Ксения Велембовская

Пятое время года

То пятое время года,

Только его славословь.

Дыши последней свободой,

Оттого что это — любовь.

А.Ахматова

Мощное тело лорда Клевеля упало на ее тело, и она почувствовала, как в ее организме напрягся каждый нерв… Ничего не скажешь, высокий стиль! Хи-хи-хи…

Сдержанное хихиканье в книжку в неожиданно образовавшейся тишине прозвучало до неприличия громко — черепаха-электричка, черт бы ее побрал, опять остановилась. И опять к злостной нарушительнице общественного спокойствия со всех сторон устремились неодобрительные взгляды по-воскресному скучающей вагонной публики: мол, чего эта девчонка у окна все смеется? Небось, ненормальная! Пришлось срочно выровнять смеющиеся губы и вернуться к сцене бешеной страсти лорда Клевеля, полковника колониальных войск, и его возлюбленной индианки Мури с глубокомысленно-скорбным видом. Впрочем, вполне соответствующим моменту: не слишком ли лорд придавил бедняжку? Будет жить крошка?

Индианка оказалась на удивление живучей, и дальше пошла жуткая порноахинея, со всей очевидностью свидетельствующая о том, что сей бестселлер сочинила какая-нибудь старушенция. Типа: бойцы вспоминают минувшие дни, а память уже отшибло. К тому же, судя по гиперболизации отдельных органов лорда, у престарелой миссис, мягко выражаясь, «не все дома». Одним словом — гадость страшная! А ведь кому-то нравится. Кому-то — ладно. Прискорбно, что эта тошнотворная белиберда нравится тете Жене. Интересно чем? Если только экзотикой, яркими красками — ультрамарином и пурпуром, которых катастрофически не хватает в «медвежьем углу» на краю столицы, где ранним утром-ночью от однотипных серых девятиэтажек тянется к электричке серая толпа. Страстей тетеньке, кажется, и так вполне хватает. Особенно в связи с появлением нового, знойного возлюбленного. Тот еще экземплярчик!

Электричка дернулась, будто собралась в обратный путь. Что ж, можно и обратно. Предстоящая через пятьдесят минут встреча вдохновляла приблизительно так же, как возвращение домой, к тетеньке. Поезд двинулся вперед. Мимо снова поплыли заброшенные фабрики, склады и доживающие свой век «хрущевки» с вывешенным на балконах мокрым бельем. Обзеваешься… Эх, надо было взять у Жеки какой-нибудь детективчик! Вчера, например, по дороге в альма-матер удалось совсем неплохо скоротать время в компании с частным детективом Джеймсом Хуком. Правда, первые сорок шесть страниц тоже вызывали исключительно зевоту, зато потом сюжет принял весьма нестандартный поворот: Джеймс Хук, чье поведение досель казалось полностью прогнозируемым, внезапно исчез. При том, что все остальные были на месте: дон Паскуале, крестный отец сицилийских мафиози, прибравших к рукам штат Оклахома, доел свою лазанью и промокнул губы салфеткой, медиамагнат Магнус допил виски с содовой и тоже промокнул, рыжий Макферсон, не промокнув, потащился в Конгресс США лоббировать интересы колумбийских наркодельцов. Какой-то парень выслеживал Макферсона, спрятавшись за колонной Капитолия, но звали его Джимом. А ларчик-то просто открывался! С сорок шестой страницы Джеймс Хук трансформировался в Джима Хака. Закончились Хуковы-Хаковы приключения тем, что, срочно вылетев в Денвер, бедолага приземлился… в Детройте.

Как тут было не испытать наиприятнейшее чувство собственного интеллектуального превосходства? В чем, в сущности, и состоит смысл подобного чтения…

Без криминального чтива время тянулось мучительно медленно. Искать объект для веселой иронии во внешнем мире было бесполезно — вдольжелезнодорожный осенне-зимний пейзаж по беспросветному унынию не имеет аналогов. «Невинные» серые глаза забродили по вагону. Объект нашелся: на вполне безопасном расстоянии, через две скамейки слева, в такт движению поезда покачивал сизым носом среднестатистический дядька в лыжной шапке времен сдачи норм ГТО и посверкивающей, как антрацит, кожаной куртке, купленной, надо полагать, на Черкизовском рынке. Тоска во взоре — вселенская! Ни дать ни взять — принц датский Гамлет после встречи с папой.

Ну, ничего, сейчас страдалец распрямит плечи, выпятит грудь колесом и предстанет в образе дона Паскуале, которому сам черт не брат… Не получилось — фактура не та. А как насчет медиамагната, упакованного в смокинг и заявившегося, для алиби, на вечеринку в Беверли-Хиллз? Никому и в голову не придет, что улыбчивый мистер Магнус — ну просто душка! — только что утопил в морской пучине свою жену — ведущую новостных программ.

Судя по косым, злобным взглядам, которые лыжник то и дело бросал на восседающую рядом с ним мордатую мадам мелкооптового вида, сплевывающую шелуху от семечек в полиэтиленовый пакет, он тоже был совсем не прочь кое-кого утопить. Еще бы! Так хотелось в воскресенье расслабиться — попить пивка, поглядеть футбол, а эта «злыдня» заставила тащиться… куда? Пусть будет — в гости к непьющим родственникам. Хотя таковые вряд ли имеются.

Дядька заерзал, насторожился. Посчитав за лучшее отвернуться, порядочная при всем при том трусиха, она так и сделала. По путям деловито прохаживались толстенькие вороны, в поисках пропитания долбили клювами по мусору, присыпанному снегом, и, подхватив добычу, уносились в свинцовые облака. Поздняя осень, грачи улетели и остались одни вороны.

В метро всегда дышится легче. Это сегодня народ в электричке подобрался на редкость неагрессивный, предпенсионный, вот и удалось слегка поприкалываться над почтенной публикой, взять реванш за свои обиды, а в будние дни, стоит только влезть в битком набитый вагон, как тут же привязываются какие-нибудь немытые парни. На днях один такой мерзавец, как ни закрывалась она учебником по медиевистике, всю дорогу до Москвы щелкал зажигалкой перед носом и, ни на секунду не сомневаясь в своей неотразимости, скалил желтые, нечищеные, как в Средние века, зубы. Но что самое противное — во всем вагоне не нашлось ни одного человека, кто хотя бы попытался защитить перепуганную девочку.

Ближе к «Охотному ряду» и лица поприветливей, и общий стиль поэксклюзивней, однако стремление к совершенству, увы, присуще исключительно прекрасной половине человечества. Мужчин, по крайней мере подземных, достойный имидж мало волнует. Такое впечатление, что все те ухоженные, загорелые красавчики, которые мелькают в рекламе по «ящику», — пришельцы с иных планет. Фантомы. Персонажи чисто виртуальные.

Выскочив из метро на Тверскую, она невольно замедлила шаг: ничего себе! А что, собственно говоря, рассчитывала увидеть здесь по прошествии лет десяти провинциалка, чьи современные столичные впечатления второй год ограничиваются университетом, метро и электричками? Прежнюю добрую-предобрую улицу, раскрывающую свои широкие, радостные объятия навстречу маленькой девочке, которая наконец-то приехала к ней в гости? Как казалось в детстве, когда они с бабушкой выходили из метро, чтобы весело зашагать вверх по горячей, по-летнему нарядной улице Горького, потом повернуть налево и через проходные дворы и каменные подворотни выйти в старинный переулок — бабушкины пенаты…

Занятная «перетяжечка»! «Казино «Алдан». Каждое воскресенье разыгрываются семь призов по 10 000 $». Интересно, каков социальный состав потенциальных счастливчиков? Учителя? Преподаватели высших учебных заведений? Или студенты? Витрины дорогущих бутиков, ресторанов, черный поток иномарок, буйная латиница не то чтобы угнетали, но чувство душевного дискомфорта вызывали определенно. Тетенькина пролетарская окраина по ощущению демократизма уже казалась Землей обетованной. Гигантская светящаяся реклама немецкого автомобильного концерна на помпезном сталинском доме с цоколем из коричневого мрамора навела на размышления иного рода: о парадоксах истории. Говорят, один известный всему миру зарвавшийся неудачник, в девичестве Шикльгрубер, собирался где-то здесь неподалеку соорудить из этого самого мрамора ворота «третьего рейха», наподобие Бранденбургских. Впрочем, предание об эшелонах мрамора, брошенных при стремительном отступлении вермахта, — скорее всего, вымысел, народное мифотворчество. Каждая эпоха создает свои легенды. Случаются, правда, и смутно-суетные времена — без романтических легенд и сказочных героев: ни тебе робин гудов, ни тебе чапаевых или генералов жуковых. В переизбытке лишь антигерои. О властителях дум тоже что-то давненько не слышно. Ау! Где вы там? Кричи не кричи — бесполезно! Великое не терпит суеты, вот и перевелись великие гуманисты и моралисты, всякие там томасы моры, жан-жаки руссо и прочие чернышевские.

«11.50» на Телеграфе сменилось напоминанием о слякотной погоде «+1°». Четырехподъездный дом, обвешанный коробками кондиционеров и тарелками антенн, нашелся в большом сонном дворе ровно через десять минут. А как же ему не найтись, если здесь каждый камень знаком? Ну, камень — это, конечно, сильное преувеличение, однако именно мимо этого кирпичного дома и пролегал когда-то их с бабушкой маршрут. И, между прочим, под козырьком того самого подъезда, куда сейчас предстояло войти, они однажды пережидали летний дождик сквозь солнышко вместе с очень важной дворнягой и двумя ее ужасно милыми, кусачими щенками… Бывают же такие совпадения! К чему бы это?

В просторном, теплом подъезде, куда не проникал сырой, холодный туман, пышно цвела китайская роза. Из-за конторки поднялась пожилая женщина, видимо, консьержка, в точно таком же пестреньком костюме, какой был у мамы бог знает сколько лет тому назад. Несмотря на свой видавший виды костюмчик, консьержка с подозрением оглядела вновь прибывшую, экипированную в дешевенькую куртку, джинсы и по-окраинному не очень чистые ботинки на толстой подошве.

— Вы к кому, девушка?

— Добрый день. Будьте добры, разрешите мне, пожалуйста, пройти к Швырковым, в десятую квартиру.

Вежливость, как известно, открывает любые двери: консьержка заулыбалась и приветливо закивала головой:

— Проходите, проходите! Правый лифт, пятый этаж.

В таких домах бывать еще не случалось: чистота, коврики, никаких нецензурных надписей, выбитых стекол, лифт с зеркалом. И, что удивительно, работает. На пятом этаже приятно пахло свежемолотым кофе и были всего две квартиры с массивными полированными дверями. Дверь десятой выглядела, пожалуй, даже пошикарней, внушала невольный трепет. Звонок получился не слишком уверенный…

— Ой, Таньк, привет! Заходи давай! —

Узкоглазая крошка Швыркова, в коротком розовом кимоно здорово смахивающая на японку, впустила в квартиру, снова высунула нос на лестничную клетку, нервно огляделась и зачем-то закрыла дверь изнутри на оба замка. — Тапки дать? Но можешь и без них, у меня пол с подогревом. Раздевайся и приходи на кухню. Я завтракаю. Только встала.

От крупных плиток пола и в самом деле исходило чарующее тепло. Зеркальный шкаф-купе во всю стену отразил бело-золотистые обои, написанный маслом морской пейзаж в дорогой раме, хрустальную люстру и слегка обалдевшую от окружающего великолепия юную блондинку в голубом свитерочке домашнего производства. Впрочем, вполне симпатичную. Несильно портили даже овечьи кудряшки над лбом, образующиеся всякий раз, когда погода оставляет желать много лучшего. Расчесав волосы щеткой и помотав головой, чтобы волосы непринужденно рассыпались по плечам, она подтянула вечно сваливающиеся джинсы и, напоследок широко улыбнувшись самой себе, потопала к Анжелке на кухню.

Кухня впечатляла! Ого-го! Не меньше, чем большая комната в тетенькиной квартире.

— Как кухня?

— Умопомрачительная! Как на картинке. Живьем, признаться, я такой никода не видела.

— Да ты чего? У нас дома кухня ваще тридцать метров и с колоннами! Кофе будешь?

— Спасибо, с удовольствием… И какое же у колонн предназначение, если не секрет?

Словно бы и сама удивившись, Швыркова стала жевать помедленнее, наморщила лоб, но, так ни до чего и не додумавшись, пожала плечиками:

— Не знаю. Для красоты. Мать как бы захотела. Увидала там, у одних. Еще у нас стойка барная — улет! Дизайнер из Москвы делал. У нас ваще дом суперский! Двенадцать комнат. — Развоображавшаяся Анжелка небрежно выплеснула остатки кофе из кофеварки в прозрачную чашку и придвинула. — Сахара нет. Я сахар не кушаю — вредно. Вчера ваще целый день как бы на одних яблоках сидела.

— И зачем такие муки? Ты и так худенькая.

— Потому и худенькая. У меня мать знаешь как разжирела! Я ей говорю: кончай торты наворачивать, а то отец тебя бросит! А она мне: отстань! Всю жизнь жрать было нечего, теперь обратно, что ль, голодать? Дура такая! Отец и так уже с ней спать не хочет. Дома бывает раз в год. Все по заграницам мотается. Вот найдет там себе бабу — и привет горячий! Тогда матери мало не покажется, быстро похудеет.

Глоток холодного, горького кофе чуть было не застрял в горле: никогда еще не доводилось слышать, чтобы кто-нибудь в подобном тоне говорил о своих родителях и уж тем более выкладывал интимные подробности их жизни. Охватившее смущение породило острое желание сменить тему, и побыстрее. Пока внимание изголодавшейся Швырковой вновь переключилось на батон сырокопченой колбасы.

— Ты так и не сдала вчера зачет по английскому?

— Не-а, у меня с этим английским полный облом!

— Ничего, позанимаемся сегодня, и в среду сдашь.

— Да ладно, наплевать! Сдам, куда они денутся? Я ж на платном. Короче, заниматься не будем, неохота до ужаса.

Интересно! Только вчера Швыркова умоляла приехать позаниматься с ней английским, а теперь заявляет, что ей наплевать на несданный зачет. Испытующего взгляда Анжелка не заметила: отправив в рот очередной кусок колбасы, она подхватила пакет с соком.

— Слушай, Таньк, я чего сказать хотела, ты переезжай ко мне жить.

— То есть?.. Я что-то не совсем понимаю…

— А чего особенного? Будем английским вместе заниматься, и тебе как бы лучше. Ты ведь у тетки живешь, мотаешься на электричке, а здесь метро рядом и ваще классно. Соку хочешь?

— Нет, спасибо.

Предложение насчет «переезжай» выглядело по меньшей мере странно: с чего бы это вдруг Швырковой взбрело в голову приглашать к себе жить однокурсницу, с которой у нее до сих пор не было никаких дружеских отношений? Привет — привет! Пока — пока! — не больше. Шальная мысль: а что если она элементарная лесбиянка и заманивает девочку Таню в свои порочные сети? — позабавила, но недолго. Чепуха! Собираясь на «большом сачке», девчонки часто обсуждают крутую-раскрутую троечницу Швыркову, однако о ее нетрадиционной сексуальной ориентации никто никогда и не заикался. Стало быть, причина крылась в другой плоскости.

— Объясни популярно, зачем я тебе понадобилась?

— Ну как зачем? Я одна боюсь.

После такого ответа напрашивались два предположения: либо девушка — полная шизе, либо дело попахивает криминалом. Чего здесь бояться? Центр города, домофон, консьержка.

Анжелка тем временем задумалась, тупо глядя в стакан с соком, и, точно как ненормальная, передернулась всем телом. Очередной глюк!

— Днем еще ничего, а ночью проснусь, прям ужасть! Короче, я когда маленькая была, мы на буровой в бараке жили. Мать с отцом на работу уйдут, а меня в комнате запирают. У нас там сосед был, алкаш. С ночной придет и давай мне в дверь дубасить! После на улицу выскочит, в окно колотит. Я реву, а он ржет, сволочь такая! А если, грит, отцу скажешь, я в другой раз дверь сломаю и тебя убью! С тех пор я дома одна ваще не могу.

В правдивость леденящего душу рассказа как-то не очень верилось: не может нормальный человек с такой легкостью делиться своими детскими страхами и переживаниями. Фактически с первым встречным. Не переставая кромсать колбасу. Единственное, что не вызывало сомнений, — это Анжелкино барачное детство…

— Раньше я здесь с хозяйкой квартиры вместе жила. Но она меня так достала, Людмила эта! Завистливая, жуть! Как бы дочка какого-то академика, кандидатка каких-то наук, а сама все мне в кошелек смотрит: а это сколько стоит, а это почем? — С завидным артистизмом изобразив тетку, которая сует нос в чужой кошелек, Анжелка презрительно фыркнула, и ее раскосые агатовые глазки, зло сощурившись, стали совсем как щелочки. — Я отцу сказала: пусть Людмила выкатывается, а то я институт бросаю и к матери обратно в Тюмень отваливаю! Короче, она на дачу к себе переехала. Теперь только два раза в неделю приходит. Убираться как бы! Шпионка такая! Отец ей знаешь какие деньги за квартиру плотит, а ей все мало! Жадина! Тут как бы полы моет, а летом в Ниццу на целый месяц ездиет. Или еще куда. В самых дорогих отелях ошивается! В общем, отец мне велел: найди себе подружку с института, пусть с тобой живет. Только приличную. Чтоб училась хорошо, не пила, не курила, не кололась.

— И твой выбор пал на меня?

— Да… а чего? Ты отличница. Нормальная, хорошая девчонка. Правда, давай переезжай ко мне? Пошли, я тебе квартиру покажу.

Лесть сделала свое дело: Швыркова больше не казалась чокнутой. В противном случае она не могла бы так адекватно оценивать окружающих. Кроме того, вряд ли Анжелка, с ее троечными способностями, была в состоянии сочинить столь реалистические истории — и про соседа-алкоголика, и про жадину хозяйку. Ничего Анжелка не привирала! Другой вопрос, что она была ужасно смешной, эта Швыркова Анжела, — с самым серьезным видом, будто экскурсовод в музее, водила по квартире и тоже, между прочим, не забывала упомянуть что почем и страну-производителя. В довершение продемонстрировала работу блестящих никелированных кранов, похожих на клювы экзотических птиц. Как будто кто-то сомневался, что в доме есть водопровод.

— Ты чего, Таньк, смеешься? Не нравится?

— Ой, что ты! Как может не нравиться? Здорово!

Все действительно было здорово, но ни магические ароматы дорогой парфюмерии, витавшие в чистейшей сиренево-голубой ванной, ни даже потрясающий компьютер с большим экраном, лазерным принтером и модемом, стоящий на письменном столе в так называемой «маленькой» комнате, которая и предназначалась квартирантке-охраннице, не могли изменить ее первоначального решения. Хотя жизнь с тетенькой с тех пор, как редкий счастливый вечер не приперается ее драгоценный Алик, утратила свою былую прелесть, перспектива существовать в чужих шикарных интерьерах и постоянно рефлексировать из-за материальной и душевной несовместимости все равно не прельщала. Однако это вовсе не значило, что нужно скрывать свои восторги, тем более они доставляли Анжелке несказанное удовольствие.

— Прямо «Семь дней»!.. — Анжелка не врубилась, и пришлось пояснить. — Интерьеры, как в журнале «Семь дней». Даже отпадней! Как говорится, Кобзон курит в углу!

Выраженьица из арсенала тети Жени привели Швыркову в полный экстаз — взвизгнув, крошка с хохотом повалилась в испанское кожаное кресло за «две тысячи у.е.»:

— Ха-ха-ха!.. Так чего, договорились? Переезжаешь ко мне?

— Ты извини, Анжел, вряд ли. Боюсь, тетка обидится.

На улице было еще совсем светло. Времени вполне хватало, чтобы навестить бабушкин переулок: бродить в сумерках по чужому, в сущности, городу — удовольствие ниже среднего, однако с учетом всех сегодняшних неожиданно сильных современных впечатлений мысль о возможном свидании с прошлым показалась нелепой. Зачем лишние стрессы? Наверняка старичок переулок тоже изменился до неузнаваемости: помолодел, обуржуазился, опростился. Пусть теплые детские воспоминания таковыми и останутся! В одну реку нельзя войти дважды.

Невесть откуда налетевший ветер погремел железом на крыше, раскачал верхушки голых, статичных тополей и, сорвавшись вниз, подтолкнул в спину — иди, иди, смелее! Современная девочка, а ностальгируешь по прошлому, как какая-нибудь дряхлая старушенция! Смешно, честное слово! Можно подумать, тебе сто лет в обед!

Гераклит оказался прав — на пустыре, где когда-то носилась детвора из окрестных коммуналок и валялись в лопухах бездомные собаки, полным ходом шла стройка: подъемные краны, иноязычные рабочие в касках, ослепляющая сварка, клацанье динозавроподобных машин и ноябрьская грязь из глины и вчерашнего снега. Выбравшись из топкого болота и еле протиснувшись в последней подворотне между «мерсами», «ауди» и «лексусами», она долго стучала ботинками по тротуару и отряхивалась: что ни говори, страшновато встретиться после долгой разлуки! В конце концов все-таки оторвала рассеянный взгляд от пятнышек глины на джинсах и не поверила своим глазам: по-воскресному пустынный, туманный, он был прежним, милый сердцу переулок!

Время словно застыло здесь, остановилось. Дома-пенсионеры, особнячки и церковь, еще крепче прижавшись к друг другу, не пустили в свою симпатичную стариковскую компанию стильную молодежь в островерхих немосковских шляпах. С мемориальных досок смотрели знакомые исторические лица — задумчивые, с едва заметной загадочной улыбкой, обращенной в себя, как и положено великим.

На старинном сером доме нет мемориальной доски. Но ведь есть память! И, кстати, без тех невеликих, которые жили здесь когда-то, история этого города тоже была бы неполной. Уж кому-кому, а студентке исторического факультета это доподлинно известно!

Два окна на третьем этаже, с переплетами, напоминающими голые, декадансные, пальмы, и фонарик-эркер сразу же воскресили в памяти трогательную картинку: бабушка с внучкой стоят напротив старинного дома, и внучка чуть не плачет: почему бабушка говорит «неловко»? Почему она не хочет открыть дверь в подъезд и подняться по лесенке? Ведь там так интересно! На третьем этаже медленно раздвинется занавес, бархатный, тяжелый, с золотыми кистями, и появятся любимые персонажи — прабабушки и прадедушки: ласковые, добрые, очень-очень умные, серьезные и, конечно, веселые. Будут там и другие артисты — не очень умные и поэтому ужасно смешные.

Сейчас-то понятно, почему они так ни разу и не зашли: бабушка старалась уберечь внучку от разочарований, а тогда все тайные догадки на сей счет сводились опять-таки к чародейству — наверное, бабушка боится, что может снова стать маленькой, как только зайдет в свой старый дом. При этой мысли и самой делалось страшновато: если бабушка станет девочкой, в кого же тогда превратится она, Танечка?

Теперь вряд ли уже когда-нибудь посчастливится очутиться в «волшебной» квартире, а жаль! Очень не помешало бы дополнить бабушкины рассказы о славном житье-бытье московских предков, то бишь историю семьи, визуальными впечатлениями. Тем более что и разочарование уже не грозит: если между рамами громоздятся банки с компотом и квашеной капустой, на одном подоконнике сохнет ободранный столетник, а на другом ядовито-розово цветет филлокактус, то лишь совсем маленькая девочка может подумать, что за тюлевыми занавесками происходят всякие чудеса в решете…

Дорожка следов за спиной выглядела на белом тротуаре четкой, ровной, словно ее проложила вполне уверенная в себе особа… С чего бы это вдруг?

Сгущались сумерки, колкий крупчатый снег, так внезапно посыпавший из низкого, сырого неба, превратился в густую метель. Метель накрыла белыми чехлами машины, стоящие вдоль тротуара, задрапировала все приметы дня сегодняшнего. Разгулявшись, обожгла лицо своим по-зимнему ледяным дыханием, и возникло странное ощущение, будто все это уже когда-то было и по заснеженному переулку бредет вовсе не она, Таня, а другая девочка. Вернее, девушка. Девушка в беличьей шубке, чей романтический образ запечатлен в устной семейной хронике.

Ощущение дежавю не покидало, напротив, с каждым новым завихрением снежинок делалось только отчетливей. Может быть, потому, что опять охватило чувство страшного одиночества, а уж руки и ноги мерзнут одинаково во все времена…

Часть первая

Глава первая

1

Старенькая шубка уже совсем не греет, а ноги так просто закоченели в драных ботинках с калошами. Утром яркое солнце грозилось теплом и капелью, но к вечеру снова закружила вьюга. Колючая ледяная крупа забивается под платок, режет по лицу, и все время приходится бежать, то загораживаясь воротником, то прикрывая глаза варежкой.

— Ой! — Не заметив в темной метели какого-то зазевавшегося военного, она, сумасшедшая, чуть не сшибла его с ног. — Простите меня, пожалуйста!

Военный не рассердился, наоборот, весело рассмеялся и с шутливой неохотой опустил невольно обхватившие ее руки:

— Да ничего-ничего, девушка, не смущайтесь! Даже приятно. Вы, поди, местная? А я у вас тут заблудился. — Предупредительно распахнув дверь, он вошел в парадное следом, поставил на чистую ступеньку чемоданчик, отряхнул кожаной перчаткой снег с шинели и погон, на которых блестели большие, майорские, звездочки, и вытащил из кармана сложенный вчетверо лист бумаги. — Вот, поглядите-ка на адрес. Уже битый час брожу, никак отыскать не могу.

Хотелось сначала скинуть мокрый, весь в снегу, платок и встряхнуть — иначе не высохнет до утра, однако под внимательным взглядом сероглазого майора вновь охватило смущение, и, сунув в карман сырые варежки, она торопливо развернула протянутый листок — аккуратно вырванную страничку из тетради «в клеточку». Адрес, записанный красивым мужским почерком, был знаком и, что удивительно, фамилия девушки тоже.

— Так вы ищите Лию? Я ее знаю. Мы с ней учились в одной школе.

— Да что вы? Как же мне повезло-то! А то ведь я прям замучился искать! — С радостным облегчением вздохнув, майор снял фуражку — волосы у него были светлыми, густыми — и вытер широкой ладонью капельки пота со лба. — Меня друг просил ей посылку передать. С фронта. Я в Москве в командировке.

— Пойдемте, я вас провожу.

В соседнем дворе, где противный ветрище не мог разгуляться, вьюга не казалась такой уж страшной, но, продрогшая до костей, она опять побежала. Веселый майор еле поспевал и, когда завернули за угол, пересекли пустырь и еще раз повернули, засмеялся сзади:

— Теперь понятно, отчего я-то не нашел!

В деревянном двухэтажном доме слабо светились два окошка. Из других, черных, торчали трубы «буржуек», которыми и отапливались жители этой несчастной развалюшки все суровые военные зимы. Коричневая ободранная дверь сердито хлопнула. В темноте с трудом удалось различить ступеньки ведущей на второй этаж шаткой деревянной лестницы без перил, должно быть, и сгоревших в ненасытных «буржуйках» вместе со спиленными во дворе старыми милыми липами, скамеечками из сада, газетами довоенного времени и прекрасными, любимыми книжками. Ненадежные ступеньки заскрипели, майор тут же подхватил под локоть, и, уже в который раз почувствовав себя очень неловко от его пристального внимания, она ужасно покраснела.

Наверху была точно такая же, клокастая, сто лет назад обитая дерматином дверь. На стук никто не отзывался невыносимо долго, а за спиной, совсем близко, так что слышалось его ровное, теплое дыхание, стоял интересный майор, поэтому когда из-за двери послышался кашель и простуженный старческий голос: «Кто там?» — она от волнения крикнула: «Здравствуйте! Лия Роскина дома? Откройте, пожалуйста!» — кажется, слишком уж громко и настойчиво.

— Сичас-сичас… — Заскрежетала железная щеколда. Малюсенький сгорбленный старичок в телогрейке, накинутой на плечи, приветливо закивал головой в серой буденовке: — Кхе-кхе! Заходьте, заходьте… кхе-кхе… счас Лиичку будем звать, — и прошаркал в глубь узкого коридора, только возле входной двери тускло освещенного слабой электрической лампочкой.

Пахло коптящей керосинкой. Хотя запах был отнюдь не аппетитный, очень захотелось есть. Дома ждал суп из картошки и кусок хлеба, о котором она мечтала весь бесконечно длинный, двенадцатичасовой, рабочий день, и сейчас, вспомнив снова, сглотнула слюну.

В конце коридора дважды мелькнул клочок света. Невысокая то ли старушка, то ли девушка сделала несколько быстрых шагов и в недоумении остановилась:

— Вы ко мне, товарищи?

— Здравствуйте, Лия. Я — Нина. Вы не помните меня? Мы с вами учились в одной школе.

Лийка прищурилась, пытаясь вспомнить девочку, учившуюся на четыре класса младше, и сделалось страшно: неужели она, Нина, тоже так похудела, постарела, подурнела, что ее невозможно узнать? Лийка, бессменный председатель совета дружины, — бойкая, с самоуверенно вздернутым вверх носом, нарядная в белой рубашке с красным галстуком — теперь, в серой заштопанной кофте, бесформенной юбке, с землистым цветом изможденного, потухшего лица, и правда казалась старухой.

— Нет, к сожалению, не помню. — Достаточно было Лийке перевести взгляд на майора, как в ее огромных теперь глазах вспыхнули на удивление кокетливые огоньки, обнажились в улыбке крупные, неровные зубы, и она стала прежней — некрасивой, но очень живой и потому привлекательной. — Так вы, товарищ майор, по какому вопросу?

Майор козырнул и заулыбался, как человек, который принес добрые вести.

— Я к вам по поручению Льва Левитеса.

— От Левочки?! — Раньше всегда такая важная, Лийка подпрыгнула и на радостях по-детски захлопала в ладоши. — Как он там? Жив? Здоров?

— Жив-здоров! Все в порядке, не волнуйтесь. Посылку, вот, велел вам передать. — Майор поспешно расстегнул замочки на кожаном чемоданчике и протянул Лийке пакет из плотной оберточной бумаги, перевязанный бечевкой, похожий на стопочку книг, хотя там, наверное, были гостинцы, что-то очень вкусное.

— Большое спасибо, товарищ майор! Жаль, не могу пригласить вас в комнату, у меня мамочка тяжело болеет. А так хочется поговорить! Знаете что? Нина, кажется? Вы ведь живете где-то поблизости? Вы не будете возражать, если мы поговорим у вас? А вы, товарищ майор, не возражаете? Вы не очень спешите?

— Ну, час-другой еще могу побыть в вашем полном распоряжении.

Огрызком карандаша, болтавшимся на веревочке у телефона, командирша Лийка записала адрес прямо на стене.

— Вы идите, я только покормлю мамочку и моментально приду!

После пропахшей керосином, ледяной квартиры в пустынном, сумрачном дворе показалось еще холоднее, ноги побежали сами собой, но майор обогнал и, шутливо раскинув руки, перекрыл дорогу:

— Девушка, давайте хоть познакомимся?

— Давайте.

Он заулыбался широко, белозубо, козырнул и, сняв теплую кожаную перчатку, протянул руку. Горячую, сильную:

— Алексей Орлов.

— Как Орлов?

— Так Орлов, Алексей Иванович. А почему вы удивились-то?

— Потому что я тоже Орлова. Орлова Нина.

— Неужто мы с вами родственники? Вот здорово!

— Вряд ли. Это распространенная фамилия.

Должно быть, на правах возможного родственника, Алексей Иванович решительно взял под руку. Щеки опять запылали, и она в смятении низко склонила голову — будто спасаясь от колючей вьюги.

— Ниночка, я спросить хотел. Ведь неудобно вышло, что эта Лия меня к вам пригласила? Мы, чай, вашим родным помешаем?

— Нет, не помешаете. Я живу одна.

Дом, в котором она родилась, был построен давно. В начале века, еще до Первой мировой войны. Входя в парадное через высокие, массивные двери, его обитатели — по рассказам бабушки, люди не самого высокого достатка, но вполне обеспеченные — поднимались по широким мраморным ступеням сначала на просторную площадку, выложенную мозаичной плиткой, а затем уже двигались дальше — либо пешком, для моциона, по удобной, полукруглой лестнице, либо на лифте, в кабине из полированного дуба, с большим зеркалом. Мраморные ступени порядочно стерлись: за два предвоенных десятилетия, за счет уплотнения старожилов, жильцов заметно прибавилось, зеркало из лифта куда-то исчезло, однако любимый старый дом выглядит еще весьма и весьма солидно.

Комната у нее тоже очень хорошая. Конечно, раньше здесь было гораздо красивее — с картинами, старинными книгами в кожаных переплетах, с маминым вишневым роялем, с саксонским фарфором в бабушкином буфете. Иногда, сумрачным днем, буфет так грустно смотрит своими пустыми полками, что хочется плакать. Но вечером в его стеклах отражается свет.

— Какая у вас комната большая! Поди, метров тридцать? Отродясь такой не видывал! — Запрокинув голову, Алексей Иванович с восхищением стал рассматривать лепнину на потолке и розово-голубой витраж над дверью. — Как красиво делали-то раньше!

— Вы садитесь, пожалуйста, а я пойду поставлю чайник.

Когда она вернулась, Алексей Иванович все еще разглядывал потолок, но уже сидя на стуле, а на столе перед ним лежали папиросы, плитка трофейного шоколада, сахар в развернутой желтой бумаге и пачка чая.

— Спасибо вам. А мне, вот, и угостить вас нечем. Хотите супа? Я уже поставила подогреть. Только он не очень вкусный.

— Да что вы, Ниночка, я отлично пообедал в столовой у себя в наркомате. А вы обязательно поешьте горячего. Небось, замерзли и голодная после работы? Правда-правда, вы кушайте, не стесняйтесь.

— Ну, хорошо. Вы тогда пока покурите. Сейчас я дам вам пепельницу. — Из множества папиных пепельниц сохранилась лишь одна — маленькая латунная рыбка.

Супа в кастрюльке было почти на донышке, и, пока она бегала из кухню в комнату и обратно, он успел подгореть. После нескольких ложек этой бурды аппетит разыгрался только еще сильнее, однако доставать хлеб из буфета и жевать на глазах у гостя было неловко. Скорей бы уж пришла Лийка! Тогда можно будет выпить чаю. Сладкого, с кусочком шоколада.

Алексей Иванович, куривший уже вторую папиросу, тут же загасил ее и поспешно разогнал рукой дым. Следовало занять гостя каким-нибудь разговором, и, хотя симпатичное оканье выдавало в нем уроженца северных областей, на всякий случай она решила спросить, не москвич ли он.

— Нет, но учился-то здесь, в Москве, в институте. После в аспирантуре. Только закончить не пришлось, война как раз началась. А родился в Переславле. Вы-то, чай, и не слыхали о таком городишке?

— Почему же? Я знаю. Там еще озеро… Плещеево? Верно?

— Верно! — Алексей Иванович был так счастливо поражен, что хлопнул себя по коленям и рассмеялся. — Вы, Ниночка, первый человек, кто знает, что есть такой город! Кому ни скажу, никто не знает!

Говорил майор охотно, искренне, держался просто, и все-таки, сама не зная почему, она боялась встретиться с ним глазами. Когда же наконец придет Лийка и они окажутся втроем?

Напрасно она так ждала Лийку. Принарядившаяся в светлую кофточку, Лийка уселась рядом с Алексеем Ивановичем и принялась подробно, то заглядывая ему в глаза, то хватая за руку, чтобы не отвлекался, обстоятельно, до мельчайших подробностей, выспрашивать «все-все» про своего Левочку. Пила свежезаваренный чай, отламывала не глядя шоколад от плитки и засыпала Алексея Ивановича бесконечными вопросами.

Они все говорили и говорили, совершенно не обращая внимания на молчаливую хозяйку, а она с каждой минутой все сильнее и сильнее ощущала себя словно бы лишней в собственной комнате. Потихоньку ушла на кухню и там, на холодном каменном подоконнике, даже всплакнула от обиды. Зачем было приглашать их? И суп подгорел, и есть очень хочется. Сейчас слопала бы хлеб с кипяточком, свернулась калачиком под одеялом, почитала книжку. Нет, Алексей Иванович — очень приятный человек. Лицо такое хорошее, по-русски открытое, держится скромно, с достоинством. Все дело в Лийке — невозможная нахалка, не дает и слово вставить и, должно быть, уже слопала весь шоколад!..

Ничего не изменилось, кроме того, что теперь Лийка громко смеялась и определенно строила майору глазки. Он тоже смеялся, весело о чем-то рассказывая ей, но, обернувшись на скрип двери, замолк на полуслове и сделался таким серьезным, словно Лийкина болтовня была ему вовсе и не интересна.

— Ниночка, куда же вы ушли-то? Мы, чай, вам сильно надоели?

— Что вы, что вы, нет, конечно!

Между тем его «мы» очень задело, улыбка получилась вымученной, и Алексей Иванович тут же поднялся с явным намерением откланяться.

— Посидим еще, Алексей? — Скорчив капризно-кокетливую мину, нахалка Лийка ухватила его за рукав гимнастерки и попыталась усадить на место. — Расскажите теперь о себе. Вы женаты?

— Не успел пока. — Кажется, впервые с тех пор, как появилась Лийка, Алексей Иванович внимательно посмотрел на нее, Нину, и она вдруг вспомнила, как поразили ее глаза поскользнувшегося военного, когда на мгновение она очутилась в его невольных объятиях, а он, улыбаясь, смотрел на нее сверху вниз. Удивительные глаза! Светло-серые, с радостными желтыми искорками. Будто легкие дождевые тучки, пронизанные солнечными лучиками.

— Пожалуй, Ниночка, мне все ж таки пора! Извините за вторжение.

2

И день был по-весеннему солнечный, и сводки с фронта — одна лучше другой — не оставляли сомнений в том, что война вот-вот и кончится, а с утра хотелось плакать. Тяжелым молоточком она штемпелевала письма, раскладывала треугольнички по полочкам для почтальонов и еле-еле сдерживала слезы.

Писем с каждым днем становится все больше и больше — почти все москвичи уже вернулись из эвакуации, люди ищут друг друга, пытаясь восстановить разорванную войной связь. Только ей никто не пишет, потому что она теперь совсем одна. Никому не нужная, никому не интересная. Худая, некрасивая. Недаром интересный сероглазый майор вчера весь вечер разговаривал только с Лийкой.

Конечно, слезы наворачиваются на глаза вовсе не из-за майора, просто день сегодня такой — своим ярким, беспощадным солнцем, оттепелью и каплями с крыш очень похожий на тот страшный мартовский день ровно два года назад. Скорей бы уж домой! Спрятаться на кушетке за книжным шкафом, где никто не увидит твоих заплаканных глаз и никто не будет задавать вопросы, отвечать на которые нет сил. Но большие часы с шумными стрелками словно замерли — еще пятнадцать минут. И писем много.

Положив последнее письмо на полочку, она быстро накинула шубку, платок, выскочила на улицу и, закрывшись воротником, — сегодня уже не из-за колючих снежинок, а чтобы спрятать полные слез глаза, — юркнула в проходной двор и выбежала в свой переулок.

Здесь можно не бояться сочувственных взглядов прохожих — переулок пуст. Лишь далеко впереди идет военный, со спины чем-то похожий на вчерашнего широкоплечего, статного майора. Даже чемоданчик несет так же, в правой руке.

Военный остановился возле парадного и, вскинув руку, посмотрел на часы… Неужели? Да, это он, верно, он! Кажется, и Алексей Иванович узнал грустно бредущую по тротуару девушку в драненькой шубе и сером платке, потому что решительно зашагал навстречу.

— Здравствуйте, Ниночка! — радостно крикнул он издалека. Поравнялся и шутливо козырнул. — Здравия желаю!

— Здравствуйте. — Испугавшись за свои красные, заплаканные глаза, она не остановилась, лишь пошла помедленнее.

— У вас чего-то случилось? Или вас обидел кто? — встревоженно спрашивал он из-за плеча. — Может, я зря пришел? Извините тогда. Мы вам и вчера-то порядком надоели.

Возле парадного она все-таки решилась взглянуть на растерянного Алексея Ивановича, который пришел сюда, конечно же, только ради нее, Нины.

— Вы не надоели мне. Зайдете?

— Если пустите!

Первым делом она побежала в ванную — умыться ледяной водой. В зеркале над раковиной увидела бледное, худое лицо с остреньким подбородком, будто пустые, темные колодцы, глаза и дурацкую, школьную, прическу — прямой пробор, косички, завязанные шнурками в «корзиночку». Почему она не постриглась, как другие девушки, как Лийка?

От ледяной воды лицо порозовело. Длинная коса, без пробора, сделала постарше, но очень портили брови — немодные, слишком широкие. Вспомнив, как девушки на работе подравнивали брови мокрыми пальцами с мылом, она так и сделала. Получилось смешно: просто клоун! Рассмеявшись, она тут же почувствовала себя виноватой. Ничтожной, глупой. Как не стыдно смеяться, улыбаться, прихорашиваться в такой печальный день? Впрочем, наплакаться она еще успеет — когда уйдет Алексей Иванович.

— Вот вы какая! — Алексей Иванович даже привстал с диванчика.

— Какая?

— Красивая очень! Правда-правда! Да я еще вчера, как вас увидел, так сразу и подумал, что такой красивой девушки отродясь не встречал!

Его комплименты значили сегодня гораздо больше, чем он мог себе представить. Отвернувшись к буфету, якобы для того, чтобы достать чашки, а на самом деле — чтобы спрятать счастливую улыбку, она повернула ключик, не выдержала и с кокетливо-шутливым упреком взглянула на «обманщика»:

— И поэтому вы вчера весь вечер разговаривали только с Лией?

Он расхохотался — так весело хлопнул себя по коленям, откинулся на спинку диванчика, замотал своей большой, светлой головой:

— Неужто вы подумали, что она мне понравилась? Да рядом с вами любая покажется Бабой Ягой! А уж эта Лия! Тоже придумали!

Обсуждать Лию, тем более с малознакомым человеком, было нехорошо, нечестно, и Алексею Ивановичу безусловно не следовало так говорить, однако, к своему стыду, она очень обрадовалась, что Лийка ему совсем не понравилась.

— Я пойду поставлю чайник, а вы пока… покурите.

— Может, мы вина лучше выпьем? Вы как, не возражаете? — Не дожидаясь возражений, он подхватил чемоданчик и стал выкладывать на стол… буханку черного хлеба! две плитки шоколада! колечко колбасы! бутылку вина! — Ниночка, вино хорошее, венгерское!

— У вас не чемодан, а скатерть-самобранка! — Колбасы она не ела сто лет, а вина не пила никогда в жизни. — Но у меня, к сожалению, нет рюмок. Если только из чашек?

Алексей Иванович ловко откупорил бутылку перочинным ножиком, разлил вино по чашечкам — по половинке, а у горе-хозяйки никак не получалось порезать колбасу тупым столовым ножом, которым давным-давно уже никто ничего не резал.

— Давайте-ка я?

Нарезав и колбасу, и хлеб, он красиво разложил кусочки на тарелке и весело протянул чашку:

— Выпьем, Ниночка, за нашу скорую победу?

От двух глотков сладкого, приятного на вкус вина к щекам прихлынула кровь и немножко закружилась голова.

— Чего же вы ничего не едите-то? Вы закусывайте, закусывайте! — Алексей Иванович торопливо пододвинул тарелку. Наломал целую плитку шоколада. Заметив осторожно отломанный кусочек хлеба, положил много-много колбасы на хлеб и протянул. Колбаса была сказочно вкусной, пахла, прямо как в детстве.

— А вы, Алексей Иванович?

Улыбнувшись своей необыкновенной ярко-белозубой улыбкой, он кинул в рот малюсенькую корочку хлеба и принялся весело жевать.

— Вы зовите меня Лёней. Ладно? Я так привык. Меня мать так звала.

— Хорошо.

— Ниночка, а вы, чего же, совсем одна здесь в квартире живете?

— Нет, конечно. Просто соседка каждый день работает в ночную. Мы с ней и не видимся почти что. А тетя Поля уехала к сыну. Он сейчас лежит в госпитале, в Смоленске.

— Это родственница ваша?

— Нет… можно сказать, моя бывшая няня.

— А родители-то ваши живы?

Добродушный Алексей Иванович расспрашивал с большим участием и, конечно же, не хотел довести до слез, напомнив о родителях, но ответить на его последний вопрос уже не было сил.

— Вы чего-то опять загрустили? — Придвинувшись вместе со стулом, он бережно взял за руку и попытался заглянуть в глаза. — Чего это с вами? Да вы никак плачете?

— Нет-нет, ничего!

— Ну, мне-то скажите, чего с вами?

— Простите меня, пожалуйста, но я ничего не могу с собой поделать! Все время хочется плакать! Потому что сегодня два года… как умерла моя мама. Простите меня!

Он не дал убежать — еще крепче сжал пальцы, притянул к себе.

— Это вы меня, дурака, простите, что я вас спросил. — Серые, с искорками, глаза были близко-близко. И было в них столько сострадания и теплоты, что руки как-то сами собой обняли его за шею. Такого доброго, большого, сильного.

— Если б вы знали… как невыносимо… как тяжело!

— Ниночка, Ниночка, не плачьте… не плачь… бедная ты моя… красивая моя…

3

Опять мела метель, и, выбежав из дверей Почтамта, она сразу увидела, как в вихре снежинок, стряхивая кожаной перчаткой снег с погон, прохаживается по тротуару статный военный с чемоданчиком в руке. Заметил — просиял, милый, и кинулся вверх по ступенькам:

— Ниночка! — Стал целовать, никого не стесняясь. — Ненаглядная моя!

— Ленечка, неудобно. Кругом люди.

— Имею полное право! Ты же моя жена! — Ленечка все-таки отстранился, но еще долго-долго смотрел в глаза, потом снова настойчиво обнял за плечи. — Нин, давай в ресторан пойдем, отметим нашу свадьбу?

— Ты прости, пожалуйста, но я не одета. Пойдем домой, хорошо?

— Есть, товарищ командир! — Конечно же, он сразу согласился, лукаво подмигнул, а она, кажется, густо покраснела.

Три сумасшедшие ночи они спали — почти что не спали — на полу, возле еле теплой батареи, потому что вдвоем с плотным Ленечкой никак не умещались на узкой кушетке за шкафом. Накидали на пол все, что было, извлекли и ветхие, потраченные молью пальто со дна бабушкиного сундука. Получилось на удивление удобно и мягко, но она все равно не могла сомкнуть глаз, взволнованная незнакомой близостью жаркого мужского тела, запахом табака, легким похрапыванием, и боялась пошевельнуться, чтобы не нарушить Ленечкин по-фронтовому чуткий сон.

«Бабушкины пальтишки» так и лежат на полу, словно только и ждут, когда ворвется нетерпеливый Ленечка, быстро закроет изнутри дверь на витой длинный ключ и подхватит на руки свою счастливую, смеющуюся жену.

— Подожди, подожди!

— Ждать после будешь, когда уеду!..

Любит ли она своего милого Ленечку, она и сама еще разобраться не может. Все произошло так неожиданно, так стремительно! И что, в сущности, она знает о любви? В кого могла влюбиться? Мальчики из двора и школы, те, кто был постарше, ушли в ополчение и почти все погибли. Как же их жалко! И ровесники уже воюют.

В книжках, скажем, у любимого Тургенева, чувства героев совсем иные, возвышенные, романтические, вовсе не такие, как у них с Леней. Может быть, это не любовь, а страсть? Когда от каждого прикосновения бьет током, делается жарко и уже не принадлежишь себе, растворяешься в нем и забываешь обо всем на свете. А минуты без его объятий кажутся пустыми, бессмысленными. Вот Ленечка лежит и спокойно покуривает, а хочется снова прижаться к нему, потереться щекой о крепкое плечо, поцеловать в теплую шею.

— Эх, Ниночка ты моя! Красивая ты у меня. Пальчики-то какие тоненькие, длинные. Кончится война, Нин, будешь у меня в парикмахерскую ходить, маникюр делать. Только волосы не стриги, ладно? Наряжу тебя, как принцессу.

— Подожди минутку! Закрой глаза и не подглядывай.

За стопочкой ветхого белья в гардеробе спрятан сверточек с маминым концертным платьем — темно-голубым, струящимся, с блеском. Роскошное длинное платье с широкой юбкой и глубоким декольте, к сожалению, теперь сильно велико, но если туго затянуть широкий бархатный пояс, а после воткнуть в распущенные волосы красную бумажную розочку, которая когда-то служила украшением для пасхального кулича, то получается необыкновенно красиво.

— Открывай глаза, теперь можно!

Потрясенный видом своей обычно скромной жены, сейчас похожей на знойную Кармен, Ленечка приподнялся с подушки, сел и так и просидел, милый, чуть ли не минуту с открытым ртом.

— Какая же ты… прекрасная! Поди сюда, черноглазая моя! — Он протянул сильные, мускулистые руки, взял в ладони пылающее от радостного смущения лицо и все смотрел, смотрел, будто не мог наглядеться. Засмеялся тихонько и так счастливо! — Моя жена самая красивая, ни у кого такой нет! Левка увидит, обзавидуется!

— Нехорошо так говорить, он же твой друг.

— Так точно, друг! Мировой парень! А стихи какие пишет! Во!

Очень любопытно было узнать, что за стихи пишет серьезной Лийке без памяти влюбленный в нее капитан Левитес, однако Ленечка отмахнулся:

— Да не помню я. Это надо у этой, у Лии, спросить. Они с ней всю войну, считай, переписывались. Но не так просто, а стихи друг другу писали. Левка — ей стихи, она — ему. Он вообще такой… романтик. На войне ведь всякое бывало, ну, там, с женщинами. Но наш Левка — кремень! Ничего такого никогда себе не позволял, только Лия да Лия.

— А ты позволял? — Должно быть, слишком игривая в прекрасном платье, она, тем не менее, кокетливо прищурилась и заглянула в светлые, лучистые глаза.

— Ну у тебя и вопросики! — Поначалу явно смущенный, Ленечка нашелся очень быстро: — Знаешь, как говорят? Скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты.

Зачем она спросила об этом? Ведь Леня — взрослый мужчина, и наверняка в его жизни были «романы». Сероглазый, веселый, мужественный, он не может не нравиться женщинам. Ей же он сразу понравился, с первого взгляда. Так зачем задавать вопросы, вносящие неловкость в их отношения? И сама же теперь, глупая, покраснела и постаралась побыстрее перевести разговор на что-нибудь другое, хотя бы снова на платье:

— Тебе нравится?

— Очень! Это твое? — Большой ладонью он бережно провел по тонкой, блестящей ткани и опять потянулся за своими противными, едкими папиросами.

— Нет, мамино, концертное.

— Она в нем на концерты ходила?

— Мама в нем выступала. Она пела в оперетте и давала сольные концерты.

— Это, значит, она у тебя артисткой была? Красивая? Ты в нее, чай, пошла?

— Нет.

Нет, она совсем не похожа на маму. Мама была удивительно красивой. Особенно на сцене. Сидя в темном партере и замирая от восторга, маленькая девочка смотрела на маму как на божество. В ярком свете софитов — синеглазая, со светлыми, золотистыми волосами — мама казалась феей из сказки. И голос был чудный — колоратурное сопрано. Мама могла бы петь и в опере, но, как она уверяла, со своим пылким темпераментом долго не выстояла бы на сцене, исполняя оперный репертуар, — ей необходимо было двигаться, танцевать, смеяться, шутить…

— Я похожа на папу.

— А он кто был? Тоже артист?

— Ты забыл? Я же рассказывала тебе, папа читал в университете курс лекций по средневековой истории Франции.

В Ленечкиной забывчивости не было ничего обидного, но он, милый, сразу же загасил папиросу и обнял:

— Прости, Нин, я позабыл! Дай я тебя поцелую? — Его горячие губы ласково коснулись щеки, жарче — открытой шеи, и он стал торопливо и неумело развязывать бархатный пояс. — О, черт, платье-то свое сними, а то еще не ровен час порвем!

— Ленечка, может быть, сначала поедим хоть что-нибудь? Я ведь ничего не ела с самого утра.

— Ох, я дурак! Обязательно поедим. — Неохотно отстранившись, он откинул одеяло и опять упал на подушку. — А по мне, так я бы ввек отсюда не вставал! А как, Нин, уезжать не хочется! Всего-то две ночки у нас с тобой осталось.

4

В последнюю ночь она все время плакала: не покидало предчувствие, что Ленечка не вернется больше никогда. Если судьба была так несправедлива к ней раньше, почему теперь она должна сжалиться над ней? Ведь там — война, где каждый день убивают множество людей… О-о-ой!

— Ниночка, ну будет тебе плакать-то! — Леня успокаивал сначала ласково, потом уже с заметным раздражением, но она ничего не могла с собой поделать. — Я же, чай, не на передовой? Мы там в тылу почти. — От этого «почти» слезы полились только сильнее. — Да говорю тебе, не плачь! Поплакала и хватит уж. Сейчас я тебе водички дам… — Зубы застучали о чашку, вода пролилась на одеяло. — Чего ж ты наделала-то? Прекрати плакать! — Леня сердито отобрал чашку и больше не вернулся на «бабушкины пальтишки»: в темноте долго то вспыхивал, то гас огонек его папиросы. — Если ты не перестанешь, я уеду прямо сейчас!

Слезы высохли моментально: Ленечка уедет сейчас?! Нет! Она не простит себе этого никогда. Он спас от одиночества, страха, невыносимой тоски, дал надежду, что теперь все в жизни будет совсем по-иному — хорошо, светло и радостно!

— Иди ко мне, Ленечка…

Уже и будильник прозвенел, уже и чайник «запел» на кухне, а Леню невозможно было добудиться — он уворачивался от похлопываний, как маленький, натягивал на голову одеяло, сердито отмахивался.

— Леня, вставай! Пора! Вставай! — Милый засоня лишь перевернулся на другой бок, и тогда она поцеловала теплое ухо. — Я очень люблю тебя, Ленечка.

Лучистые глаза сразу же открылись, руки энергично потянулись к ней, но она отпрыгнула — времени так мало!

— Ох, Нинка, уморила ты меня нынче! Ишь, покраснела, моя черноглазая! — Подскочив, он все-таки сгреб ее в охапку.

Прихлебывал горячий чай и все еще со значением посмеивался. Но поставив подстаканник на скатерть в последний раз, сделался незнакомо-серьезным:

— В общем, так, Нин, провожать меня не ходи. Сам быстрее доберусь. А то ты на вокзале обратно плакать примешься. Больше не плачь, поняла? У тебя теперь есть муж. Я, Ниночка, тебя никому в обиду не дам. Запомни это. Так, чего еще-то? Аттестат я тебе оформил. Письма писать буду часто. Если оказия какая, посылку пришлю обязательно.

— Спасибо.

— Вот глупая! Что

пустое-то говорить? — Ленечка почему-то отвел глаза и как будто сконфуженно почесал в затылке. — Уж как я люблю-то тебя, Нин! Отродясь со мной такого не бывало!

5

Без шумного, горячего Ленечки снова стало пусто и одиноко, но она держится изо всех сил и не плачет, потому что обещала ему. Только считает дни — один, два, три дня… без него! И неделя прошла без него, и другая. В Москве уже настоящая весна, тепло, сухо, и на работу она ходит в рыжем мамином жакете и парусиновых тапочках. Не ходит, а бежит, счастливая оттого, что если придет письмо от Ленечки, она увидит его первой. Почтальона, как другим, ей не нужно ждать.

И десятого апреля письмо пришло. Для порядка она поставила на него штамп, но прочитала лишь вечером, влетев к себе в комнату, — ведь это только ее Ленечка и больше ничей! Почерк у Лени — красивый, ровный, как у отличника. Писал он очень грамотно и фразы строил правильно — не так, как говорил, иногда немножко смешно, по-деревенски. Но главное — он нашел именно те слова, которых она ждала: «Ниночка моя, я все время думаю о тебе. Война скоро закончится, я вернусь, и мы не расстанемся больше никогда…» — ну и еще, конечно же, такие, понятные только им двоим, от которых к щекам прилила кровь.

Перечитав письмо дважды, она убрала его в деревянную шкатулку и спрятала ее в шкаф. Укладываясь спать, не выдержала и принялась перечитывать снова. Так, наверное, и заснула бы вместе с листком клетчатой бумаги из школьной тетрадки, если бы не длинный-предлинный, тревожный звонок в дверь.

Усталая, измученная, ввалилась Поля и, не снимая черного плюшевого жакета и теплого платка, упала в коридоре на сундук и завыла:

— Васька-то наш, хучь и живой, уж три операци перенес! Осколков из него видимо-невидимо вытащил врач замечательный Петр Исакыч. Дай бог ему здоровья! А ногу все ж Ваське отрезали. Хорошо до лодыжки тольки. — Тощая, зареванная, Поля утерлась подолом выцветшей, грязной юбки и громко высморкалась. — Ну, а ты-то как тут живешь?

Очень неловко было рассказывать сейчас такой несчастной Поле о своем счастье. Но промолчать — тоже нельзя. Узнает — обидится.

— Я, тетя Поля, вышла замуж.

Несчастную, только все равно чумовую Полю будто подменили, — всплеснув своими большими костлявыми ручищами, она шустро спрыгнула с сундука.

— Да за кого ж? Наш, местный, иль еще какой? Ой, да как же вы без мене-то свадьбу справили! Он кто ж? Где сейчас-то, у тебе? Ой, да как же без мене-то! Жалость-то какая, что я на свадьбу твою опоздала! — Поля опять истошно заголосила, и уже непонятно было, чем она огорчена больше — что бедный Вася остался без ноги или что без нее сыграли свадьбу.

— Свадьбы не было пока что. Вернется Алексей Иванович, тогда, может быть, и справим. И вас позовем. Вы бы отдохнули с дороги.

— Так он где? Так он кто? — Поля все не унималась, кажется, совсем позабыв об усталости.

— Майор инженерных войск, Алексей Иванович…

Фамилию она называть не рискнула — иначе пришлось бы еще битый час втолковывать Поле, никогда сообразительностью не отличавшейся, что Ленечка — не родственник и Орлов не потому, что она, Нина, — Орлова, а сам по себе. Глаза слипались, очень хотелось спать, однако болтливой Пелагее кратких сведений о Лене было явно маловато, чтобы завтра весь день обсуждать с соседками не только Васину отрезанную ногу, но и личную жизнь… нашей-то Ниночки, которую она, Пелагея Тихоновна, вынянчила, выкормила, потому как, вы ж знаете, мать у ней, Зинаид Николавна, артистка была, ей за дитем ходить было некода.

— Алексею Ивановичу двадцать девять лет. Он блондин, глаза у него серые. Роста чуть выше среднего. С высшим образованием.

— Ето на скольки ж он тебе старше? — Поля устремила к потолку маленькие, мутные от долгих слез глазки и тупо задумалась. — А тебе скольки?

— Летом будет двадцать.

— Быть не может! Я-то думала… хотя да, время-то скольки прошло! Уж бабушка твоя, царство ей небесное, одиннадцать годков, как померла.

Вся Полина жизнь делится на две части — с бабушкой, Эммой Теодоровной, и без нее. О взаимоотношениях Поли и бабушки когда-то любил рассказывать папа, изображая в лицах и бабушку, и Полю, и ее бородатого отца. Папа надевал пенсне — и это была важная московская барыня Эмма Теодоровна. Снимал и часто-часто хлопал глазами — и это была глупая Пелагея. Хитро щурился и поглаживал свою темную, с едва заметной проседью «академическую» бородку — и получался Тихон Кузьмич, болтливый тульский мужичок, на подводе развозивший по московским домам на продажу мед в горшках, моченые яблоки в кадушечках и очень вкусную черноземную картошку. Тихон слезно просил барыню Эмму Теодоровну — которая рядилась с ним из-за каждой копейки и вместе с тем неизменно приглашала выпить с дороги чаю на кухне — взять к себе в услужение — тольки за харчи, а уж там как воля ваша будет! — свою старшую дочь Полю. Господь наградил его, неизвестно за какие грехи, пятью девками. И что с ними делать, Тихон ума приложить не мог.

Эмма Теодоровна, дама обстоятельная, поразмыслив, согласилась. Жила она экономно, хотя и получала порядочную пенсию за мужа, Федора Игнатьевича Орлова, геройски погибшего за Царя и Отечество во время русско-японской войны. Однако ж ведь и на «черный день» отложить следовало, и приличное образование дать сыну Саше. Непременно университетское. И чтоб мог ее умненький Сашенька в дальнейшем и попутешествовать, и за границей поучиться. Желательно в Гейдельберге или в Сорбонне.

По все тем же соображениям строгой экономии, вскорости после кончины мужа Эмма Теодоровна отказалась и от прежней своей квартиры — огромной, шестикомнатной, на шумном торговом Кузнецком Мосту. Долго выбирала, листая рекламные объявления, приценивалась, пока, наконец, не нашла то, что искала, — дом солидный, новый, место тихое и, самое привлекательное, неподалеку от Консерватории. А Эмма Теодоровна была страстной меломанкой. Да и до университета, где предстояло учиться Саше, рукой подать.

Правда, смущало Эмму Теодоровну, приверженку стиля исключительно классического, то обстоятельство, что и дом, и квартира были оформлены архитектором в стиле модерн. Высокие окна со странными, будто ветвящимися переплетами, бледно-розово-голубой матовый витраж над двустворчатой дверью гостиной, латунные ручки, большие, геометрические, тоже какие-то чудные, несуразные. На строгий вкус Эммы Теодоровны, отделка квартиры была несколько навязчивой, чтобы не сказать вульгарной. Всего здесь было словно бы чересчур. Но вместе с тем, рассудила она, к Саше будут приходить товарищи, а молодежь любит все новомодное. Барыня распорядилась лишь переклеить обои в гостиной, рисунок которых — водяные лилии с тяжелыми цветами — посчитала невозможно утомительным. И обстановку в стиле модерн приобретать, безусловно, не стала, ограничившись покупкой настольной лампы с утолщенной, покрытой линейным орнаментом ножкой в Сашину комнату, на письменный стол, овальной люстры в гостиную и трех хрустальных ваз Императорского завода с кососрезанным горлышком для высоких цветов, скажем, для любимых белых гладиолусов.

Квартира по тем временам была вполне комфортабельной — с водопроводом, канализацией, изразцовыми печами, великолепным дубовым паркетом, с большой кухней, где пол был выложен узорчатой плиткой, и чуланом для прислуги, ванной с дровяной колонкой и окном во двор, ну и… со всем остальным, как положено. Под детскую отвели дальнюю от входной двери комнату. Как рассчитала Эмма Теодоровна, и сама воспитанная в строгости, со временем, когда сын станет почти взрослым, она всегда будет знать, кто пришел к Саше и кто от него вышел. Апартаменты матери и сына разделялись просторной гостиной, благодаря большому окну-эркеру очень светлой.

Вызвав опытного краснодеревщика и мастера-обойщика, старую мебель Эмма Теодоровна подновила, перевезла с Кузнецкого картины в тяжелых рамах, книги, фарфор и прочие дорогие сердцу вещи и очень скоро полностью обустроилась в своем «орлином гнезде», как окрестил новую квартиру веселый, уже в отроческом возрасте остроумный Сашенька.

В чулан при кухне и поселили Полю. Некрасивой, долговязой девице, выросшей в избе с земляным полом, с обязанностями горничной в приличном московском доме освоиться было непросто. Однако Эмма Теодоровна отличалась завидным немецким терпением и за несколько месяцев обучила Полю всем премудростям — и какой тряпкой только полы мыть, а какой — только пыль вытирать, да так, чтобы не переколошматить дорогой майсеновский фарфор. Через некоторое время расчетливая барыня и от приходящей кухарки отказалась — и эту миссию возложила на расторопную, трудолюбивую Полю, не считая за труд руководить каждым ее движением. Платила она Поле жалование небольшое — три с полтиной в месяц, невелики деньги, но по тем временам не такие уж и маленькие.

Все было бы хорошо, но лишь только пугливая, боявшаяся поначалу и глаза поднять на барыню Поля освоилась на новом месте, к прискорбию хозяйки, выяснилось, что Пелагея — такая болтуха и сплетница, каких свет не видывал! Эмму Теодоровну, чужой личной жизнью никогда не интересовавшуюся, вдохновенные Полины рассказы о житье-бытье жильцов из соседних квартир полностью выводили из равновесия. И любопытна была Поля, ну просто как сорока! Только звонок в дверь — Пелагея, громко стуча огромными башмаками, несется открывать и кричит с порога зычным голосом:

— Эма Тодоровна! Тута тебе какая-то баба спрашиват!

О майн Готт! Ведь это пришла с визитом старинная подруга Эммы Теодоровны, еще по Бестужевским курсам, Лизанька Веретенникова, жена известного московского адвоката. Хоть провались сквозь землю! И сколько барыня ни внушала Поле, как следует докладывать о гостях, каждый раз все повторялось с завидным Полиным упрямством.

Однако ж пережили они вместе и долгую войну, и две революции. Болтливой Поле революционные перемены пришлись по вкусу — «событиев стольки, что прям дня не хватает, чтоб об их рассказать!» Бегала она поглазеть на митинги и демонстрации, до поздней ночи засиживалась с подружками — прислугой из соседних домов — на лавочке во дворе, обсуждая последние новости, а вскоре и вовсе потеряла покой. Вытирая пыль в гостиной, Пелагея украдкой поглядывала в окно и тяжело вздыхала. Как только в переулке появлялись революционные бойцы, строем направлявшиеся на помывку в Чернышевские бани, она в беспамятстве швыряла тряпку на пол и с воплем «Солдаты!» неслась на улицу…

Тут папа останавливался, откашливался и заканчивал свой рассказ скороговоркой: к концу девятнадцатого года родился у Поли мальчик, маленький, рыженький Вася. С тех пор Эмма Теодоровна, которая, конечно же, Полю-дуру из дома не выгнала, стала для нее «заместо матери родной», и молилась за нее Пелагея «денно и нощно».

Когда бабушка умерла — этот темный ноябрьский день навсегда врезался в память, — Поля выла и рвала на себе волосы. На Ваганьковском кладбище повалилась на гроб, а от открытой могилы ее еле-еле оттащили. Но уже на следующее утро, когда дома все еще говорили шепотом, папа не мог сдержать слез, мама не пошла на репетицию и ласково утешала его, Поля, нацепив полушалок, понеслась в домоуправление, — как выяснилось впоследствии, требовать, чтоб теперь комнату бабушки отдали ей, «трудящей женщине, матери-одиночке с сыном четырнадцати лет на руках».

— Как же вам не совестно, Поля? — негодовала мама, получив уведомление об освобождении комнаты двадцати четырех метров в пользу гражданки Зотовой Пелагеи Тихоновны с сыном Зотовым Василием Тихоновичем.

— А чего ж мому Ваське до самоёй смерти в чулане маяться? — Поля подбоченилась и говорила с мамой очень невежливо, как никогда бы не посмела при бабушке.

— Александр Федорович и сам собирался предложить вам эту комнату.

— А тада и говорить нече! — Гордо вскинув голову, Поля удалилась на кухню и оттуда нахальным голоском пропела: Ой, долга в цапях нас дяржали, ой, долга нас голод морил. Тольки черныя дни уж минова-а-али и час искупления пробил…

Мама лишь в растерянности пожала плечами. Не разговаривала с Полей целую неделю, пыталась подыскать новую домработницу, поскольку сама не умела готовить и никогда не занималась хозяйством. Но постепенно все как-то вернулось на круги своя: Поля опять будила на заре весь дом своим полоумным топотом, гремела кастрюлями на кухне, носилась со шваброй по длинному коридору, наглаживала тяжелым чугунным утюгом белье. Однако мама еще долго не могла простить Полиного предательства и очень возмущалась ее «черной» неблагодарностью. Ведь тихого рыженького Васю все в доме любили, и спал он уже несколько лет в чуланчике при кухне один, а Поля, облюбовав сундук в коридоре, перебралась туда. Когда в доме собирались мамины шумные, «богемные», гости, часто засиживавшиеся до утра, громкий Полин храп с сундука служил источником бесконечных шуток, но утром мама каждый раз говорила папе: «Сашенька, пожалуйста, придумай что-нибудь! К нам приходят приличные люди, а у нас какая-то ночлежка. Согласись, дорогой, что это как-то не comme il faut?» Тем не менее она ни разу не позволила себе сделать Поле замечание.

Застенчивый, послушный Вася обычно сидел на корточках на кухне, чистил картошку или лущил горох. Ходил вместе с Пелагеей на Арбатский рынок и тащил за ней тяжелую кошелку с провизией. Иногда, устроившись на солнышке, возле двери черного хода, чтобы Поля в любую минуту могла кликнуть его из окна кухни, вырезал ножичком узор на прутике и потом дарил его маленькой хозяйской дочке или бабушке Эмме Теодоровне. Бабушка всегда хвалила Васю и пыталась внушить Поле, что у Васеньки явные художественные способности и что следует учить его рисованию, но Пелагея только отмахивалась — нече, мол, дурака-то валять! Бабушка и с уроками помогала Васе, а если случалось что-нибудь сложное по математике, звали папу, который закончил с золотой медалью Флеровскую гимназию и решал любую, самую трудную задачу в считаные минуты. Даже вечно куда-то спешащая, красивая мама всегда улыбалась Васе и легонько трепала его по рыжим волосам, когда попадался под руку.

Худенький, трогательный мальчик обожал нянчиться с хозяйской дочкой. Возил в коляске, потом бережно водил гулять за ручку, как младшую сестру. Если же в садик врывалась ватага «фулюганистых» мальчишек или в соседнем дворе начинали тявкать собаки, верный защитник Вася подхватывал ее на руки и крепко-крепко прижимал к себе. Теперь бедный Васенька лежал в госпитале с отрезанной ступней, и его было невыносимо жалко. Когда же кончится эта проклятая война?

6

Поля, как всегда, первой выскочила на звонок, и из коридора раздался радостный истошный крик:

— Нина! Нина! Поди сюды! Тута тебе мужик какой-то спрашиват!

Смеющийся Ленечка, живой и невредимый, весь в орденах и медалях, бросив на пол два громадных чемодана, уже протягивал руки:

— Нинка! Ниночка моя! — Подхватил и принялся кружить. — Ненаглядная моя!

— Так енто вы, Ляксей Иваныч? Енто надоть! Муж прибыл. Вота любовь-то! Вота любовь! Вота… — Любопытная Пелагея и не думала уходить. Взгромоздилась на сундук, и хотя уже не сводила горящих глаз с коричневых чемоданов, целоваться при ней все равно было неловко.

— Пожалуйста, Ленечка, пойдем в комнату?

— Пойдем, пойдем! — Затащив тяжеленные чемоданы в комнату, Ленечка захлопнул дверь перед Полиным носом и расхохотался: — И кто ж это такая любопытная?

— Наша Поля, Пелагея Тихоновна. Самое любознательное создание, которое только есть на белом свете!

Фуражка полетела на стол, усталый Ленечка плюхнулся на диванчик и вытянул ноги в серых от пыли сапогах:

— Фу, упарился! Как, Нин, жарко-то нынче!

Такая счастливая, что ни в сказке сказать, ни пером описать, она обняла Ленечку за шею и только тут заметила новенькие погоны.

— Ой, Ленечка, ты уже подполковник? Поздравляю! Если б ты знал, как я ждала тебя! Ведь уже две недели, как закончилась война, а тебя все нет и нет. Почему ты не сообщил, когда приедешь?

— Я и сам-то точно не знал когда. Посмотри-ка лучше, Ниночка, чего я тебе привез!

В двух колоссальных чемоданах всего было много-много: продукты, вино, ворох шелкового нижнего белья, тонкие чулки, платья, юбки, кофточки… Очень гордый своими подарками, муж вытаскивал из чемодана один «шикарный» наряд за другим, заставлял мерить и радовался, как ребенок. Жена благодарно целовала его в горячую щеку, изо всех сил стараясь изобразить, как ей нравится панбархатная юбка (по-маскарадному пышная, ядовито-лиловая), или красные замшевые туфли (на два размера больше), или канареечное шелковое платье, в котором немыслимо было не то что отправиться на работу, но и просто выйти на улицу.

Устала от примерки очень! Со вздохом облегчения помчалась поставить чайник и едва не сшибла с ног Полю, должно быть, целый час проторчавшую под дверью.

— Муж-то у тебе какой антересный! В теле, прям богатырь! А чаво привез тебе? Счас, которые с Берлину едуть, все волокуть полные чумаданы. Из шашнадцатой квартиры одна мне сказывала, хозяин шесть чумаданов жене припер! — Возбужденная, смешная Поля бродила по пятам, заглядывала из-за плеча и в конце концов, выхватив из руки налитый чайник, решительно бухнула его на плиту. — Покажешь, чаво привез?

— Потом, тетя Поля, покажу все обязательно.

Какое же счастье, что Ленечка дома! Без кителя, в белой нижней рубашке и босиком, он накрывал на стол — торопливо дорезал вторую буханку хлеба.

— Зачем так много, Ленечка? Жалко, засохнет.

— Не засохнет! Я голодный как волк. И потом у нас с тобой вся ночь впереди, будем есть, пить и… — Леня подмигнул и зачем-то захихикал. — Завтра ж воскресенье. В понедельник, кстати, Левитес со своей расписывается. Мы ведь с Левкой-то вместе приехали. Во, Нин, бедный мужик! Как он со своей бабой там управляется? В одной комнате с тещей и старым дедом? Прямо смех разбирает! То ли дело у нас, закройся на ключ — и полный вперед!

В эту минуту хохочущий Леня вдруг показался таким пошлым, неприятным. Чужим. Испугавшись собственных мыслей, она постаралась побыстрее выбросить их из головы, как нечестные и недостойные: ведь Ленечка четыре года провел на фронте, среди простых солдат…

От хлеба на новой гобеленовой скатерти с кистями остались только жесткие крошки. За окном светлело. Ленечка уже устал рассказывать, как их Третья Ударная армия Первого Белорусского фронта десять дней яростно штурмовала Берлин и как потом еще десять дней они неистово отмечали Победу, зевал в кулак, тер глаза и молча разливал вино по чашечкам.

— Ленечка, может быть, достаточно?

— Ну, по последней. За тебя, Нин!

Поставив пустую чашку на стол, Леня как-то виновато улыбнулся и принялся водить пальцем по краю чашки.

— Ленечка, что? Ты хотел сказать мне что-то важное?

— В общем, Нин, дело такое. Я ведь не насовсем вернулся-то. На неделю только. Оставляют нас с Левкой в Германии служить. Там сейчас дел невпроворот! Заводы военные демонтировать надо. Так что специалисты, инженеры, Нин, позарез нужны!

Леня еще долго говорил о предстоящей грандиозной работе и с таким увлечением, будто его вовсе и не печалила новая разлука…

— Не плачь, Ниночка! Чего теперь бояться, когда война кончилась и Гитлер капут? Приезжать буду, навезу тебе всего.

— Ничего мне не нужно, слышишь, ничего! Только не уезжай! Не уезжай, Ленечка, ну пожалуйста!

Глава вторая

1

По вагонному окну стекали капли дождя, и в сыром тумане холодного апрельского утра все казалось каким-то призрачным — перрон Белорусского вокзала, спешащие на поезд Москва — Берлин пассажиры, военные и жены военных, служащих в Германии.

Сидя в уголочке, напротив серьезной Лийки, которая уже развернула газету и принялась с увлечением изучать ее, она мечтала только об одном: как бы поспать, хоть чуть-чуть, залезть бы на верхнюю полку… Несколько ночей перед дальней дорогой она почти не сомкнула глаз от переполнявшего сердце радостного волнения: все перебирала слова любви, которые скажет Ленечке при встрече, пыталась представить, как обрадуется, широко заулыбается он, заметив в окне прибывающего поезда свою жену, и кинется встречать. Грезила, как настанет ночь и она с нежностью прижмется к Лене, горячему, страстному, истосковавшемуся по любимой жене…

— Ниночка, у вас немножко усталый вид. Забирайтесь-ка вы наверх и поспите, путь у нас долгий. — Предупредительный Лева просто-таки угадывал все желания. — Вот вам чистый платок, возьмите. Постелите на подушку, пока не принесли белье.

— Спасибо, у меня есть платок.

Хотелось чем-нибудь накрыться, но мять коричневое пальто с бархатным воротником и манжетами, присланное Леней из Германии, было жалко. Очень элегантное пальто. Пожалуй, единственная из всех заграничных вещей, которая нравилась по-настоящему.

Вчера, собираясь в дорогу, она вновь перемерила ворох своих “шикарных” нарядов и все-таки добавила в чемодан несколько стареньких вещей, оставшихся от мамы. Великоватых, порядочно поношенных и все равно милых. Мама всегда отличалась отменным вкусом. Шила у лучшей московской портнихи, концертные платья — у знаменитой Надежды Ломановой, хотя фасоны придумывала чаще всего сама, лишь одним глазком взглянув в журналы «Искусство одеваться» или «Домашняя портниха». И даже теперь, после многочисленных стирок и глажек, в ее сшитых задолго до войны вещах чувствовался некий шарм…

— Ниночка, возьмите, накройтесь, здесь прохладно! — Лева опять трогательно заботился — набросил на озябшие в тонких шелковых чулках ноги свою длинную шинель. Улыбнулся: — Не простудитесь! Полковник Орлов приказал мне доставить вас в Берлин в целости и сохранности. Иначе он с меня семь шкур спустит!

Наверное, она проспала не меньше часа. За мокрым окном, за пеленой дождя, шел уже сплошной лес — скучный, унылый лес, с кое-где еще не растаявшим серым снегом. В соседнем купе громко плакал ребенок, и его жалобный плач опять навел на грустные размышления. Будут ли у них с Леней когда-нибудь дети? Прошло больше года, как они вместе, и ничего. Правда, в общей сложности Ленечка пробыл дома меньше месяца…

Внизу отчаянно зевал Лева, а деловая Лийка сосредоточенно строчила карандашом в блокноте. Вместо того чтобы положить голову мужу на плечо, ласково пошептаться с ним о чем-нибудь, поцеловаться в конце концов, как поступила бы она сама, если бы рядом был Ленечка, Лийка в задумчивости морщила лоб, быстро-быстро записывала в блокнот свои умные мысли и опять устремляла глаза не на симпатичного Леву, а на мокрый, хмурый лес. Вероятно, делала путевые заметки либо сочиняла стихи…

Какие же они странные, эти Левитесы! Относятся друг к другу, как товарищи по партийной ячейке. Или как муж с женой, которые прожили вместе уже лет двадцать. Может, это оттого, что они дальние родственники? Знакомы с детства, а не поженились до войны только потому, что, как шутил Лева, никак не могли договориться, где жить — у него в Ленинграде или в Москве, у Лийки. Все дело, конечно, было в Лийке. Если бы она любила Леву по-настоящему, то, не раздумывая, уехала бы к нему в Ленинград. Выходит, не очень любила. Только как можно не любить Леву? Он такой славный, добрый. И очень мужественный. Потерял в блокаду всех своих близких и ничуть не ожесточился. Интеллигентный, мягкий. Когда встречаешься взглядом с его темными, часто грустными глазами, почему-то кажется, что Лева все знает, все понимает. Словно с ним связывает какая-то невидимая ниточка. С Левой она могла бы поговорить об очень многом, о том, о чем почему-то никогда не хотелось говорить с Леней.

Дым паровоза стелился по болотцам и перелескам, делая пейзаж за окном совсем нереальным. Но разве это реально, что она, Нина, едет в Берлин?

2

Москва тоже страдала от налетов, зажигалки градом летели на крыши домов, и отважные мальчишки постоянно караулили их, чтобы потушить в ящиках с песком. Но таких кошмарных разрушений, как здесь, в Берлине, в Москве, к счастью, не было. Тут с лица земли снесены целые кварталы! Как после гигантского землетрясения.

— Ленечка, как же здесь было страшно во время войны!

Очень важный за рулем собственного «опель-адмирала», Леня равнодушно скосил глаза влево, на черные развалины многоквартирного дома:

— Да уж, постарались союзнички! Американцы с англичанами. Хорошо поработали. За четыре-то года почти весь Берлин раздолбали к чертовой матери! Ну и наши ребята-артиллеристы, когда штурм был, тоже задали этим сволочам жару!

— По-моему, Лень, нет ничего страшнее бомбежек. Знаешь, однажды бомба упала совсем близко от нашего дома. В Консерватории выбило все-все стекла. Такой был гул, рев, грохот! Я и сейчас иногда проснусь в грозу, и мне так страшно! Кажется, что война.

— Все, отвоевались фрицы!.. — Леня затормозил на перекрестке, чтобы пропустить неожиданно выползший из-за угла трамвай, и сразу же, милый, поцеловал в губы свою трусишку жену. — Теперь, Ниночка, будешь всегда просыпаться только рядом со мной. Хоть в грозу, хоть когда, так что не бойся!

Вдалеке, за трамвайными путями, показался яркий весенний парк с множеством цветущих деревьев, да и весь разрушенный, искореженный город цвел — среди руин то и дело мелькали розово-дымчатые деревца, пушистые белые кустарники. Зеленели скверы, бульвары. Наверное, поэтому и не было того гнетущего ощущения, которое могло появиться, если бы она впервые попала в Берлин в другое, ненастное, время года. Или так радостно оттого, что рядом Леня?

— Подъезжаем, Нин!

Когда-то здесь была тихая, зеленая улочка с двухэтажными особнячками и ухоженными садиками за низкими оградами. Теперь сохранилась только ее левая сторона, а правая превратилась в огромный пустырь с остатками фундаментов разбомбленных домов, уже заросших бурьяном, и одинокими фруктовыми деревьями, покрытыми тут, на солнышке, нежными бело-розовыми цветами. Полковник Орлов с шиком захлопнул двери своего «опеля» и по-хозяйски толкнул ногой металлическую калитку.

В очаровательной, залитой вечерним солнцем гостиной он мгновенно превратился в игривого, веселого Ленечку. Подхватил свою счастливую жену на руки, закружил и стал с жаром целовать.

— Ниночка ты моя! Как же хорошо, что ты приехала!

— Я так соскучилась без тебя!

— А я-то, думаешь, не соскучился? Еще как! Пойдем, Нин, я тебе наш дом покажу.

Ленечка светился от гордости, но и было от чего: дом был великолепный! Особенно спальня на втором этаже — просторная, с открытым в сад окном, с двумя большими деревянными кроватями. Длинный гардероб с инкрустацией был битком набит нарядами для любимой жены.

— Переодевайся, Ниночка, умывайся с дороги. Ванна вот тут, рядышком.

Такой прекрасной ванной комнаты никогда не доводилось видеть: все сверкало чистотой, душ был теплым, розовое мыло — необыкновенно душистым, полотенце — мягким-премягким. Зеркало и то оказалось льстивым. Как же замечательно! Сказочно!

В спальне жена мужа почему-то не нашла. Потихоньку спустилась вниз, в гостиную, и обомлела: одетый в бархатный халат, Ленечка сидел за богато сервированным столом. Светловолосый, сероглазый, румяный, он выглядел точь-в-точь, как настоящий русский барин. Заметил свою мышку-жену и сразу же предупредительно выдвинул тяжелый стул из-под массивного круглого стола.

— Садись вот сюда, Ниночка. Как тебе, понравилось здесь у меня?

— Сказочно! И вокруг так красиво — все цветет. Восхитительно!

— Да уж, Нин, работы тут, конечно, до черта, но и жизнь такая, что чувствуешь себя человеком! — Леня наполнил вином красивый хрустальный бокал, а себе налил водки в изящную рюмку. — Никогда не думал, что эти сволочи фашисты жили так хорошо. Какими же идиотами надо быть, чтобы при такой-то жизни войну затеять? Теперь, небось, локти кусают, гады. Ну, да черт с ними! Давай, Ниночка, выпьем за твой приезд. Я тебя очень ждал. Что за мужик без жены?

— Твое здоровье, Ленечка!

За время пребывания в Европе с Леней определенно произошли серьезные перемены: ел он аккуратно, красиво, держал вилку в левой руке, ножик — в правой, отрезал маленькие кусочки и не спеша отправлял в рот. Руки вытирал крахмальной салфеткой, вальяжно курил сигареты с мундштуком, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу. Наблюдать за его изысканными манерами было очень приятно.

— Лень, тебе очень идет этот халат. Ты в нем похож на барина.

— Да ладно тебе! Мало мы, что ль, повоевали? В грязи насиделись по самые уши… Народу сколько погибло, каких ребят! Имеем мы право пожить в этой чертовой Германии в свое удовольствие?

— Конечно. А где хозяева этого дома?

— Ты чего шепчешь? Хозяин здесь я. Немцев почти всех из Карлсхорста повыселили. Оставили только кой-кого для обслуги. Хозяйка у меня в подвале живет.

— Как в подвале?

— Ты не больно за нее переживай-то, у немки там не подвал, а прям хоромы! Дворец Советов. Живет наша фрау получше, чем многие русские у нас в Союзе. Завтра поглядишь, как она там отлично устроилась. Познакомлю тебя с ней. — По-хозяйски открыв фарфоровую супницу и зачерпнув половничком, Ленечка положил на тарелку целую гору тушеного мяса с густой подливкой, от которой шел необыкновенно вкусный пар. — Ешь давай, Ниночка! Немка — бабка неплохая, старается, готовит вкусно. Чего ж ты не пьешь? — Добавив в бокал крепкого, сладкого вина и заботливо придвинув поближе салатник и корзинку с белым хлебом, Леня опять наполнил водкой рюмку. Позабыв о хороших манерах, выпил, по привычке высоко запрокинув голову, и занюхал хлебом, к сожалению, все еще по-русски.

— Зовут нашу немку Анна. Но они тут любят, чтоб говорили «фрау». Тебя, знаешь, как звать будут? Фрау Нина. Ешь, Ниночка! Отъедайся, отсыпайся, тебе тоже за войну досталось! — Леня уже порядочно захмелел — раскраснелся, размашисто жестикулировал. — Ты, Ниночка, давай здесь отдыхай! Немка все-все по дому сделает! Эти паразиты фашисты теперь за кусок хлеба готовы на коленях перед нами ползать!

— У хозяйки муж тоже был фашист?

— Нет, он еще до войны помер. Был вроде инженером на «Сименсе». Ничего себе у них инженеры жили, а? Дочка у нее в Гамбурге. Двое внуков там. Зять летчиком был. Люфтваффе. Союзники подбили еще в сорок втором. — Рюмка снова была наполнена до самого края.

— Может быть, достаточно? Тебе же завтра на службу.

— Все, последнюю, и идем спать!

В спальне Ленечка хлопнул себя ладонью по лбу, быстро выволок тумбочку вместе с высокой лампой на середину спальни и принялся сдвигать кровати:

— Так-то лучше будет!

Кровати все время разъезжались. Она тихонько смеялась, а Леня весело чертыхался и грозился завтра же сколотить их гвоздями.

3

Фарфоровые часы с амурчиками вокруг циферблата показывают почти десять. Неужели она так разоспалась на пуховой перине, на белоснежном, хрустящем белье, что и не слышала, как уехал на службу Ленечка? Хороша жена, ничего не скажешь. Но так приятно понежиться на поистине королевском ложе, зарыться лицом в мягкую подушку, с наслаждением растянуться на кровати, томно повернуться с боку на бок, натянуть на голое плечо невесомую пуховую перинку. Нет, жарко! Яркое солнце припекает и сквозь тяжелые бархатные шторы. Пора вставать, фрау Нина, вы здесь совсем обленитесь!

Первым делом следовало раздвинуть кровати: если зайдет хозяйка, будет очень неловко за слишком явный смысл вчерашней перестановки. Кровати и не думали трогаться с места. Почему же они, глупые, ночью все время разъезжались?

На круглом столе в гостиной был приготовлен завтрак — горячий кофейник, укрытый полотенцем, белый хлеб, масло, вареные яйца и баночка джема. В открытые стеклянные двери потянул ветерок, принес теплый аромат цветущих деревьев. Где-то далеко проехала машина. Как же тихо! Ни голосов, ни шорохов, будто на необитаемом острове.

Что бы ни говорил Ленечка, это был чужой дом, и без Лени она чувствовала себя здесь совсем уж неуютно. Торопливо выпила кофе, вымыла за собой чашку в глубокой фаянсовой раковине, но, прежде чем спуститься в сад, все-таки задержалась на кухне. На белых изразцах высокой печи пестрели какие-то надписи — скорее всего, шутливые афоризмы. Выходит, раньше, до войны, в этом безмолвном доме любили посмеяться.

Солнце пробивалось сквозь тенистые деревья, порхали разноцветные бабочки, и настойчиво гудели пчелы, жадно забившись поодиночке в самую середину ярких тюльпанов и целым роем облепив пахучий желтый кустарник. Таинственной, нелюдимой хозяйки не было и в саду, зато с соседнего участка приветливо помахала рукой полная женщина, на вид лет двадцати пяти — двадцати семи. По тому, как неуклюже поднялась соседка из плетеного кресла и как вразвалочку направилась к низкой ограде, сразу стало понятно, что она ждет ребенка и родить ей предстоит очень скоро.

— Здравствуйте-здравствуйте! Вы у нас новенькая?

— Доброе утро. Меня зовут Нина.

— Мы в курсе! Ваш Алексей Иванович прожужжал нам все уши, что скоро приедет его Ниночка, самая красивая девушка Советского Союза! — Зеленые, как изумрудики, глаза с сильно загнутыми и подкрашенными ресницами лукаво сверкнули, и хорошенькая соседка заливисто засмеялась. — Я-то была уверена, что к нам прибудет очередная русская красавица — глаза круглые, нос курносый, а вы, и правда, очень интересная девушка! Скажу-скажу вашему Алексею Ивановичу, что у него отменный вкус!

— Спасибо.

— А я Галя Балашова. Я в Берлине уже второй месяц и, посмотрите, как отъелась! — Подхватив себя руками под огромный живот, хохотушка Галя повернулась в профиль и надула щеки. — Можно поверить, что в эвакуации в Ташкенте я весила сорок два килограмма? Все думают, что мне родить уже завтра, но это грандиозное событие произойдет не раньше чем через четыре недели. Нинуля, заходите ко мне! Поболтаем! Введу вас в курс местной жизни. Сейчас Агнес вынесет вам шезлонг.

На зеленой лужайке с кое-где не скошенными нежно-белыми, пушистенькими маргаритками жарко припекало солнце, Галя все время загораживалась от него полной рукой и игриво щурилась.

— Рассказывайте, что хорошенького в Москве? Вы где живете? А где вы учились? Сколько вам лет? Давно вы замужем? — Не дождавшись моментального ответа на большинство своих вопросов, Галя, кажется, уже и забыла, о чем спрашивала. Неловко поправила подушку за спиной и, откинувшись в заскрипевшем кресле, стала отчаянно обмахиваться кружевным платочком. — Ах, как же сегодня жарко! Летом, говорят, в Германии будет безумно жарко! Надо срочно шить сарафан. У вас есть сарафан? Вам он очень пойдет. Вы такая стройненькая, ах! — Галя с наигранной тоской посмотрела на свой живот и шутливо-обиженно закусила алую губку.

В ответ на все восторженные комплименты симпатичной соседки захотелось сказать ей тоже что-нибудь приятное:

— Какое у вас элегантное платье!

— Мне тоже нравится! Открою вам секрет: я нашла здесь замечательную портниху. Такое счастье! Вы бы видели, Нинуля, какого немыслимого шелковья и тюля накупил мне мой Балашов! Филолог, профессор и ничегошеньки не понимает в женских нарядах. С мужчинами вообще очень трудно! — Похоже, с мужчинами Гале было не очень трудно: закатив глаза, она тут же прыснула со смеху. — Хотя и наши тетки, должна вам заметить, тоже недалеко ушли. Такой бывает маскарад в Доме офицеров! Но с них и взять нечего. В основном они все из деревни. А вас, Нинуля, я непременно отвезу к своей портнихе. Будете самой элегантной девушкой в Берлине! Пока я не рожу. Поедем?

— Спасибо. Если это удобно и не очень… дорого.

— Дорого? У вас же муж — полковник. Как мой Балашов. Он получает хороший оклад и паек. И вам тоже положен паек. А за продукты, особенно кофе и сигареты, в Берлине можно достать абсолютно все: и отличный материал, и портниху, и самого лучшего парикмахера. Кстати, вам нравится моя прическа? Хотите такую?

Прическа — высоко зачесанные над лбом и уложенные сзади «валиком» в темную сетку золотистые волосы — была замечательной, модной и очень шла круглолицей, с «ямочками» Гале. Так же, как и платье в мелкую черно-серую клеточку с крупными белыми пуговицами.

— Боюсь, Алексей Иванович не разрешит мне постричься.

— То есть как не разрешит? Что это такое — не разрешит? Вы такая интересная девушка, с бархатными глазами, молоденькая, стройненькая! Ваш Орлов должен ходить перед вами на задних лапках.

Возражения по поводу того, что Ленечка никогда не будет ходить на задних лапках, вряд ли могли разубедить Галю, — она заранее насмешливо отмахнулась:

— Бросьте! Говорю вам как жена с шестилетним стажем: мужчины отлично поддаются дрессуре. Так что в следующий раз беру вас с собой. У меня отличный парикмахер… Ой, смотрите-ка, ваша хозяйка вышла в сад!

За заборчиком высокая пожилая женщина мела метелкой на длинной ручке дорожку перед домом. Не подойти и не познакомиться было бы очень невежливо.

Галя капризно надула губы: ей хотелось еще поболтать.

— А как вы будете знакомиться? Вы хорошо знаете немецкий?

— Нет, в школе я учила французский. По-немецки помню с детства, от бабушки, всего несколько слов.

— Мой умный муж знает немецкий в совершенстве и страшно негодует, когда я увиливаю от занятий с ним. Он никак не может понять, что после всех ужасов, которые мы пережили, мне хочется просто понаслаждаться жизнью. Развлекаться, любить, дружить! Нинуля, кстати, хотите стать моей подружкой? Обещаю опекать вас и вами руководить. Вы мне понравились. Хотя обычно я не выношу красивых молоденьких девушек!

— Спасибо. Вы мне тоже очень понравились.

На дорожке к дому — ни травинки, ни листика, а хозяйка вновь исчезла. Не было ее и в гостиной, но дверь на кухню оказалась приоткрытой.

— Гутен таг, фрау Анна. Ихь хайсе Нина.

В серых, чуть навыкате глазах определенно промелькнуло удивление: должно быть, хозяйка представляла себе жену русского полковника несколько иначе. Поспешно отложив нож, которым чистила картошку, она поднялась, сдержанно поклонилась: «Гутен таг!» — и замерла, словно ждала распоряжений.

Нужно было сказать что-нибудь еще или хотя бы улыбнуться, но, растерявшись из-за полного незнания немецкого языка, она тоже застыла. Первой улыбнулась хозяйка — приветливо, по-доброму. После ответной застенчивой улыбки фрау Анна быстро выдвинула из-под стола, накрытого клеенкой, венский стул и кивнула, приглашая сесть. Поставила на газовую плиту металлический кофейник с остатками утреннего кофе, а на стол — маленькую фарфоровую чашку и сахарницу.

Статная, несмотря на свои лет шестьдесят, не меньше, одетая в строгое темное платье, фрау Анна удивительно напомнила кого-то. Кого же? Достаточно было хозяйке каким-то очень знакомым жестом поправить седые, заколотые высоко на затылке пушистые волосы, как исчезли всякие сомнения: бабушка! Конечно же, бабушка Эмма Теодоровна! То же широкое лицо с крупными чертами, те же умные светло-серые глаза, та же значительность в осанке. Фрау Анна была так необычайно похожа на бабушку, что сам собой напрашивался вопрос: не состоят ли они случайно в дальнем родстве?

Только какие вопросы она могла задать, если не помнила и самых простых, обиходных немецких слов и, к стыду своему, даже засомневалась, как правильно поблагодарить за чашечку горячего кофе: «данке» или «битте»?

— Спасибо.

— Пошалуста.

Распивать кофе в то время, как пожилая женщина чистит картошку, было верхом неприличия. К счастью, в резном буфете нашлась еще одна точно такая же чашечка, и кофе хватило, и точно вспомнилось, что надо сказать:

— Битте, фрау Анна.

— Данке, фрау… Нина.

С каждой минутой сдержанно улыбающаяся хозяйка, которая пила кофе маленькими глоточками, с большими паузами, будто священнодействовала, все меньше походила на бабушку. Кстати сказать, бабушка никогда и не пила кофе. Она любила чай — по-русски горячий, крепкий, из большой фаянсовой чашки. С пряниками или домашним пирогом. Пила с удовольствием, весело, много, до бисеринок пота на полном, румяном лице. В бабушке вообще очень забавно переплелись черты характера ее родителей: в повседневной жизни она была по-немецки экономной и расчетливой, но если ждала гостей, то к столу покупалось все только самое-самое лучшее и, по-русски, в неимоверных количествах. А еще строгая бабушка Эми отличалась невероятной смешливостью. Представить себе фрау Анну сотрясающейся от неудержимого смеха было невозможно при всем желании… Вот ведь как интересно! Увидишь незнакомого человека, и сначала он обязательно напоминает кого-нибудь, а привыкнешь — сходство забывается. Так случилось и с Ленечкой: в первый вечер он показался очень похожим на артиста Столярова из кинокартины «Цирк», однако уже на следующий день стал самим собой — ни на кого не похожим. Лучше всех!

Бесконечный без него день все тянулся и тянулся. Уже и по саду набродилась, и цветами налюбовалась. Можно с ума сойти от безделья! Хорошо, что завтра воскресенье и Леня не уедет на службу.

Несколько красивых каменных домов на тихой, горячей от солнца улице были пустыми, без хозяев, остальные будто спали. Лишь в одном саду мальчик с девочкой играли в мяч и громко ссорились по-русски.

Сонно прозвучали в тишине гостиной и два осторожных аккорда на расстроенном пианино.

Разбудил короткий гудок машины. Через минуту послышались тяжелые шаги по лестнице. Непривычно хмурый, надутый, Леня бросил фуражку на кровать, упал в кресло и закрыл глаза.

— Что с тобой, Ленечка?

Усталые глаза приоткрылись. Если полковник Орлов на кого-то и сердился, то вовсе не свою бездельницу-жену.

— Ну и умотался я нынче! — Расстегнув китель, Леня долго, тупо смотрел на свои американские часы, купленные в прошлом году на «рейхстаговке», — должно быть, от усталости никак не мог сосредоточиться. Вздохнул и снова обессиленно смежил веки. — Собирайся, Нин, в гости поедем. Познакомлю тебя с нашими. У Иващенки, у жены, деньрожденье. Только поживей, люди ждут.

— А что мне надеть?

— Да чего хочешь!..

Вот тебе и «чего хочешь»! Стоило Лене увидеть черную юбку и мамину еще вполне нарядную серую кофточку в «рубчик», как он недовольно сморщился:

— Зачем ты в старье-то опять вырядилась? Чего люди скажут? У полковника Орлова жена ходит как нищенка? — распахнул гардероб и начал с раздражением перебрасывать вещи на «плечиках». — Вот, одевай! Ты просила чего-нибудь потемнее.

Незадачливый Ленечка наверняка очень старался угодить, когда покупал это «шикарное» черное платье, отделанное широким кружевом по подолу, глубокому декольте и рукавам и собранное в талии на тонкую резинку.

— Ты только, пожалуйста, не сердись, милый, но, по-моему, это пеньюар.

Леня не понял, тем не менее посмотрел на черные кружева уже с некоторым подозрением:

— Какой такой пеньюар?

— Ну… пеньюар — это попросту ночная рубашка.

— Не может быть! — бедный Ленечка прямо оторопел. Сообразив, что к чему, хлопнул себя по лбу и расхохотался. — Ах, я дурак деревенский! Хороши бы мы были, в ночной рубахе-то! Ладно, Ниночка, иди уж в чем собралась, в другой раз разоденемся!

За окном автомобиля снова потянулись цветущие сады, лужайки, спрятанные за светло-зелеными деревьями и кустарниками двух- и трехэтажные виллы. Поглядывать по сторонам было одно удовольствие. И на Ленечку — тоже. Он с легкостью управлял своим трофейным «опель-адмиралом» и за рулем был просто великолепен. По сравнению с необыкновенно интересным в новеньком мундире полковника мужем жена, и правда, наверное, выглядела непрезентабельно.

— Как ты считаешь, Лень, можно мне заказать платье у портнихи? Если можно, то я бы съездила с Галей Балашовой к ее портнихе.

— Чего спрашивать-то? Конечно, заказывай! — Милый Ленечка как будто бы даже обиделся: дернул за какую-то ручку, машина качнулась и поехала значительно быстрее. — А ты, я смотрю, уже с Галиной познакомилась? Ничего бабенка, шустренькая!

— Лень, что значит «бабенка»? Зачем ты так говоришь? Галя — такая интересная женщина…

— Я чего, спорю? Интересная баба! Только это… набалованная очень. Мужик-то у нее уже в годах, вот Галина им и командует. Налево, шагом марш, ать-два! Прям смех разбирает… — Леня собрался добавить что-то, но передумал и этим заинтриговал только еще больше.

— А кто у Гали муж?

— Балашов-то? Он на Норманнштрассе работает. В Управлении информации. Идеологической работой они там занимаются. Вышибают из немчуры геббельсовскую дурь. Между нами, Нин, работенка у них не бей лежачего. Непыльная. Но Балашов — мужик работящий, толковый. Хороший мужик. Только подкаблучник и совсем непьющий.

Улица Фридрихштрассе, казалось, не имеет конца. Так же, как не имели конца изумление и огорчение: побежденных немцев и сравнить нельзя было с пешеходами на московских улицах! В холодной, слякотной Москве все серое, черное: сапоги, платки, гимнастерки, телогрейки, а здесь весело цокали каблучками изящные девушки в модных платьях и шляпках, прогуливались с газетой под мышкой в ожидании трамвая очень неплохо одетые мужчины. Не безногие, пьяненькие инвалиды на тележках с подшипниками и похожими на утюги деревянными «колотушками», которыми несчастные калеки отталкиваются от грязных тротуаров и мостовых, а высокие, статные, бодрые мужчины. Поразило и то, что у фашистов были вполне приличные, отнюдь не зверские лица. В Москве с каждым годом, и особенно после войны, хороших мужских лиц становится все меньше.

Дом, где жили Ленечкины сослуживцы, стоял среди мрачных руин, искореженного, обожженного камня, черных воронок от бомб. В одной из воронок, далеко внизу, бродил безумного вида, длинноволосый, седой старик с палкой — должно быть, пытался отыскать память о близких, погибших под развалинами, о прошлой жизни. Поэтому громкий смех, вырывавшийся из открытых на втором этаже окон, показался абсурдным, неуместным, кощунственным.

— Давай-ка, Ниночка, поживей, опаздываем!

С двумя бутылками водки в руках Леня поспешно устремился в парадное. Очевидно, он часто бывал здесь в гостях, потому что на втором этаже уверенно нажал кнопку звонка на ближайшей к лестнице двери.

Открыла некрасивая, худая женщина. Она сердито стряхивала крошки с платья, однако, увидев Леню, сразу же заулыбалась, прикрывая рот рукой:

— Шибко припозднилися, Лексей Иваныч! Мы вас прям заждалися!

— Поздравляем тебя, Валечка! — Вручив хозяйке бутылки, Леня зачем-то крепко расцеловал ее в густо напудренные щеки.

— Милости просим, Лексей Иванович! — Малиновые губы «бантиком» расплылись в улыбке, и на передних зубах обнажились металлические коронки. Хозяйка подхватила Леню под руку и потащила за собой, словно и не заметив, что он не один.

Обстановка большущей комнаты, где за длинным столом собралась шумная, веселая компания — человек десять военных и пестро разодетых женщин, удивительно похожих одна на другую, — потрясла бы любого. Бронзовая, с бесчисленными хрустальными подвесками люстра, инкрустированная мебель, бархатные стулья с позолоченными ножками-лапами, маленький клавесин — все было старинным, бесценным, уникальным. Если бы не безвкусные, дешевые литографии в сусальных рамах, то вполне можно было подумать, что дружеская пирушка происходит в зале какого-нибудь музея.

— Штрафную Орлову! Штрафную!

Маленький полковник в расстегнутом мундире и с красным, потным лицом, перевалившись через стол, налил Лене полный-преполный бокал водки и потянулся с бутылкой к другому бокалу.

— Нет-нет! Спасибо, я не пью водку.

Полковник был искренне удивлен — застыл с бутылкой в руке и вдруг очень добродушно сощурился:

— Тогда, може, винца? Эй, Магда, вина тащи! — выхватил бутылку у вбежавшей в комнату белокурой девушки, наполнил бокал до края и тяжело опустился на стул. — Теперь давай, товарищ Орлов, тост за мою жинку!

Страшно и подумать было, что Леня выпьет такое количество водки, однако он ничуть не сопротивлялся: уже приготовил кусок черного хлеба и наколол вилкой селедку.

— Товарищи, предлагаю поднять тост за здоровье нашей многоуважаемой Валентины Егоровны! Пожелаем ей крепкого здоровья, большого личного счастья и любви…

— Иван Саввич, уж вы расстарайтеся нынче насчет любови! — визгливо выкрикнула похожая на старую куклу женщина с красным бантом в рыжих волосах. Все почему-то покатились со смеху, а Леня игриво погрозил ей пальцем:

— Чего ж ты меня перебиваешь-то, Шурочка? Нехорошо! Ладно. Короче говоря, поздравляю нашу дорогую Валю! Самую красивую девушку в Берлине и верную боевую подругу Ивана Саввича! — Леня чокнулся с хозяйкой, низко склонившись к ней, — наверное, опять поцеловал — и выпил весь бокал залпом, до дна. Занюхал хлебом, закусил селедкой и лишь тогда уселся рядом и обнял за плечо: — А это, вот, моя супруга Нина. Прошу любить и жаловать!

Оживленные, раскрасневшиеся гости чокались, пили, ели, смеялись. Никто и головы не повернул в сторону «супруги» полковника Орлова. Скромненько одетая, она не вызвала у этих немолодых, занятых своими разговорами людей ни малейшего интереса.

Плеча коснулась чья-то рука. За спиной сидящего справа хмурого подполковника по-дружески моргнули добрые глаза под пушистыми бровями.

— Здравствуйте, Ниночка.

— Ой, Лева! Здравствуйте.

— Не грустите.

— Я и не грущу. Все хорошо.

Ничего хорошего не было. Совсем позабыв о жене, Леня опять что-то шептал на ухо хохочущей Валентине Егоровне, а молчаливый сосед справа опрокидывал в рот одну рюмку за другой и беспрерывно курил, гася папиросы о прекрасную фарфоровую тарелку.

Сказочной красоты саксонский сервиз ни у кого из гостей не вызывал ни восторга, ни даже простого удивления. Между тем невозможно было отвести глаза от фарфоровой посуды в стиле рококо с галантными сценами — изящные, исполненные грации дамы в париках и кринолинах, кавалеры в камзолах и с треугольными шляпами, и, кажется, ни один сюжет не повторял другой. Такой сервиз мог бы украсить любой музей и никак не сочетался с винегретом, селедкой, солеными огурцами и особенно с окурками.

Пунцовый Леня все наливал и пил, однако делать ему замечание при всех было неловко, тем более что его сослуживцы пили отнюдь не меньше — проворная немка в белом переднике только успевала подносить бутылки. Сквозь звон стаканов и бокалов, хохот, взвизгивания доносились обрывки фраз: женщины с увлечением рассказывали друг другу, как выгодно они где-то что-то купили, обменяли, а мужчины обсуждали свои служебные дела.

— Вань, хватить вам все об работе да об работе! Плясать давайтя! — Подскочившая хозяйка расправила юбку панбархатного платья безумного цвета электрик и ухватила за рукав жующего студень Леню. — Лексей Иваныч, пошли!

— Королеве бала отказать нельзя!

С пластинки, заведенной в нетерпении приплясывающей Валентиной Егоровной, зазвучало незнакомое танго. Пела девушка по-немецки, хорошо пела. Немецкие слова в ее устах звучали не отрывисто и резко, как у страшных фрицев в кинокартинах о войне, а мелодично, завораживая своим мягким, чуть стертым «р».

— Ниночка, можно вас пригласить? — Лева, как всегда, угадывал желания.

Его узкая рука с длинными пальцами была на удивление прохладной, и вел Лева в ритме страстного танго бережно, вовсе не стремясь подчинить себе партнершу.

— Лева, а где же Лия? Почему она не пришла?

— Официальная версия — сильная мигрень. Но вам, Ниночка, я по секрету скажу… — Высокий майор Левитес наклонился и зашептал: — Моя серьезная и очень умная жена не выносит подобных мероприятий.

— А вы?

— Я? Мне нравится. Что может быть лучше застолья с друзьями? Только вы не думайте, Ниночка, что мы все такие уж горькие, беспробудные пьяницы. Просто русские люди обязательно должны напиться, иначе праздник не праздник!

— Что вы, Лева? Я ничего такого и не подумала.

— Ну-ну, не обманывайте! — Лева лукаво заглянул в глаза, чуть закружил и опять тихонько засмеялся над ухом. — Считаю своим долгом предупредить вас, Ниночка. Через час весь наш командный состав окажется под столом. Чтобы избежать излишне сильных впечатлений, советую вам уйти пораньше. Если, конечно, вы не жаждете прослушать «Шумел камыш» в исполнении наших дам или сплясать с Иваном Саввичем «камаринского».

— Я бы ушла, но…

— Да, боюсь, Алексея Ивановича сегодня увести будет непросто! — Лева иронически хмыкнул, и стало неловко: не следовало обсуждать Леню.

Хотя он вел себя нехорошо. Пытался танцевать танго по всем правилам — с резкими переходами, быстрыми шагами и страстными объятиями, — а получалось неприлично. Хихикающая Валентина Егоровна висела на нем, еле-еле перебирая ногами на высоких каблуках. Леня все не унимался — запрокинув через руку отнюдь не грациозную «королеву бала», едва не уронил ее, захохотал и снова чересчур уж крепко прижал к себе.

Так часто читавший мысли Лева догадался, о чем подумала покрасневшая от смущения за мужа жена.

— Не волнуйтесь, Ниночка! Ну, немножко разгулялся наш Алексей Иванович. С кем не бывает? Учтите на будущее, мы все тут, в Германии, слегка сошли с ума. Эйфория победителей… — Танго кончилось, галантный Лева шутливо щелкнул каблуками, кивнул, как бравый гусар, и склонился к руке. — Вы не сочтете меня невозможным нахалом, если я приглашу вас и на следующий танец?

Майор Левитес безусловно заслужил кокетливую улыбку: «Не сочту!» — ведь если бы не Лева, чье внимание позволяло не чувствовать себя брошенной, она расплакалась бы сейчас: нетвердо державшаяся на ногах Валентина Егоровна снова поставила танго и ухватила за рукав устремившегося к столу Леню:

— Леша, как хочете, я вас не отпущу!

Хорошо еще, что для нее он был «Лешей»!

— Ниночка, так потанцуем?

— Да-да.

Вряд ли майор Левитес так настойчиво ухаживал только потому, что считал своим долгом, из вежливости, танцевать танго и развлекать светской беседой жену друга и начальника. В блестящих черных глазах угадывалось нечто больше похожее на нежные чувства, чем на вежливый интерес. Лева словно бы догадался, о чем подумала его смутившаяся партнерша, — перевел пламенный взор в потолок:

— Хороша люстра у Иващенко, правда?

— Да, необыкновенная. Скажите, Лева, откуда вся эта роскошь? Золоченая мебель, музейный сервиз.

— Достоверно сие мне неизвестно, но думаю, Иван Саввич не поленился и реквизировал из какого-нибудь замка.

— Из замка?

— Чему вы так удивлены? Обычное дело. Прошлой весной богатые немцы драпали на запад со всех ног и побросали все свое добро. У кого из наших офицеров был транспорт, захватили по дороге кое-что.

— И вы тоже?

Славный Лева, который, конечно же, не мог никого ограбить, весело расхохотался:

— Ниночка, разве я похож на любителя пышного ампира и сладкого рококо? Нам, печальным поэтам, чужда помпезность быта… Посмотрите-ка, наш дорогой антиквар решил слегка вздремнуть. Эх, жаль, не дождемся мы сегодня «камаринского»!

Склонив круглую голову на руки, полковник Иващенко сладко похрапывал за столом. А где же Леня? Только что он танцевал рядом и вдруг исчез, причем вместе с Валентиной Егоровной.

— Не волнуйтесь, Ниночка, я сейчас же найду Алексея Ивановича! Садитесь пока за стол, по-моему, за весь вечер вы так ничего и не поели.

Хмурый подполковник все курил — с закрытыми глазами, покачиваясь из стороны в сторону и стряхивая пепел в глубокую тарелку с остатками винегрета. …Одна возлюбленная пара всю ночь гуляла до утра, — выводили срывающимися, дребезжащими голосами три сильно хмельные тетеньки. Громко подпевала отдельные слова рыжая Шура, со съехавшим на бок бантом. Шура то и дело требовательно трясла своего мужа, неприметного, курносого майора, но маленький осоловевший майор не хотел ее целовать, уворачивался и тянулся через стол, чтобы чокнуться со своими сослуживцами. Те зло отмахивались от него, употребляя нецензурные выражения, и что-то с жаром доказывали друг другу. Шура скосила глаза, и во взгляде ее глубоко посаженных глаз была язвительная насмешка.

Даже не извинившись за неприличное отсутствие, Леня упал на стул и опять потянулся за бутылкой:

— Иван Саввич! Товарищ полковник! Да будет тебе спать-то! Давай-ка лучше выпьем!

— Ленечка, не пора ли нам домой?

— Рано еще… И-ва-щен-ко! Проснись, говорю. Полковник Иващенко, па-дъем!

— Хватит, Ленечка, я прошу тебя.

— Ладно, последнюю — и уходим.

На беду, пробудился Иван Саввич. За «последней» была выпита «самая последняя», потом «ну еще сто грамм наркомовских», затем три раза «на посошок».

Розовел кусочек черного неба над безмолвными руинами, знобило от предрассветного ветра и подступивших к горлу слез: Лева и молоденький солдатик-шофер никак не могли затолкать пьяного полковника Орлова на заднее сиденье его «опеля». Леня упирался мощными руками, раскачивал автомобиль, и его безобразные крики разносились далеко по ночному Берлину:

— Мать вашу, уберите руки, я сказал! Где Иван Саввич? Где Ванька, я вас спрашиваю? Да отцепитесь вы… вашу мать!

— Леня, успокойся, умоляю тебя, садись, поедем!

— Алексей Иванович, поехали домой. Иван Саввич спит давным-давно.

— Спит? Брешешь ты все, Левка! Не может Ванька дрыхнуть! Мы с ним еще на посошок не выпили! Пусти, говорю! Прочь руки! — Свирепо оттолкнув терпеливого Леву, Леня все-таки влез в автомобиль и, кажется, только тут заметил сгорающую от стыда жену. — Надо же! Ниночка моя! Это ты, моя ненагляд..? — громко икнул, повалился на плечо и захрапел.

4

От окна, распахнутого в радостный весенний сад, до плотно закрытой двери было десять шагов, и она прошагала их раз по десять туда и обратно, про себя повторяя слова, накопившиеся в душе, которые следовало высказать Лене, как только он проснется. После бессонной ночи, проведенной на диване в гостиной, мысли все время путались.

Леня открыл глаза, обезоруживающе улыбнулся, и все приготовленные гневные фразы вылетели из головы.

— Доброе утро, Ленечка. Уже почти одиннадцать часов.

— И ладно! Поди-ка давай ко мне.

Запах перегара вновь вызвал впервые испытанное сегодня ночью пугающее чувство брезгливости. С трудом вырвавшись из горячих рук, она отбежала подальше и на всякий случай, чтобы хозяйка не услышала ссорящихся голосов, захлопнула окно.

— Я очень обижена на тебя, Леня! Вчера ты вел себя безобразно. Мне было очень стыдно. Если водка тебе дороже меня, тогда отправь меня, пожалуйста, обратно в Москву!

Надежды на то, что Леня сразу же попросит прощения, не оправдались: он, напротив, набычился:

— Ты чего говоришь-то? Чего такого страшного я совершил? Ну, выпил лишнего. Ты ж видела, какой я был уставший. Голодный. А там закуска какая-то поганая была. Хватит тебе, Нин, поди давай ко мне!

Обычно, когда Леня начинал сердиться, она терялась, но сейчас, ни капельки не сомневаясь в своей правоте, не собиралась сдаваться.

— Не пойду! Ты не только напился, ты некрасиво вел себя по отношению ко мне! Не подошел ни разу, слова не сказал, весь вечер танцевал с Валентиной Егоровной.

Быть может, не стоило так жестко говорить с ним? Строптивость всегда покладистой, нежной жены раздражила возлежащего на подушках, как барин, Леню только еще больше:

— А ты чего хотела, чтоб я весь вечер за твою юбку держался? Я не из тех мужиков, которые со своими женами на людях милуются. Не люблю я этого, поняла?

— Поняла. Ты предпочитаешь миловаться с чужими женами! — Кажется, опять получилось излишне резко, однако на этот раз Леня громоподобно расхохотался:

— Да будет тебе, Нин, ерунду-то молоть! Неужто ты меня к этой страхолюдине приревновала?

— Страхолюдине? А кто сказал вчера, что она самая красивая девушка в Берлине?

— Ну деньрожденье же у человека! По-твоему, я чего должен был сказать: поздравляем нашу дорогую Валю, самую страшную бабу в Берлине? — Развеселившийся Леня не чувствовал за собой никакой вины. Протер кулаками глаза и с наслаждением потянулся. — Ишь, приревновала она! А сама, чай, весь вечер с Левкой танцевала. Ты, смотри, Нин, как бы его еврейка тебе все волосы не повыдрала!

— Леня, что ты говоришь? Как ты можешь?

— А чего? Запросто. Лия Абрамовна — баба боевая!

— Все! Я не хочу больше говор

ить с тобой! Никогда!

На лестнице она села на ступеньку и заплакала: сколько можно выслушивать все эти мерзкие, мужицкие выражения? Как он мог сказать такое о Лии? Как язык повернулся? Конечно, нужно было давно осадить Леню, категорически запретить ему говорить всякие глупости и гадости, но так не хотелось никаких ничтожных ссор, никаких скандалов! Верилось, что любовь, доброта и нежность обязательно отогреют его сердце. Как в сказке. Глупенькая жена все прощала, старалась быть снисходительной, и вот теперь здесь, в чужом городе, в чужой стране, где она заперта, как в тюрьме, Леня распоясался окончательно. Воспользовался тем, что бежать ей некуда.

Здесь и поплакать-то толком было негде: внизу, в гостиной, уже появилась фрау Анна, чтобы накрыть стол к завтраку. Пожилая, благообразная немка наверняка слышала ночью пьяные выкрики русского полковника, когда Лева волок его, будто мешок, по лестнице наверх. Как знать, может быть, за то время, пока Леня жил тут один, он частенько возвращался в подобном виде и хозяйка уже привыкла к его безобразиям? А что еще остается этой несчастной женщине?

— Гутен морген, фрау Анна.

Хозяйка подняла голову и, поклонившись: «Гутен морген, фрау Нина», — ласково улыбнулась. Прямо как бабушка. Взгляд ее умных глаз был полон такого сочувствия, что выдержать его не хватило сил — так вдруг сделалось горько и стыдно. Фрау Анна сразу же заторопилась — быстро разложила ножи, вилки, сдержанно кивнула: «Битте шён!» — и с пустым подносом направилась к двери в сад. Или опять пожалела, или предпочла не встречаться с Леней.

Теплый пирог с кисловатой начинкой из ревеня пах корицей, и этот аромат напомнил детство, когда в день рождения папы, тридцатого сентября, Поля под руководством бабушки непременно пекла большой, на весь противень, дрожжевой пирог с антоновскими яблоками и корицей… Были бы живы бабушка, мама, папа, их Ниночка не совершила бы такой глупости — не выскочила бы замуж за первого встречного! И сейчас не ощущала бы себя такой несчастной, униженной, беззащитной перед ним.

— Ниночка, ну чего ты все плачешь-то? — Леня перестал жевать свою яичницу и, перегнувшись через стол, с виноватой улыбкой погладил по руке. — Скажи, ну чем уж я тебя так обидел? Чего тебя не устраивает? Может, я, дурак, правда, чего не понимаю. Так ты скажи!

— Знаешь, Лень, мне кажется, ты меня совсем не любишь.

— Я не люблю? Да ты чего надумала, Ниночка? Еще как люблю! Поди, поцелуй меня.

У Лени все просто! Он уже тянул к себе, чтобы поцеловать, но, собравшись с духом, она решительно высвободила руку, потому что больше всего сейчас и боялась этих поцелуев, после которых все опять будет по-старому.

— Подожди-подожди, Лень! Я думаю, что если бы ты любил меня по-настоящему, ты вел бы себя иначе. Почему ты иногда бываешь со мной таким грубым? Прямо каким-то солдафоном! Ты пойми, вчера мне было обидно не столько за себя, сколько за тебя… — При воспоминании о вчерашнем кошмаре из глаз вновь полились слезы. Проклятые близкие слезы мешали говорить, делали слабой, безвольной, ждущей утешения. — Сегодня ночью, Ленечка, мне было очень страшно! Я испугалась, что могу разлюбить тебя.

— Не плачь, моя ненаглядная! Не буду я так больше! Клянусь! Хочешь, я на колени перед тобой стану? — И герой войны, орденоносец, полковник, Ленечка бухнулся на колени. Лучистые глаза смотрели виновато и по-собачьи преданно. Ласковое весеннее солнце падало на его льняные шелковистые волосы, на белую рубашку, доброе, открытое лицо, и в эту минуту Ленечка казался таким светлым-светлым… — Насчет Вальки ты, Ниночка, и в голову не бери! Чего я, по-твоему, совсем дурак? У меня жена такая, а я буду с какой-то деревенской бабой шашни заводить?

— Куда же ты вчера удалился с ней?

— Не удалялся я! Это Валька потащила меня похвастать, какую ей Ванька на деньрожденье вазу подарил. Ничего, красивая ваза, золоченая. С портретом какого-то мужика. А размером, Нин, прям с бочонок! Не пойму только, на черта им эта ваза сдалась-то? Если только Валька в ней капусту будет квасить… — Смеющийся Леня отряхнул невидимые пылинки со светлых брюк и вдруг хлопнул себя ладонью по лбу. — Совсем запамятовал! Пойдем-ка, я тебе чего-то покажу.

Комнатка на втором этаже прежде, безусловно, служила детской, девичьей: мелкие розочки на обоях, узкая кроватка под пестреньким покрывалом с оборкой. На маленьком письменном столе — синеглазая кукла. Изумительно красивая — с длинными белокурыми волосами, густыми ресницами, в шелковом голубом платье и в шляпе с бантом. В углу милой детской громоздились какие-то грубо сколоченные ящики, три огромных потертых чемодана, два большущих бязевых узла. Оживленный после примирения и нежных поцелуев на лестнице, Ленечка уже торопливо открывал один из ящиков:

— Вот, глянь! Нравится?

Чашки, блюдца, тарелочки. Целый сервиз. Прекрасный старинный кобальт с широкой золотой полосой по краю и тонкой золотой росписью по темно-синему фону.

— Очень нравится. Чье это, Лень?

— Наше! Тут вот все — наше, погляди! — В другом ящике, в стружках, лежали статуэтки — фарфор с глазурью. — А это как, ничего? — Леня достал маленькую фигурку — мальчик в курточке и коротких штанишках играет на дудочке, — повертел в руках и бережно положил обратно.

В третьем ящике оказался столовый сервиз. По белому полю порхали желто-розовые мотыльки. Резной край делал тарелки похожими на гигантские сказочные цветы.

— Какая красота!

— Правда? — Ленечка очень обрадовался и радостно чмокнул в щеку. — А тут… — Покопавшись в стружках, он протянул тяжелый удлиненный бокал с двумя золотыми коронами. Судя по чуть заметной асимметрии, характерной для старинных мастеров, вещь была бесценной, музейной.

— Лень, где ты взял все это? Ведь не там, где твой Иващенко?

— При чем здесь Иващенко? Не понял?

Чтобы не подвести Леву, вероятно, выдавшего чужой секрет, лучше было сделать вид, что она ничего не знает о происхождении увиденных вчера сокровищ.

— Я была просто поражена, когда вошла к Иващенко. Какая у них люстра, мебель, сервиз! Откуда такая роскошь? Скажи мне честно, Иващенко, что, ограбил какого-нибудь богатого немца?

Леня замер с бокалом в руке. Швырнул бесценный бокал, как какой-нибудь мусор, обратно в ящик и презрительно скривил губы.

— Дура ты, Нинка, ты уж меня извини! Чего ты об Иващенке-то знаешь? Ты знаешь хоть, что у него в войну погибли двое маленьких детей? На глазах у Вальки?.. Ах, ты не знаешь? Так я тебе расскажу! — Леня ужасно раскричался. Такого не бывало никогда прежде. — Когда Валька с детьми от немца бежали, на пароме надо было переправляться через этот… как его, черт? Через Буг! В общем, Валька детей на паром посадила, а сама за вещами кинулась. Тут немец и шарахнул по тому парому. Столб воды — и одни щепки плавают! А ты про какие-то поганые люстры талдычишь, сервизы! Про барахло всякое! — Побагровевший Леня с такой злостью пнул ногой по ящику, что внутри зазвенело. — Не бойся, муж у тебя не вор! Купил я это. Для тебя купил, поняла? Ну тебя к черту!

Только-только помирились, и вот опять поссорились! Леня в ярости умчался, а она, глупая, присела на узкую кроватку и заплакала еще горше, чем прежде. Потому что на этот раз виновата была сама. Как она могла заподозрить Ленечку в грабеже? Зачем спросила об Иващенко? Но откуда же было знать о трагедии этой несчастной семьи?

Однако и Леня был неправ. Что бы ни случилось, грабить нельзя! Если все люди начнут оправдывать свои пороки несчастьем, что же тогда будет? Мир перевернется! Ведь сейчас трагедии — кругом. За примерами далеко ходить не нужно. Когда-то в этом прекрасном доме жила маленькая счастливая девочка, вместе с мамой и папой, играла в куклы, а теперь здесь хозяйничают чужие люди. Натащили страшных ящиков, чемоданов, сервизов. Переселили пожилую, ни в чем не повинную женщину в подвал. Тем не менее фрау Анна не озлобилась. Напротив, ласково улыбается. Леня сказал «барахло». Для него, конечно, так и есть, но для тех голодных и обездоленных немцев, у которых он купил эти прекрасные старинные вещи, они отнюдь не барахло. Для них эти вещи бесценны. Потому что прожили вместе с ними долгие-долгие годы и хранят память о тех, кого уже нет…

На кукольной шляпке — грустная пыль, а если наклонить красавицу куклу, синие глазки закрываются. У одной маленькой девочки тоже была когда-то необыкновенная кукла — Мари. С фарфоровым личиком. Старинная, в коричневом платье с кружевным воротником. Дедушка привез ее бабушке из Парижа. Куклу строго-настрого велено было беречь, поэтому соседским девочкам, приходившим в гости, разрешалось взглянуть на недотрогу Мари лишь издалека. Где теперь Мари?

Что там Мари! Оставшись с мамой вдвоем, совсем без денег, они точно так же, как эти голодные немцы, продавали все, что у них было. Картины, безусловно, не полотна великих мастеров, но хорошие картины, подлинники, в красивых рамах, подаренные бабушке на свадьбу ее родителями, Теодором Францевичем и Варварой Михайловной, еще в прошлом веке. Корниловский и любимый бабушкин майсеновский фарфор. Папины книги с золотым обрезом, в кожаных, с тиснением переплетах и прекрасную коллекцию марок, которую он собирал с детства. Почерневшее и порядочно потертое в гостеприимном московском доме столовое серебро от «Сазикова». Приходили чужие, равнодушные люди, все рассматривали, выбирали, приценивались. Мама не умела торговаться и после ухода покупателей часто плакала и называла их грабителями. Встречались и порядочные люди, но почему-то непорядочных было больше.

А как-то зимой, еще до войны, мама послала ее к своей давней знакомой на Арбат, в Староконюшенный переулок. Был страшный гололед, и в стоптанных ботинках она ползла еле-еле, боясь поскользнуться и разбить хрупкую статуэтку. Поднималась по темной лестнице на четвертый этаж, нащупывая ногой ступеньки. Недовольная тетенька с папильотками на голове, которая только что уселась обедать, вытерев губы рукой и запахнув поплотнее на груди атласный халат с павлинами, торопливо развернула папиросную бумагу, увидела скачущего на коне Наполеона, и глаза у нее засверкали. Однако, быстро спохватившись, мамина хорошая знакомая безразлично пожала плечами: ничего особенного! Надолго ушла куда-то в глубину своей необъятной квартиры, где необыкновенно вкусно пахло пирогами, и, вернувшись, протянула пятьдесят рублей: «Передай Зине, мне эта дребедень абсолютно ни к чему. Ну уж, так и быть. Жалко вас».

Мама плакала, ругала дурочку дочь, которой никогда ничего нельзя поручить, кричала: «Нина, до чего же ты все-таки бестолковая! Какая-то недотепа! Как ты могла отдать дорогую вещь за такие ничтожные деньги? Ведь у нас больше ничего не осталось!»

И обиженная «дурочка дочь», захлебываясь от слез, прокричала в ответ очень жестокие слова, которые не могла простить себе до сих пор: «Если у нас ничего не осталось, тогда зачем ты опять заказала новое концертное платье? Все равно никто не приглашает тебя выступать!»

Теперь она была старше и умнее. Сдула пыль с кукольной шляпки и побежала просить у Ленечки прощения.

5

Дорожки в саду, сколько ни метет их длинный веник фрау Анны, сплошь усеяны бело-розовыми лепестками, которые теряют фруктовые деревья, а лиловые рыхлые кисти персидской сирени уже подбираются к открытому окну спальни, и весь дом напоен сладким, томным ароматом, настраивающим на негу и лень. Так оно и есть. «Фрау Нина» просыпается поздно, не спеша приводит себя в порядок, бродит по дому, по саду. Праздность больше не тяготит. Такой образ жизни идет ей на пользу: она очень похорошела. Зарумянилась, загорела на солнышке. Волосы от жидкого мыла приобрели блеск, руки от крема сделались мягкими, движения от покоя, тишины и полного бездельничанья — плавными и грациозными. Удивительные перемены замечают все, но главное — любимый муж.

— Ну ты даешь, Ниночка, бесподобно! — повторяет Леня, с восхищением поглядывая поверх газеты, когда его жена (в том самом черном пеньюаре, в котором он собирался везти ее в гости к Иващенко) сидит перед зеркалом нога на ногу и медленно, с кокетством, расчесывает на ночь волосы.

Теперь она все чаще смотрит в зеркало на свое округлившееся лицо с подщипанными бровями, загнутыми по моде ресницами, с губами, подведенными густой вишневой помадой, и, бывает, ловит себя на радостной мысли, что стала похожа на свою красавицу маму. Основная заслуга в чудесном преображении принадлежит замечательной Гале Балашовой, готовой поделиться всем на свете. Если к Гале приходит делать маникюр молоденькая фрейлейн Инга, за соседкой тут же посылают проворную служанку Агнес, и вскоре начинается очень приятная процедура: аккуратненькая фрейлейн, повязанная белой косынкой на манер чалмы, опускает пальцы «фрау Нины» в горячую воду с содой, ловко острыми щипчиками подрезает кожицу на ногтях, полирует их пилкой и покрывает темно-красным блестящим лаком. Если Галя покупает себе новую, самую модную помаду, необычайного оттенка, то точно такую же берет и для «Нинули».

Дважды они вместе с Галей побывали у ее портнихи, и скоро будут готовы летнее платье из светло-коричневого креп-сотена, выходной темно-синий шелковый костюм и так необходимый в летнюю жару яркий сарафан на тонких, завязывающихся на шее бретельках. Фасоны они тоже придумывают вместе с Галей, удобно устроившись в тени под яблоней, возле куста зацветающей магнолии. Иногда они просиживают там долго-долго и все никак не могут наговориться. Когда домой возвращается Галин муж, высокий, седой Владимир Дмитриевич, и застает болтушек под яблоней, то неизменно качает головой: «Дамы, вы опять здесь? И что же вы делаете?» — Галя неизменно отвечает: «Как что? Мы ждем ребенка!» — и они продолжают обсуждать очень важную тему: пришить ли на новое платье обычные пуговицы, или обтянуть их блестящей изнанкой.

Если же раньше Балашова подъезжает на «опеле» усталый после долгого рабочего дня, совещаний, разъездов по объектам Леня, его заботливая жена стремглав летит домой и первые несколько минут, пока он еще сердитый и раздраженный, всячески старается угодить: включает душ, приносит свежую рубашку, собирает вместе с фрау Анной ужин, прекрасно отдавая себе отчет в том, что, пока она, Нина, прохлаждается, Ленечка трудится иногда и по двенадцать часов. Такое случается нередко, потому что Алексей Иванович — незаменимый специалист, инженер от Бога, трудяга, для которого рабочий день длится ровно столько, сколько необходимо. Жену серьезный полковник Орлов, занимающий немаленькую должность в СВАГе, не любит посвящать в свои служебные дела, но она точно знает, что это очень важные дела, государственного значения.

Теплыми вечерами, в сумерках, они с Ленечкой гуляют по их пустынной, тихой улочке. Озорной, вороватый муж украдкой срывает для смеющейся над его проделками, счастливой жены ароматные ветки невиданно красивого бесхозного кустарника. Они целуются в зарослях цветущей сирени, быстрыми шагами возвращаются домой, а там уже бегут вверх по лестнице. Но чаще после ужина Леня поднимается в спальню один, чтобы почитать газету. И засыпает. Сколько ни целует жена мужа в теплое ухо, он никак не отзывается на ее нежность и спит, не просыпаясь, до следующего рабочего дня.

6

Серый день навевал тоску. Все время вспоминались московские холодные весенние дожди, сырой асфальт, смазанные контуры соседних домов, когда тупо смотришь из окна на бесконечный дождь. Лишь букет пионов — плотных, темно-красных — напоминал о ярком, так неожиданно прерванном, солнечном мае, полном теплых ночей и волшебных ароматов цветения.

Обедали долго, неторопливо — куда спешить? Собирались посмотреть вдвоем Берлин, съездить в Потсдам, но тихо зашелестевший на рассвете дождь часам к девяти разошелся и нарушил все воскресные планы. Леня безрадостно жевал необыкновенно вкусные кнедлики с мясной подливкой, мысленно тоскуя по картошке, жаренной на сале с луком, и кислым щам, а она все любовалась букетом пионов, который привез ей вчера поздно вечером милый Ленечка.

— Лень, как ты думаешь, может быть, мы когда-нибудь заведем себе маленькую дачку в Подмосковье? И чтобы там было много-много прекрасных цветов!

Леня решительно замотал головой, и стало ясно, что мечтам о пестрых, ярких клумбах, зеленой лужайке и гамаке между раскидистых яблонь вряд ли суждено осуществиться.

— Не, ни на какие дачки ты меня не уговоришь! Я город люблю. С детства лопатой в огороде намахался. Хватит уж с меня.

— Почему обязательно «намахался»? Представляешь, ты возвращаешься со службы, я встречаю тебя у электрички, и мы вместе идем по тропинке домой. Вечер, цветет сирень, кругом тихо-тихо, лишь поют соловьи.

— Будет у тебя, Нин, охота меня встречать, давай у метро встречай.

— Ах, Ленечка, прозаическая ты личность!

Выросшая в центре Москвы, она и не подозревала раньше, как замечательно жить за городом. Только здесь, на окраине Берлина, впервые удалось по-настоящему оценить красоту деревьев, кустарников, цветов. А как приятно выйти утром в сад, покрытый капельками росы, порадоваться распустившимся цветам, еще вчера спрятанным в невзрачные бутоны, вдохнуть аромат свежескошенной на лужайке травы! В детстве родители как-то снимали дачу под Москвой, но запомнились лишь огромные сосны, песчаный берег реки и мелкие, едко пахнущие ромашки вдоль дороги.

— И все-таки ты не прав.

— Прав-прав! А захочешь в земле покопаться, я тебя к матери свезу. Там у нее такой огород, что обкопаешься!

— Ты пишешь маме? Если тебе очень некогда, я могу написать.

— Чего писать-то? Она ж неграмотная, читать не умеет.

— По-моему, Ленечка, так нехорошо. Нельзя быть таким бессердечным. Ведь ты единственный сын. Твои письма Катерине Алексеевне могут прочесть соседи. Не в лесу же она живет!

— Да не волнуйся ты. Мать в курсе, что я жив-здоров. Что женился. Что жена у меня ух какая молодая и красивая! — Непрошибаемый Леня весело подмигнул и подлил себе еще водки. Заключительные полрюмки. — Две посылки матери отправил. Вернемся домой, съездим. Съездим ведь?

— Непременно съездим.

Сейчас самое время было бы напомнить сытому и благодушно настроенному Ленечке, что он обещал пойти в кино. Однако, судя по тому, как он только что зевнул, мероприятие не состоится, — Леня выпьет кисель и, прихватив газету, отправится наверх почитать, вернее, поспать.

— Нинк, посмотри-ка! К нам вроде кто-то идет. Никак Балашов?

— Ой, значит, случилось что-то!

В дожде за окном мелькнул высокий силуэт. Совсем нечастый гость, некомпанейский Балашов был еще и закутан в мрачную плащ-палатку.

— Что-нибудь случилось, Владимир Дмитриевич?

— Что вы, что вы, Ниночка! Зачем вы выскочили? Такой ливень. — Стряхнув на ступеньках мокрую плащ-палатку, Балашов тщательно вытер ноги о коврик, притворил за собой стеклянную дверь и смущенно вошел в гостиную. — Здравствуйте, соседи. Моя Галочка родила сегодня.

— Ура! Поздравляем вас! — Как же она обрадовалась! Кинулась обнимать Балашова, однако он лишь смутился от такого бурного выражения чувств.

— Спасибо-спасибо!

— Давайте с нами обедать? Но главное, расскажите, как там Галя?

— Можно, я сначала присяду? — Взволнованный отец присел на краешек дивана, вытер мокрые руки платком и промокнул плохо выбритое, осунувшееся лицо. — Спасибо, Ниночка. Вы, ради бога, только не беспокойтесь. Не нужно ничего. Я не голоден. Переволновался очень. Ночью отвез Галочку в госпиталь, вернулся домой, чувствую, дома мне не будет покоя. Поехал обратно. И дождался. Приехал сюда, снова волнуюсь. Вот и решил зайти к вам, по-соседски, вы уж извините меня.

— Правильно сделал, товарищ полковник! Давай-ка садись к столу, а то как-то не по-русски получается. — Минуту назад совершенно обзевавшийся, Леня взбодрился, поскольку появился отличный повод продолжить застолье. — Нин, рюмку-то достань для гостя, сейчас выпьем за здоровье Галины и младенца!

— А что? Выпью обязательно. — Все еще растерянный, Владимир Дмитриевич подсел к столу и, сам над собой засмеявшись, замотал головой. — Ох, нелегкое это испытание, скажу я вам, стать отцом в сорок два года!

— За здоровье матери и ребенка! — Леня торжественно поднялся, чокнулся со всеми и, по-видимому, вспомнив наставления жены, закусил водку кнедликом, а не занюхал по привычке хлебом. — И кто родился? Парень?

— Девочка. — У Балашова от нежности засветились глаза.

— Ну-у-у, чего ж это ты так опозорился-то? — Леня разочарованно откинулся на спинку стула и расхохотался. — Бракодел, Владимир Дмитрич! Бракодел!

Хоть провались под землю! Под укоризненным взглядом он, к счастью, притих, и все же надо было побыстрее загладить неприятное впечатление от его солдатских шуточек.

— Как я мечтаю, что у нас с Алексеем Ивановичем тоже когда-нибудь будет девочка! А как вы назовете дочку? Вы, наверное, уже выбрали какое-нибудь замечательное имя, Владимир Дмитриевич? Вы же филолог, вам и карты в руки.

— Никаких особенно серьезных филологических изысканий я, откровенно говоря, на сей счет не предпринимал. — Шутливо усмехнувшись, Балашов вновь сделался задумчивым и серьезным. — Знаете, Ниночка, когда я весной сорок пятого очнулся в госпитале после ранения, то первая моя мысль была о Гале. Мы не виделись с ней четыре года. Я на фронте, Галочка в эвакуации. Лежал забинтованный, как мумия, и думал о ней. Благодаря Галочке и выжил. Выписался из госпиталя как раз в день победы. Галочка у меня суеверная, не разрешила выбирать имя заранее, а я, друзья мои, подумал так: если у нас с Галочкой родится девочка, назовем-ка мы ее Викторией, что означает «победа». Если мальчик, то пусть будет Виктор — «победитель». Вам нравится моя идея, Ниночка?

— Прекрасно, Владимир Дмитриевич! Замечательно!

— Да, это ты здорово придумал… Бесподобно! Выпьем, товарищ полковник, за твою Викторию и за нашу победу! — Леня, вероятно, уже сообразил, какую сморозил глупость, и теперь улыбался радостнее счастливого отца.

Уже от третьей рюмки Балашов решит

ельно отказался:

— Нет-нет, дорогие мои, более чем достаточно. Вернется Галочка, тогда и устроим пир на весь мир. Как это называлось в прежние времена? Крестины. Эх, хорошо бы организовать шашлыки! Как когда-то до войны у меня в Лосинке делали мы с друзьями… — Непьющий Балашов явно захмелел. В маленьких бесцветных глазах блеснули слезы.

— Владимир Дмитриевич, может быть, сделать вам крепкого чаю?

— Что вы, что вы! Благодарю! — Балашов решительно замахал руками. — Зря вы меня так напоили, друзья мои. Стоит мне выпить рюмку, я становлюсь на себя непохожим. Слезливым и невероятно разговорчивым. Вот, вспомнил старых друзей. Из всей нашей компании в живых остались только двое… Но не будем сегодня предаваться печали. Ниночка, моя Галя уже рассказала вам, как мы с ней познакомились и поженились?

— Нет, еще не успела.

На самом-то деле Галя уже давно «под большим секретом» поведала ей историю о том, как хорошенькая студентка, пользовавшаяся сумасшедшим успехом у всех окружавших ее молодых людей, отвергла их и женила на себе преподавателя по античной литературе, безумно талантливого, подающего огромные надежды ученого.

— Поразительно, о чем же вы беседуете целые дни? Я был уверен, что в моей биографии не осталось ни одного белого пятна…

— Владимир Дмитриевич!

— Я пошутил, простите великодушно. Если я вас не очень задерживаю, то, пожалуй, расскажу. Как-то сейчас все вспомнилось…

Посвященная и в эту семейную тайну соседей, она только прятала улыбку за букетом пионов, пока Владимир Дмитриевич рассказывал, как он, старый холостяк, тридцать шесть лет проживший вдвоем с мамой, влюбился, как мальчишка, в свою студентку — прелестную Галю Кузнецовскую, «не обращавшую на него ни малейшего внимания».

— А тут однажды приехали ко мне в Лосинку, на шашлыки, друзья, и один мой давнишний приятель привез с собой девушку. Смотрю — в калитку входит Галя. Такая красивая в летнем белом платье! Галочка и не подозревала, к кому едет в гости…

Неужели? Наивный Владимир Дмитриевич! Ведь Галя сама «нахально увязалась» за их общим знакомым, прослышав, что тот собирается к Балашову в Лосинку, и там уже приложила максимум усилий, чтобы очаровать доцента. И не только его самого…

— Тогда еще была жива моя мама. Они с Галочкой как-то сразу подружились. Так симпатично вместе собирали на стол, потом вместе мыли посуду. Когда все разъехались, мама предъявила мне ультиматум: Володька, если ты не женишься на этой хорошенькой Гале, я выгоню тебя из дома, так и знай! Мама у меня была дама мудрая. Моя Галочка — чудо!

Леня словно бы догадался, как все происходило в действительности, — с трудом сдерживая насмешливую улыбку, он морщился, стряхивал крошки со скатерти, крутил пустую рюмку в руке.

7

Суеверная Галя решительно отложила «крестины» на месяц: «Балашов, ты сошел с ума! Какие могут быть гости? Ни в коем случае нельзя показывать младенца посторонним людям, прежде чем минует три недели. Так говорила моя старорежимная бабушка».

Время летит быстро. Не успели оглянуться, и вот уже Галя томно возлежит в шезлонге на изумрудной лужайке и покачивает плетеную колясочку на дутых шинах, где уснула крошечная Вики, которой вчера исполнился месяц.

— Нинуль, не придумывай! Не нужно мне ничего помогать сегодня. Моя Агнес прекрасно справится со всем сама. Посиди лучше со мной, обсудим планы на вечер. Только говори потише, а то Вики проснется и задаст нам жару! — Галя с кокетливым умилением смотрит на свою очаровательную девочку, в розовом кружевном чепчике, запеленатую в легкое розовое одеяльце, и не устает восхищаться ею. — Правда, прелесть?

— Замечательная девочка! Вы такая счастливая!

— Я-то счастливая, а ты почему сегодня такая мрачная? Опять поссорились?

— Да нет.

Высоко-высоко, за ветвями черешневого дерева, на верхушке сплошь покрытого красными, поспевающими ягодами, синеет небо — чистое, с легкими, еле заметными облачками, а на душе тяжело. Только уже неловко мучить Галю рассказами о своих бесконечных переживаниях, и потом есть вещи, о которых не расскажешь и ей.

Вчера вслед за «опель-адмиралом» к калитке подъехал грузовичок. Выскочивший из кабины солдатик откинул борт и под руководством Лени занес в гостиную нечто прямоугольное, метра полтора длиной. Услужливый солдатик, козырнув на прощание, убежал, а Леня стал быстро распаковывать сверток.

— Ленечка, что это?

— Сейчас увидишь… Вот, глянь, какая красотища!

На литографии в толстой сусальной раме была изображена обнаженная дама, возлежащая на парчовом ложе, в окружении пухленьких, златокудрых ангелочков.

Решив в первый момент, что здесь какая-то шутка, что Ленечка привез эту лубочную картинку смеха ради, она очень развеселилась. Однако Леня был серьезен, и она в недоумении снова взглянула на красочное «полотно»: самый крупный из синеглазых ангелочков, сидя на ватном облачке, как на подушке, игриво целился стрелой в лежащую на боку «Венеру», и если бы все-таки выпустил стрелу, то наверняка угодил бы ей как раз пониже спины.

— Ха-ха-ха!.. Ой, Ленечка, откуда такая смешная картина?

— Чего ты понимаешь-то? — Леня прямо рассвирепел. — Знала бы, сколько я за нее заплатил! Это ж… как его? Рафаэль.

— Тогда уж скорее Тициан.

Ироническое замечание озадачило Леню, и, встав на колено, он принялся пристально, сантиметр за сантиметром, что само по себе тоже было очень смешно, изучать упитанную голую даму.

— Чего, правда, что ль, барахло? И чего теперь делать?

— Не знаю. Или отвези ее обратно, или, в крайнем случае, подарим Иващенко. Думаю, они будут в восторге.

Даже если шутка получилась не слишком удачной, Леня все равно не имел права повышать голос и ругаться:

— Ну, и зараза же ты!

После «заразы» не разговаривали весь вечер, ночью, как всегда, помирились, но неприятный осадок тем не менее остался. Как расскажешь про «Рафаэля» Гале? Не хочется позорить Леню.

Колясочка со спящей Вики уже стояла в тени. Галя на цыпочках пересекла лужайку и, снова с наслаждением растянувшись в шезлонге, сладко, как кошечка, зевнула:

— А-а-а… Так что произошло, Нинуль? Что ты все куксишься? Поссорилась со своим любимым Ленечкой?

Скрывать от Гали что-либо было бесполезно: она все равно не успокоится до тех пор, пока не выяснит причину уныния, ей самой абсолютно не свойственного и поэтому, как она считает, не имеющего права на существование.

— Понимаете, вчера Леня купил картину. Настолько примитивную, что я расхохоталась, а он разозлился.

— Нинуля, разве так можно? — Искреннее возмущение тут же сменилось игривыми ямочками на румяных щеках и лукавым посверкиванием веселых зеленых глаз. — Учу я тебя, учу, и никакого толку! Приволок твой Леня какую-нибудь чепуховину, а ты: ах, Ленечка, дорогой, какая прелесть! Милый, какой у тебя потрясающий вкус! И запихай эту чертовню куда-нибудь подальше. А со временем, когда твой Ленечка забудет о шедевре, тащи его на помойку. Или в подвал, Анне на растопку!.. Хи-хи-хи… Обычно мужчины быстро забывают о своих приобретениях. Они, в отличие от нас, очень умные, и голова у них занята исключительно работой. — Нахмурив тоненькие брови и сделав умное лицо, Галя опять прыснула со смеху. — А если вдруг грозный муж спросит, где, мол, та бесценная вещь, которую я купил, пожми в недоумении плечиками и начинай искать. Долго-долго, пока ему не надоест!

Галя была права: не следовало так откровенно смеяться над не искушенным в живописи Леней. Но и он не должен был употреблять таких гадких слов! Гале легко рассуждать: ее Балашов никогда не позволит себе так грубо разговаривать с женой. Он наверняка и не знает всех этих ужасных, мужицких, выражений.

— Галь, дело не в картине. Просто каждый раз в ссоре… а иногда и без нее Леня произносит такие слова, что я… какое-то бесконечное унижение…

— Ну, Нинулечка, ну пожалуйста, не плачь! — Удивительная мастерица утешать, Галя принялась ласково гладить по плечу. — У меня разрывается сердце, когда ты плачешь!

— Как вы думаете, если мне так трудно с Леней, может быть, следует развестись? Пока не поздно… пока нет детей?

Галя испуганно отстранилась и посмотрела как на сумасшедшую.

— Ты спятила! Разведешься ты, и что? Останешься одна? Не забывай, теперь, после войны, мужчины на вес золота! И самое страшное — они уже догадались об этом. Ты говоришь «унижение», а не унижение такой девушке, как ты, стучать молотком на почте и ходить в драных чулках?

— Мне кажется, драные чулки — это менее унизительно, чем…

— И слушать не хочу! Ты думаешь, мне с Балашовым легко? Ошибаешься! Он иногда меня так утомляет! До мигрени. Его так много! Но я же терплю. Учти, Нинуля, такого, как твой Ленечка, ты вряд ли еще найдешь. Он интересный, представительный, неглупый. Прекрасный инженер. Так мой Балашов говорит, а он никогда не похвалит напрасно. Понятно, что твой Ленечка — не граф Орлов, однако ты можешь выдрессировать его… — В коляске пискнула Вики, и Галя сникла. — Ох, как же я устала! Ни днем ни ночью нет покоя! Нинуль, пойди посмотри.

Как не броситься со всех ног? Такое удовольствие покачать на руках хорошенькую, сладенькую Вики, прижать к себе — ощутить теплоту, нежный запах крохотного тельца. Но Галя тревожилась напрасно: малышка спокойно спала под тонким марлевым пологом, который защищал ее от назойливо гудящих в саду толстых пушистых шмелей, злых пчелок и пестрых бабочек, целыми стайками перелетавших с роскошного куста «фламентанц», усыпанного красными розочками, на высокий бледно-голубой и лиловый дельфиниум.

— Спасибо, Нинуль… Так о чем мы?.. Ах да, о картине! Вообще, мой тебе совет на будущее — лучше покупай все сама, а мужа используй только как грузчика.

— Я не хочу ничего покупать.

— Что ты, Нинуль, все капризничаешь сегодня? Почему это ты ничего не хочешь покупать?

— Я не могу. Ведь немцы продают нам все за бесценок, и получается какой-то грабеж.

— А ты прибавь им, если чувствуешь, что вещь стоит дороже, и совесть твоя будет чиста. Я часто так делаю. Потом, согласись, если мы ничего не будем покупать у немцев, то им будет только хуже.

— Наверное.

— Не наверное, а верно! Умоляю тебя, Нинуля, выбрось ты из головы все эти картины и прочую ерунду! Сходим с тобой сегодня в парикмахерскую, нарядимся и вечерком будем крутить романы. Ожидаются весьма интересные мужчины, сослуживцы моего Балашова. Кстати, твой поклонник Левка припожалует к нам сегодня? С супругой или, к счастью, без?

Намеки на безусловно повышенное внимание со стороны майора Левитеса служили поводом поиронизировать над Лийкой, которую Галя невзлюбила с первой встречи.

— Думаю, один. Супруга теперь очень занята: днем работает, по вечерам усиленно занимается немецким.

— И прекрасно! Не выношу я эту вашу Лийку. Она такая умная! Газеты читает. Рядом с ней чувствуешь себя полной дурочкой. Страшненькая, а самомнение такое, будто она здесь первая раскрасавица! — Галя брезгливо наморщила носик и, конечно же, не преминула карикатурно изобразить Лийку — втянула щеки и вытаращила глаза. — Если товарищ Лия так жаждет изучать немецкий, пусть изучает. Но она сильно рискует! — Многозначительно подмигнув, Галя расхохоталась. — Пусть-пусть Лийка занимается! А мы, бездельницы и кокетки, как следует повеселимся. Через час придет кормилица, и я свободна. Понесемся с тобой в парикмахерскую. Как-нибудь они с Агнес тут управятся с Вики… Ах, я совсем забыла тебе рассказать! Вернулся из плена муж Ангес Отто, но она не желает возвращаться к нему. Плачет и говорит, что муженек у нее — жуткий пьяница, загубил ее молодость, а у русских ей очень хорошо, что она обожает Вики и лучше умрет, чем расстанется с крошкой. Знаешь, я заметила, немки — весьма сентиментальные существа.

8

Отражения во всех зеркалах, какие есть в доме, не могли обмануть: она выглядела ослепительно, умопомрачительно, «бесподобно»! Светло-коричневое элегантное платье, широкое в плечах и узкое в талии, и коричневые босоножки на высокой танкетке сделали еще выше и стройнее. Недаром пожилая немка, сшившая платье, долго в восхищении качала головой, что-то восторженно лепетала, открыла журнал мод и, указывая то на свою смутившуюся и порозовевшую от комплиментов клиентку, то на изящных белокурых фрейлейн в журнале, попыталась объяснить, что «фрау Орлофф» вполне может сниматься для модного журнала. Видела бы портниха ее сейчас! С новой прической, почти такой же, как у Гали, — с «валиком» в золотистой сетке — она выглядела, правда, немного старше, зато современно, модно. Теперь уж определенно можно и в журнал! Лишь бы только Лене понравилось. Что, если он рассердится и скажет: а где же наши волосы?

Грозный муж уже поднимался по каменным ступенькам в гостиную. Остановился в дверях и остолбенел.

— Ленечка, тебе не нравится?

— Мать честная! — Леня сдвинул фуражку на затылок и заулыбался. — Ну, Ниночка, была ты у меня принцесса, а нынче королева…

Красивая полукруглая гостиная Балашовых выглядела сегодня еще наряднее. Празднично, торжественно. Галя срезала все распустившиеся утром в саду цветы и расставила везде, где только можно — посередине большого овального стола, на буфете, на пианино, на четырех подоконниках, — букеты ярких роз, ароматных белых лилий, рудбекий, бархатцев, душистого горошка, синего дельфиниума. Но самым очаровательным цветочком была малютка Вики в розовых кружевных пеленках. Круглолицая Агнес, в холщовом переднике похожая на придворную кормилицу, держала ее на руках и с такой гордостью показывала гостям, словно крошка была ее собственной дочерью. «Молочные» глазки щурились от яркого солнца, Вики смешно морщилась и пускала из-под пустышки пузыри.

Жалобный детский плач стал полной неожиданностью. Перепуганная Агнес прижала девочку к груди, принялась ласково утешать ее по-немецки, а Галя весело расхохоталась:

— Все, смотрины закончены! Агнес, геен, геен, шнелль! Идите в сад. Балашов, что ты стоишь? Приглашай гостей к столу!

Нежный фарфор, хрусталь, серебро, крахмальные салфетки. А угощение!

— Ниночка, вы сегодня ослепительно хороши! — шепнул справа галантный майор Левитес, подсунув на тарелку два слоеных пирожка с мясом.

— Ты у меня, Ниночка, красиве'й всех, — шепнул слева Ленечка и подлил в бокал вина.

Нет, красивее всех была Галя. Необычайно пикантная со старинными изумрудами в маленьких ушках и очень постройневшая в новом темно-зеленом платье, Галя казалась чуть ли не дочерью сидящего рядом с ней во главе стола Балашова. Она, прямо как девочка, звонко смеялась, а на все комплименты потрясенных гостей в адрес великолепной хозяйки игриво отмахивалась:

— Это все заслуга Агнес! Нам с Балашовым крупно повезло! Бывший хозяин, большой поклонник фюрера, сообразил, что пора бежать, только когда наши доблестные мужчины уже вступили в Берлин, с перепугу бросил все свое имущество и главное сокровище — служанку Агнес!

Не очень молодые жены двух подполковников, сослуживцев Балашова, производили приятное впечатление, мужчины, Галя не обманула, были интересными, с разговором, произносили шутливые тосты, ухаживали за дамами, особенно за очаровательной хозяйкой, а вот немолодой, в очках, совершенно лысый одинокий полковник, тот не сводил проницательных глаз с нее, Нины.

Сколько же она съела слоеных пирожков, мяса под названием «коруонблянц», сильно развеселившим Леню, картофельного салата и рулета под соусом! Неимоверное количество. Все было так вкусно! И вина выпила порядочно.

— Балашов, веди мужчин курить в сад! На воздух, товарищи, на воздух! У меня здесь мать с младенцем! — Галя выпроводила курильщиков в сад, подскочила и по-дружески потрепала по плечу. — Нинуля, не трусь, у тебя все получится!

Две недели репетировала она в этой самой гостиной, за коричневым пианино, тайком от Ленечки, а сейчас села на высокий вертящийся табурет и растерялась: с чего же начать? Пожалуй, с несложной для голоса прекрасной песни Богословского «Темная ночь», всем хорошо знакомой и всеми любимой. Чтобы и гости подпевали.

— Темная ночь, только пули свистят по степи… — Голос чуть дрогнул, и верный друг Галя тут же подхватила: Только ветер гудит в проводах…

Побросав недокуренные папиросы, мужчины устремились обратно в дом.

Не успели еще отзвучать трогательные финальные слова, нечеткие из-за невольных слез: …и поэтому, знаю, со мной ничего не случится… — как потрясенный неожиданными музыкальными способностями жены Ленечка захлопал изо всех сил. Все гости тоже захлопали, заулыбались. Понравилось!

— Теперь, товарищи, буду выступать я! Только, чур, дружно подпевать. Я буду дирижировать. Так, товарищи, построились с этой стороны… — Смеющаяся Галя построила офицеров в полукруг и погрозила им пальцем. — Как только махну, сразу вступайте! Балашов, полная тишина! Нинуля, начали!

…Дождливым вечером, вечером, вечером… — радостно, звонким голосом и пританцовывая пела веселая хозяйка.

Мы парни бравые, бравые, бравые… — очень серьезно по ее команде басили офицеры в парадной военной форме, с орденскими планками.

Смех, аплодисменты, крики «бис!» и «браво!» были слышны, наверное, далеко за пределами Карлсхорста. Как только разгулявшиеся гости не разбудили спящую на втором этаже виновницу торжества?

— Галочка, вы неподражаемы! — Лысый полковник склонился к Галиной руке и очень игриво сощурился. — Спойте нам еще, Галочка.

— Нет-нет, мы с Нинулей устали! — Галя капризно повела плечиком и, заметив, что утомленные офицеры устремились на перекур, перекрыла им дорогу. — Товарищи, никто не уходит! Сейчас будут танцы. Балашов, заводи радиолу!

Никто не посмел ослушаться хозяйку. Кроме Ленечки. Даже не дав отдышаться после пережитого волнения, он подхватил под руку и потащил в сад. В кустах колкого отцветшего жасмина стал целовать пылко, неистово, до боли сжимая в объятиях и царапая небритой щекой. Новое платье затрещало. В любую минуту в сад мог выйти кто-нибудь из гостей и, сделав всего несколько шагов, заметить полковника Орлова с женой в кустах. Тем временем возбужденный Леня, жадно целуя в губы, уже гладил ноги под юбкой.

— Ниночка, пойдем домой! Я очень хочу!

— Ленечка, успокойся! Ну, пожалуйста! Нас сейчас увидят!

В ярко освещенных дверях показалась высокая фигура Балашова. От ужаса внутри все похолодело.

— Пусти, Леня! Пусти сейчас же!

Фокстрот пока еще никто не танцевал, но лишь только она влетела в гостиную, как лысый полковник щелкнул каблуками:

— Разрешите вас пригласить?

— Пожалуйста.

— Я слышал, вас зовут Ниной? Разрешите представиться — полковник Николаев. Военврач первого ранга, а ныне — начальник санитарной службы. Александр Илларионович. Для красивых девушек — исключительно Саша.

«Сашей» невысокого, плотного, в прошлом, вероятно, брюнета девушки называли в последний раз, наверное, лет двадцать назад, но танцевал басовитый Николаев отлично.

— Ваш муж — полковник Орлов? Видите, Ниночка, я уже успел выяснить о вас все. Счастливчик этот Орлов! Где же, понимаешь, он отыскал такую красивую девушку? В Москве? Ах, так вы москвичка? Отлично. Я ведь тоже, понимаешь, москвич. Значит, договариваемся так — вернемся домой, я вас у Орлова отобью! — Увеличенные очками круглые карие глаза, право, пылали бешеной страстью. Мощная ладонь прижимала все крепче и крепче. — Какие у вас глаза, Нина! Украинская, понимаешь, ночь. А фигура! Как вы пели, понимаешь! Царица! Следующий танец, надеюсь, тоже мой?

— Следующий танец я обещала мужу, но потом — с удовольствием!

Хотя времени покурить у Лени было более чем достаточно, он не вернулся. Не оказалось его и в темном саду. На скамейке пребывал в одиночестве ссутулившийся Лева. Заметив, он сразу же кинулся навстречу:

— Ниночка, это вы?! Присядьте, отдохните. Вероятно, полковник Николаев очень утомил вас своими ухаживаниями? Он у нас известный бонвиван! — Лева робко взял за руку и заглянул в глаза. — Я потрясен, Ниночка! Вы так прекрасно пели!

— Что вы, Лева? Можно подумать, вы никогда не слышали хорошего пения?

— Слышал, но вы… вы всегда и везде — самая прекрасная, удивительная, а сегодня… — Свет из гостиной отражался в черных Левиных глазах, делая их демоническими, но его тонкая рука была почти ледяной. — Вы, Ниночка… впрочем, вы догадываетесь, что я хочу сказать.

— Не догадываюсь! — Посчитав за лучшее обойтись без весьма приятных, тем не менее опасных признаний, она кокетливо высвободила руку. — Лева, вы ужасный обманщик! Вы неоднократно обещали мне почитать свои стихи, и так ни разу и не почитали.

— Ах, Ниночка, я уже давно ничего не сочиняю!

— Почему же?

— На службе некогда, а дома… дома я не могу писать о том, о чем хотелось бы. И вдохновение совсем покинуло меня.

— Тогда что-нибудь из старого? Пожалуйста.

Долго уговаривать печального поэта не пришлось. Если человек сочиняет стихи, то, наверное, ему необходимо, чтобы их кто-нибудь слушал. Лева поднялся, сделал несколько шагов, и теперь его порозовевшее лицо скрывала густая тень листвы…

Стучали колеса, сырых перелесков

Прозрачную синь застилало туманом.

Знобило от счастья, хоть глаз твоих блеска

Желанная близость казалась обманом…

Поезд, перелески? Что-то знакомое… А глаза чьи, Лийкины?

Загадка судьбы — случайная встреча,

Быть может, ведомая мартовской вьюгой,

С тобою меня разделив, связала навеки,

И стала вся жизнь заколдованным кругом…

Нет, эти стихи посвящались не Лийке. Или «заколдованный круг» — всего лишь поэтический образ? Поэты обожают выдумывать всякие сложности.

Как будто пытаясь спасти от печали,

Стучали колеса, колеса стучали…

Не слишком-то хорошо она разбиралась в поэзии, но в Левиных стихах, безусловно, присутствовало чувство. Настроение, тоска.

— По-моему, Лева, вам не следует бросать ваши занятия литературой.

Много ли надо поэту для счастья? Лева тихонько засмеялся и в счастливом изнеможении упал на скамейку:

— Правда? Тогда завтра же сажусь сочинять оду в вашу честь!.. Ниночка, милая, изумительная…

В теплом полумраке светлой июньской ночи звучали восторженные комплименты, трогательные признания, Левины губы трепетно касались рук, ладоней, его сердце билось уже в опасной близости, но, к сожалению — или к счастью? — было совсем не страшно. Скорее, грустно. Еще сегодня утром она и подумать боялась о том, что же будет, если они с Левой когда-нибудь случайно окажутся наедине, а сейчас лишь украдкой улыбнулась: ничего не будет! Прикосновения его прохладных, тонких рук, бережное, невесомое объятие за плечо, стыдно признаться, вызывали скуку. Милого Леву было жаль, однако его поэтические, нежные слова, которых, казалось, так не хватает в жизни с Леней, оставили ее полностью равнодушной.

Звякнула металлическая калитка, заскрипел гравий под твердыми шагами. Несчастный Левитес вздрогнул и резко отодвинулся.

— Нин, вы, что ль, тут с Левкой засели? А я домой за папиросами ходил.

Чудеса! Достаточно было Лене сесть рядом и озорно, по-мужски энергично прижать к себе: «Ух ты, моя певунья!» — как сразу же охватили те самые чувства, которых так ждал и не дождался майор Левитес.

— Пойдем-ка, Ниночка, потанцуем! А то ведь мы с тобой, кажись, еще ни разу вместе-то не танцевали.

В ритме танго «Брызги шампанского» необыкновенно интересный полковник Орлов вел свою «даму» уверенно и с достоинством. Без всяких выкрутасов. С превосходством посматривал вокруг, а когда чуть опускал глаза, серые, с желтыми искорками, они лучились теплом и нежностью.

— Ниночка, а ты еще-то споешь? Для меня?

— Конечно.

9

Распахнутое в предрассветный сад окно не спасало от духоты и бессонницы. Вишневые ноготки игриво поскребли широкую голую спину, пощекотали под мышкой. Спит! Подула в ухо. Поцеловала в плечо. Бесполезно. А жаль! Так хотелось еще пошептаться и похихикать вдвоем — повспоминать прекрасный вечер у Балашовых. Чтобы Ленечка повторил с восторгом, что его жена была самой красивой. Признался, как ревновал к «старому бабнику полковнику Николаеву. Ишь, танцор выискался! Пустили козла в огород! Буквально весь вечер на тебя через свои окуляры пялился».

Кто бы мог подумать, что Ленечка — такой страшный ревнивец? Как он нервничал, когда его веселая жена два раза подряд танцевала быстрый фокстрот с начальником санитарной службы! Все доставал из кармана папиросы, насупившись, стучал пачкой о кулак, но так и не решился пойти покурить. И с Левитесом Ленечка был сегодня необычно холоден. Потом сердито осадил Балашова: «Хватит уж вам всем!» — когда и тот не удержался от комплимента: «Вы сегодня обворожительны, Ниночка!» Леня забыл, что для Балашова существует только одна женщина на свете — его Галочка. Смешной!

Постукивали стрелки на часах с «амурчиками». Мешали уснуть и раскаленная от пылающей щеки подушка, и жаркая перинка. Голова кружилась от вина и счастья. Да, она очень счастлива! Выглядела сегодня великолепно, с новой прической стала еще больше похожа на маму. Хотя, конечно, мама была гораздо интереснее, значительнее.

Перед глазами неожиданно возникло не озаренное успехом лицо одной из самых красивых актрис Москвы, а серое, изможденное, с выцветшими глазами. Мама не хотела укорить свою дочь! Нет! Ее легкомысленная дочь и сама должна была бы понять, как недостойно, стыдно радоваться каким-то глупостям — комплиментам, признаниям, взглядам, когда на свете нет больше мамы. И папы. Лучшего друга, самого близкого человека…

Отчего всегда, когда думаешь о папе, прежде всего вспоминается тот июньский вечер тридцать восьмого года? Ведь было много таких вечеров — они с папой дома вдвоем, читают каждый в своем уголочке, или беседуют о смысле жизни, философствуют, или пьют чай. Но врезались в память, отчетливо, до мелочей, именно те последние часы перед расставанием.

Пили чай с сушками. Сушки оказались как камень, не разгрызешь. Папа ломал их в кулаке, каждый раз приговаривая «чпок!», и складывал перед дочкой на маленькую, с розочками, тарелку. После чая долго перелистывали темно-синий бархатный альбом.

Любимое занятие на протяжении всех детских лет — с ногами забравшись на стул, разглядывать вместе с папой старые снимки и слушать его шутливые комментарии. В детстве повторения не надоедают.

— А вот, Нинон, мой гимназический товарищ Костя Лоринский. — Два красивых мальчика-гимназиста смотрят с коричневатого снимка. Такие серьезные, важные. — Большой был проказник. Все время придумывал какие-нибудь каверзы. Скажем, древнегреческий у нас преподавал очень маленький и смешной человечек, этакий Акакий Акакиевич… помнишь? И звали его, что самое поразительное, Агапий Агапиевич. Сколько натерпелся от нас, жестоких мальчишек, этот Агапий! Костя Лоринский, частенько не приготовив задания, в начале урока подавал нам условный сигнал, и, чтобы спасти товарища от верного «неуда», мы дружно подхватывали беднягу Агапия и усаживали на шкаф с учебными картами. Представь себе: маленький, испуганный человечек болтает короткими ножками и со слезами умоляет рослых хохочущих обормотов: «Господа, господа, снимите меня отсюда ради бога!»

Ночью громко стучали в дверь, а во сне чудилось, что это долбит длинным клювом по старой ели пестрый дятел. После сонной детской гостиная испугала ослепительно-ярким светом включенной люстры. Военные в незнакомой форме копались в письменном столе, швыряли на пол книги. Неулыбчивый, не похожий на себя, серьезный папа среди ночи был одет в костюм и рубашку с галстуком, будто собрался в университет или ожидал гостей. Папа все время отводил глаза — не хотел, чтобы перепуганная, ничего не понимающая дочь заметила в них что-то такое, чего ей видеть не следует. Только на прощание улыбнулся, но произнес очень странные слова:

— Нинон, что бы ни случилось, никогда не сердись на маму. Жалей ее. Я на тебя надеюсь. Ты у меня уже взрослая.

«Взрослая» тринадцатилетняя девочка, она осталась одна. С новым чувством необычайной ответственности принялась собирать разбросанные по всей гостиной листы будущей папиной книги о Жакерии. Она и не думала плакать. Все это — глупая ошибка! Разве такой честный, добрый, замечательный человек, как папа, может быть хоть в чем-то виноват? Он вернется очень скоро, возможно, даже утром.

Хлопнула входная дверь, зацокали каблучки по коридору. Бледная после спектакля, долгого празднества по случаю закрытия сезона и все равно очень красивая, элегантная в светлом пыльнике и белой шляпке, мама застыла на пороге гостиной.

— Что у вас происходит? Почему ты не спишь? Что за разгром? — Мама сама уже все поняла — губы задрожали, и она заплакала. Громко, навзрыд. В эту минуту впервые сделалось страшно, потому что мама не плакала никогда прежде.

— Нина, почему ты одна? Где Поля?.. Вот предательница!

Любопытная тетя Поля, и правда, за всю ночь ни разу и носа не высунула из бывшей бабушкиной комнаты. Появилась только часов в десять утра:

— Доброго вам утречка, Зинаид Николавна!

— Вам не стыдно говорить такое, Поля? Какое же оно доброе? — Мама нервно листала записную книжку — искала телефон одного из многочисленных поклонников своего таланта, работавшего на Лубянке.

Тетя Поля вошла бочком, присела на край диванчика и уставилась в потолок:

— Вота, я и говорю — была б жива бабушка Эма Тодоровна, ничего бы ентого и не случиласи.

— Что вы несете какую-то чушь, Поля?! — Мама все-таки взорвалась и театральным жестом указала Пелагее на дверь. — Убирайтесь отсюда, пока я не высказала вам все, что думаю о вас!

Весь день мама без конца звонила кому-то, ближе к вечеру, очень тщательно причесавшись и одевшись, она ушла. Вернулась поздно и, с раздражением скинув туфли, упала в кресло: «Какие же все они негодяи!»

В начале нового сезона в репертуарном плане маминой фамилии не значилось. «Вы считаете, жена врага народа имеет право работать на идеологическом фронте?» — спокойно возразил возмущенной маме директор театра. Если бы мама захотела, она упросила бы директора, и он оставил бы ее в театре костюмершей или еще кем-нибудь. Переждала бы какое-то время, а впоследствии снова вернулась на сцену. Так советовали ей подруги. Но мама не желала «таскать костюмы за актрисулями из кордебалета». Для примы это было слишком обидно и унизительно. Кроме того, сгоряча она со всеми в театре перессорилась, наговорила лишнего. У нее и раньше было множество завистников, а тут!.. Первое время, сидя в коридоре, на бабушкином сундуке, нога на ногу, мама уверенно говорила всем своим знакомым в телефон:

— Я прекрасно обойдусь без этих негодяев, буду давать концерты, выступать на радио.

Толстенький, румяный Михаил Лазаревич, мамин аккомпаниатор, вместе с которым они проработали много лет, смертельно заболел — так во всяком случае ответила его жена, когда мама позвонила узнать, почему Миша опять не пришел репетировать. Александр Александрович из Радиокомитета, постоянно приглашавший маму на выступления, больше там не работал. Прошел слух, что его тоже арестовали. После сборных концертов в заводских и фабричных клубах, чаще всего за городом, мама возвращалась домой измученная, раздраженная, а денег на жизнь все равно не хватало. Тогда и стали продавать все подряд — книги, картины, фарфор, мебель. Мебели, правда, было чересчур много: в детскую подселили жильцов.

У приехавших из Винницы на работу в Москву молчаливого лысого дяденьки и кудрявой тетеньки, тараторившей быстро-быстро, не было ничего, кроме двоих детей — застенчивых черноглазых мальчишек семи и восьми лет — и двух узлов с вещами. Часть мебели мама отдала им. Люди оказались очень приличные. Оба служили в наркомате легкой промышленности и пропадали на работе с утра до позднего вечера. Бессловесные мальчишки, вернувшись из школы, грели на кухне огромную кастрюлю с борщом, уносили ее вдвоем к себе в комнату, и больше их было и не видно, и не слышно. Мама очень жалела, когда года через полтора, получив квартиру в новом доме, «явреи», как за глаза величала их Поля, выехали. С маминого разрешения бывшие соседи захватили с собой грушевый гардероб, ломберный столик, обтянутый зеленым сукном, три венских стула и хлипкую оттоманку.

Новые жильцы — толстая, как шар, бабушка в шерстяном клетчатом платке с дочерью Клавой лет двадцати пяти и зятем, намного старше, по воскресеньям беспрерывно курившим на кухне, у двери на черный ход, — оказались менее симпатичными, но тоже неплохими. Только Поля их почему-то сразу невзлюбила, особенно старуху в платке.

Стоило пугливой, неповоротливой бабушке выползти на кухню, Поля бросала все свои дела и не спускала с нее азартно сощуренных глаз, карауля каждое неверное движение. Если у бабушки со страху что-нибудь падало или проливалось, Пелагея тут же со злорадством принималась выговаривать: «Квашня ты безрукая! Тута тебе не дярёвня, чтоб каженный раз воду на пол лить! Тута Москва. Поняла?» — и в довершение с грохотом шваркала на плиту чугунную сковородку. Несчастная бабушка в панике неслась из кухни вон, переваливаясь с боку на бок, а Пелагея торжествовала победу:

— Бежи-бежи, тольки не упади! Ишь, отъелась на колхозных харчах, толстомясая! — Потом долго с возмущением вздыхала: — Ох, понаехали тута! Откудова тольки их черти принесли? Вона, гляньте, обратно всю кухню загадили, паразиты! Еще слава те господи, без дитёв!

В июне сорок первого туповатая, но, в сущности, невредная бабушка, повязавшись своим клетчатым платком, уехала погостить к старшей дочери в Брестскую область. Прокуренный зять через две недели ушел на фронт. Вася попал на фронт еще раньше: он проходил срочную службу под Ригой. Тихая, убитая горем Клава, ночная сиделка в больнице, дежурила там теперь сутками. Квартира пустела. В августе заперла свою комнату на амбарный замок Поля. Как сотрудник Консерватории, где она работала уборщицей последние два года, с тех пор как маме стало нечем платить ей жалованье, Поля вместе с консерваторскими отправилась в эвакуацию в Нальчик.

Поседевшая, в старом, грязном халате, мама целыми днями просиживала в кресле. Пока были папиросы, курила и кашляла. Последние папины слова больше уже не казались странными, только как можно было не сердиться на маму, если она ничего не хотела есть, если ей все стало безразлично? В шестнадцать лет невозможно осознать, что твоя мама сходит с ума. Все думалось с обидой: что же мама без конца капризничает, упорно не желает взять себя в руки?

В середине октября, когда, объятая страхом, бежала вся Москва — немцы были уже рядом, в каких-нибудь двадцати километрах, — и по улице Горького вместе с последними жухлыми листьями ветер нес бланки, брошенные впопыхах документы эвакуированных учреждений, мама равнодушно пожимала плечами:

— Что ты так трясешься, Нина? Тебе бояться нечего. Твоя бабушка была наполовину немкой.

— Как ты не понимаешь? Это не бабушкины родственники! Это гитлеровцы, фашисты!

Во время воздушной тревоги испуганная до сумасшествия дочь забивалась под рояль и накрывалась с головой ватным одеялом. Мама так и оставалась в кресле. Лишь морщилась и затыкала пальцами уши от пронзительного гула. Она ни за что не соглашалась идти в бомбоубежище, в соседний дом. Боялась встретить там кого-нибудь из своих театральных знакомых, кто помнил ее молодой и красивой. А бомбы между тем четыре раза падали совсем неподалеку! К весне продали и рояль — обменяли на полмешка сырой, подмороженной картошки. Кому нужен в войну рояль, даже если это прекрасный инструмент фирмы «Беккер»?

Вторая военная зима, бесконечно длинная, холодная — топили еле-еле, лишь бы не полопались трубы, — подходила к концу, и появилась надежда, что все самое страшное уже позади, и тут кто-то, мама или Клава, забыл закрыть дверь черного хода. За ночь выстудило всю квартиру, и утром изо рта шел пар. Мама кашляла беспрерывно. Через два дня столбик термометра подобрался к сорока. Вот тогда и пришло самое страшное. Мама бредила, без конца истошно кричала: «Не стреляйте! Умоляю, не стреляйте!» Обессилев, начинала жалобным голосом звать своего отца и братьев. В горячечном бреду она невольно выдала тайну: не от тифа умерли ее отец и два младших брата в девятнадцатом году в Казани. Их расстреляли. Сердце разрывалось, когда мама дрожащими пальцами гладила подушку и ласково нашептывала: «Не плачьте, мои милые. Потерпите еще немного, скоро я к вам приду».

Седенькая, изможденная старушка-доктор из Клавиной больницы долго слушала трубочкой, выстукивала пальцами по худенькой, костлявой спине, сама откашлялась и тихо сказала: пневмония.

Блестел снег под ярким мартовским солнцем, ледяной ветер раскачивал черные, голые деревья на Ваганьковом. Но зубы стучали не от пронизывающего ветра — холод был внутри. На высоком мраморном памятнике

Эмма Теодоровна Орлова

урожденная фон Штерн

1868–1933

шапка снега подтаяла, и капельки струились по мрамору, как слезы…

Сонный Леня перевернулся на левый бок, потерся сухими губами и приоткрыл один глаз:

— Сегодня-то чего плакать?

— Обещай, что ты никогда больше не будешь обижать меня! Ведь ты у меня один!

— Да нешто я тебя когда обижал?.. — Леня пробормотал еще «спи давай, Ниночка», его ровное дыхание защекотало губы, и мучительные видения отступили.

Глава третья

1

Леня грузил в лифт вещи, привезенные с Белорусского вокзала на двух такси — невиданных прежде новеньких «победах» с шашечками и зеленым огоньком, от помощи категорически отказался, и она, стуча каблучками, побежала по лестнице наверх, охваченная желанием наконец-то поскорее очутиться дома. На бегу вытащила из сумочки ключи, дрожащей рукой отперла дверь, но, переступив через порог, в смятении остановилась: обшарпанный коридор, гардероб, бабушкин сундук, черный телефон на стене — все выглядело так убого!

Дверь из Полиной комнаты приоткрылась: Вася! Васенька держал на руках болезненно худенького, рыженького мальчика лет двух.

— Здравствуй, Васенька! Ты не узнаешь меня? Это же я, Нина.

— Ниночка?! — Васю, одетого в сплошь заштопанную, еще довоенную, куцую рубашку, кажется, потряс вид подружки детства, и, хотя в его глазах не было ни зависти, ни осуждения, сделалось очень неловко за свои перчатки на кнопочках, дорогую сумку, нарядное шелковое платье.

— Какая ты стала красивая, Ниночка! Прямо как Зинаида Николаевна!

— Спасибо. Малыш, давай познакомимся? — Приласкать мальчика, погладить по рыженькой головке не удалось: синеватое, бескровное личико сморщилось, и он жалобно заплакал.

— Вовка, ты чего это плачешь? — Смущенный Вася нежно поцеловал сынишку в щеку и сразу же унес его. Через минуту снова вышел в коридор и приветливо заулыбался Лене:

— Здравствуйте, Алексей Иваныч! С приездом! Давайте помогу?

Прихрамывающий Вася с готовностью бросился помогать, но Леня, скосив глаза на его протез, решительно отмахнулся.

— Васенька, ну как вы тут живете?

— Помаленьку. Вы-то насовсем? А то мы без тебя уже соскучились.

Ревнивый муж услышал — шваркнул тяжеленные чемоданы:

— Нин, ты бы хоть дверь в комнату открыть догадалась! Сколько можно разговоры разговаривать? Наговоритесь еще!

Леня и предположить не мог, что она нарочно оттягивает свидание со старой комнатой, потому что боится увидеть потрескавшиеся потолки, выгоревшие обои, поклеенные лет двадцать назад, еще при бабушке, грязный паркет и вновь пожалеть о прекрасном доме в Карлсхорсте.

В комнате, раскаленной от необычайной для московского июня жары и серой от пыли, накопившейся больше чем за три года, дышать было просто нечем. Леня запрыгнул на подоконник и, постучав кулаком по тугим шпингалетам, распахнул настежь все три створки.

— Ну и грязища! Надо нам, Нин, срочно ремонт делать!

2

У Лени до нового назначения оставался месяц отпуска, и он решительно заявил, что будет делать ремонт сам: «Чего я без дела-то сидеть буду?» Как он собирался одолеть всю эту грязь и разруху? С какой стороны к ним подступиться? Пока она в полной растерянности бродила из угла в угол, бесстрашный Леня начал сдвигать мебель и застилать пол газетами. Весь вечер, с карандашом за ухом, он носился по комнате — мерил складным метром, записывал, подсчитывал.

На рассвете разбудил стук молотка — неугомонный Леня сколачивал в коридоре козлы. Потом принялся вворачивать шурупы в тяжеленную, еще с дореволюционнных времен разломанную стремянку. В драненьких брюках, майке и шапочке из газеты полковник Орлов выглядел очень забавно, хотя, конечно, ни в чем другом и нельзя было заниматься такой адовой работой — размывать тридцатиметровый потолок, с которого дождем сыпалась грязная побелка. Леня с легкостью возил большой малярной кистью, насвистывал, с ведром воды скакал с табуретки на свои козлы, оттуда — на ненадежную лестницу, отчего просто захватывало дух, и, словно циркач, забирался под самый потолок.

— Ленечка, передохни! Поешь! Я уже в третий раз грею щи. Хватит, Лень!

— Отстань, Нин! Пойди-ка ты лучше погуляй.

Часам к пяти вечера потолок стал сине-зеленым, а Леня — белым, как мельник.

— Ну все, Нин, теперь пусть сохнет! Завтра с утра в Мосторг за обоями пойдем…

Выбор обоев в Мосторге оказался до обидного скудным. Наверное, надо было догадаться купить обои в Берлине и отправить вместе с остальным грузом — коричневым пианино, двуспальной кроватью с резной спинкой, трюмо, перинами, постельным бельем, пылесосом и картинами, купленными в антикварном магазине графа Каменского. Через недельку-другую все это уже приедет в Москву.

— Нин, смотри, какая красотища! Давай эти купим?

На ярко-голубом фоне пестрели розовые цветочки в серебряных овалах.

— Да, дорогой, очень красивые обои, но, к сожалению, они не подойдут к нашим новым золотистым занавескам.

Более или менее приличные, светло-кофейные, обои с золотой продольной полоской нашлись в Пассаже. Двадцать пять рулонов плотной бумаги оказались безумной тяжестью. Ленечка разделил их на три части: отдельно связал три рулона — слабосильной жене и по одиннадцать себе в руки. Обратно по Кузнецкому он несся почти бегом.

В первые дни этого проклятого ремонта, никогда прежде не замечавшая за Леней такой одержимости, она не на шутку перепугалась: не помешался ли Ленечка? Что же это такое: не ест, не пьет, в двенадцать ночи падает замертво, с шести утра снова машет кистью! — и вместе с тем не уставала восхищаться той увлеченностью, ловкостью, изобретательностью, с которыми Леня делал все — штукатурил, белил, отрезал кромку с обоев, держа их на коленях и снова скатывая в рулон, красил окна, предварительно проклеив их бумагой, мастерски управлялся с электрической проводкой.

К концу второй недели комнату было не узнать. Бывшая гостиная стала еще наряднее, чем в детстве. Посверкивали и окна, и овальная люстра, и отдраенная полиролем старая мебель, струились золотистые занавески, на натертом паркете лежал коричневый немецкий ковер, а на овальном столе — бархатная скатерть с кистями.

Оставалось только расставить чисто вымытую и вытертую посуду — чайный сервиз «кобальт», столовый «с бабочками», бокалы с коронами, хрустальные рюмки, высокие стаканы… — в старинный буфет из карельской березы. Водрузив на место последнюю статуэтку и закрыв стеклянные дверцы, растроганная до слез, она спрыгнула со стула и заключила в объятия своего замечательного мужа:

— Бабушкин буфет снова улыбается! Спасибо тебе, Ленечка!

3

Невозможно расстроенная, она не удержала сковородку, та с грохотом упала на стол, и Леня от неожиданности уронил ложку в борщ.

— Ты чего это?

— Ничего!.. Извини.

Зачем рассказывать Лене, как только что на кухне злющая Пелагея, заглянув через плечо и узрев румяные котлеты, поджаривающиеся на топленом масле, громогласно заявила:

— Баре они и есть баре! Ето мы как голодранцами народилися, так голодранцами, видать, и помрем!

— Лень, нельзя ли нам поставить в комнате плитку?

— Это еще зачем?

— Я бы готовила здесь.

— Не пойму я, зачем здесь-то готовить, когда кухня есть?

— Мне неудобно перед соседями. Ты видел когда-нибудь, что они едят? Зотовы только и могут себе позволить, что картошку на прогорклом сале или постные щи. Маленькому Вовке кладут в щи кусочки черного хлеба и говорят, что это мясо. Клава вообще ест один хлеб и запивает его даже не чаем, а какой-то бурдой под названием «Ячменный напиток».

— А мы при чем? Не могу же я всю эту ораву кормить? — Леню ничуть не взволновали переживания жены, которой, признаться, не то что кусок не лез в горло после Полиных слов, но даже неприятно было смотреть, как Леня подкладывает сметаны в наваристый, красный борщ… — Я, кажись, заслужил, чтоб нормально питаться? Повоевал, между прочим.

— Вася тоже воевал. И, между прочим, вернулся без ноги.

Как бывало уже не раз, Леня нахмурился и сердито бросил ложку:

— Ты и так уж все из дома перетаскала! Всю квартиру одела-обула! Чего еще-то? Давай, веди их всех сюда за стол! А я тогда пошел! — Рассвирепев, он подскочил и, размахивая руками, понесся к двери. — Совестливая она, а мужу пожрать спокойно не даст!

Почувствовав себя очень виноватой перед усталым, голодным Леней, только в девять часов вернувшимся со службы, она кинулась вдогонку.

— Прости меня, дорогой! Я больше так не буду!

Леня побурчал-побурчал, уворачиваясь от поцелуев в нос и щеки, и сдался — вернулся к своему борщу.

— Ну, поставлю я тебе, Нин, здесь плитку, и дальше чего? Оттого, что мы здесь с тобой запремся, никто из них сытее не станет. — В этом Ленечка, безусловно, был прав. — А ты чего так распсиховалась-то? Обратно эта старая змея тебе чего нашипела?

— Да нет… — Следовало бы поправить Леню: не «сытее», а «более сытым», не «обратно», а «опять», однако сейчас, когда он только-только утихомирился, лучше было на всякий случай воздержаться от замечаний.

— А то я не знаю! — Отодвинув пустую глубокую тарелку и получив котлеты с гречневой кашей и томатной подливкой, он совсем успокоился — отломил кусок котлеты вилкой, как его приучала жена, прожевал и причмокнул от удовольствия. — Ух, вкусно! Молодец ты у меня, Ниночка! Как быстро готовить-то научилась! Только, Нин, в другой раз лаврушки в борщ поменьше клади. Два листочка, и хватит.

Без всяких угрызений совести прикончив четыре котлеты с кашей, Леня запил их минеральной водичкой и сыто откинулся на спинку стула:

— Вот злыдня эта Пелагея! Еще счастье, она у нас одна такая. У Балашовых, вон, гляди, двенадцать семей в квартире. Сколько там таких кикимор? Небось, каждый день ругачка на кухне. А у нас нормально! Васька — парень неплохой, тихий. Тонька его, хоть и выдристая, но не сильно горластая.

— Это ты, Ленечка, просто не слышишь. Тоня с Полей постоянно орут друг на друга. Еще и на ребенка. Причем без мата не обходится.

— Между собой пусть хоть оборутся, лишь бы нас не трогали! — Леня выпил залпом жидкий, как он любит, клюквенный кисель и протянул кружку. — Подлей-ка еще… Не, Тонька ничего. Клавка, та вообще мышь. А с Пелагеей я разберусь! Я ей задам жизни! Будет у меня по струнке ходить!

Все эти угрозы ровным счетом ничего не значили, так же как и все прочие запальчивые заявления. Углубившись в «Известия», Ленечка сделал вид, будто не заметил, как «совестливая» жена положила котлетку на блюдце, налила киселя в чашечку и понесла маленькому Вовке.

4

Пушистая елка у окна, наряженная на немецкий манер серебряными игрушками и тонкими, теперь уже оплывшими свечками на защипках, источала запах хвои, и этот запах почему-то раздражал невыносимо. Порядочно выпивший вчера Леня посапывал на правом боку. Между тем на часах с «амурчиками», подаренных фрау Анной, и было-то всего девять. «Память ваш большой любов!» — так, кажется, сказала Анна, вручив эти часы перед самым отъездом и прослезившись.

Ох, хорошо бы встать, подмести рассыпанные повсюду яркие кружочки конфетти, убрать со стола грязную посуду! Гости засиделись до утра, до гимна по радио, вернее, до первого метро, и уже не было сил наводить порядок. Целая гора пустых бутылок, остатки еды на тарелках. Фу-у-у!.. К горлу подступил приступ тошноты, и, на бегу никак не попадая в рукава халата, она кинулась в уборную… Какое счастье, что соседи спят и никто не видит! Боже мой, что же это такое? Неужели отравилась?

Ледяная вода и мятный зубной порошок немножко освежили, однако отражение в зеркале было ужасающим: желтое, осунувшееся лицо с мутными, припухшими глазами.

Трясясь, как в лихорадке, она прямо в халате залезла под теплую перинку, подвинулась, чтобы согреться, поближе к горячему Лене, но запах его тела и перегара подействовал еще сильнее, чем хвойный.

После второго приступа страшной рвоты сил не осталось совсем. Сдавленные стоны разбудили Леню — он быстро перевернулся на бок:

— Чего такое?

— Я, должно быть, отравилась. Мне очень плохо.

— Может, скорую вызвать? — Перепуганный Ленечка уже судорожно натягивал поверх пижамы халат. — Чем же ты могла отравиться-то? Ничего себе новый год начался!

— Не знаю. Но скорую не нужно. Мне уже лучше. Только я, наверное, не смогу помыть посуду, тошно и смотреть на нее.

— Черт с ней, с посудой! Лежи давай. Я сам все уберу, только умоюсь. Чаю крепкого тебе надо. Я сейчас сделаю.

От горячего, крепкого чая стало полегче, и, натянув еще и вторую перинку, она наконец-то согрелась… Правда, что же такое она могла съесть? Ведь приготовила все сама, почти два дня провела у плиты. Шпроты? Несвежие крабы в салате?

А если это?.. Ведь и третьего дня, когда она стояла в очереди за мукой, с ней тоже произошло нечто странное: внезапно обдало жаром и безумно, до головокружения и дрожи в руках захотелось мороженого — сливочного, в круглых вафлях. И пока прямо на морозе с невероятным наслаждением она не съела две порции мороженого, жар и головокружение не отпускали. Вчера утром, кстати, тоже мутило, но, видимо, отвлекли приготовления к празднику. Потом пришли гости, и уже некогда было прислушиваться к себе… Выходит, так оно и есть. Наконец-то!

Всегда, когда она мечтала о ребенке, ей представлялась только девочка. Такая же хорошенькая, как Вики… Мама с дочкой непременно станут подружками — будут вместе играть в куклы, шить на них платьица, читать книжки с картинками, ходить в театр — в Художественный на «Синюю птицу» или в Пушкинский на «Аленький цветочек», гулять на Тверском бульваре и у Никитских лопать мороженое. Смеяться и шушукаться о своих маленьких тайнах. И жизнь полностью изменится — уже не будет так тоскливо и скучно, как часто бывает в последнее время. Ведь с тех пор, как полгода назад они приехали из Берлина, сделали ремонт и полностью обустроились, у них с Леней почти не осталось общих тем для разговора: она ничего не понимает в его железках, а он, кроме своих станков и газет, не интересуется абсолютно ничем. С дочкой они всегда найдут, о чем поболтать…

— Ну, ты вроде получше, — Леня участливо присел на кровать и потрепал по руке. — Ничего-ничего, отдохнешь чуток, и все пройдет! Устала ты просто. Такой стол вчера отгрохала! Одна! Надо было хоть кого из баб привлечь… — Обреченно вздохнув из-за предстоящих хлопот по хозяйству, он почесал в затылке и, кажется, нашел выход. — Что, если Пелагею мобилизовать? Пусть посуду помоет. Дам ей рублей десять. А я все на кухню перетащу, чтоб она здесь не шастала.

— Неплохая идея. Только, правда, отнеси сам.

Леня принялся составлять тарелки на круглый поднос и вдруг, зацепив ногой под столом пустую бутылку, расхохотался:

— Ох, и здорово вчера наша Лия Абрамовна надралась! Во, дает! Чего она тебе-то там наговорила? Приревновала, что ль, спьяну?

— Потом, Лень, потом. Я посплю немножко, ладно? — Незачем было Лене знать, что наговорила вчера Лийка…

Все очень удивились, когда Лева неожиданно явился вместе с Лийкой… Ну, привел ее, и хорошо, зачем же тогда прямо с порога рассыпаться в комплиментах?

— Ниночка, вы сегодня неотразимы! Какое платье! Черный бархат к бархатным глазам! Красиво до умопомрачения!

Лийка, естественно, разозлилась: не позволила Леве снять с себя котиковую шубку, резко вырвалась из его рук и, встав на мысочки, сама повесила шубу на высокую вешалку.

И все-таки ее демонстративное молчание за новогодним столом выглядело по меньшей мере нелепо. Умирающая со смеху Галка украдкой подмигивала, кивая на словно аршин проглотившую Лийку, и строила карикатурные рожицы. После Левиного традиционного тоста «за нашу Ниночку!» Лийка обозлилась еще больше, с вызовом налила себе водки и, чтобы привлечь всеобщее внимание, постучала ножом по краю тарелки.

— Товарищи, кто из вас был двадцать первого декабря на торжественном заседании в Большом театре, посвященном семидесятилетнему юбилею Иосифа Виссарионовича Сталина? — Обиженной Лийке, видимо, захотелось лишний раз напомнить всем, какая она важная персона — член райкома партии. — Не может быть, товарищи, чтобы никто из вас не присутствовал там. Это было грандиозно! Какой замечательный доклад сделал товарищ Мао Цзэдун! Предлагаю, товарищи, выпить за здоровье дорогого товарища Сталина!..

Бокал новогоднего шампанского под бой курантов по запущенному Леней на полную громкость радиоприемнику окончательно подкосил Лийку: она подперла голову рукой и слепила веки. Тем временем веселый, оживленный Лева, как всегда, ни в одном глазу, явно не желая вникать в настроение жены, завел пластинку и по-гусарски щелкнул каблуками:

— Ниночка, вы не забыли, что первый танец второй половины двадцатого века вы обещали мне?

Раньше, чем зазвучала бодрая «Рио-Рита», раздался звон посуды: выскочившая из-за стола Лийка, пошатываясь, направилась к двери. Лева лишь в недоумении пожал плечами. Кинулась за ней перепуганная хозяйка, которой очень не хотелось никаких скандалов. Лийки не было ни в коридоре, ни в темной кухне. Дверь в ванную оказалась запертой изнутри.

— Лия, ты здесь? Открой, пожалуйста. Тебе плохо? Лия, открой!

За дверью только шумела вода.

— Лиечка, что с тобой? Открой, ну пожалуйста!

Дверь подалась. Скорчившись, как обезьянка, Лийка сидела на бортике ванны и плакала. Жалкая, страшненькая, красноглазая.

— Лий, тебе нехорошо? Может быть, выпьешь чаю?

— Перестань, Нина! Какой чай? Закрой дверь на крючок! Закрой, я сказала! Как же я тебя ненавижу… всех вас ненавижу! — Пьяная, похожая на тряпичную куклу, она мотала головой на тонкой шее из стороны в сторону и, кажется, ничего не соображала.

— Что ты такое говоришь? Ты слишком много выпила сегодня.

— Да, я пьяна, и все равно… ненавижу всех… и себя ненавижу! — Резко склонившись над раковиной, Лийка ударилась подбородком и истерически взвыла: — Не могу я больше видеть, как Левочка ухаживает за тобой! Как ты кокетничаешь с ним!

— Прости, я не думала, что тебе это так неприятно. Но ты же сама прекрасно знаешь, что у нас с Левой чисто дружеские отношения.

— Очень жаль, что только дружеские!.. Нина, если б ты знала, какая я несчастная! Поклянись, что ты не расскажешь никому?

— Ты не в себе, поэтому не надо ничего говорить. Потом ты будешь жалеть.

— Нет, не буду! Я такая несчастная, Нина! Мы с Левочкой женаты уже четыре года и ни разу… не были близки. Сначала это было объяснимо: война, трагедия с родными, Лева столько пережил! Но потом он выдумал, будто это оттого, что он влюблен в тебя. Ведь так не бывает? Скажи, скажи, Нина?.. Почему ты молчишь? Ты должна помочь мне! — Костлявые Лийкины пальцы до боли вцепились в ее руки. — Если Левочка убедится, что с тобой тоже… ничего… он вернется ко мне!

От Лийкиного сумасшедшего взгляда мурашки пошли по коже.

— Ты мне предлагаешь лечь с Левой в постель? Ты сошла с ума! Пусти меня! — Она уже сделала шаг в коридор, но за спиной послышалось жалобное хлюпанье:

— Прости, Нина, умоляю, тебя! Я и в самом деле сошла с ума! Сама не знаю, что говорю… — Лийка вытерла слезы платочком и опять заплакала — завыла в голос, по-бабьи: — Если бы ты только знала, какая это мука! Левочка то уходит, то возвращается! Я жду его, надеюсь, что вот сегодня наконец… и все одно и то же.

— Зачем же так мучить себя? Разведись с Левой.

— Разве развод что-нибудь изменит? Кроме того, что меня выгонят с работы. Пойми, я не имею права бросить Леву. Он совсем один, у него никого нет, только я. Все погибли в блокаду — мама, бабушка, сестры. Как же я могу оставить его? Левочка мне как брат… я люблю его. Больше, чем люблю! Левочка такой замечательный, талантливый! Я его не брошу никогда! Слышишь, никогда!

— Не кричи, Лия. Успокойся в конце концов.

— Прости. Забудь все, что я сказала!

Лийка кинулась в коридор, принялась судорожно искать свою маленькую шубку под ворохом пальто, но тут из комнаты вывалился Николаев. Сильно навеселе.

— Эт-т-то что такое? Непорядок! Куда это ты, понимаешь, собралась, Лия Абрамовна? — Крепко обхватив сзади двумя ручищами ойкнувшую Лийку, Николаев, который не мог пережить, что кто-то из дам собирается покинуть его, потащил Лийку в комнату. — Сейчас танцевать с тобой будем, Лия Абрамовна! Ишь, я ее жду-дожидаюсь, понимаешь, а она от меня сбежать собралась! Непорядок!..

Левин короткий испуганный взгляд только подтвердил Лийкины признания, и веселый новогодний праздник превратился в пытку. Но теперь уже все равно…

Глава четвертая

1

Прошлой ночью пестрые георгины на клумбе прихватило морозом, а сейчас, хотя и приближается вечер, солнце светит по-летнему ярко, и неуклюжая, тяжелая коляска стоит в тени невысокой рябинки с резными, еще зелеными листьями и поспевающими, кисло-горькими на вкус оранжевыми ягодами.

В церковном календаре девятьсот десятого года, в самом конце, на нескольких страницах, есть все русские имена, и можно выбрать любое. Собственно русских имен, оказывается, совсем мало, в основном греческие либо латинские. Напечатаны они в бабушкином чудом уцелевшем календаре, завалившемся за книги в шкафу, в соответствии со старой орфографией — с «ятями», «фитой» и прочими отмененными в восемнадцатом году буквами. Кому они помешали? Симпатичные, всеми забытые буквы напоминали о детстве, о книжках из папиной библиотеки.

Ребенку три недели, а они с Леней все никак не могут договориться, как назвать девочку. Она мечтала, что назовет девочку Татьяной, а если будет мальчик — то Евгением. Как героев Пушкина. Леня заупрямился: никаких Татьян, только Ниной! Самое красивое имя! Ей не нравилось собственное имя, казалось несчастливым. Не дай бог девочке пережить и сотую долю всех тех несчастий, которые пережила ее мама. Не говоря уже о том, что две Нины в одном доме — это крайне неудобно. Если Лене не нравится Татьяна, пусть будет Елена… Ирина… Наталия… или Ольга. Или, вот, Лариса. Как красиво! Сонечка — тоже славно.

На золотых часиках, подаренных Леней по случаю рождения дочки, половина седьмого, и теперь вполне можно прогуляться с коляской навстречу… нашему папе, обещавшему вернуться вовремя. Бедной маме скучно второй час сидеть на лавочке, к тому же очень раскричались ребятишки на детской площадке. Еще разбудят нашу крошечку, нашу девочку, которая и так спит беспокойно.

В переулке тоже носится шумная ватага мальчишек — гоняют по мостовой колесо от старого велосипеда и перекрикиваются звонкими голосами. Сколько же детей появилось после войны! Неужели и наша девочка когда-нибудь будет вот так же бегать, покрикивать, весело смеяться? Невозможно представить. Она такая маленькая!

Два раза отшагав по переулку туда и обратно, она опять одна тащит тяжеленную коляску в подъезд, поднимает на руках по ступеням и закатывает в лифт, где для нее самой почти не остается места.

Леня вернулся поздно — занимался в Ленинке. Наскоро поел и уселся за свои чертежи и учебники. Ничего не видит, ничего не слышит: одержим наукой ничуть не меньше, чем в прошлом году ремонтом. Высунув кончик языка, все что-то увлеченно записывает, аккуратно, как школьник, окуная ручку с пером в чернильницу-непроливашку, чертит циркулем, подсчитывает на логарифмической линейке, шелестит страницами учебников.

— Лень, уже первый час ночи. Я безумно хочу спать. Давай поговорим, и я лягу.

— О чем? — Леня отложил карандаш, но выражение лица было по-прежнему отсутствующим: сосредоточен исключительно на собственных мыслях.

— Как о чем? Надо же нам назвать девочку. Вот, посмотри, я сегодня выписала десять прекрасных женских имен.

Упрямый, он и не взглянул на список. Оставался последний, запасной, вариант.

— Послушай, Лень, а давай назовем нашу девочку Инной? Очень похоже на Нину и все-таки по-другому.

— Чего это за имя? Я такого и не слыхал. — Склонившийся над чертежом Леня скептически наморщил нос, но уже одно то, что он не сказал «нет», вселило надежду.

— Как не слыхал? Помнишь, в прошлом году мы с тобой смотрели в кино «Молодую гвардию»? Там снималась актриса, хорошенькая, веселая. Она играла Любку Шевцову и очень понравилась тебе. Ты тогда еще сказал: какая красивая артистка! Так вот, ее зовут Инна, Инна Макарова.

— Правда? — Как ни странно, Леня вспомнил — мечтательно заулыбался. — Да-а-а, хороша девушка! Боевая!.. Ладно, добила ты меня. Пусть будет Инна. А теперь, Нин, отстань, дай в конце концов поработать спокойно.

2

Имя для мальчика не вызвало разногласий. Довольный уже тем, что на этот раз будет «парень», Леня не возражает — Женька так Женька! Он вообще пребывает в отличном настроении: успешно защитил свою кандидатскую и теперь дожидается ее утверждения в ВАКе… А она дожидается мальчика, ни на минуту не сомневаясь, что родится именно сын: как-то она подурнела, лицо покрылось противными коричневыми пятнами, живот сильно выдается вперед, и чувствует она себя совсем иначе, чем три года назад, когда носила Инусю, — все дается с большим трудом. Скорей бы уж!

Инуся давно спит в своей кроватке, Леня сладко посапывает, а она, как всегда перед сном, перебирает в уме дела, которые непременно нужно сделать завтра, ведь в любую минуту могут начаться схватки и придется ехать к Грауерману. Не дают уснуть и тревожные мысли об Инусе: как она тут будет без мамы? С Пелагеей договорились за немалые деньги, что та днем посидит с девочкой, Галка Балашова обещала заходить, Лева обязательно примчится поиграть со своей любимой Инусей, но душа все равно не на месте: дочка ни на минуту не хочет расставаться с мамой, так и ходит по пятам, держась за юбку, и без мамы будет горько плакать…

Кажется, она только что уснула, а Леня уже толкал в плечо. Зачем он включил радиоприемник? Что за мрачная музыка?

— Нин, проснись! Товарищ С

талин умер!

— Тише! Разбудишь Инусю.

Леня уставился как на сумасшедшую. Возможно, она и в самом деле была не в своем уме, но только первая ее мысль была не о товарище Сталине, а о том, что теперь Леня точно не вернется домой раньше ночи, не купит ничего, не сдаст белье в прачечную и опять бросит их с Инусей на произвол судьбы.

Слезы застилали глаза. Тяжело ступая и придерживая двумя руками живот, она выползла на кухню, чтобы поставить чайник и разогреть на завтрак Лене вчерашние макароны «по-флотски». Вряд ли ему удастся сегодня пообедать.

— Здравствуйте.

— О-о-ой, Нина, горе-то какая! Ой, горе! Как жа мы жить-то без яво будем? На кого жа он нас покинул, сокол яснай? О-о-ой! — Пелагея раскачивалась на табуретке посредине кухни и пыталась изобразить, будто рвет на себе волосы.

Почему горе делает людей неискренними? Опухшая от слез, толстая, неприбранная Тоня, которая вечно собачится со свекровью, сейчас ласково гладила ее по плечу. — Мама, успокойтися, не плакайте! — и взволнованно поглядывала на Васю, со скорбным лицом курившего у форточки. — Вась, можа, валерьяновки мамы принесть?

— О-о-ой, ничаво мене не надыть! Луче б я заместо яво сама померла!

Не успел уйти на службу Леня, как проснулась Инуся. А сил-то нет! Правда, маленькая уже привыкла одеваться самостоятельно. Нужно только подать ей в кроватку одежонку, застегнуть пуговки на лифчике с резинками и на платьице из синей шотландки. Вытаскивать Инусю из кроватки тоже не приходится: придвигается стул, в кроватку подкладывается большая подушка, и девочка вылезает, как по лесенке.

— Вот, я какая стала больсая!

— Очень большая! Умница! Пойдем умоемся и будем завтракать, у нас с тобой сегодня очень много дел.

Больше всего Инуся любит колбаску и конфетки. Манную кашу никак не хочет кушать. Только с уговорами. Поэтому ложка с кашей подносится сначала плюшевому мишке, потом кукле Маше и затем уже Инусе. Хитренькая девочка старается оттянуть этот неприятный момент любым способом.

— Маса, не балуйся, кусай! Облизы лозку. Посмотли, как Миса холосо касу кусает.

В конце концов блюдце каши всей компанией одолели.

— Инусь, пойдем в магазин, папа придет поздно, а у нас нет ни хлеба, ни молока.

— А ты мне купис конфетку?

— Конечно, куплю…

В переулке как никогда многолюдно, все переговариваются приглушенными голосами, плачут, из установленных повсюду репродукторов звучит траурная музыка.

— Мамочка, сегодня плазник? Ты мне салик купис?

— Нет, милая… сегодня шариков не продают. Дай-ка мне ручку и иди рядышком. Сегодня не праздник, а… наоборот.

— Что такое — наоболот?

— Тише, дружочек.

Продавщица Любочка рыдала на прилавке, обхватив руками голову в белом колпачке. Вытерла слезы рукавом, подала два батона, буханку черного и от себя протянула Инусе булочку с вареньем:

— Кушай, моя деточка. Крошечка ты моя!

В молочном обычно проворная, приветливая Марья Ивановна сегодня, будто неживая, через силу выставляла на прилавок бутылки с молоком, кефиром, ряженкой и шептала вслед каждому покупателю: «Бедные вы мои». Увидела их с Инусей, перевела печальный взгляд с огромного живота, на котором давно не сходится приталенное зимнее пальто, на маленькую девочку в серой кроличьей шубке и горько заплакала:

— Бедные вы мои! Как же вы теперь жить-то без него будете?

Леня не пришел ни в семь, ни в восемь. В половине девятого догадался позвонить — в министерстве митинг, надолго. Как было не расплакаться? Лени нет, у соседей тоже митинг на работе, Пелагея, прихватив шестилетнего Вовку, умчалась во двор, на лавочку, рыдать с соседками. Конечно, всенародное горе, только надо думать прежде всего о живых! Почему никого не волнует, что в пустой, такой темной в холодный мартовский вечер квартире остались совсем одни беспомощная женщина, у которой с минуты на минуту могут начаться схватки, и ребенок двух с половиной лет?

— Отчего сегодня все плакают? — Инуся смотрела снизу вверх очень серьезно. Бархатные глазки такие умненькие.

— Не знаю, милая. Давай Машу с Мишей кормить супом? Уже пора, они, наверное, очень проголодались.

И Миша, и Маша, и плюшевая собачка Булька дружно спали в кроватке вместе с румяной, хорошенькой Инусей. Заплаканная мама тоже задремала, и тут сильно ударил ножкой Женечка. Господи, где же Леня?.. Наконец сквозь мрачные видения и тупую боль в спине послышался долгожданный шепот:

— Нин, ты уже спишь, что ли?

— Нет. Дай-ка мне руку, я встану… Лень, послушай, мне кажется, Женечка может родиться сегодня.

Бесчувственный муж посмотрел так, как будто его ненормальная жена только одна и виновата в том, что ребенок родится именно сегодня.

— Поклянись мне, Леня, что ты не оставишь Инусю! На Пелагею я уже не надеюсь, она теперь не усидит дома, целые дни будет болтать на улице.

— Мне же на работу.

— Умоляю тебя, Леня! Девочка не может быть одна!

В два часа ночи, взъерошенный, испуганный, Леня дрожащей рукой набрал номер скорой помощи и начал поспешно одеваться.

— Нет, со мной не езди, я сама! Оставайся с Инусей. Мне так спокойнее.

В роддоме врачи, очевидно, тоже были не в себе, потрясенные смертью товарища Сталина, потому что после отчаянного детского крика объявили измученной роженице: мамаша, у вас девочка!.. Как девочка? Не может быть!

Крошечное создание хмурило белесые бровки точно так, как Леня, когда сердится, и исчезли все сомнения: ах ты наша Женечка! Нам бы с тобой только поскорее вернуться домой…

Дома ожидало страшное известие: девятого марта, в день похорон товарища Сталина, в давке на Трубной площади погибла несчастная, глупая Поля вместе с домработницей из восьмой квартиры.

Глава пятая

1

Девочки спали, каждая на своем краю тахты и каждая на свой манер: Инуся, спрятав носик под одеяло, Женечка привольно раскинув на подушке худенькие ручки. Какие же они стали большие! И такие разные…

Поплотнее задернув шторы, чтобы весеннее солнце не разбудило девчонок слишком рано, и поправив ширму, отделяющую маленьких от взрослых, она на цыпочках поскакала к освещенному настольной лампой и так неудобно теперь задвинутому в угол, к двери, столу. Но Лене же необходимо место, чтобы заниматься по ночам.

Осоловевший после вечерних лекций в своем Станкоинструментальном институте, он уже немножко пришел в себя — с удовольствием попивал чаек.

— Ты должен серьезно поговорить с Женечкой! Ты единственный, кого она боится, я уже не справляюсь с ней.

— Ну и чего опять случилось-то?

— Мы с Инусей сегодня два часа разыскивали Женю по всем окрестным дворам. Представляешь, какой ужас? Наша разбойница забралась на дерево и вместе с какими-то чумазыми мальчишками с большим увлечением стреляла из рогатки в голубей. Я думала, Ленечка, у меня будет разрыв сердца, когда увидела Женю на дереве!

Леня чересчур снисходителен к Женькиным проделкам — только хмыкнул в ответ. Бессердечного отца ничуть не взволновало, что его пятилетняя дочь могла упасть с дерева, разбиться насмерть или на всю жизнь остаться инвалидом.

— Я замучилась с Женечкой! Все-таки ей надо было родиться мальчишкой. В кого она у нас такая озорница? Может быть, в тебя?

— Не, я смирный был парнишка. Не иначе, Жека в деда пошла. В папашу моего, Ивана Прохорыча. Вот был черт в ступе!

Упоминание о «папаше» очень удивило: обычно Леня упорно отмалчивается, если спросишь его об отце. В отличие от большинства людей Леня вообще не любит предаваться воспоминаниям о прошлом, он живет исключительно будущим.

— Что это значит «черт в ступе»? Объясни, пожалуйста.

— Вот с матерью моей познакомишься, она тебе все и доложит.

— И когда это будет?

Кажется, она опять наступила на «любимую мозоль»: невозмутимый, непробиваемый, Леня нахмурился: «Не знаю. Освобожусь, съездим!» — с заметным раздражением бросил сахарные щипчики, отодвинул недопитый стакан и потянулся к рулону со своими проклятыми чертежами.

— Лень! — Она хотела всего лишь обсудить Женино поведение, а помешанный на очередной диссертации Леня, видимо, решил, что жена требует немедленно отправиться в Переславль, и разорался шепотом прямо в лицо:

— Не так это просто тащиться туда с детьми и барахлом! Учти, жрать там нечего! Так что и продукты придется переть на себе!

Выслушивать все эти бесконечные отговорки, честное слово, не выдерживающие никакой критики, порядком надоело. Как только не стыдно? Не видел мать почти двадцать лет!

— Знаешь что, Лень, если бы ты захотел, так давно бы съездили! Раз уж Катерина Алексеевна не может бросить своих кур и гусей и приехать к нам, то мы должны были сделать это сами. По крайней мере, лет десять назад. Всего-то сто тридцать километров. Я посмотрела по карте.

— По карте она посмотрела! — Ленька совсем взбеленился. Скорее всего, потому, что чувствовал себя виноватым. — По карте — одно, а на нашем поганом транспорте — другое! Вот машину на тот год купим, тогда и поедем. А то до Загорска тащись на электричке, там до автобусной станции чесать надо, в битком набитый автобус, а на нем еще часа два-три! Или того лучше — до Берендеева на ночном. Оттудова километров пятнадцать-двадцать вовсе не известно на чем! Пешкодралом, что ли?

— Все, хватит! В конце концов речь идет о твоей маме и тебе решать, ехать к ней или нет. Я тебя сейчас прошу лишь об одном — завтра с утра серьезно поговори с Женечкой.

— Завтра с утра я в Ленинку ухожу.

— Как в Ленинку?.. Ну, так тоже нельзя! Завтра же воскресенье. С твоими бесконечными занятиями я окончательно погрязла в домашнем хозяйстве. Уже забыла, когда была в кино или в театре, не говоря о парикмахерской. И девочки не видят тебя совсем! Днем ты на работе, вечером преподаешь в институте, по воскресеньям занимаешься. Когда все это кончится?

— Ни-ког-да!

Заметив устремленный на него обиженный взгляд, Ленька сразу опомнился и примирительно потрепал по руке. — Шучу, шучу, Ниночка! Погоди малость, будет тебе и театр, и кино. Думаю… — Как всегда при воспоминании о своих железках, он мечтательно завздыхал и, не выходя из романтической задумчивости, пожал плечами. — Черт его знает, как дело пойдет? Но реально раньше чем через полгода мне докторскую не закончить.

— Полгода?! Выходит, опять торчать все лето с девочками в Москве? Я понимаю, для мужчины важнее всего карьера, но зачем тогда было жениться и заводить детей?

— Очень хотелось! — Леня хитренько засмеялся в кулак и многозначительно подмигнул сначала одним, потом другим глазом, как не подмигивал ох как давно. — Ладно, Нин, завтра поговорим. Ложись спать, а я еще поработаю.

И она безропотно отправилась спать, потому что сердиться бесполезно. Даже если сейчас с шепота перейти на крик, Леня не услышит: он углубился в чертежи, и, кроме чертежей, для него уже не существует ничего — ни несчастных детей, которые все лето будут дышать пылью в центре города, ни жены, которая уже и не помнит, когда в последний раз засыпала в объятиях мужа, ни брошенной им матери.

Нет, конечно, не брошенной. Леня регулярно, каждый месяц, посылает Катерине Алексеевне по двести пятьдесят рублей. Но разве деньги могут заменить встречу с единственным сыном?

2

Будильник зазвенел в шесть часов — собирались выехать пораньше, но пока добудились девчонок, перемыли все носы, заплели все косички, уложили всех кукол, зайцев и прочих плюшевых зверюшек, без которых никак не обойтись, всю семью накормили завтраком и наспех перемыли посуду, прошло почти два часа. Наконец радостно щебечущие девочки забрались на заднее сиденье. В багажник загрузили ящик тушенки, сумки с сахаром, мукой, крупой и макаронами, чемодан с вещами, подарками и всякое мелкое барахло. Для двух канистр бензина, которого, как сказал Леня, по дороге может не оказаться, места не хватило, и он, чертыхаясь, минут пятнадцать перекладывал все снова.

Часы возле Моссовета показывали уже половину девятого. Постовой при повороте на бульвары приветливо козырнул и улыбнулся Лене, как хорошему знакомому, а девочки помахали милиционеру из приоткрытого окна.

В вымытом поливальными машинами чистом городе автомобилей было совсем немного, однако, лишь только перебрались через новый гранитный красавец мост у «Северянина» и оказались в Подмосковье, шоссе сделалось узким, забитым бесконечными пыхтящими грузовиками и тяжелыми, неповоротливыми автобусами. До Пушкина тащились еле-еле, зато потом лихой водитель разогнался до семидесяти километров в час. Стремительно замелькали елочки, березки и избушки вдоль дороги.

— Лень, не гони так, я боюсь!

Инуся задремала, обернувшись румяным личиком к окну — очень переволновалась вчера из-за предстоящего путешествия и долго не могла уснуть, а от непоседливой Женечки не было никакого покоя: егоза не переставая грызла сушки, вертела головой из стороны в сторону, чтобы не пропустить что-нибудь интересное, вскакивала и нетерпеливо хлопала ладошками отца по плечу.

— Папуль, а давай еще быстрее! А ты сто километров можешь? — Сообразительная Женька уже догадалась, что такое спидометр, и с азартом следила за стрелкой, сидя почти что у Лени на голове. — Ух ты! Смотрите, какое дерево здоровое! — Гигантский дуб, одиноко стоящий посреди поля, вызвал такой восторженный визг, что терпение лопнуло.

— Женечка, если ты не прекратишь, я попрошу папу, чтобы он отвез нас обратно в Москву! Сядь и помолчи!

Бесенок на секунду притих. Хрустнула сушка, и послышался обиженный голосок:

— Между прочим, я очень есть хочу.

— Я тоже хочу. — И Инуся проснулась.

— Честно говоря, и я бы с удовольствием перекусил. — Оказывается, и плотно позавтракавший Леня уже успел проголодаться.

— О господи! Тогда остановись где-нибудь.

Пикник затянулся. Инуся умоляла разрешить ей нарвать цветочков. Городская девочка была очарована полем крупных ромашек с яркими, как солнышко, серединками, липких красненьких гвоздичек, фиолетово-голубых колокольчиков. Жека с булкой в зубах носилась за стрекозой на опушке леса. Девчонки — ладно! Леня не торопился, словно не понимал, что Катерина Алексеевна давно ждет, волнуется. Все покуривал, растянувшись на траве. Зачем тогда, спрашивается, дал телеграмму «Приедем седьмого июля утром»? Написал бы «Приедем седьмого».

В Загорске, на железнодорожном переезде, на жаре и в пыли, мучительно долго ждали, пока откроется шлагбаум: мимо все неслись и неслись пассажирские и тянулись и тянулись длинные-предлинные товарные поезда. Когда вереница машин потихоньку тронулась, солнце било в стекло уже с другой стороны.

Наскакавшись в свое удовольствие, Женечка свернулась клубочком и уснула. Теперь, в долгожданной тишине, можно было спокойно полюбоваться необыкновенно живописной — с горы на гору — дорогой, поистине берендеевыми, дремучими лесами, песчано-голубыми, как на картинах Левитана, речками, пестрыми полянками с розовым иван-чаем и после грохота и пыли грязного Загорска насладиться полным отсутствием цивилизации.

С каждым пролетающим после «сотого» верстовым столбом все сильнее охватывало волнение: что ждет их там, за этими бесконечными лесами? Какая она, Катерина Алексеевна? Почему у них с Ленечкой такие странные отношения: ни сын не спешит к матери, ни мать к сыну? Как встретит бабушка своих внучек? Может, зря они отправились к ней в гости всем семейством? Наверное, следовало бы оставить девочек в Москве, отправить денька на два к Галке. С другой стороны, как же можно лишать маленьких удовольствия отправиться в далекое путешествие вместе с папой и мамой на новенькой шоколадной «волге»? Ничего, если станет ясно, что суровая свекровь не рада невестке и внучкам, Ленечка завтра же отвезет всех обратно в Москву.

Хотя Леня выглядел абсолютно хладнокровным, она ужасно переживала и за Ленечку: непросто встретиться с постаревшей на двадцать лет мамой! — нежно потерлась носом о плечо в клетчатой ковбойке, чмокнула плохо выбритую впопыхах щеку, а когда опять посмотрела вперед, на дорогу, то обмерла.

Внизу, под горой, лежал старинный, как из русской народной сказки, городок: бревенчатые избушки, тесовые ворота, баньки в зеленых огородах. Белые занавесочки, плюшевые глоксинии и малиновая герань на маленьких окошечках… На душе сделалось легко и радостно — все вокруг было словно бы родным, ласковым!

— Какой славный город!

Невозмутимый Леня равнодушно кивнул. Заулыбался, только притормозив на заросшей зеленой травкой площади, чтобы пропустить двух белых коз, не спеша переходивших через шоссе.

— Разбуди-ка Жеку, а то она козу только в зоопарке видела.

— Пусть лучше наша Женечка поспит. Надеюсь, это не последние две козы?

— Так точно.

Дорога пошла вверх. На горке, ни слова не говоря, Леня затормозил и спокойно переключил рычагом на руле передачу. Не успели свернуть налево, на длинную улочку, снова уходящую вниз, к озеру, как сердце сжалось от боли: навстречу со всех ног бежала пожилая женщина и так призывно махала руками: сюда, сюда! — как будто «волга» могла повернуть и уехать обратно в Москву.

Леня не выскочил из машины, не бросился к матери, только низко опустил стекло:

— Здравствуй, мать.

— Милые вы мои, родные, неужто приехали? А я-то вас, поди, цельный день встречаю! — Катерина Алексеевна вытирала слезы с пунцовых щек концом повязанного под подбородком ситцевого платочка. Серые с желтыми искорками глаза лучились несказанным счастьем. — Леньк, ну ты ехай, а я вперед побежу!

Шлепая огромными солдатскими сапогами по пыльной, ухабистой дороге и то и дело оглядываясь и спотыкаясь, Катерина Алексеевна бежала впереди, а развалившееся на мягких сиденьях семейство сына следовало за ней.

— Леня, стой! Стой! Так нельзя! — Прямо на ходу выскочив из машины, она кинулась за свекровью. — Катерина Алексевна, подождите!.. Здравствуйте.

— Здравствуй, родимка! Ненаглядна моя! Спасибо, доченька, что приехала! — Уткнувшаяся в плечо Катерина Алексеевна жалобно завсхлипывала, и к горлу подступил комок.

— Что вы, Катерина Алексевна? Давно следовало приехать. Вы уж извините нас.

Свекровь без всяких церемоний, как родную, трижды расцеловала в щеки и, отстранившись, с неподдельным восхищением покачала головой в сбившемся набок платочке:

— Ой, Нина, да кака же ты красавица! А бабы-те соседски все смехи надо мной строют: небось, Ленька твой каку рябу нашел, а то уж давно б привез похвастать! Вот, мы им покажем, каки мы рябые!

За дощатыми воротами был солнечный дворик с кустами сирени, пушистенькой рябинкой, высокими «золотыми шарами». Бревенчатая изба с резными наличниками и открытым крылечком тоже выглядела очень приветливо.

Девочки выскочили из машины, и бабушка, всплеснув руками, бросилась их целовать:

— Ой, батюшки! Каки девочки-те хороши!

Инуся засмущалась, захлопала глазками. Жека сама повисла на бабушке:

— Баб Кать, у тебя собака есть?

— Не, милка, собачки нету. Котик есть, курки, гуси, а собачки нету.

— А покажи кота!

— Дак не знаю, гуляет он гдей-то. Мышей ловит, а можа, рыбу удить отправилси. Он-от у меня хитрай! — Баба Катя ласково гладила Женечку по головке, а сама поглядывала на зардевшуюся от смущения Инусю, видимо, в первую очередь ее и желая развеселить. И правда, услышав про хитрого кота-рыболова, Инуся заулыбалась. Бабушка тут же взяла ее за ручку. — Пойдем-ка в избу, родимка. У меня тама еще кот. Усатай! Нина, заходь, милка, в избу! Леня, сынок, заходитя!

Такая непосредственная с невесткой и внучками, Катерина Алексеевна как будто бы робела перед солидным, взрослым сыном, который даже не удосужился обнять ее, лишь покровительственно похлопал по плечу. Какой-то истукан!

По деревянному крылечку, покосившемуся, но еще крепкому, сбитому из потемневших, некрашеных досок, она вслед за свекровью поднялась в прохладные темные сени, наклонилась под низкой притолокой, перешагнула через высокий порожек и очутилась в просторной кухне с громадной русской печью. Девчонки уже щебетали в светлой, в четыре окна, комнате. Чувствовалось, что Катерина Алексеевна очень ждала сына с семьей: повсюду пестрели чистенькие половички, белели кружевные салфеточки.

Уже освоившаяся Инуся скинула сандалики и, уютно устроившись на диване с круглыми валиками в белых чехлах, принялась с изумлением разглядывать глиняного кота. И этот диван, и кровать за ситцевым пологом, спинку которой венчала томная деревянная русалка, и резная, покрытая черным лаком горка для посуды, и буфет с множеством ящичков, точеных круглых ручек были сделаны местным мастером без особого вкуса, но, что называется, на совесть и с большой фантазией.

— Какая у вас интересная мебель, Катерина Алексевна!

— Это Иван мой, покойник, сам-от все изделал. Да ты садися, Нина, вона, на диван. Отдыхай с дороги-те, а я поможу Леньке вещи занесть. — Промокнув потное лицо фартуком, запыхавшаяся Катерина Алексеевна опять помчалась во двор.

— Женечка, слезь с подоконника и сядь на диван! Не балуйся и, ради бога, не разбей кота. Инуся, проследи, пожалуйста! Я пойду за вещами.

Баба Катя подхватила две тяжеленные сумки и потащила по высоким ступенькам в дом, а помешанный на своей «волге» Леня все протирал тряпочкой стеклышки. Глаза бы на него не глядели!

— Катерина Алексеевна, не нужно носить вещи! Леня сам все занесет. Покажите-ка мне лучше свое хозяйство.

Легкая дверь из сеней вела в маленькую комнатку, где стояли две кровати, застеленные одеялами из разноцветных лоскутков, столик под вышитой скатертью и резные деревянные табуреточки. Сладко пахло сеном, а в чистое окошко било солнце.

— Удобно вам тута с Ленькой будет? А девчонки-те со мной в горнице пущай спят. А не хочете, вы туда пойдитя.

— Что вы! Здесь просто замечательно!

— Пойдем, милка, я тебе огород покажу.

На старых раскидистых яблонях висело множество мелких зеленых яблочек. Здесь, сзади дома, хорошо было бы сделать стол с лавочками и по вечерам пить чай из самовара, как купцы в Замоскворечье. Все вокруг было ярко-зеленым, свежим, сочным — кусты смородины, крыжовника, малины, посаженные вдоль высокого, из кольев забора, зацветающая розово-голубыми цветочками картошка. Протоптанная в изумрудной траве тропка перешла в длинные деревянные мостки. С них, должно быть, полоскали белье в озере — спокойном, розовом в лучах уже низкого солнца и бескрайнем, как море. Теплая, ласковая на ощупь вода пахла водорослями.

— А купаться можно?

— Конечно! Тольки далече не забирать, там глыбко, утопнуть можно.

— Боюсь, теперь девочек не оттащим от озера.

— Да полно-те, пущай плещутся! Ленька наш-от цельно лето тута сидел. Вона, какой мужик вымахал!

— И рыбу можно ловить?

— А как же? Ленька завтря прям с утрева с удочкой и засядет. Пойдем, родимка, в избу, самовар у меня, чай, уж простыл. И девчонки-те, небось, есть хочут.

Северный июльский вечер не кончался долго-долго. Лишь в начале одиннадцатого закрытые из-за комаров окошки превратились в черные прямоугольнички. Девочки изнемогли от впечатлений первого в их жизни путешествия, от невиданного приволья бабушкиного огорода и купания в озере — мгновенно уснули на кровати с русалкой, за ситцевым пологом. Взрослые снова уселись чаевничать с необычайно ароматным, сваренным накануне, к приезду, земляничным вареньем и московскими конфетами.

— Вота, я гляжу, Нина, Инуся на тебе сильно смахиват, — баба Катя шептала, боясь разбудить внучек. — А малая — кажись, на Леньку. А, можа, и на деда, Ивана Прохорыча. Така бедова! Ужасти!

— Мне казалось, Женечка похожа на Леню, только глазки карие, а Леня очень похож на вас.

— А вона, глянь-ка! — Свекровь подскочила, сняла со стены большую фотографию и, обтерев фартуком рамку и стекло с нарисованными по краю голубыми незабудками, протянула портрет усатого мужчины в косоворотке. — Иван мой, покойник. Тута ему, чай, годов тридцать.

Водянистые глаза смотрели прямо в объектив. Неуловимое, но явное сходство этого человека с Леней и, что самое поразительное, со скуластенькой, курносенькой Женечкой, показалось неприятным: было в пустом взгляде свекра, в его насмешливо изогнутых губах что-то антипатичное, пожалуй, даже порочное.

— Правда. Лень, посмотри…

Позевывавший в кулак Леня почему-то не захотел взглянуть на фотографию отца. Заспешил:

— Пошли спать, Нин, поздно уже! Завтра наговоритесь!

— Катерина Алексевна, давайте я помою посуду? Вы, наверное, устали.

— Да полно-те! Отдыхайтя с дороги.

В «холодной» комнате минуту назад клевавший носом Леня стремительно закинул крючок на двери и одним махом задернул занавеску на окошке.

— Ну как, будем кровати сдвигать? — зашептал, страстно целуя в шею, щеки, губы. По-мужски, игриво сощурившись, посмотрел в глаза. — Пошли искупаемся?

— Как это? Ночью? У меня купальник в чемодане, а чемодан в горнице.

— На что он тебе? Ночь, никто тебя не увидит. Полотенце только возьми и халат теплый одень. Теперь уж, поди, прохладно.

В черном саду, загадочном в свете почти полной луны — будто ребенок нарисовал неровный желтый кружочек на бархатном, звездном небе, — что-то таинственно шуршало в кустах, трещали цикады, поквакивали лягушки. И дрожала от нетерпения горячая мужская рука.

Халат остался на мостках. Ноги лишь коснулись мягкого илистого дна, а Леня уже подхватил, чтобы унести туда, где низко склонилась над озером раскидистая ива. Руки обвились вокруг его мокрой шеи, и Ленькино сердце забилось еще сильнее.

— Ты только поаккуратней, а то родим с тобой еще одну девочку.

— Не бойся… Нинка… любимая ты моя… — Уже давно его голос не звучал так хрипло.

3

На третий день Леня заскучал. Выражение лица делалось все более кисленьким, серые тучки-глаза грустнели с каждым часом, а уж когда он принялся с остервенением колоть на дрова толстые березовые чурки и отлетевшим поленом чуть не убило разгуливавшего по двору пестрого петуха, стало ясно, что никакими ночными купаниями, никакой рыбалкой Леню не удержать. Его душа рвалась обратно в Москву, на работу, в научно-исследовательский институт с невыговариваемым названием, где без замдиректора по науке Алексея Ивановича Орлова ну никак не обойтись в летнюю жару…

Вчетвером, без строгого мужского руководства, все вдруг ощутили невероятную свободу: спали, сколько хочется, хохотали без причины, плескались в озере, играли по вечерам в прятки, и баба Катя, нацепив на нос проволочные очки, «водила».

— И куды ж они запропастилися? Чай, в Москву уехали, — повторяла она, делая вид, что никак не может найти Жеку, которая залезла на печку, и Инусю, спрятавшуюся под столом.

В общем, от рук отбились совершенно! Обленились до того, что не варили обед и весь день пробавлялись пирожками да оладьями. А если и случались какие-то дела по хозяйству — стирка или та же стряпня пирожков, — то вдвоем со свекровью они делались в сто раз быстрее. Легко и весело. Потому что сопровождались увлекательными рассказами: у бабы Кати на любой случай имеется забавная история из собственной биографии или из жизни многочисленных дальних родственников, соседей, знакомых. Но была одна история, поведанная поздним вечером на завалинке, после которой до рассвета невозможно было сомкнуть глаз…

— И-и-и, родимка, понатерпелася я от свово Ваньки-те, не приведи господь! Говорила мне мать, царство ей небесное, вечный покой, не ходи ты за Ваньку Орлова. Вино он мастер лопать и по девкам загуливать. Дак разе в сямнадцать лет чего понимаешь? Иван-от был и петь, и плясать, и на гармони играть — первай! А уж каки слова мне говорил — заслушаешьси! Ухажеристый был страсть! Бывалыча ночью все соседски палисадники обдярет и цвятами-те наше крылечко и завалит. Не послушала я маму да и вышла… Чай, и годика не прошло, принялси мой Ваня вино лопать и по девкам шастать. А как Леньке народиться, тута он и дорогу к дому позабыл — у солдатки, у Аграфены Вихеревой, поселилси. Знамо дело, вместе бражку заделывали. А к той, слышь, вскорости мужик с фронту вернулси. Ваньке рожу начистил, а Аграфене-те веревку на шею замотал и поволок в озере топить. Ой, ревела она! Ой, ревела! Поди, на весь город. Еле мужики соседски отбили. Дак все одно, рожа крива по сию пору осталаси — дерг, дерг!

А наш-от, Ванечка, здравствуйтя! — домой воротилси, в ножки мне бух! Прости ты меня, Христа ради, Катенька моя ненаглядна, жана разлюбезна!.. Тихай был, послушнай, все Леньку нацаловывал, мебель обделывал, а опосля Покрова обратно с утрева куды-то подалси. Толь мы яво и видели! У полюбовницы своей, у Таньки, у Подколзиной, почитай, год с лишком ошивалси. Уж я не знамо как рада-радешенька была! Все в церкву ходила, Божью мать, заступницу, просила, чтоб Ванька не возвернулси. Да, видать, и Танька яму опостылела. Под утро — бам, бам! — в избу вломилси, пьянай, глаза таращит и давай нас с Ленькой чем не попадя колотить. Ужасти! Не приведи господь!

А парнишку-те, Леньку-те, ох, как жалко мне, Нина, было! Уж большой стал, умнай, училси на одни пять, а кажный день отца по канавам отыскивал. Волокет Ваньку на себе, а тот яво все по-матерному, все на «хе» букву! Леньке-те стыдно, мальчишки за ими бежут, дразнют Ваньку нашего орлом общипанным. Боялси парнишка глаза на улицу показать, все в избе сидел да уроки учил. Школу окончил на все отлично. Вота яво и послали в Москву на анженера поступать… А Ванька, жеребец старай, обратно молодуху нашел. Дак на ей и помер. Тьфу, прости господи! — Свекровь сплюнула, перекрестилась и… заплакала: — Царство яму небесное! Ой, Нина, замучил он нас, Иван-от, а все одно — жалко! Не виноватый он, калактер у яво такой был — до баб да вина больно охочий.

— Катерина Алексевна, как же вы, бедная, вынесли все это?

— А куды денишьси? — Баба Катя пожала плечами и, кажется, уже собралась повторить свою любимую присказку: Бог терпел и нам велел! — но заметила слезы в глазах невестки и затараторила. — Ой, Нина, милка, чаво скажу тебе! Аккурат в тот год, как Леньке-те в Москву ехать, он таку щуку здоровенну словил! Мы с им цельну неделю ту щуку ели. Сроду таких рыб никто не видывал! Одной икры полна бадейка. Ленька наш он такой ловкай!

Субботним утром, когда девочки еще досматривают счастливые сны, невестка под ручку со свекровью отправляются на рынок. Повсюду хлопают и скрипят калитки — женщины в платочках спешат на базарную площадь.

В деревянный магазин с разломанным крыльцом, возле которого постоянно толпятся небритые мужички, лучше и не заглядывать: рой злобных мух, серая бакалея, обгрызанные мышами каменные пряники и строй бутылок — водка, дешевый портвейн и подозрительно желтый напиток под названием «Аперитив Невский».

Зато на патриархальном рынке, открытом раз в неделю, все свежее, аппетитное, только что от коровки, с грядки или из леса. Босоногие, загорелые ребятишки продают землянику и чернику гранеными стаканчиками, накладывая из туесков чуть мятые, ароматные ягоды алюминиевой чайной ложечкой. Стоящая за деревянным прилавком синеглазая женщина «с походом» отвешивает на весах с чашками плотный деревенский творог и накладывает из большого бидона половником густую сметану. Мясо бывает редко: летом скотину, оказывается, не режут, но, если повезет, покупается парная телятина на суп и на котлеты. Хмельные инвалиды — кто без руки, кто на костыле, до сих пор одетые в свои военные гимнастерки, торгуют выловленными на заре щуками, лещами, крупной плотвой. Жалко солдатиков, надо бы купить у них рыбки, однако за время Ленечкиной рыбалки рыбы было перечищено столько, что теперь и глаза на нее не глядят.

Цены на рынке, по сравнению с московскими, копеечные. Нагрузив полные кошелки, домой они с бабой Катей возвращаются с остановками. Очень хочется, чтобы худенькие девчонки за лето поправились, окрепли, поели побольше витаминчиков. На завтрак их ждут тарелки земляники с молоком или сметаной, но Инуся с Жекой уже давно воротят носики. Озорницы предпочитают рвать с куста еще зеленый крыжовник, жевать немытый щавель или кислые яблочки-падалицу, и, как их не пугай, что разболятся животы, только хихикают. Тем более что у них есть верная защитница:

— Нина, да полно-те! Здоровше будуть!

Что девочки неизменно лопают с удовольствием, так это пенки с варенья, которое их мама, впервые в жизни, варит в сенях на круглой керосинке, помешивая время от времени ложкой в широком медном тазу и снимая густую, розовую пенку. Инуся с Женечкой с нетерпением дожидаются, когда она намажет им горбушки серого хлеба теплой, сладкой пенкой, чтобы, откусывая на ходу, снова бежать на улицу.

Инуся все больше вертится возле дома: по пятам ходит за бабой Катей, куда бабушка — туда и внучка, а по вечерам небезуспешно учит бабу Катю читать самые простые слова по детским книжкам с крупными буквами. Еще Инуся обожает черного усатого кота. Привязав к веревочке фантик от конфетки, часами играет с ним во дворе или, усадив котика на колени, расчесывает гребешочком пушистую шерстку. Не избалованный вниманием котофей в знак своей любви притащил Инусе к завтраку мышку. Положил к ее ногам. Крику было! Инуся ужасно боится мышей.

Женечка ничего не боится — ни мышей, ни злых белых гусей, ни лохматых соседских собак. Смело открывает чужие калитки, заходит в гости к свои новым подружкам, пьет там чай. Бывает, и сама приводит домой компанию смешных, стеснительных соседских девочек, которые заливаются румянцем, когда угощаешь их шоколадными конфетками…

Похолодало. Ледяная волна бьет в мостки. Резкий ветер рвет белье на веревке. Но в горнице тепло от протопленной печки, и можно всем вместе рисовать, читать книжки, шить платьице на любимую куклу Машу из пожелтевших кусочков тюля, остатков подвенечного платья бабы Кати, извлеченных из нижнего ящика резного комода. Одевшись потеплее, неплохо погулять и по городу. Жаль, посмотреть здесь почти нечего: в полуразрушенных церквах, бесценных памятниках русской архитектуры, располагаются керосиновые лавки, пункты приема пустых бутылок или хранятся ржавые бочки. Правда, в бывшем красавце-монастыре, стоящем высоко над озером, есть краеведческий музей.

4

Девчонок не волновала погода, они азартно носились возле облупленных монастырских ворот в поисках клевера, чтобы покормить белую козу с козлятами. Счастливые! В тридцать с лишним лет тяжелые, сизые тучи, резкий, холодный ветер и злое, свинцовое озеро порядочно действуют на нервы. Хотя ни погода, ни озеро, честно говоря, были ни при чем. Просто сегодня здесь, в музее, впервые со всей очевидностью выяснилось, что она, Ниночка Орлова, девочка из интеллигентной московской семьи, постепенно, сама того не замечая, превратилась в кухарку.

Пока бродили по музею, она судорожно пыталась вспомнить хоть что-нибудь о Юрии Долгоруком, или об Александре Невском, или о Петре Первом, чтобы рассказать Инусе с Женечкой, да так ничего и не вспомнила… Ой, как стыдно! А ведь пройдет еще несколько лет, и девочки догадаются, что их мама — невежественная, полуграмотная тетка. Родители должны знать гораздо больше своих детей, тогда дети будут относиться к ним с уважением, и, что особенно важно, появятся общие интересы… Как ей самой когда-то замечательно интересно было с папой! Он знал все-все-все. Кстати, именно от папы она впервые услышала о Переславле-Залесском. Городе, где родился Ленечка.

Редкое воскресенье они с папой не ходили «просвещаться» в музей или в любимую Третьяковку. Накануне он говорил: «Завтра, Нинон, пойдем с тобой к Левитану, подышим чистым воздухом» или «Давай-ка, Ниночка, навестим Василия Ивановича Сурикова. Давненько мы у него не были». И уснуть в эту ночь невозможно: все мечтаешь, как отправишься завтра с папой через Охотный ряд и Красную площадь в игрушечное Замоскворечье — деревянные домики, зеленые садики, карусели. Утром выходишь из парадного в залитый солнцем переулок и стараешься идти с папой в ногу. Только это не так-то просто, шаги у него большие. Сначала папа часто останавливается, чтобы раскланяться со знакомыми, ближе к Кремлю идет быстрее, на ходу рассказывая о московской старине, и получается, что весь город населен улыбчивыми, добрыми папиными знакомыми и сказочными персонажами.

Картины память сохранила, а папины комментарии — нет. Уже и не вспомнить, почему, например, взбунтовались суриковские стрельцы и когда это было.

Ах, папа! Все твои мытарства и страдания уложились в несколько равнодушных, казенных слов: «Полностью реабилитирован. Посмертно»… В сентябре папе исполнилось бы только шестьдесят четыре года, а ровеснице века маме в декабре было бы пятьдесят девять…

— Мамочка, ты плачешь?

— Нет-нет, что ты, Инуся! Просто ветер поднялся и песок попал в глаза… Женечка, побежали скорее домой! Кажется, девочки, сейчас будет страшная гроза!

Гроза догоняла, но крупные капли дождя захлопали по пыльной дороге только возле самого дома. Во дворе баба Катя никак не могла стащить с веревки чистые, сухие простыни, которые закручивало ветром.

— Куды ж вы запропастилися? Гроза! Ой, гроза! Щас как вдарит! Бежите скорей в избу!

Последней влетев в дом, баба Катя в панике закинула крючок на двери, задернула занавески и без чувств опустилась на диван:

— Ой, мамочки родныя! Я грозы-те пуще всего боюся! — Громыхнуло совсем близко, побелевшая свекровь сползла на пол и принялась креститься. — Ай, батюшки свет!

Девчонки, глупышки, увидев, как испугалась бабушка, страшно развеселились. Хихикая и нимало не боясь ни грома, ни яркой молнии, освещавшей горницу резким, неприятным светом, стали носиться от одного окошка к другому, отодвигали занавески и с восторгом сообщали, как сильно колотит дождь по дорожке, как здоровско с крыши несется по желобу вода в бочку, как по улице, накрывшись с головой телогрейкой, прямо по лужам скачет хромой дядька. Гроза для них была очередным приключением.

Молния затрещала над самой крышей.

— Ай, царица небесная, защити и помилуй!

Противные девчонки снова дружно засмеялись. Не оставалось ничего другого, как только наподдать им по попкам и насильно усадить на диван.

Очевидно из-за грозы, неожиданно отключили электричество. Озорницы испуганно прижались к сердитой маме, притихли, но Женечка долго молчать не умеет:

— Мамуль, а ты не боишься грозы? Нет? Совсем-совсем?

— Теперь уже не боюсь. Вот во время войны, да и после войны, я очень боялась грома. Мне казалось, что немецкие самолеты снова бомбят Москву. Бомбежки, девочки, — это безумно страшно! Я так боялась, когда объявляли воздушную тревогу, что забивалась под рояль и накрывалась с головой одеялом.

Баба Катя перестала причитать и креститься — посмотрела округлившимися от ужаса глазами:

— Дак, чай, и убить могло?

— Наверное.

— О-о-ой! Батюшки свет! О-о-ой!

— Что с вами, Катерина Алексевна?

— Ой, Нина, родимка, дак ведь Ленька мой без жаны б осталси!

— Катерина Алексевна, не плачьте, ну что вы? Мы же с Леней тогда еще даже знакомы не были. — И жалко было свекровь, и в то же время смешно. — Успокойтесь, пожалуйста, Ленечка и без меня нашел бы себе хорошую жену.

Баба Катя зарыдала еще горше. Вытерла слезы темными, натруженными руками и обиженно всхлипнула:

— Ишь, чего удумала! Не надоть нам никаких других!

5

Занудливый дождь, то переставая, то усиливаясь, льет и льет. Холодно, сыро. Инуся с Женечкой заскучали, сидя весь день в избе, все время ссорятся между собой, чего раньше никогда не бывало, и уставшей от их постоянного нытья маме приходится еще и без конца мирить девчонок. Пожалуй, следовало бы дать телеграмму Лене, чтобы приехал и забрал свое семейство в Москву, да жалко бабу Катю. Каждый вечер она подолгу изучает закат над озером в надежде, что солнце, выглянувшее к концу дня, сядет не в тучу, и расстроенно пожимает плечами:

— Кабы нет, завтря обратно жди дождя.

Только в воскресенье к вечеру повеселевшая баба Катя уверенно заявила, что ветер поменялся и завтра будет вёдро. Действительно, облака разошлись, и теплым солнечным утром лишь огромные лужи и полная до краев бочка воды напоминали о так надоевшем всем холодном дожде. От земли и деревьев шел теплый пар, сделалось жарко, но девчонок выпустили на улицу пока что в резиновых сапожках.

На следующее утро достали из чемодана, упакованного на всякий случай, легкие резные сандалики. Жека вприпрыжку умчалась на улицу, играть с подружками, а все остальные дружно отправились в огород окучивать порядочно подросшую за время дождей картошку. Солнце пригревало, и подбивать тяпкой на длинной ручке черную, рыхлую землю под темно-зеленые толстенькие кустики было одно удовольствие.

Громко стукнула калитка — это принеслась Женечка с вытаращенными глазами:

— Баба Катя! Мамуля! Грибы!

Сообщение о грибах почему-то необычайно взволновало бабу Катю: отшвырнув тяпку, она энергично хлопнула себя по бокам:

— Батюшки! А каки грыбы-те?

— С красными шапочками и с коричневыми! Соседи во-о-от такую корзину приволокли! И мальчишки шли с полными бадейками! У них одни красные! Мамуля, пошли быстрее в лес!

— Мамочка, баба Катя, пойдемте в лес! — Инуся тоже с мольбой переводила глазки с мамы на бабушку. — Пожалуйста!

— Не знаю, девочки, я никогда не собирала грибы… не умею.

— А чё тута уметь-то? Нехитро дело. — Баба Катя подмигнула девчонкам и заговорщически, словно боялась, что услышит кто-то чужой, зашептала: — Опосля обеда пойдемтя. Все-те из лесу уйдут, а мы аккурат и явимси. По-за полю поищем, тама местечки мои заветны.

За большим зеленым полем с низкой травкой и кочками виднелся высокий лес с симпатичной солнечной опушкой. Девчонки, размахивая туесками, бежали впереди, за ними шагала баба Катя, да так стремительно, что в больших, тяжелых сапогах за ней было не угнаться. Первый гриб прямо на поле нашла Инуся:

— Баба Катя! Я гриб нашла!

Катерина Алексеевна покрутила грибок, понюхала и отбросила:

— Не, милка, мы таки не бярем.

— Можно, я посмотрю? — Круглый беленький грибок оказался самым настоящим шампиньоном. — Катерина Алексевна, это же шампиньон!

— Да ентих шпиёнов здеся цельно поле! Скотину тута гоняют. Не, не беритя!

И правда, кучки круглых грибков белели по всему полю, а там, где солнце припекало сильнее, большие, мохнатые по краям шляпки уже почернели… Как же можно не собирать такие прекрасные грибы, как шампиньоны? — такое просто не укладывалось в голове. В Москве их продают в магазинах и, кстати, не очень-то дешево.

Женечка с Инусей доскакали до первых молодых березок: — Ура! Грибы! — и баба Катя, нацепив на нос проволочные очки с завязывающейся на затылке бельевой резинкой, еще прибавила шагу.

Как выяснилось, грибной азарт — это страшное дело! Заглядываешь под кусты, на коленках ползаешь под разлапистыми елями и, несмотря на назойливых комаров, никак не можешь остановиться: в прошлогодних коричневых иголках ждет еще один красавец в яркой шляпе и тут же сидят совсем маленькие, только-только вылезшие из-под земли толстоногие оранжевые подосиновички. Корзинка уже полна, но впереди — вся полянка в желтеньких лисичках… Ой, подберезовик… еще один… четыре, пять…

— Девочки, идите сюда, скорее! Катерина Алексевна, идите ко мне!

— Иду-иду! — Продравшаяся сквозь густой ельник, вся в сухих веточках и паутине, баба Катя примчалась первой. — Ну, милка, и ловка ты у нас грыбы-те брать!

— Мамочка, как же ты так быстро научилась собирать грибы? — Инуся с изумлением уставилась на горку стройненьких, молодых подберезовиков, сложенных возле переполненной корзины.

Женечка обиженно надула синие от черники губы:

— А почему я не нашла ни одного беленького?

Катерина Алексеевна сидела на опушке и головным платком вытирала пот с лица, девочки в изнеможении валялись рядом, а их азартная мама никак не могла заставить себя выйти из леса: «Сейчас, еще минуточку!» — потому что снова заметила под березкой гладкую светло-коричневую шляпку белого гриба.

Обратно она шагала впереди, очень гордая своими успехами и уже не обращая внимания на шампиньоны, сзади трусила баба Катя. Замыкали процессию девчонки на заплетающихся ногах. Дощатая калитка, запертая перед уходом на щеколду, оказалась приоткрытой. Во дворе стояла шоколадная «волга», а на завалинке сидел хмурый Леня.

— Куда вы пропали-то? Три часа тут сижу, вас дожидаюсь. Забыл, где у матери ключ лежит.

— Ура! Папуля приехал! — Туесок полетел в сторону, сыроежки рассыпались.

— Папа приехал!

Хмурый Леня не смог устоять против такой бурной детской радости — заулыбался и, усадив Женечку на колени, нежно прижал к себе Инусю:

— Ах, вы мои милые! Какие толстенькие стали! Щекастые! А я вам торт привез. Бо-о-ль-шой-пребольшой!

Раз прибыл хозяин, жена и мать, отставив корзинки, забегали, стали собирать на стол.

К чаю был торт. Самый обычный двухкилограммовый бисквитный торт фабрики «Большевик» вызвал неописуемый восторг:

— Батюшки! Кака красота! Вот я бабам-те расскажу! У нас тута отродясь никто такого не видывал! — Баба Катя надела очки, еще раз обошла вокруг стола, с восхищением разглядывая разноцветные розочки и зеленые листики из крема, и неожиданно очень смешно заважничала. — В Москве-те таки торты тоже, чай, не всем подряд продают?

Женечка, слопав почти весь привезенный отцом сыр, любимое свое лакомство, к торту не притронулась, у сладкоежки Инуси, редкий случай, на блюдце осталась недоеденной половина второго кусочка, и Леня обиделся.

— Вы чего это, девчонки? Инусь, а ты-то почему не доела? Не понравился?

— Очень понравился, только… я оставила котику. Можно?

— Да можно! Ты ешь давай, а коту мы еще отрежем.

Маленькая подлиза Женечка моментально повисла у отца на шее и, скорчив умильную рожицу, заглянула в глаза:

— Папуль, можно я девочкам отнесу два кусочка? Они тута отродясь такого не видывали! — Женька-шельма так ловко скопировала не только слова, но и интонацию бабы Кати, что все, включая бабушку, дружно расхохотались.

— Можно-можно!

Грибы чистили, резали и, заливая кипятком из самовара, варили на керосинке в сенях дотемна. Устали, конечно, но разве можно спать в такой прекрасный вечер? И они с Леней снова уселись на завалинку.

— Нин, ну как ты тут без меня?

— Без тебя? Замечательно.

— Правда, что ль? — Леня не

успел обидеться: невероятно соскучившаяся жена прижалась к нему еще крепче и тут же ощутила сумасшедшую силу его рук, отчаянную страстность нетерпеливых поцелуев. — …А мне без тебя очень плохо! Поедем, Ниночка, домой. По грибы дня два походим и поедем… Тем более у меня для тебя сюрприз.

— Какой?

— Вот не скажу!.. Ладно, мне, может, осенью квартиру дадут. Или в крайнем — к зиме.

Глава шестая

1

Стыдно признаться: теперь, в ожидании отдельной, со всеми удобствами квартиры, любимая комната кажется ужасно убогой. Ремонт делали лет десять назад, еще когда вернулись из Германии. Потолки грязные. Обои грязные. Рамы старые. Как ни заклеивай их бумагой, все равно зимой дует страшно. Но больше всего угнетает теснотища. Сколько можно сидеть друг у друга на голове? В конце концов профессору Орлову, доктору наук, давно пора бы иметь хоть маленький кабинет, чтобы, плотно затворив дверь, готовиться к вечерним лекциям в Станкоинструментальном институте или спокойно работать над учебником, который Ленечке никак не удается закончить. Девчонкам тоже нужен уголок с книжками и игрушками, откуда бы их никто не гонял. Инуся мечтает о собственном письменном столе с ящичками, куда она сможет разложить тетрадки, ручки, учебники и коллекцию фотокарточек любимых киноартистов. И, как призналась девочка в приватной беседе, желательно, чтобы у стола был ключик — запирать от Женьки дневник с записями «сокровенных» мыслей.

Дети жаждут уединения, а взрослые — и подавно! Несчастные родители, прежде чем обняться, вынуждены полночи прислушиваться: спят девчонки или нет? Кроме спальни на двоих с любимым мужем, она мечтает еще и об отдельной кухне, особенно страстно после того, как они с Леней побывали на новоселье у Балашовых, в их просторной трехкомнатной квартире — с ванной, горячей водой, мусоропроводом и замечательной кухней. Не кухня, сказка! Блестящая газовая плита, светлая мебель, а из большого, чистого окна на седьмом этаже виден красавец университет.

— Нам такую не дадут! — «обрадовал» Леня, не успели они выйти из подъезда прекрасного Галкиного дома у Калужской заставы. — Им на пятерых со стариками положено больше метров. Двухкомнатную получим.

Двухкомнатную так двухкомнатную! Лишь бы побыстрее. Так надоело оттирать на коммунальной кухне плиту с заскорузлыми следами чужого борща или противное желто-черное сало. Ржавая раковина тоже вечно грязная. Помойное ведро не выносится по несколько дней. Да и от самих соседей уже «житья не стало». Вовка подрос, хороший, вежливый мальчик, в Васю, зато маленькие рыженькие близнецы Зотовы — какое-то исчадье ада! Вернутся из детского сада и до ночи бегают по коридору с дикими криками, строчат из игрушечных автоматов. А что еще впереди? Тоня опять на сносях. Занятой и потому ненаблюдательный, Леня, воскресным утром столкнувшись в кухне с похожей на слониху, беременной Антониной, пришел в бешенство. Ворвался в комнату, выпучив глаза:

— Тонька обратно брюхатая?! Да чего ж это такое делается?! Ты видала, какое у нее пузо? Не иначе в этот раз тройня будет! Плодятся, прям как тараканы! Скажи на милость, сколько можно …? И так уж от них житья нет! Душ принять хотел, в ванной Тонькины трико отмокают! Пошел чайник поставить, с ихних подштанников вода за шиворот капает!

— Лень, что ты говоришь! Нельзя же запретить людям заводить детей! — Возмущенная грубыми выражениями, в душе она отчасти была солидарна с Леней: действительно, соседи ведут себя очень неделикатно. Вода в ванной льется сутками — полощется зотовское белье, повсюду натянуты веревки с мокрыми простынями. Тоня, видите ли, брезгует сдавать постельное в прачечную.

Вообще, тихая когда-то квартира превратилась в сумасшедший дом. К Клаве второй год захаживает пожилой и очень мерзкий, какой-то непромытый, санитар из их больницы. Судя по количеству пустых бутылок, которые Клава регулярно по субботам тащит сдавать в винный магазин, кавалер проводит у нее все больше и больше времени. Какими бы толстыми ни были стены, все равно слышно, как, напившись, он крушит мебель и бьет посуду в соседней комнате.

— Не трожь сервиз, сволочь проклятая! — рыдая, визжит Клава. — Ой, мамочка родная! Ой! Ой! А-а-ай! Чтоб ты сдох, паразит! Люди добрые, помогите!

Вырвавшись из рук возлюбленного, побитая заодно с посудой Клава, в разорванной на спине кофте, прячется в уборной. Сожитель молотит кулаками по двери. При этом мат стоит жуткий! И девочки должны слушать все это? Правда, когда дома Алексей Иванович, негодяй если и ругается, то шепотом. Контуженный под Вязьмой санитар побаивается «товарища полковника». При встрече в коммунальном коридоре по-идиотски вытягивается во фрунт и отдает Лене честь:

— Здравия желаю, товарищ полковник!

2

Новую квартиру, вопреки ожиданиям, получили лишь весной. Зато трехкомнатную! Небольшую — сорок четыре метра, но с десятиметровой кухней, ванной, выложенной белым кафелем, широким коридором. Одним словом, дворец! Кругом зелено, простор, голубое небо, Москва-река, а если распахнуть окно и высунуться, тоже виден университет. Девочкам выделили угловую комнату, дальнюю от входной двери. В соседней устроили спальню-кабинет. В большой, выходящей, как и кухня, окнами во двор, поставили бабушкин буфет, диванчик с высокой спинкой, немецкое пианино, овальный обеденный стол со стульями, громадный ящик-телевизор «Луч» на низком столике с гнутыми ножками, развесили картины, и получилась столовая, как в хорошем московском доме былых времен, чем-то напоминающая прежнюю бабушкину гостиную.

Жаль, книги пока еще лежат коробка на коробке. Их и на старой квартире давно ставить было некуда — «кухарка» сделалась завсегдатаей магазина «Подписные издания» на Кузнецком мосту. А как же? Девочки подрастают! Первым делом подписалась на литературу для детей и юношества — пусть Инуся с Женечкой читают Вальтера Скотта, Жюля Верна, Майн Рида и Купера. Потом, пристрастившись к чтению, перейдут к Толстому, Чехову, Тургеневу. Тургенев есть. Милые синие томики издания девятьсот пятнадцатого года.

Полностью обустроившись в новой квартире, раскрепощенная от многих бытовых проблем домохозяйка, она и сама постоянно читает. Для начала проштудировала все учебники девчонок на год вперед, затем принялась за книги по литературоведению, истории, географии. Вызубрила столицы всех стран мира. Результат не заставил себя ждать: теперь мама может ответить почти на все гуманитарные вопросы дочек. Так приятно чувствовать себя образованной! С математикой девочкам помогает Леня. Жеке, правда, и помогать не надо, она невероятно способная: в свои восемь лет с легкостью перемножает в уме двузначные числа. На Ленечкину беду, дядя Лева научил Женьку играть в шахматы, и теперь она бесконечно изводит отца: «Папуль, ну давай сразимся разок?» Леня всячески отнекивается, потому что маленькая иногда обыгрывает его.

Занятия домохозяйки в основном происходят по вечерам. Если же по телевизору показывают итальянский или французский фильм — с Габеном, Анной Маньяни, Симоной Синьоре, — «ученые» книги откладываются на более позднее время, и, постелив себе на диванчике в столовой, она наверстывает запланированное, пока не слипнутся глаза.

Брошенный муж открыто не выражает своего неудовольствия, однако утром, в половине восьмого, когда, сонная, она кормит семью завтраком и все время путает, кому яичницу, кому кашу, кому кофе, кому какао, не без ехидства посмеивается и подшучивает:

— И что ты делать будешь, когда все книжки перечитаешь?

— К сожалению, все не перечитаешь. Между прочим, тебе, Лень, тоже не мешало бы почитать что-нибудь, кроме твоих любимых «Известий» и учебников про станки. Вообще, надо нам и в театр ходить почаще. На выставки, в Консерваторию…

— Ну уж нет, в Консерваторию давай без меня.

Действительно, вот был бы храп! Леня и в театре частенько засыпает, но, что самое удивительное, просыпается сразу, как только опускается занавес, и, хотя все проспал, по дороге в гардероб громко ругает автора, режиссера и актеров:

— Как хочешь, Нин, только мое такое мнение, что все твои театры давно пора позакрывать. А артистов этих, бездельников, в колхоз отправить, землю пахать! Стране нужны рабочие руки, а тут здоровенные мужики весь вечер ваньку валяют. Дармоеды! Барахло, а не постановка! Скучища!

По большей части Леня бывает не далек от истины: театр, безусловно, переживает не лучшие времена, но зачем обижать ни в чем не повинных старушек-билетерш и гардеробщиц, которые очень трепетно относятся к своему театру и воспринимают его бурную критику как личное оскорбление?

В театр хорошо ходить с Галкой — нарядной, оживленной, всегда готовой вместе прослезиться в трогательный момент или, гораздо чаще, обхохотать в антракте примитивную пьесу и актеров, которые «играют, как в колхозной самодеятельности». Но в таком случае приходится возвращаться домой, на Фрунзенскую, в одиночестве. Впрочем, можно взять такси за рубль, через четверть часа с комфортом подкатить к дому и успеть перед сном почитать что-нибудь настоящее.

3

Книжный азарт под стать грибному! И, кажется, он охватил очень многих: в книжных магазинах покупателей с каждым днем все больше, а хороших книг — все меньше. Прилавки забиты громадным количеством политической литературы: Маркс, Энгельс, Ленин и речи Хрущева на бесконечных съездах и пленумах.

Мода на книги — это неплохо, но вместе с тем, если люди покупают книги лишь из соображений моды, расставляют их по квартире и не читают, то тоже ничего хорошего, и как-то даже неприятно бывает участвовать во всеобщем ажиотаже, толкаться у прилавков рядом с теми, кто к книгам относится исключительно как к предмету интерьера.

На Кузнецком, в «Подписных», слава богу, пока еще сохраняется атмосфера клуба истинных любителей книги. Все знают друг друга в лицо, здороваются, беседуют о новинках и обмениваются подписками или отдельными томами.

Богемного вида маленький дядечка лет за шестьдесят — с длинными седыми волосами и в белом шелковом кашне поверх синего китайского плаща, — всегда раскланивается особенно любезно, приподняв шляпу и приветливо улыбаясь.

— Добрый день! Очень рад вас видеть.

— Здравствуйте.

— Что же вы сегодня так нагрузились, голубушка? Ай-я-яй! — Дядечка шутливо-осуждающе покачал головой и протянул руку за неподъемной хозяйственной сумкой с продуктами и книгами. — Позвольте вам помочь?

— Нет-нет, что вы! Спасибо, но…

— Никаких «но», голубушка, я с превеликим удовольствием провожу вас до метро.

Пришлось уступить. В конце концов не будешь же вырывать сумку у вполне приличного, интеллигентного человека, которого видишь не в первый раз?

По многолюдному Кузнецкому он шел сзади, однако то и дело забегал вперед и заглядывал в лицо. На углу Петровки следовало, пожалуй, попрощаться с ним: смущали и его помощь, и эти загадочные улыбочки.

— Большое спасибо, здесь я уже сама.

— Ни в коем случае! Как договорились — до метро. Между тем пора бы нам и познакомиться, любезнейшая. — Переложив сумку в левую руку, он поправил папочку, которую держал под мышкой, и приподнял шляпу. — Разрешите представиться. Эдуард Петрович Сусло', художник.

— Нина Александровна.

— Я, милейшая Нина Александровна, все любуюсь вами. Скажу вам как художник, как профессионал: у вас необыкновенное лицо. Не только очень красивое, но еще и благородное. Таких лиц, к великому сожалению, уже не осталось в наше, так сказать, прозаическое время. Почел бы за большую честь нарисовать ваш портрет… Не присесть ли нам на скамеечку возле Большого театра? Восхитительная погода! Весна! Всего на несколько минут.

Отказать любезному Эдуарду Петровичу было бы невежливо. На скамейке, под еще не распустившейся яблоней, припекало яркое апрельское солнышко, и Эдуард Петрович щурился, излишне пристально разглядывая свою новую знакомую.

— Не смущайтесь, Нина Александровна. Я ведь смотрю на вас как профессионал, как живописец… Нет, вы чудо как хороши! Удивительное лицо! — Он придвинулся поближе, взял за руку, как будто бы не по-мужски, без всякого заигрывания, и повернул ладонью вверх. — Ах, какая у вас аристократическая, точеная рука! Жаль, я не скульптор. Так когда, голубушка, вы позволите мне приступить к вашему портрету?

— Не знаю. Вряд ли это удастся…

— Отчего же, милейшая Нина Александровна, вы не хотите позировать мне? Уверяю вас, портрет получится великолепный. — Взгляд его маленьких, зеленоватых глаз мечтательно устремился к небу. — …Хорошо бы где-нибудь, так сказать, на пленэре, на фоне цветущего сада. Но можно и у меня в мастерской. Так, знаете ли, в старинном кресле… газовый шарф на обнаженных плечах… высокая прическа а-ля Помпадур.

Маловероятно, чтобы в предложении пожилого художника написать ее портрет содержался какой-то иной смысл, кроме чисто профессионального, но, услышав про «обнаженные плечи», она на всякий случай поспешила подняться со скамейки:

— Извините, мне пора.

— Ну что же, голубушка, не смею вас задерживать. Надеюсь в скором времени снова иметь удовольствие любоваться вами. Вы когда обычно бываете на Кузнецком? Как и я, по вторникам?

4

В своем модном наряде — полупальто и шерстяной юбке в крупную клетку, — который прохладным весенним утром казался вполне по погоде, сейчас она просто умирала от жары. К тому же страшно натерли ноги новые чешские полуботинки. Скамеечка в тени была поистине спасением.

— Ах, да вы, голубушка, совсем измучились от жары! — Присевший рядом Эдуард Петрович сочувственно покачал головой и шутливо сощурился. — Позвольте по такому случаю угостить вас мороженым. Вкусим, так сказать, не только пищи духовной?

— С большим удовольствием.

Перепрыгивая через лужицы от вчерашнего дождя, он устремился к мороженщице, торгующей с лотка у выхода из сквера, и вернулся, держа в руках два стаканчика с фруктовым мороженым по семь копеек и деревянные палочки.

— Самое любимое мое мороженое! Очень освежает. Уверен, что и в данном случае наши вкусы, так сказать, совпадают, милейшая Нина Александровна.

Конечно, она предпочла бы эскимо, рожок в сахарной вафле или пломбир с «розочкой», тем не менее поспешила заверить, что обожает фруктовое, поскольку уже давно заметила, что Эдуард Петрович — человек сильно стесненный в средствах. Он, бедняга, и книг фактически не покупал. Приезжал на Кузнецкий издалека, полтора часа тратил на дорогу в один конец только для того, чтобы быть в курсе всех литературных новинок. Долго разглядывал книги на прилавке, что-то записывал в блокнот и тем ограничивался. Каждый раз так и подмывало купить ему какую-нибудь книгу, за рубль с копейками, которую он перелистывал, цокая языком, но удерживала мысль, что таким образом можно его обидеть и даже раздружиться с ним. А не хотелось бы! Ведь Эдуард Петрович — единственный, с кем можно обсудить прочитанную книгу, увиденный спектакль или кинокартину. С Ленечкой, к глубокому сожалению, ничего не обсудишь: все свободное время он теперь проводит у «ящика», смотрит бесконечный хоккей или футбол и, если его любимый «Спартак» забивает мяч в ворота, кричит на всю квартиру: гол!!! В театр Леню на аркане не затащишь, да и в кино он соглашается пойти разве что на комедию.

Разумеется, обменяться впечатлениями можно с Левой либо с Галкой, но Леве, из-за Лийкиной безумной ревности, лишний раз не позвонишь, а Галка Балашова стала жутко безапелляционной. За время работы в своем литературно-художественном журнале, куда приходят известные поэты, писатели, литературоведы, — словом, умные и интересные люди, Галка здорово поднахваталась, и сейчас, не успеет подруга-домохозяйка и рот открыть, как она выдает «компетентную» оценку: дерьмо! После чего высказывать собственное мнение, естественно, не хочется.

А Эдуард Петрович, человек, вне всякого сомнения, эрудированный, с тонким художественным вкусом, всегда готов выслушать пусть наивное, но искреннее суждение, к примеру, о только что прочитанном романе Ремарка или о так взволновавшем фильме «Ночи Кабирии». Склонив седую голову на бок, он слушает внимательно, с интересом, перебивает редко, исключительно для того, чтобы похвалить: «Это вы очень тонко подметили, любезнейшая! Не устаю поражаться вашему художественному чувству, сударыня!» Приятно же. Вдохновленная его похвалами, она уже по пути домой начинает обдумывать, о чем в следующий раз расскажет Эдуарду Петровичу…

С мороженым, слава богу, покончили.

— Ну-с, о чем бы нам побеседовать сегодня, любезнейшая Нина Александровна? Для меня каждая наша беседа — поистине пир души!

— Для меня, как вы понимаете, тем более… Кстати, Эдуард Петрович, я давно хотела спросить вас, вы служите где-нибудь или вы член Академии художеств и занимаетесь исключительно творчеством?

Вопрос, очевидно, оказался бестактным — улыбчивый Эдуард Петрович переменился в лице, презрительно скривил губы:

— Ах, Нина Александровна, вы меня удивляете! Зачем, скажите на милость, мне, человеку свободному, бескомпромиссному, не скованному в творчестве никакими догмами, их Академия художеств? Это сборище ангажированных бездарей! Если бы вы знали, до чего мне ненавистен их замшелый соцреализм! Как эти маляры не понимают, что реалистические формы в искусстве давно отжили свое? Они статичны и не могут выразить всей стремительности, так сказать, экспрессии жизни, всех порывов души. Тонких нюансов. Настроения. Я глубоко презираю всех этих деятелей от искусства, так называемых художников! Вы непременно должны посетить мою мастерскую и посмотреть работы последнего периода. Скажу без ложной скромности — вы будете потрясены и смелостью манеры письма, и неожиданностью палитры. Когда же вы, наконец, соблаговолите приехать, сударыня?

— Боюсь что-нибудь обещать. Накопилось множество домашних дел.

Отнекивалась и приводила самые разные доводы она не впервые, потому что считала неприличным идти в гости к одинокому мужчине без Лени, а идти с Леней было совсем ни к чему. Не разбирающийся в современном искусстве, он со свойственной ему прямолинейностью раскритикует творчество художника-авангардиста, приведет ему в пример какие-нибудь картины, на которых все красиво и понятно, и станет очень неловко.

5

На пыльной, раскалившейся от солнца и жаркого пыхтенья тяжелых грузовых машин трамвайной остановке возле метро «Сокольники» она протопталась не меньше получаса, с каждой секундой раздражаясь все больше… А как не раздражаться? Уже четверть двенадцатого! Часа через два-три девочки вернутся из школы, Лене на ужин ничего нет, по-хорошему надо бы уже ехать обратно, а она еще и туда не доехала.

Подкативший в конце концов трамвай медленно пополз по запруженной транспортом, бесконечной улице, затем свернул налево и принялся кружить и кружить по узким фабричным переулкам, но стоило подумать о немедленном возвращении домой, как трамвай побежал быстрее. Замелькали зеленые тополя, деревянные домики за фиолетово-белыми кустами сирени, низкие заборы. С левой стороны пошел то ли парк, то ли лес, по-весеннему нарядный, чистый, свежий.

Эдуард Петрович, поджидающий на зеленом пригорке, тоже выглядел очень нарядно, как настоящий художник, — в свободной рубашке «апаш», с пестрым шейным платком.

— Опоздали, голубушка, опоздали!

— Извините, я невероятно долго прождала трамвай.

— Ничего-ничего, торопиться некуда! Ради вас, сударыня, я сегодня отменил все свои дела. У меня к вам такое предложение, любезнейшая Нина Александровна. Для начала мы с вами погуляем. Такое благолепие кругом, воздух поистине райский! Налюбуемся природой и отправимся любоваться, так сказать, творениями вашего покорного слуги.

Воздух действительно был божественным, наполненным запахами сирени, травы, молодых листьев. Песчаная дорожка шла между исполинских дубов, только-только выпустивших красноватые, тугие листья, и кустов орешника, еще нежно-зеленых. Кусты орешника закончились, и перед глазами предстала сначала помойка: ржавые кровати, корыта, ведра и все прочее, — потом голубая дощатая уборная с настежь распахнутыми дверями и, наконец, одноэтажный барак, возле которого болтались на веревках простыни, мужские кальсоны, женские лиловые и желтые трико. Орало радио. Русский народный хор имени Пятницкого задорно выкрикивал:

Эх ты, зима морозная!

Ноченька яснозвездная!

Скоро ли я увижу

Мою любимую в степном краю?

Эдуард Петрович явно старался быть выше обстоятельств, но смущенная улыбка все-таки выдала его неловкость за окружающее убожество.

— Присядьте, голубушка, вот сюда, на лавочку. Я отлучусь всего на несколько мгновений. Захвачу кое-что и отравимся на пленэр. Один момент!

«Бабетта» растрепалась за долгий путь, помада стерлась. Капельки духов «Ландыш серебристый» на виски и шею немножко освежили, но настроение было тягостным: подумать только, Эдуард Петрович, творческая личность, художник, вынужден жить в этом страшном бараке, откуда тянет давно забытым запахом керосинки и раздается площадная ругань каких-то простецких теток, заглушающая даже радио.

Тетки, к счастью, затихли, и вдруг:

— Глянь-к, Маруськ, Суслик-то наш какую бабу привел!

— Никак не угомонится старый б…н!

Не дожидаясь продолжения, она подскочила с лавки и, если бы не Эдуард Петрович, подхвативший под руку, через минуту уже очутилась бы на трамвайной остановке.

— Пойдемте, голубушка, пойдемте! Страшная публика! Жалкий плебс!

По сырой тропке сквозь заросли отцветшей черемухи перепуганный Эдуард Петрович бежал впереди, а она, спотыкаясь, следом… Ну не дура ли? Зачем все эти приключения?

— Не хмурьтесь, любезнейшая! Сейчас мы с вами устроим пикничок и, так сказать, забудутся все мерзости людские. Тут есть одно прелестное местечко…

На склоне крутого, глубокого оврага, поросшего буреломным лесом, зеленела полянка с хрупкими зацветающими ландышами и белыми звездочками кислицы.

— Вниз спускаться не будем, там сыровато, ножки намочите, а вот здесь, с краешку, оченно хорошо. Так сказать, и наш покой никто не нарушит, и нам открывается отличная панорама… — Эдуард Петрович вытащил из большой дерматиновой сумки фланелевое одеяло и, расстелив его, выставил на середину четвертинку водки. — Располагайтесь, сударыня, будем пировать!

На «пир» слетелись, кажется, все кома

ры, проживающие в овраге. Чертова мошкара кусалась отчаянно, зудела над ухом, впивалась в ноги. Не спасали ни широкая юбка, ни ветка папоротника.

— Прошу откушать, любезнейшая! — Эдуард Петрович протянул стаканчик с водкой.

— Я не буду пить, Эдуард Петрович.

— Ни в коем случае! Должны же мы отметить, так сказать, ваш приезд в наши скромные пенаты? Итак, за вас, несравненная Нина Александровна! — Эдуард Петрович выпил, снова взглянул с укоризной и принялся торопливо чистить шкурку с картошки «в мундире». — Сейчас-сейчас, я организую вам закусочку. Пища богов! Ничего нет лучше россейской картошечки, завезенной в наши просторы царем-батюшкой, благословенным Петром Алексеевичем… Ну, полрюмочки, голубушка?

— Нет-нет, извините, я не хочу.

Эдуард Петрович больше не настаивал. Когда он выливал себе в стопку последние капли из бутылки, его рука заметно подрагивала. По-видимому, как и большинство художников, он был человеком сильно пьющим.

— Сударыня, я поднимаю мой «бокал» за блеск дивных глаз, за пламень ланит, за ваши божественные ручки! — Лихо опрокинув в рот заключительные полстопки, Эдуард Петрович как-то странно захихикал и вдруг, схватив за запястье, жадно прилип губами к ладони. — Несравненная… чаровница! Наконец-то мы сегодня сольемся в экстазе!

Не успела она что-либо сообразить, как больно ударилась затылком о землю. В спину вонзился острый сучок, а Эдуард Петрович, навалившись руками на плечи, все крепче прижимал к земле.

— Эдуард Петрович, что вы делаете? Отпустите меня!

— Мадонна моя, я чувствую всем телом, всем организмом, как ты изнываешь от страсти. Какие круглые, тугие перси! Богиня… Ну, обними меня, лобзай, моя ветреная куртизанка!

— Пустите, Эдуард Петрович! Да что же это такое с вами?

— Возбуждай меня, сладострастная, возбуждай! Приблизь, прелестница, минуту взаимного упоения. Какие полные бедра! Сейчас снимем твои шелковые трусики, и ты окажешься на верху блаженства…

Обезумев от ужаса, она впилась ногтями в искаженное до неузнаваемости, похотливое лицо Эдуарда Петровича и, когда он отпрянул, взвыв от боли, изо всех сил ударила его ногой один раз, другой, третий… Истерически закричала и не узнала свой голос — Эдуард Петрович кубарем летел вниз, в бездонный овраг… Так ему и надо! Она кинулась наверх, в лес, домой, но упавшие на лицо волосы моментально напомнили о забытой в овраге сумке с запасными шпильками, деньгами и ключами от квартиры…

Сумочка белела внизу, все так же под кустом папоротника, а из густой зелени и бурелома не раздавалось ни звука, ни шороха…. Где же он? Необъяснимая зловещая тишина могла иметь лишь одно, очень страшное, объяснение: он разбился насмерть! Голова пошла кругом: выходит, она убила человека? Что же теперь будет? Бесконечный позор, суд, тюрьма, девочки останутся без мамы…

Осыпалась земля под ногами, босоножки на коже скользили по крутому склону, мерещилось распростертое, истекающее кровью тело, от страха колотила дрожь, но, шаг за шагом, она спускалась вниз и, чтобы не свалиться в пропасть, цеплялась за шершавые стволы, колючие иголки, наматывала на руку тонкие березовые ветки. Они врезались в руку, и боль еще сильнее обостряла ощущение кошмарной реальности.

За кучей валежника что-то зашуршало. Хрустнула ветка… О господи! Прямо навстречу карабкался на четвереньках Эдуард Петрович! Скорая помощь ему явно не требовалась.

— Ты спешишь ко мне, моя пылкая мадонна? Сейчас мы вновь предадимся страсти!

Еще мгновение, и он схватил бы за ногу.

— Куда же ты? Не уходи! Вернись, коварная!

Колючий, жгучий, зудящий лес, казалось, не закончится никогда… И все-таки есть бог на свете! — продравшись сквозь елки, она выскочила почти что на трамвайную остановку.

Из-за поворота выползли два сцепленных вагончика. Оставшихся сил хватило лишь на то, чтобы упасть коленями на ступеньки и ползком забраться в вагон.

По-пролетарски повязанная косынкой кондукторша с подбитым глазом взяла три копейки, оторвала билет от рулона, болтавшегося на тощей груди, и с большим пониманием покачала головой… Ой, как же стало стыдно! Получалось, что она, Нина, «любезнейшая Нина Александровна», ничем не отличается от этой сизой кондукторши, побитой алкоголиком-мужем или сожителем вроде Клавиного санитара.

6

Галка слушала взволнованный рассказ вполуха, хотя вчера прямо умирала от любопытства, когда, позвонив с предложением пойти завтра пообедать в «Метрополь», услышала в ответ:

— Извини, я не пойду. Нет настроения.

— А что случилось, Нинуль? Расскажи!.. Не по телефону? Тогда тем более пойдем! Пообедаем, развеемся! Исправим твое настроение.

И вот теперь, когда они сидели в «Метрополе», Галкино внимание было приковано к столику у фонтана, за которым обедала компания мужчин среднего возраста. Двое, явно командировочные, выглядели по-провинциальному невзрачно, зато третий, чернобровый красавец в отличном импортном костюме, был вылитый Жан Марэ.

— Галь!

— А?.. — Застигнутая врасплох, Галка нимало не смутилась. — Нинуль, ты меня извини, но я, хоть убей, не пойму, для чего ты связалась с этим старым нищим. Какие-то бараки, овраги, сараи! Это вообще о чем?

— Я же тебе все объяснила! Если б ты слушала…

— Нинуль, а почему ты, собственно, так возмущаешься? Насколько я могу судить, ты сама во всем виновата. Часами трепалась с мужиком, подавала ему авансы. И еще какие! Поперлась к нему в гости, потащилась в лес! Кстати говоря, ты еще отделалась легким испугом. Этот алкоголик вполне мог дать тебе палкой по башке и изнасиловать.

— Ну что ты говоришь! Он же в сущности интеллигентный человек.

— А-а-а, понятно! Значит, интеллигентный! И ты рассчитывала, что в лесу он будет читать тебе Гомера в подлиннике?

— При чем здесь Гомер? Я же сказала тебе, он художник. Я думала, что он пошел за мольбертом, чтобы сделать эскиз моего портрета.

— Эскиз?.. Ха-ха-ха!.. Ох, и наивная ты у меня! Неужели ты до сих пор не знаешь, для чего мужик ведет бабу в лес? — Галка опять громко расхохоталась, стрельнула глазками и, раздосадованная равнодушием чернобрового, скривила губы в усмешке. — Учти, Нинуль, если мужик к тебе прилип, то вовсе не для того, чтобы рисовать твои портреты или разглагольствовать об искусстве. Ему что, потрепаться больше не с кем?

— Может быть, и не с кем. Он человек одинокий.

— Не придумывай! Хочешь мое мнение?.. По-моему, этот твой Су'сло — такой же художник, как я китайская императрица. Великий живописец так и не продемонстрировал тебе свои шедевры последнего периода?.. Вот, видишь! Уж поверь мне, будь он художником, он заставил бы тебя часа три восхищаться своей «гениальной» мазней.

— Ты считаешь, он выдумал про художника? С какой целью?

— Чтобы склонить к сожительству. Побыстрее затащить в постель, вернее, в овражек. А как еще мог охмурить тебя этот нищий сластолюбец? Сообразил, что дамочка не из колхозного крестьянства, вот и насвистел тебе, что он Леонардо да Винчи… Ах, да, я забыла, он авангардист! Знаем мы этих авангардистов! Небось, выперли в свое время из училища за профнепригодность, вот он и прикидывается авангардистом, непризнанным гением, а сам малюет афиши для кинотеатров или плакаты к Седьмому ноября. Народ и партия — едины!.. Ха-ха-ха! — Снова развеселившись, Галка в один глоток допила шампанское и придвинула вазочку с подтаявшими шариками мороженого.

— Галь, не может человек так беспардонно врать. Чего ради?

— Я тебе уже сказала: ради удовлетворения полового инстинкта. А заодно и себя ведь не грех потешить собственным враньем. Очень, кстати, распространенное развлечение среди бездарей и неудачников. Вот тебе примерчик. Не так давно таскался к нам в редакцию один «прозаик». Заливался соловьем! В «Советском писателе» у него выходит трехтомник, на «Мосфильме» запускается картина по его сценарию, на днях он заключил договор со студией Горького, а через неделю-другую и нас осчастливит новым романом в двух книгах. Что ты думаешь? Звоню своей знакомой в «Совпис»: Маргарита Сергевна, у вас, я слышала, выходит трехтомник Климова? С Марго чуть истерика не сделалась от смеха. Оказывается, этот Климов, бывший муж ее приятельницы, за всю жизнь написал три строчки: книга первая, часть первая, глава первая… ха-ха-ха!..

Ох, уж эта Галка! Всех-то она выведет на чистую воду, всех пригвоздит к позорному столбу! Все-то у нее неудачники, бездари, вруны, у всех половые инстинкты, сожительство, дешевые интрижки. Лишь она одна непогрешима, и только у нее одной каждый раз великая любовь, необыкновенный, возвышенный роман! Причем всегда с выдающейся, неординарной личностью: с главным редактором, либо со знаменитым театральным режиссером, либо с диктором телевидения. Страстные признания в любви, рестораны, такси, корзины цветов! Цветы, шоколадные наборы «в полстола» и прочие крупные подношения Галка «выбрасывает на первую же попавшуюся помойку, чтобы не волновать бедного, старого Балашова».

Впрочем, может быть, все это — сущая правда. В свои сорок с хвостиком Галка выглядит не больше чем на тридцать без хвостика. Красотка! Внешности посвящено все свободное время. Маникюрчики, педикюрчики, парилка, бассейн, массаж. Лучшая портниха, лучший парикмахер, лучшая косметичка. Свободного времени у Галки предостаточно. Родители у нее еще вполне бодрецкие, и Вики полностью под их присмотром. Домработница тетя Фрося убирает, стирает, ходит на рынок, готовит, а Галка порхает. Свою «зарплату» тратит исключительно на «булавки», за шубы и курорты расплачивается Балашов — член-корреспондент Академии наук…

Стоило задуматься, отвлечься на минуту, а ситуация изменилась коренным образом: теперь «Жан Марэ» кидал на Галку пламенные взоры.

Украдкой подмигнув подруге, Галка опять потупила глазки и вскинула их с необычайным изумлением, когда официант поставил перед ней на стол бутылку шампанского «Абрау Дюрсо» и вазу с первой, желто-красной, черешней:

— Девушки, это вам посылает Альберт, вон с того столика. Угощайтесь.

Альберт обворожительно улыбался. Кивнул и, как только Галка, улыбнувшись в ответ, двумя пальчиками взяла ягодку и поднесла к губам, вылез из-за стола и походкой уверенного в себе мужчины решительно направился к «девушкам». Зардевшаяся Галка успела лишь шепнуть:

— Нинуль, ты меня сильно презираешь?

— Ни капельки, я тебе даже зави…

Глава седьмая

1

Зеркало в примерочной, будто нарочно, подчеркивало все недостатки, увеличивало, но даже в нем было видно, что темно-коричневая шубка из блестящей норки идет необыкновенно. Очень красивая! Пожалуй, ничуть не хуже, чем у соседки из второго подъезда, жены директора комиссионного магазина на Комсомольском.

— Как, Нин, нравится?

— Конечно, нравится. Только очень уж дорого! Четыре тысячи двести рублей! Это больше, чем когда-то стоила твоя «волга». Давай еще подумаем?

— А чего думать-то? — Леня рассердился и, даже не дождавшись, пока она отдаст роскошную шубу продавщице и переоденется в свое еще вполне, между прочим, приличное зимнее пальтишко с енотовым воротником, направился к выходу.

По лестнице спускался впереди, небрежно держа в руке новые кожаные перчатки из «Власты». Такой «антересный» в длинной дубленке, синем мохеровом шарфе и, по моде, без головного убора, что невольно закрались сомнения: может быть, действительно надо купить эту шубу? Чтобы соответствовать шикарному Леньке.

— Ну куда ты помчался? Дай я возьму тебя под руку! Иначе мы с тобой потеряемся.

Народу в ГУМе — дикое количество! Такое впечатление, что здесь собрался весь Советский Союз. С трудом продрались сквозь толпу на первом этаже и, распаренные от жары и давки, еле выползли на улицу Куйбышева, где Леня поставил машину.

— Так чего, будем покупать?

— Нет, наверное, нет. Безумно дорого! Скажи, зачем мне в сорок пять лет такая шуба? Куда я в ней пойду? По магазинам? В очередях толкаться?

— Можно подумать, ты, кроме магазинов, никуда не ходишь! В гости, в театр, в ресторан, да куда угодно! Еще лет десять пройдет, тогда уж, может, будет и ни к чему, а нынче в самый раз. Ты у меня еще ого-го! Особенно в мехах! — Милый Ленечка расхохотался и, обняв за плечо, игриво прижал к себе.

— Я, право, не знаю, дорогой. Честно говоря, лучше бы купить шубки девочкам. Не норку, конечно…

— Опять девочкам! Они у нас и так наряжены, как куклы, чего только нет! — Леня явно разозлился: подойдя к машине, сначала никак не мог попасть ключом в замок, потом резко распахнул дверцу. — Хотел тебе подарок сделать, чтоб ты у меня как человек была одета!

— А так, что же, я одета не как человек? — Теперь уже и самой стало обидно: чем это она плохо одета? Хамство какое-то!

Леня молчал, зло переключал свои «передачи». Обиженная, она тоже молчала, хотя, скорее всего, была неправа: раз Ленечке так хочется сделать ей подарок, то отказываться — просто свинство. Вернулся третьего дня домой, румяный с морозца, сияющий, прямо с порога торжественно объявил:

— Ну все, Нин! На книжке у меня порядочная сумма собралась, на днях получу деньги за учебник, и купим тебе норковую шубу! Будет тебе от меня подарок к нашей серебряной свадьбе. Поедем в субботу в ГУМ, я там сегодня уже кое-что присмотрел…

У гостиницы «Россия» отчаянно взвизгнули тормоза, тряхнуло вперед, назад, от страха перехватило дыхание, но не за себя, за Леню с его стенокардией: если такой опытный водитель, как он, чуть не вылетел на «красный», значит, расстроен ужасно.

— Ленечка, купи мне, пожалуйста, эту норку! По правде сказать, я о такой мечтала всю жизнь. Не сердись на меня, Лень! Я не подумала. В последнее время я вообще что-то туго соображаю.

— А чего это ты вдруг стала туго соображать? Раньше за тобой такого не наблюдалось.

— Я очень волнуюсь за Инусю. Что-то с девочкой происходит не то. Она стала на себя не похожа. Нервная, раздражительная.

— Небось, влюбилась? Двадцать лет уже, пора.

— Не знаю. Я ничего теперь о ней не знаю, понимаешь?

2

Завтра Новый год, а настроение — хуже некуда. Все валится из рук. Начинку для пирожков пересолила, сожгла печенье. А как не сжечь, когда в соседней комнате плачет любимая девочка и все мысли только о ней? Главное — не знаешь, как к ней подступиться, чтобы утешить, хоть как-то помочь. Недавно рядом был милый, родной человечек, верная мамина помощница и подружка, осенью что-то произошло в Инусиной жизни, и все! С тех пор она словно чужая, молчит и молчит. Кто мог предположить, что у Инуси такой скрытный характер?

У свистушки Женьки, наоборот, от мамули никаких секретов, только и знает, что хвастаться своими победами.

— Мамуль, что я тебе сейчас расскажу, умрешь! Представляешь, Вовик Чумаков из нашей группы мне сегодня опять признался в любви! Такой дурак! Сколько можно? Я же ему сто раз говорила, что люблю другого. Ну, ты знаешь, Сашу Быстрова, черненький такой, симпатичный, помнишь? Мамуль, ну как же так, ты Сашку не помнишь!

Да разве запомнишь всех ее Вовиков, Юриков, Толиков, бесконечных Саш и Андрюш? Их целый хоровод. Обрывают телефон с утра до ночи, надоели до чертиков! Или дома толкутся, не успеваешь поить их чаем. По прежним понятиям, не такая уж Женька и раскрасавица, зато по современным стандартам — «клёвая девица»: тощая, длинная, ноги, как теперь говорят, «из ушей растут», большеглазая, курносенькая. И жутко самоуверенная! Куда там! Так нахально разговаривает со своими кавалерами по телефону, что на их месте, кажется, не позвонила бы больше никогда, а эти дурачки звонят снова и снова. Смущаются еще совсем по-детски, не поздоровавшись, басят в телефон: «Женю можно? Женя дома? Позовите Женю!» — и, если вертихвостки дома нет, испуганно кладут трубку… Испугаешься, когда такая конкуренция! За Женькой, во всяком случае по ее вдохновенным рассказам, ухлестывает весь институт, а учатся там по преимуществу одни мальчишки. Это не Инусин филологический факультет педагогического института — один-единственный парень в группе, и тот хроменький «белобилетник».

Крем для торта взбился вполне хорошо, теперь можно наконец-то присесть на табуретку и, поглядывая за тем, как в духовке поднимается тесто, немножко утешиться — послушать концерт Георга Отса. Замечательный голос!

…Цветы роняют лепестки на песок, никто не знает, как мой путь одинок… Вот, и Инусе, должно быть, сейчас тоже очень одиноко…

* * *

Цветы роняют лепестки на песок, никто не знает, как мой путь одинок… Хоть бы мама догадалась и выключила наконец своего занудного Отса! И без его завываний такая тоска, что хочется умереть! Завтра Новый год. Женька смоется в компанию, а старшая сестра, недотепа, опять будет встречать Новый год с родителями и их друзьями. Все будут пить шампанское и желать друг другу счастья. Разве они понимают, что такое счастье?

В дневнике — знаменательное совпадение! — осталась лишь одна чистая страница. Как раз для того, чтобы подвести черту под прошлым, написать крупно, четко, окончательно: Клянусь! С первого января семьдесят первого года я начинаю новую жизнь! Без слез, без воспоминаний…

С облегчением вздохнув: на свете счастья нет, но есть покой и воля! — она подложила подушку под спину, открыла учебник по «зарубежке», но сосредоточиться опять не получилось — захватили радостные мысли о новой жизни. Через два года она закончит институт, пойдет работать в библиотеку, или в музей, или по обещанной протекции тети Гали Балашовой в редакцию, что еще интереснее, и все будет прекрасно… Нет, ничего прекрасного уже не будет! Никогда… Ну и пусть на глаза наворачиваются слезы! Ведь она поклялась не вспоминать и не плакать с первого января, а сегодня только тридцатое декабря. Да и как забудешь те волшебные — голубовато-желтые, дымчатые — сентябрьские дни? Предопределенные судьбой…

В то «роковое» воскресенье она проснулась на рассвете. За темными шторами бубнил дождь… Вот и хорошо! Лишний повод, чтобы не идти вечером в компанию. Никому она там не нужна! А если и нужна, то только потому, что притащит пирог, испеченный вместе с мамой, и громадную кастрюлю салата оливье. Потом, когда все будут танцевать, курить и целоваться, «хозяйственная Инуся» перемоет на кухне посуду… Никакая она не хозяйственная! Просто лучше мыть посуду, чем сидеть на диване и ждать, когда кто-нибудь из воображал-мальчишек, которых в компании всегда меньше, пригласит тебя танцевать.

Утром ненадолго выглянуло солнце, и настроение изменилось: нельзя же все время сидеть дома! Сколько можно читать, вязать шапочки из мохера и смотреть по телевизору фигурное катание? Нужно выбросить из головы всякую чепуху и веселиться, как другие девчонки. Пора, Инуся, избавляться от комплексов!

Накрученные на пиво волосы пышными волнами легли на плечи, ресницы, накрашенные Женькиной тушью, стали длинными-предлинными. Немножко маминой бледно-розой помады, чуть-чуть компактной загарной пудры, купленной «на всякий случай», и получилась не Инуся, а прекрасная незнакомка! Маме с папой очень понравилось.

— Ну девки, вы у меня даете! Называется, смерть парням! Хороша, Инка, хороша!

— Правда, Инуся, замечательно! Смотри, как тебе идет красный цвет. И эта мини-юбочка. А ты не хотела носить ее. Молодец! Будешь сегодня самой красивой.

Японский зонтик с розами сделал сумрачный вечер ярким, радостным. Перепрыгивая через лужи, она выбежала на Комсомольский, поймала такси и уверенно уселась на переднее сиденье, рядом с шофером, хотя раньше стеснялась и всегда садилась только сзади. Шофер, симпатичный молодой парень, всю дорогу рассказывал смешные истории про своих пассажиров, а на улице Фотиевой, под проливным дождем накрывшись с головой курткой, затащил тяжелую сумку с пирогом и салатом в подъезд и спросил телефончик. Телефончик она, конечно, не дала, однако в квартиру на втором этаже влетела в отличном настроении.

— Инуся, где ты пропала? — закричали девчонки. — Пора накрывать на стол! Скоро придут ребята! — Девчонки разглядывали с изумлением, но почему-то ничего приятного не сказали.

Обычная компания — девять девчонок из педагогического и пять мальчишек из МАИ — собиралась отмечать начало нового учебного года.

— Нет, мужичков будет шесть, — неожиданно сообщила Светка. — Витька сказал, что притащит своего родственника из Горького.

Девчонки завозмущались и захихикали:

— Зачем нам нужен этот провинциал? — Да пусть поокает!.. Хи-хи-хи… — А сколько ему лет? — Двадцать семь. — О, так ему уже на пенсию пора!

Когда он вошел, первая мысль была: викинг! Герой легенд и сказок. Только викинги обычно суровые, а этот парень в модном грубом свитере и джинсах иронично улыбался. Не сходившая с его лица ироничная улыбка была не надменной и не обидной, потому что предназначалась не кому-то конкретно, а словно бы всему миру. За столом он оказался рядом, но пока еще не обращал никакого особенного внимания на соседку справа. Он сам был в центре всеобщего внимания: произносил смешные тосты, играл на гитаре и здорово, как настоящий артист, рассказывал анекдоты про Василия Ивановича Чапаева. Девчонки хохотали и умоляли рассказать еще и еще.

— Все, баста! Господа артисты малость притомились, они хочут выпить и подзакусить… Девочки, кто из вас испек этот потрясающий пирог?

— Это Инуся!

Обернувшись, он легким движением откинул назад светлые волнистые волосы и облокотился на стол так, что на несколько долгих мгновений они оказались только вдвоем:

— Вы?!

— Я… то есть, нет. Это мама… то есть мы с мамой…

— Я не о том, я знаю, что красивые девушки не умеют печь пироги. Признавайтесь, это вы? Вы в сновиденьях мне являлись?

Зажгли свечи, погасили свет, из похрипывающего магнитофона вырвалась хорошо знакомая песенка, под которую обычно перемывалась посуда, но сегодня убежать на кухню заставила невыносимая мысль: сейчас он пригласит танцевать Ольгу или Светку. Кто-то вошел на кухню следом. Оглянуться было страшно — вдруг это не он? Близко-близко, над ухом, послышался шепот:

— Полностью — Станислав Андреич Киреев. Коротко — Слава. А мне можно называть тебя Инусей? Тебя невозможно называть иначе.

Она растерянно кивнула, Слава покивал точно так же. Он не передразнивал, просто шутил, и они рассмеялись вместе.

— Покурим, Инусь?

— Спасибо, я не курю.

— Я и не сомневался. Хотя сам, признаться, грешен. Инусь, я пока пойду покурю с девчонками, а ты приходи танцевать. Но, чур, только со мной! Договорились?

Танцевать с ним! Едва не задохнувшись от счастья, она бросилась в ванную, чтобы причесаться, долго смотрела на свое отражение и не могла поверить, что эта красивая, счастливая девочка в зеркале — она, Инуся. А танцы тем временем кончились! В полумраке комнаты Слава перебирал струны гитары: Лыжи у печки стоят, гаснет закат за горой, месяц кончается март, скоро нам ехать домой… Он пел о какой-то иной, недоступной, романтической жизни, так не похожей на ее, Инусино, бледное существование. И та девушка, вместе с которой он ездил на Домбай, конечно же, тоже была совсем другой — высокой, длинноногой и очень современной.

Снова включили магнитофон. «Белый танец!» — крикнула Светка и потащила Славу танцевать. После Светки в него вцепилась Наташка, за Наташкой Ленка, за Ленкой Ольга. Сначала он украдкой разводил руками: мол, ничего не могу поделать, вот привязались! — но очень скоро его смеющиеся глаза перестали искать девочку на диване.

Проглотив слезы, она потихоньку ушла на кухню, быстро запихала в сумку грязную кастрюльку и противень, схватила плащ с вешалки и кинулась к входной двери…

— Инусь, ты что, уже уходишь? Подожди, я провожу тебя! Только захвачу гитару и скажу всем «до свидания»… До свидания всем!

Девчонки застыли, как в финале пьесы Гоголя «Ревизор».

С гитарой под мышкой и с громыхающей сумкой в руке Слава шел рядом, шутливо подделываясь под маленькие, торопливые шаги и так же шутливо поглядывая в темное, облачное небо, рассказывал, как этим летом две недели беспрерывно мок под проливным дождем, спускаясь вместе с друзьями на байдарках по Чусовой… Долгий путь от универмага «Москва» по Ленинскому, мимо парка культуры, через Крымский мост и по Фрунзенской набережной показался до обидного коротким.

Следующий вечер вдвоем был наполнен классической музыкой. Раньше классическая музыка представлялась скучной, непонятной, бессмысленной. Как говорила мама, «Инусе медведь наступил на ухо и еще немножко потоптался». В тот необыкновенный вечер в Большом зале Консерватории на концерте Владимира Крайнева сначала она лишь старательно слушала Прокофьева и вдруг, во втором отделении, почувствовала, что этот загадочный мир музыки ей не чужой. В нем так хорошо! Особенно вдвоем со Славой.

Концерт закончился, публика начала расходиться, только Слава все еще не мог расстаться с музыкой — задумчиво смотрел на сцену. Минуту, две…

— Слава! — Она осторожно коснулась плеча в клубном пиджаке. Слава не ответил.

Прошло еще несколько минут, в зале становилось все темнее, и в душу закрался страх.

— Слава, что с тобой?!

— А?.. Что?.. Ой, извини, пожалуйста, Инуся! Я всего-навсего задумался. Никак не мог решить одну безумно интересную задачу.

— Решил?

— Разумеется. Под Прокофьева голова у меня всегда работает отлично!

Слава — удивительный! Красивый, образованный, умный. Он все оценивает по-своему, тонко, глубоко. Свободно говорит по-французски, читает по-английски и по-немецки, блестяще знает литературу, историю, философию, музыку, живопись, хотя занимается теорией каких-то «графов»…

Дожди улетели куда-то, и обрушилось пронзительное бабье лето. Хотелось петь от счастья и гулять, гулять, гулять по шуршащим под ногами листьям бульваров. Дворники сгребали листья, жгли костры, и легкий, сладкий, голубой дымок стелился, клубился, окутывал неподвижные желтые деревья и приятно щекотал нос.

— Люблю московские бульвары! В общем-то ваша Москва — город прозаический, купеческий. В бульварах же есть какая-то загадка, нечто импрессионистское. Особенно осенью, когда все краски размыты. Давай как-нибудь обойдем с тобой все? Помнишь, как пел Ив Монтан? Кольцо Больших бульваров обойти хотя бы раз! Когда я стану всемирно известным математиком, то непременно отправлюсь в Париж и первым делом обойду все бульвары! — Рассмеявшись, Слава обнял за плечи и впервые легко коснулся губами щеки. — Пойдем в кино, в «Россию»? Очень хочется побыть с тобой в теплой темноте.

На огромном экране наши войска брали Берлин. Стреляли танки, гремела артиллерия.

Но она не видела и не слышала ничего: Слава один за другим целовал ее пальцы, а когда на экране была ночь, отбрасывал губами волосы со щеки. Двухсерийный фильм закончился невероятно быстро. Или так показалось? На Тверском бульваре уже зажглись фонари.

— Дурацкий фильм, правда, Инусь? Если все было так победоносно, то почему погибли двадцать миллионов советских людей? Впрочем, не мне судить о недостатках или достоинствах этого кинища, я смотрел лишь на тебя… Куда пойдем теперь? Не пропустить ли нам по рюмочке?

В шашлычной у Никитских ворот, в дымном, жарком зале, переполненном запахами кавказской кухни и гулом голосов, после двух рюмок сладкого, крепкого вина под шашлык «по-карски» голова начала кружиться, кружиться, кружиться, а после третьей начали мучить подступающие к горлу слезы: завтра ночью Слава уезжает!

В последний вечер она ждала Славу на скамейке возле университета. Ждала ужасно долго — сорок минут! — вглядываясь во всех молодых ученых, выходивших из массивных дверей высотного здания, и с каждым новым незнакомым лицом теряя надежду: они разминулись! Когда же на улицу вышел и побежал навстречу веселый викинг в черном плаще, она поняла: со Славой разминуться невозможно! Он ни на кого не похож! Он необыкновенный!

— Прости, Инусь! Сегодня последний день конференции, и, как обычно, под конец завязалась весьма плодотворная дискуссия. Пойдем побродим?

В темных аллеях на Ленинских горах тоже шуршали листья. Слава почему-то молчал.

— Ты опять решаешь какую-нибудь задачку?

— Уже решил. Рядом с тобой мне удивительно хорошо думается.

Скамейка в кустах еще густой, зеленой сирени была холодной и влажной от вечерней росы. Слава подхватил и усадил к себе на колени:

— Ты такая легонькая! Как маленькая девочка… Ты будешь меня ждать, девочка Инуся? В ноябре у меня защита, так что я приеду нескоро, но звонить тебе буду каждый божий день…

«Каждый божий день», лишь только раздавался звонок, она летела к телефону, недели через две нарочно перестала подходить — ведь в жизни все устроено по «закону подлости»: если не подойдешь, то позвонит именно он. Не помогло…

Прошло три с половиной месяца, как Слава уехал. Чего еще ждать? А сегодня тем более — со вчерашнего дня не работает телефон. Мастер так и не явился… И хорошо, и отлично, и замечательно! Пусть совсем не приходит!

Строчки в учебнике сливались. Звонок в дверь поверг в еще большее отчаяние: все-таки притащился этот чертов мастер! Сейчас починит телефон, и опять страдания…

— Инусь, можно? — Не дожидаясь ответа, какая-то возбужденная, раскрасневшаяся, мама прошмыгнула в дверь и зашептала: — Там пришел молодой человек…

— А мне какое дело? Или ты решила сосватать меня за телефонного мастера? Думаешь, я больше никому не нужна?

— Что ты, что ты, дружочек! Зачем мне тебя за кого-то сватать, когда к тебе вон какой красавец явился!

— О чем ты говоришь? Я не понимаю. Кто явился?

— Молодой человек. Отрекомендовался как Станислав Андреевич, а коротко — Слава. Давай-ка быстренько причешись и переоденься! Как говорит Женька, наведи марафет. А я пока предложу твоему Славе чаю и займу его светской беседой. — Ласково потрепав по руке, мамочка хитренько, точно как папа, подмигнула и понизила голос до шепота. — В твоего Славу я и сама влюбилась бы, пожалуй! Где ты нашла такого красавца?

Лишь только за мамой закрылась дверь, ее самая счастливая на свете дочь подпрыгнула на кровати: «Ура! Завтра Новый год!» — выдрала последнюю страницу из дневника и разорвала дурацкие клятвы на мелкие кусочки.

3

Что за комиссия, Создатель, быть взрослой дочери отцом! Отцом — еще ничего. Отец спит себе спокойненько и уже, наверное, досматривает третий сон. А вот матерью! Да еще двух дочерей! Где их только черти носят в двенадцатом часу ночи?

В темной кухне, взгромоздившись на табуретку, она встала коленями на подоконник и выглянула вниз: может, девчонки целуются со своими кавалерами возле самого подъезда?.. Никого!.. Честное слово, нет покоя! Так хотелось почитать в тишине «Мастера и Маргариту». Галка дала два номера журнала «Москва» только на три дня — говорит, у нее еще сто человек на очереди. Вчера Женька отобрала, читала до самого рассвета, сегодня опять ничего не получается: сидишь тут, как курица на насесте, и сходишь с ума из-за противных девчонок! Куда же они провалились?.. Инусю, безусловно, можно понять — опять приехал ее красавец Слава, на все студенческие каникулы. Но тоже надо иметь совесть! Три дня девчонка пропадает с утра до ночи. Сегодня убежала в десять часов и за весь день ни разу не позвонила. Слава, конечно, положительный молодой человек, он всегда провожает Инусю домой, однако всякое может случиться: вдруг поссорились? Девчонка разволновалась, расплакалась, понеслась сломя голову… и попала под машину! Ужас! Ну, где же она в конце концов?.. А Женька где? Уперлась в гости, на день рождения к какому-то мальчику в Кузьминки. Это же чертова даль!

На дорожке между сугробами по-прежнему не было ни девочек, ни мальчиков. Звук захлопнутой двери стал полной неожиданностью. В темноте чуть не переломав ноги об табуретку, она, как фурия, выскочила в коридор.

— Женя, если ты обещала вернуться к одиннадцати, значит, в одиннадцать должна быть дома! Почему я должна волноваться каждый раз?

— Мамуль, да ладно тебе. Что ты все волнуешься? Куда я денусь?

— Учти, завтра никуда тебя не пущу!

Женька надулась. Не преминув воспользоваться удобным случаем, бросила грязные сапоги прямо посередь коридора и обиженно удалилась. Двух секунд не прошло, а из-за гневно захлопнутой двери уже появилась ее ехидная физиономия:

— Интересно, а Инка где?

— Скоро придет.

— Ага, значит, Инке можно, а мне нельзя?

— Женечка, будь добра, ложись спать! Инусе, между прочим, уже двадцать лет, а тебе только семнадцать.

Для нашей Женечки это не аргумент — недовольно фыркнула и закрыла дверь перед самым носом. Нахалка!

Одна явилась, на душе стало полегче, но строчки таинственного, завораживающего романа проплывали мимо. Чтение Булгакова в таком взвинченном состоянии было поистине кощунством. Стрелки часов на буфете между тем показывали уже четверть первого… Где же Инуся? Еще пятнадцать минут — и надо будить Леню! Пусть звонит по больницам… или по моргам?

В гнетущей тишине загудел лифт. Наконец-то! На лестничной клетке, обезумевшая от страха, она первой распахнула дверь остановившегося лифта:

— Инуся, я чуть не сошла с ума!

— Мамочка? — Сомнамбулическая Инуся так нежно обнимала двумя руками большущий букет красных гвоздик, словно это был не букет, подаренный Славой, а сам Слава. — Не сердись, пожалуйста… Слава сегодня сделал мне предложение. Он сказал: мне очень хочется, Инуся, чтобы ты стала маленькой хозяйкой моего большого дома. Ты только не говори пока никому, хорошо?

Сомнамбулическое состояние вскоре сменилось диким восторгом: Инуся обнимала и целовала «самую любимую на свете мамочку», настойчиво требуя подтверждений своим восторгам:

— Правда, он замечательный? Необыкновенный! Удивительный! Ведь правда?

— Да-да, дружочек, настоящий принц. — Бурно порадоваться вместе с Инусей не получалось: понятно, любовь, и все-таки стало обидно, что девочка с такой легкостью, не задумываясь, готова расстаться с мамой, папой, Женечкой — самыми близкими людьми. — Пойдем спать, Инуся, уже очень поздно. Завтра все обсудим.

Ни о чем не подозревающий Леня сладко посапывал во сне. Ему везет — все девчачьи страдания, переживания, проблемы обрушиваются исключительно на маму. Папе остается лишь «завизировать» уже обдуманные, готовые решения. Как на службе, поставить свою «подпись».

На правом боку предстоящее Инусино замужество не казалось таким уж трагическим событием. В конце концов когда-нибудь оно должно было произойти, да и жених хоть куда! Красавец, должно быть, умница, раз в двадцать семь лет уже кандидат наук, воспитанный, вежливый парень. Всегда с цветами. И Горький недалеко, всего-то четыреста километров. Будут часто приезжать, звонить.

На левом боку опять начинало щемить сердце… Как же можно отдать Инусю, такую наивную, сентиментальную, домашнюю, в жены малознакомому, в сущности, человеку? Он увезет ее в чужой город, где у девочки не будет ни родных, ни друзей, и если вдруг что-то не заладится, то и защитить ее будет некому. Вполне возможно, этот Слава вовсе не такой уж «замечательный». Где, спрашивается, он пропадал четыре месяца? Почему не позвонил несчастной девчонке? Инуся говорит, у него были проблемы с диссертацией. А у кого нет проблем? Это не оправдание. Нельзя поверить, что у человека не нашлось минуты, чтобы снять трубку и позвонить любимой девушке. Что же это за любовь такая?

Широкая спина в пижаме излучала тепло, покой, безмятежность. Вот, пускай Леня и решает. Хотя какие могут быть решения, когда девочка так безумно влюблена?

4

Леня с любопытством поглядывал из-за «Советского спорта»: что это там Нинка строчит на листе бумаги? Уж не стихи ли принялась сочинять? — но после вечерних лекций у него уже не было сил задавать вопросы.

— Я, Ленечка, решила составить список гостей на Инусину свадьбу.

— А-а-а… — Зевнув в кулак, он передернул плечами, чтобы разогнать сон. — Притомился я что-то. И кого ж ты там понаписала?

— В общем, нас, со Славой и сватьей, шесть человек. Баба Катя — семь.

— Да, матери уж больно захочется на Инкиной-то свадьбе погулять. Придется мне за ней съездить. Хотя полдня, небось, протащусь. Там нынче сплошные объезды да переезды.

— А что там, ремонт дороги?

— Ты вот газет-то не читае… — Леня опять протяжно зевнул и, отзевавшись, сердито постучал по газете пальцем. — К нам на будущий год Никсон собирается. А ему, видишь, в голову стукнуло Загорскую лавру посетить. Вот наши и давай в авральном порядке новое шоссе строить, чтоб этого черта Никсона с ветерком прокатить!

— По-моему, ты напрасно взъелся на Никсона. Наоборот, дай бог ему здоровья. Наконец-то сделают нормальное шоссе, и мы тоже будем ездить к бабе Кате с ветерком. Часа за два с половиной доберемся, как думаешь?

— По хорошей-то дороге, с утра пораньше я и за полтора домчусь. — Заядлый автомобилист подложил руки под голову и, глядя в потолок, мечтательно развздыхался, по-видимому, представив себе, как понесется по новому Ярославскому шоссе. Или вспомнил, как гонял в Германии по автобану на своем «опель-адмирале».

— Давай дальше, дорогой… Балашовы с Галкиными родителями — четверо. Вики с мужем не придут. У Вики в этот день спектакль, у Петра Нилыча съемки…

— Вот и слава богу! Я этого вашего пузатого Нилыча видеть не могу! Как только не стыдно? Мужику сто лет в обед, и туда же…

Гневная тирада в адрес Нилыча и «твоей дуры Галины, которая выдала девчонку за этого старого дурака», повисла в воздухе — нехорошо перемывать кости близким друзьям — и Леня, нацепив тапочки, пошлепал к двери:

— Пойду за «Известиями» спущусь. А ты Левку с Лией Абрамовной не забудь.

Как это она может забыть Левку с Лией Абрамовной? Причем Леве надо позвонить прямо завтра-послезавтра, предупредить заранее: товарищ он исключительно занятой. То у него творческий вечер, то концерт, то читательская конференция. Левочка — молодец! Добился на литературном поприще немалого успеха. Может быть, поэт он и не великий, тем не менее его лирические рифмованные строчки, положенные на музыку известных советских композиторов, несколько раз в день уж обязательно, распевают по радио популярные эстрадные исполнители. Даже сам Муслим Магомаев. Поздравляя с наступающим Новым годом, Лева теперь непременно добавляет:

— Кстати, Ниночка, в «Голубом огоньке» будет премьера моей новой песни. Я посвящаю ее тебе.

Правда, злые языки в лице Галки Балашовой упорно поговаривают, что песенки за Леву сочиняет Лийка и «пробивает» тоже: она же райкомовская! А у этих все схвачено!

— Слова Льва Левитесова!.. Ха-ха-ха!.. Как будто Левка в состоянии что-нибудь сочинить! — С сарказмом смеется Галка в телефон после очередной «премьеры песни» на слова Левитесова. — Да все эти стишки сочиняет Лийка! Сие мне известно из достоверных источников. Ты знаешь, я вашу Лийку не выношу, но башка у нее варит будь здоров!

— Галь, не говори глупостей. Зачем Лийке сочинять за Леву? Писала бы тогда сама.

— Затем, что таким манером она приковала к себе Левитеса навек!

— Ой, Галь, они женаты уже двадцать пять лет! Куда Левка от нее денется?

— Очень даже денется! Левитес стал такой шикарный, деньги гребет лопатой, и бабы вокруг него вьются, прямо как мухи над вареньем! Я сама сто раз наблюдала в Цэдээле. Наверняка уже завел себе на стороне какую-нибудь бабенцию.

Интимных подробностей жизни Левитесов Галка, естественно, не знает. Если б знала, может, спокойнее отнеслась бы к Левиному головокружительному успеху. Хотя вряд ли. Тогда на него вылилось бы еще больше грязи. И так уж вполне достаточно! Чего только не навыдумывают! Как раз сегодня Галка сообщила еще одну «потрясную новость»…

— Ты сидишь или стоишь?

— Галь, можно, я тебе перезвоню? У меня выкипает суп.

— Выключи свой суп и сядь!.. Села? Так вот, Нинуля, как ни финти, все тайное когда-нибудь становится явным! Слушай сюда! Вчерась… — У творческой интеллигенции нынче в большом ходу простонародные словечки, и Галка шагает в ногу со временем. — …одна наша баба из отдела поэзии поперлась к знакомым на новоселье то ли в Коньково, то ли в Тропарево, то ли еще в какую-то мунькину задницу. Не в ентом суть! А в том, кого она встретила возле их дома. Ты точно сидишь?.. Рыбка моя, Левку Левитеса собственной персоной! Прогуливался под ручку с красивой бабой лет тридцати пяти и — ты сейчас умрешь! — с коляской! Младенец — копия Левка! Левитес, подлец, конечно, смутился, стал цвета полкового знамени и наврал, что Оля — так он представил свою девицу — его двоюродная сестра. Представляешь, каков негодяй?

— Галь, зачем ты так? Все это сплетни.

— Никакие не сплетни! Наша тетка видела младенца собственными глазами. У нас вся редакция только об этом целый день и говорит.

Делать вам там больше нечего! — чуть не сорвалось с языка. Надо же выдумать такое! Даже если представить невозможное — что Лийка все-таки вылечила Леву с помощью каких-нибудь чудодейственных импортных препаратов из цековской поликлиники и на старости лет он вернулся к полноценной мужской жизни, — все равно рассказ этой тетки из поэтического отдела был беспардонным враньем. Младенец — копия Левка! Да у Левки пол-лица занимают борода и седые брови! Кроме того, как это она ухитрилась рассмотреть ребенка? Зима, мороз. В коляску, что ли, залезла?.. Но возражать Галке не было никакого желания: любое возражение повлекло бы за собой еще не одну порцию идиотских инсинуаций Левиных завистников и пришлось бы отложить приготовление обеда на неопределенный срок. Галка, к счастью, быстро закруглилась, проворковав совсем иным, нежным, голоском:

— Нинуль, извини, ко мне пришел автор. Целую!

С возрастом Галка стала большой любительницей посплетничать. Возможно, таким образом она компенсирует отсутствие крупных событий в собственной личной жизни: за последние два-три года количество ее «необыкновенных» романов заметно пошло на убыль. Но такое злопыхательство в отношении Левы никуда не годилось. Если у Левы и в правду появился младенец, Галка должна была бы лишь порадоваться за него. Ведь знает, что он до сумасшествия любит детей. И уж кому-кому, а Галке не стоило так сильно возмущаться Левиными «любовными похождениями»: и сама не без греха, да и ее Вики, к двадцати четырем годам уже поменявшая двух мужей, теперь подцепила «мэтра» советского кино — обрюзгшего, похожего на Черчилля, плешивого дядьку. Можно не сомневаться, что к этому браку приложила руку и тщеславная Галка. Как же! Зять — известный кинорежиссер! На семнадцать лет старше тещи. Дочь — кинозвезда! Играет в новом «шедевре» Нилыча доярку Стешу.

Что бы там ни болтала поэтическая тетка, «бабенция» с ребенком, скорее всего, какая-нибудь дальняя родственница Левитесов — Лева всех опекает и всем помогает, — и нет никакой необходимости пересказывать дурацкие сплетни Лене, тем более что он вообще ненавидит «бабскую трепотню» и только ополчится против «твоей врухи Галины».

Вместе с «Известиями» Ленечка принес из почтового ящика долгожданные журналы — «Юность», «Огонек» с кроссвордом и, главная радость, «Иностранку».

— Ты собираешься приглашать кого-нибудь с работы?

— Директора бы с супругой вроде надо. Да, и главбуха нашего Ефим Ароныча. Мировой мужик! Хохмач! Назначим его тамадой. Запиши пока четырех. Сколько там получилось-то?.. Тридцать пять человек?! Прилично! В ресторане нынче не меньше чем рублей по двадцать — двадцать пять с морды. Считай, восемьсот рублей… — Ленечка помрачнел, почесал в затылке, но как только услышал, что Слава хочет все расходы по свадьбе взять на себя, аж подпрыгнул на стуле. — Я, чего, по-вашему, нищий?! Дочери свадьбу не могу организовать? Как я тогда людей-то позову? С какой рожей я там сидеть буду?

С разбушевавшимся Леней нужно говорить спокойно и ласково, тогда он обязательно «завизирует», в сущности, уже обдуманное решение.

— Успокойся, мой дорогой. Ты безусловно прав. Давайте пополам? Иначе с какой «рожей» будет сидеть Слава? Не переживай, расходов у тебя и так будет предостаточно. Инусе — белое платье, туфли, подарки молодым. У Женечки скоро день рождения — восемнадцать лет, у нас с тобой серебряная свадьба. Но теперь, я думаю, не будем отмечать?

Леня опять помрачнел: он придавал этому событию очень большое значение и планировал отпраздновать его с помпой, в «Национале».

— Говорила я тебе, Ленечка, не нужно было покупать мне такую дорогущую шубу.

— Еще чего! Сейчас одна замуж собралась, там, глядишь, другая соберется. Так бы ты у меня без шубы и осталась.

Глава восьмая

1

Пасьянс в третий раз не выходил из-за пикового короля… Кто такой этот пиковый король? И что ему нужно? Физиономия хищная, усмешка с издевкой… Под тяжелым взглядом черных азиатских глаз сделалось не по себе. Чушь, конечно, но, когда сидишь одна в пустой, сумрачной квартире — за окном то ли дождь со снегом, то ли снег с дождем, — в голову сами собой лезут нехорошие мысли. Вдруг Лене стало плохо с сердцем?

Нет, пиковый король — это уж никак не Ленечка! Он блондин и вообще светлая личность. Так распушил сегодня своего аспиранта! Молодец!

Родители у парня из Сухуми, какие-то сумасшедше богатые и, очевидно, поэтому утратили элементарное представление о приличии. Неожиданно, без звонка, заявились вчера вечером прямо домой — с дарами. Под недоуменными взглядами растерянных хозяев отец решительно поволок на кухню ящик коньяка. Сладко улыбающаяся золотыми зубами мамаша, как женщина восточная, врываться в квартиру постеснялась: поставила корзину с тюльпанами и громадную спортивную сумку, набитую мандаринами и сушеной хурмой, в уголок у двери.

Леня еле сдержался, чтобы не спустить их с лестницы. Рассвирепел жутко.

— Я им, чего, взяточник что ль какой? — еще долго орал он после ухода этих «данайцев». — Сейчас я все это г… в мусоропровод вышвырну! Безобразие какое! Они чего думают, короли мандариновые, профессор Орлов коньяку себе купить не в состоянии? Учти, Нинк, ни на какой ихний с… банкет я завтра не пойду! Пусть хоть у..!

— Сейчас же прекрати ругаться! В конце концов почему твою ругань должна слушать я? Сказал бы все это им!

Багровый Ленька в сердцах наподдал ногой по корзине с цветами и полез в карман за нитроглицерином:

— Черт бы их побрал! Что за народ, Нин? Совсем совесть потеряли! Небось, думают, паразиты, что и у Орлова совести нету? Ну, я им покажу… таким!

Весь вечер бушевал. Утром послал по телефону новоиспеченного кандидата наук к черту, а про себя, наверное, и еще подальше, но на банкет все-таки пошел, не выдержал натиска: ближе к вечеру в дверях опять возник отец диссертанта в сопровождении заваспирантурой — хорошенькой, нарядной Марины Афанасьевны. Переступив порог, бледный как мел сухумец затряс молитвенно сложенными руками:

— Прафэссор, дарагой! Паэдем в «Арагви», умалаю! Калянус здаровьем матэри, я нэ хатэл тэбя обыдэт! Хочэш, я на калэни пэрэд табой встану? Прасты, если можэш, Алэксэй Иваныч… таварищ палковник… я вэд тоже франтавык. Я Будапэшт брал! — На скорбных, бараньих глазах выступили слезы. Сообразив, что сурового Леню слезами не прошибешь, он жалобно высморкался, украдкой кивнул Марине, и та кокетливо затарахтела:

— Алексей Иванович, ну пожалуйста, поедемте! Нина Александровна! Как же мы без вас? Пожалуйста, поедемте. Такси у подъезда… Алексей Иванович!

Красивым женщинам Ленечка отказать не может:

— Нин, ну чего, может, поедем?

— Дорогой, поезжай один. Я не проконтролировала, и Женечка ушла без ключей…

Из педагогических соображений, пожалуй, следовало бы проучить Женьку: пусть бы посидела разочек под дверью! Двадцать два года девчонке, уже институт заканчивает и такая растрепайка! Все-то она забывает, теряет, разбрасывает. С тех пор как аккуратистка Инуся вышла замуж и уехала в Горький — подумать только, прошло уже почти пять лет! — в угловую комнату страшно зайти. Иногда нервы не выдерживают:

— Жень, как же ты будешь жить, когда выйдешь замуж? Муж выгонит тебя из дома на второй день!

— Спокуха, мамуль! Я найду себе такого, который будет убираться сам. Убираться, стирать, готовить и подавать мне кофе в постель!

— Интересно, где это ты найдешь такого дурака?

— Как где? В Москве!..

В четвертый раз карты легли неплохо, но тут, будто в подтверждение Женькиных заявлений, в коридоре зазвонил телефон… Один из дураков! Андрюша.

— Нина Александровна, Жека еще не вернулась?.. Извините, я перезвоню позже.

Вот присох парень к Женьке! Уже предложил вертихвостке руку и сердце. Женька ответила, что подумает. Пусть думает! И подольше. Андрюша — мальчик ничего, красивенький, вежливый, но семейство там не из самых лучших: отец полковник в КГБ и мадам слишком уж советская — Элеонора Кузьминична. От всей этой публики по возможности надо держаться подальше.

Найдет себе Женечка еще сто таких андрюш, можно не сомневаться! Что ни говори, она девочка с интересами, отличница и в последнее время очень похорошела. Правда, стала еще больше похожа на переславского деда, Ивана Прохоровича, но, к счастью, только внешне: никаких серьезных пороков, кроме эгоистичного легкомыслия, за Женечкой пока не замечено. Тем не менее для профилактики с ней нужно быть построже. Вот явится сейчас, и ей будет устроена приличная взбучка, чтобы в следующий раз не забывала ключи и вообще думала не только о себе, но и о других…

Со взбучкой не вышло: за Женькиной спиной маячил какой-то новый кавалер — долговязый парень в каракулевом картузе.

— Привет, мамуль! Представляешь, какое безобразие, я забыла дома ключи!

— Представляю. Из-за твоей забывчивости я не пошла с папой на банкет.

— Да-а-а? Ну и зря, какие проблемы? Мы с Борькой приехали бы к вам в «Арагви». Кстати, мамуль, познакомься — это Борька.

— Очень приятно.

Так называемый Борька кивнул длинным носом, не дожидаясь приглашения, снял пальто и забросил на вешалку картуз. Воображала Женечка не спешила расстаться с новенькой дубленкой: любуясь своим отражением в зеркале, размотала шарф и, щелкнув замочком лаковой сумочки, сунула под нос флакон с духами.

— Понюхай, мамуль, какой потрясный запах! Между прочим, страшный дефицит. Притащилась в ГУМ, говорят, «Клима» уже закончились. С неимоверным трудом нашла в Петровском пассаже.

На редкость раскованный молодой человек, так же без приглашения, проследовал прямиком в столовую, развалился на диванчике и, нимало не стесняясь, вытянул чуть не до середины комнаты журавлиные ноги в драных носках. Его раскованность приводила Женьку в восторг — дурочка беспрерывно хихикала. Уселась за стол и, вытащив из-под руки пасьянсную карту, с намеком облизала губы… Ага, этого нахала нужно еще и угощать!

— Жень, вы, может быть, хотите есть?

— Ну… ты как, Борьк?

— А я всегда хочу есть! — Вдобавок к бесцеремонному заявлению парень погладил себя по тощему животу, растянул буратиньи губы в блаженную улыбочку, и Женька чуть не умерла со смеху.

На кухне начала подлизываться:

— Мамуль, ты иди, отдыхай, я сама все разогрею! — и в результате с поцелуйчиками и поглаживаниями выставила из кухни вон.

Сквозь занавески в спальне уже не сочился свет, тикали часы с «амурчиками». После таблетки анальгина от головной боли можно было бы и уснуть, если бы не громкий Женькин хохот. Минут через двадцать молодежь переместилась в соседнюю комнату. Стена содрогнулась. Женька взвизгнула, сдавленно захихикала и замолкла… Целуются! О, господи, пойти, что ли, с горя попить чайку с пирожком?

Попила! От четырех кусков песочного пирога уцелели две микроскопические крошки. Брошенная на столе трехлитровая кастрюля с грибным супом оказалась подозрительно легкой. Пусто! Котлетки тоже испарились. Женька — на диете, выходит, все смолотил ее Борька. Вот зятек кому-то достанется! Не позавидуешь!

2

Лене — антрекот с цветной капустой, чтобы не поправлялся, Женечке — одну капусту, а себе и вовсе стакан осточертевшего кефира. Перед «выходом в свет» в новом, темно-синем эластичном купальнике требуется срочно сбросить хотя бы два-три килограмма. Когда-то в Германии, на песчаном пляже в Зеддин-Зе, Ленечка шептал, целуя в голое плечо: «Ох, Нин, какая у тебя фигура! Из всех наших баб самая красивая! Худенькая ты у меня, а костей не видать». Несмотря на стройную фигурку, она и тогда стеснялась раздеваться прилюдно, теперь же, со своим пятидесятым размером, уже месяц только о том и думала, как неловко будет чувствовать себя на черноморском пляже, где полным-полно народа. Это тебе не у бабы Кати за огородом, где нырнула в воду, поплавала и завернулась в халат.

И все равно мысли о предстоящей поездке в дом отдыха, к морю, наполняли сердце по-детски нетерпеливой, бурной радостью. Сказать кому-нибудь — не поверят! Тетке пятьдесят лет, а она видела море лишь в кино и на картинах Айвазовского. И на самолете не летала никогда. Каждое лето на машине в Переславль. А как же! Ведь для старенькой бабы Кати приезд невестки и сына — самая большая радость в жизни, она ждет этого события целый год.

Капусту Женя смолотила моментально и потянулась за хлебом. Намазала горбушку толстым слоем масла… Что сие могло означать? Перехватив недоуменный взгляд, Женя как будто смутилась и тут же посмотрела с вызовом:

— Мамуль, кстати, спешу вам сообщить: мы с Борькой подали заявление в ЗАГС. И еще, поздравьте, мы ждем ребенка.

Остатки кислющего кефира из бутылки вместо стакана выплеснулись на скатерть.

— Женечка, ты серьезно?

— Конечно! А что же я не слышу ваших громких поздравлений?

У Лени на лбу выступили багровые пятна. Чувствовалось, что он обиделся и обозлился невероятно. Чересчур уж старательно изображал он ледяное равнодушие: не глядя на Женю, медленно размазал горчицу по корочке черного хлеба и словно между прочим поинтересовался, когда состоится бракосочетание.

— Двадцать пятого августа.

Еще не пережили одну ошеломляющую новость, так теперь другая!

— Женечка, как двадцать пятого августа? Мы же уезжаем.

— Ну и поезжайте. Приедете, отметим в тесном семейном кругу. Мы с Борькой считаем, что все эти свадьбы… — Женя презрительно, точь-в-точь как ее Борис, скривила губы. — Все эти белые платья с фатой и машины с кольцами — жуткая советская пошлятина!

— А зря! С пузом-то и в фате ты была бы уж больно хороша!

Незамужняя дочь ждет ребенка! — понятно, что эта новость сразила Леню, и все-таки он не должен был так грубо возражать девочке. Женя густо покраснела, склонилась над пустой тарелкой, и ее стало невозможно жалко. Еще и потому, что весь ее скепсис по поводу машин и платьев был сплошной бравадой. Разумеется, ей хотелось бы и красивое белое платье, и свадьбу в ресторане. Вертихвостка не упустила бы случая покрасоваться. Женечка пела с чужого голоса. За нее все решил Борис — видимо, редкостный скупердяй, если учесть, что за все время их знакомства он не подарил девчонке и цветочка.

— А где вы будете жить? У нас?

— Нет, мамуль. — У «мамули» сразу отлегло от сердца. — Нам Борькина тетка отдает свою комнату. А пока вы будете загорать, можем пожить здесь, покараулить.

— Видишь, Нин, как все отлично складывается. А чем занимается этот твой Борька, можно узнать?

— Ты разве не знаешь? Он журналист.

— Ага, ясненько. Бездельник, короче говоря.

— У тебя, пап, все бездельники! Один ты у нас ударник коммунистического труда!

Разгневанная Женька умчалась и в знак протеста изо всех сил долбанула дверью в свою комнату. У Лени задергалась щека.

— Дорогой, ты только не волнуйся.

— Не волнуйся?! Я ей покажу, как отцу хамить! Надолго запомнит! Соплюха такая! — Леня уже не владел собой: орал на весь дом и так стучал кулаком по столу, что подпрыгивали тарелки. «Выпустил пар» и, оглянувшись на дверь, перешел на шепот: — Можешь ты мне объяснить, что она нашла в этом жирафе? Журналист какой-то задрипанный! Красаве'ц! Длинный, лысый, морда наглая! — Сморщившись, он неожиданно очень ловко изобразил Бориса, хотя видел его, кажется, всего один раз. — Чего ты смеешься? Ничего смешного тут нет! Нашей Жеке серьезный мужик нужен, положительный, а не какой-то там бумагомаратель. Она и сама балаболка порядочная. Вот посмотришь, ничем хорошим это не кончится. Нашла красавчика! Отворотясь не наглядишься!

— Не кипятись, пожалуйста. На тебя ведь, Ленечка, тоже не угодишь. Этот некрасивый, Слава, наоборот, был больно красивый. Вспомни, как ты говорил: уж больно ваш Славка красивый! На нем всю жизнь чужие бабы виснуть будут! А у Инуси со Славой все хорошо, по-моему, он ее очень любит.

— Ах, по-твоему! — Не желая признаваться, что когда-то был неправ, Леня ехидненько усмехнулся. — Если жену любят, ее не заставляют тяжеленные сумки таскать. Прошлый раз, когда я Инку на вокзал провожал, чуть сам не надорвался. Ясное дело, в Горьком жрать нечего, но нельзя же девчонке, как носильщику, переть! Чего это за муж такой? Сделали из нашей Инки домработницу! Удобно устроились! Мамаша в театре дурака валяет, а Славка все диссертации пишет, пишет…

— Кто бы говорил, Лень? И ты писал диссертации.

— Чего? Хочешь сказать, ты у меня за домработницу была? — Леня обиженно отвернулся, подрагивающей от волнения рукой налил себе нарзана и выпил залпом, точно так, как в молодости выпивал залпом стакан водки, чтобы придать себе решимости. И губы вытер точно так же, по-солдатски, тыльной стороной ладони. — А то ты не знаешь, Нин, что ты для меня всегда была королевой! Я, может, только для тебя все эти диссертации и защищал! Что б тебе не стыдно было, что у тебя муж — дурак деревенский! Старался, вкалывал, а вы… Э, да что говорить!

— Что ты, мой дорогой! Если б ты знал, как я благодарна тебе за все, что ты для меня сделал.

— Ну, ты глупости-то только давай не говори! — Милый Ленька увернулся от благодарного, со слезами поцелуя, подскочил и нервно заходил от стола к окну. — Это мне, уж я и сам не знаю за что, в жизни так повезло, что я тебя-то встретил. Поняла? — Отодвинув штору, он выглянул на улицу: с возрастом признания даются Лене все труднее. — …Ладно, не плачь, хватит уж.

— Не буду… Послушай, Лень, я вот о чем я сейчас подумала. У нас с тобой ведь тоже не было свадьбы. Главное, чтобы Женечка с Борисом любили друг друга.

— Тогда, Нин, война была, а в мирное время должен быть порядок. Вон, у Инки какая замечательная вышла свадьба! Мне Ефим Ароныч по сию пору все вспоминает, как с тобой вальсы отплясывал… А, черт с ними! Как хотят. Баба с возу, кобыле легче! Давай-ка, включи телевизор. Сейчас будут новости, после «Знатоки». Поглядим вместе?

— Обязательно. Только я сначала пойду посмотрю, как там наша невеста.

Невеста с индифферентным видом лежала на диване, изучая «Советский экран», который валяется у нее уже месяц и давным-давно прочитан от корки до корки.

— Ну-ка, Женечка, подвинься. Что ты обижаешься, Жек? Это мы должны обижаться. Если вы с Борисом решили пожениться, почему нельзя было сказать об этом заранее? Из уважения к папе прийти вдвоем, как положено…

— Где это так положено? — «Советский экран» полетел на пол. — Ты посмотри в окно! Двадцатый век на дворе! А вы все с вашими замшелыми установками! Какое имеет значение, пришли мы или не пришли? Вместо того чтобы поздравить меня, учинили скандал! Я взрослый, самостоятельный человек! Закончила институт, через неделю выхожу на работу! Имею я право выйти замуж?

— Безусловно имеешь. Но, по-моему, мы тоже заслужили право рассчитывать, что избранник нашей дочери попросит у нас, у папы, ее руки.

— Избранник?.. Ха-ха-ха!.. — Женька прямо покатилась со смеху. — Ну, ты даешь! Кто это сейчас просит руки или ноги? Одни вахлаки из Урюпинска!

Так и подмывало ответить ей: это твой Борис вахлак! Приличные молодые люди так себя не ведут! Околачивался в доме, поедал суп кастрюлями, а как дело дошло до женитьбы, он, видите ли, не пожелал явиться! Такой вдруг стал современный, куда там! Почему-то Слава посчитал своим долгом попросить у папы Инусиной руки. Пришел в новом костюме, в белой рубашке с галстуком, принес будущей теще цветы… Но ничего этого Женя, естественно, не услышала. Иначе она сейчас заорала бы истерическим голосом: так я и знала, что ты приведешь мне в пример свою Инку! Всем известно, что она у тебя самая любимая, а на меня тебе наплевать!

Глупенькая, она всю жизнь, с самого раннего детства и до сих пор, страшно ревнует к Инусе. И не только к Инусе, но и к Лене. Вот и сейчас, судя по обиженно надутым щечкам, Женя злилась не столько на Леню, сколько на «мамулю», которая должна была сразу же занять ее сторону, кинуться вдогонку, а она, предательница, осталась с папой!.. А раз Женечка по-прежнему ревнует, значит, и любит по-прежнему. Конечно, любит. Просто когда эти девчонки влюбляются, они становятся полоумными. И это надо пережить.

— Ладно, Жек, скажи-ка мне лучше, когда у нас намечается прибавление в семействе?

— В конце марта… Мамуль, смени пластинку. У девушки и так настроение фиговое.

— Ну, хорошо… А кто у Бориса родители? Вероятно, нам с папой следует познакомиться с ними?

— Очень вам нужно с ними знакомиться! Большая радость!.. К счастью, у Борьки одна мамашка. Зато, мамуль, такой потрясный экземплярчик! — Невозможная дурочка, Женя свела глаза к носу, отклячила нижнюю губу и, скорчив идиотскую физиономию, фыркнула от смеха. — Помнишь черепаху Тортилу? Копия эта Роза Соломонна! Только та сидела в болоте, а Роза — в районной поликлинике. С большим, мамуль, гражданским приветом тетка!

— Что ты такое говоришь? Она же мать твоего будущего мужа!

— Ой, опять ты за свои проповеди! Да в гробу я ее видела, эту Розу! В белых тапках! Какое отношение она имеет к тому, что нам с Борькой обалденно хорошо в постели? Самое главное, мамуль, — это секс…

Не дожидаясь дальнейших откровений доченьки, потрясенная «мамуля» поспешила ретироваться в ванную, чтобы остудить пылающие щеки… Нет, какова балда? Заявить такое матери! Вот уж действительно жертва сексуальной революции! Просто возмутительно!

Ледяная вода подействовала отрезвляюще: старая ханжа! В сущности, Женька не далека от истины. Жаль только, что семейная жизнь состоит не из одной постели.

* * *

Смешная эта мамуля! Такое впечатление, что они с папой никогда не занимались сексом! Откуда же тогда взялись они с Инкой? Может, правда, аисты принесли?

Дверь на ключ, чтобы предки не застукали, сигаретку в зубы и — хлоп! — на подоконничек — поболтать босыми пятками над городом.

Вечер был дивен и свеж. Далеко-далеко, за Ленинскими горами, пролетел самолет: «я-свой! я-свой!»… А мы-то испугались! Думали, Пауэрс! По Москве-реке полз кораблик с загулявшими трудящимися. Грязная вода окрест серебрилась, будто прозрачные воды Балтийского моря… Эх, не видать теперь беременной девушке моря, как своих ушей! По крайней мере, в ближайшем обозримом будущем. Так что лучше и не вспоминать — а то обрыдаешься! — как в прошлом году, в это самое времечко, она неслась впереди всей компании навстречу мощным волнам вспенившегося к ночи Балтийского моря. Выползала из пучины и падала на обжигающе холодный песок. Кайф! Потом был сумасшедше вкусный чай из раскаленного граненого стакана. Звонкий хруст сухарей и сушек, веселая трепотня под детские азартные игры, и — вот невезуха! — в иллюминаторе фанерной сараюшки вспыхивало солнце…

Потрясная была сараюшка! Как вспомнишь, так вздрогнешь! А куда было деваться?

В поисках пристанища они с Надькой промотались тогда часов пять: все каменные домики с газончиками оккупировала подсуетившаяся заранее интеллигенция из Москвы и Ленинграда, и везде лопающиеся от чувства собственной офигительной значимости хозяева отвечали с успевшим осточертеть латышским акцентом: за-ня-то! Девушка уж начала прикидывать, как они с Надюхой будут ночевать прямо на пляже. А чего? Нормалёк! Найдут палки, натянут полотенца — вигвам, шмотки — на себя, чтоб не замерзнуть и не сперли, запалить костерок, рвануть портвешку для храбрости… Но, как говорил один чувак, верной дорогой идете, товарищи!

Надюшка спеклась: бросила на травку свой стопудовый чемодан с вечерними платьями, стащила фирменные босоножки на платформе и привалилась к сосне.

— Жек, я сейчас умру!.. Женечка, спроси еще вон там.

Деревянная изба явно не тянула на обещанный Надькой сервис. В огороде копошилась баба в платочке, на крыльце в блаженной позе покуривал мужичок. Сразу повеяло чем-то родным, славянским.

— У вас случайно не сдается комната?

Тунеядец передвинул кепочку с затылка на лоб и по-деловому потрусил к калитке.

— Шо, дивчины, хата треба?

Увидев подковылявшую Надьку, мужик на радостях продемонстрировал все прокуренные зубы сразу, игриво моргнул хитрыми хмельными глазками и, обтерев об штаны, протянул ей загорелую до черноты лапу:

— Дядьку Петро.

— Надя. — Русская красавица Шапиро заулыбалась, засмущалась. Дядьку подхватил ее чемодан и, тарахтя по-хохляцки, понесся вдоль забора, мимо бескрайних картофельных угодий. За углом стоял сарай. Сколоченный из почтовых ящиков.

— Во, дивчины, вамо гарна хатка! Хозяйка моя приде, о карбованцах скаже… по рубель двадцать, може.

Сервис! Две тюремные койки, табуретка и стол, чуть пошире табуретки. Окно с дохлыми мухами. Поддатый деятель отвалил, и Надька виновато захлопала ресницами:

— Жек, может, в сарае даже лучше. Не будем зависеть от хозяев. Мне кажется, в такую отличную погоду очень приятно умываться на улице. Видела, там на сосне приколочен умывальничек? Не сердись на меня, Женечка!

— Кончай, подруга, слезы лить! Клёвая хата!

Побросали шмотки, заперли хату ржавым ключом и, умирая со смеху, помчались к морю. Волны, белый песок, чайки, соленый ветер! Кайф!

Солнце прожаривало до косточек, в ушах сладко постанывало море, а ненормальная Надюха все никак не могла пережить, что уговорила «Женечку» попереться дикарями на Рижское взморье. В конце концов, чтобы загладить свою вину и обеспечить подруге максимум комфорта, Надюха рванула в магазин. Притащила четыре граненых стакана — два пить чай, два — чистить зубы, чайные ложки, литровую кружку для кипятильника, два килограмма печенья, килограмм шоколадных конфет, чай и сахар.

Надька оказалась хозяйственной — жуть! Все чего-то хлопотала, чистоту наводила в сараюхе. Салфеточки стелила, цветочки ставила в бутылку из-под кефира, чаек заваривала по утрам, к пробуждению подруги. Не Надька, а родная мать! Хотя всего-то на три года старше. До судьбоносной встречи на первом курсе — дружбы с первого взгляда — успела Надюшка поучиться в институте советской торговли и, прибалдев в обществе бывших троечников, бросить это тупое заведение. А кто из нормальных людей попрется в институт советской торговли? Только Надька. С подачи любимого папочки — директора обувного магазина на Кутузовке.

Поздними вечерами в пятиметровой сакле, на краю леса, со стучащим по фанере дождиком, делать было абсолютно не фига. Тоска! Да еще Надька принялась вздыхать на сон грядущий и лить слезы в драную подушку. Горевала, родная, по своему поганому Толику. Как положено истинному борцу за дело коммунизма, кадр отдыхал с законной супругой. На берегу другого моря, и не в сарае, а в санатории ЦК ВЛКСМ.

— Эх, Надюха! Надо было нам с тобой рвануть со стройотрядом в Курскую область возводить коровники для остатков колхозного стада. Говорят, стройотрядовские парни жутко темпераментные, все под метр девяносто, и каждый вечер у них там танцы до упаду… в коровнике.

Вместо того чтобы взбодриться, развить предложенный сюжетик и похохотать на пару, влюбленная дурочка Надька опять хлюпнула носом:

— Прости меня, Женечка…

Кисли девушки недолго. Дня через три сонные послеобеденные окрестности огласили счастливые мужские голоса, и мимо распахнутой настежь двери проследовал Петруха в кепочке, надвинутой на лоб, а за ним два парня с чемоданами. На обратном пути дядьку заглянул в сарай:

— Во, девчата, я до вас гарных хлопцив привив! Щоб було веселише. Тож, видамо, з Москвы.

Надькины глаза стали огромными, как небо над морем. Или наоборот.

— Куда же вы их поселили, дядя Петро?

— Та у мэне на горке закута е. Нехай коза гуляе! Жалко хлопцив… Ёлы палы! Едуть, едуть, а местив нема! — Петруха, хитрый змей, чуть не прослезился, до того рассочувствовался отдыхающим.

Собрались на море, а дверь, зараза, не закрывается. Тем временем из-за кустов, с горки, вывалились те самые два парня, уже в одних плавках. Парни не остановились, не предложили помочь, но болтали они между собой преувеличенно весело и громко — явно старались вызвать интерес. Пока боролись с дверью, кадры успели оторваться метров на сто. Сзади парочка смотрелась — обхохочешься! Высокий — тощий, как из Освенцима, с волосатыми ногами и мелькавшей между сосен розовой лысиной — по-паганельски вышагивал впереди. За ним, переваливаясь с одной кривой ноги на другую, семенил маленький — откормленный мамой-папой и в кого-то из них кудряво-рыжий.

— Ну и хлопцы! Ой, Жек, я сейчас умру со смеху! Пат и Паташон!

— Дон Кихот и Санчо Панса!

— Тарапунька и Штепсель!

Море было отличным: прохладным, с хорошей волной. Наплававшись до одури, она плюхнулась на теплый песок, подставила лицо солнцу, но какой-то хмырь перекрыл светило. Басовито откашлялся. Решив, что опять клеится какой-нибудь ветеран трех революций, она уже приготовилась послать его куда подальше: вали давай, дед, к такой бабушке! — однако перед приоткрытым глазом оказались густо-волосатые ноги, которые трудно было не узнать. Хлопец!

— Девушки, не составите ли нам партию в бридж?

— Мы не умеем играть в бридж.

— А мы тоже не умеем, но не могу же я пригласить интеллигентных московских девушек перекинуться в «дурака»?

Длинного звали Борисом. Того, который на полметра ниже, — Григорием. Григорий моментально запал на Надьку. Веселые рыжие глазки скользили по ее обнаженным достопримечательностям, по льняным волосам а ля Марина Влади, и кадр, понятное дело, путался в мастях.

— Григ, ты давай в карты смотри! — не переставая, орал на него Борька, всячески стараясь продемонстрировать свое лидерство. — Ты чего, фраер, клевых чувих никогда не видел?.. Чувак, ты ваще головой иногда думаешь? Зачем отдал козырного туза?.. Кончай, чувачок, с девчонками кадриться! Играй давай!

Искупались всем коллективом и еще часа полтора резались в «тысячу». Пока Борьке не надоело.

— Джейн, не пойти ли нам прошвырнуться вдоль моря? Понаблюдаем, как отдыхает советский обыватель.

Долго босиком месили песок. Впереди — «Джейн», она же «Женевьева», и «Надин», сзади — хлопцы. Свернули через лес в поселок. Парни купили три бутылки портвейна «777», Надюха — закусон: колбаски, хлеба, рижских шпрот, сушек. В сумерках, по еще не остывшему асфальту, притопали во владения дядьки Петро.

— Девчонки, сейчас Григ фрак напялит, и подваливайте в козлиные апартаменты. Но предупреждаю, банкет пройдет при свечах. Козу не охватили планом ГОЭЛРО.

— Тогда лучше приходите вы к нам.

Хлопцы приперлись через пять минут. Григ развалился рядом с Надькой на ее кровати, Борька оседлал табуретку. После первого тоста: за девушек нашей мечты! — и звона граненых стаканов Борька набросился на бутерброды с колбасой и шпроты. Наворачивал их из банки чайной ложкой. Затюканный им Григ сразу перехватил инициативу:

— Чувак, ты известный всей стране журналист! Корреспондент знаменитой газеты «Красный рабочий»! А жрешь, как голодный биндюжник! — Подсунув под бок подушку, Григ устроился со всеми удобствами и, подмигнув пунцовой, забившейся в уголок Надюхе, принялся подтрунивать над Борькой. — Борьк, вот тут девчонки сильно интересуются, красный рабочий — это кто? Пролетарий в день получки? С большого бодуна?

— Отвали, чувак!

— Нет, ты давай, старик, не темни! Описываешь будни советского вытрезвителя или у твоего рабочего спецодежда красная? Тогда зачем населению мозги пудрите? Назвали бы «Рабочий в красном». Мы б догадались, что газетенка про клоунов.

Надюха, которая в первый раз в жизни пила такой крепкий напиток, как портвейн, и с полстакана моментально закосела, давай хохотать:

— Ха-ха-ха!.. Почему про клоунов? А может, про Деда Мороза?.. Гриш, а если рабочий в синем, тогда кто?

— В синем?.. Уборщица тетя Маша, завскладом, слесарь, матрос…

— Железнодорожник! — подхватила пьненькая Надька. — Милиционер! А в белом?

— Продавец… патологоанатом.

Под портвешок вся эта чушь казалась безумно смешной.

— Гриш, а вы где работаете?

— Я разве не оповестил?.. На Петровке, тридцать восемь. Отдел по борьбе с насильниками. Так что, девчонки, в случае чего, звоните, не стесняйтесь. — Неожиданно зловеще хмыкнув, Григ изобразил насильника, набрасывающегося на свою жертву, то есть Надьку, и до смерти перепуганная Надюха рванула на другую кровать.

— Чувак, кончай девчонок пугать! Лучше наливай давай! Душа горит!

— Не, я в том смысле, что если девчонки вдруг чего натворят, то милости просим с повинной. За чистосердечное признание годика три скостим. Если, конечно, не групповуха… — Хохмач Гриша по-зверски, зубами, открыл вторую бутылку портвейна и с улыбочкой Чеширского кота подлил Надьке винишка. — Ладно, Наденька, не дрейфь, я пошутил. Значит, так. По окончании университета имени товарища Ломоносова я устроился… — Зорко, как разведчик, посмотрев по сторонам — не подслушивает ли враг, — он отставил бутылку и сложил ладони рупором. — По большому блату! На очень хлебное место! Старшим лаборантом в институт этнографии. Специализируюсь на матерных частушках народов Дальнего Севера — алеутов там всяких, эвенков и прочих эскимосов.

Хлопцы ушли в три часа ночи. Борька с шуточками и прибауточками сожрал подчистую все Надькины припасы — печенье, конфеты, сушки… Да наплевать! Зато весело! Вспоминая его обжорство, они с Надюхой хохотали до восхода солнца. Проснулись от стука в дверь:

— Девчонки, петушок пропел давно! Айда на море!..

Потрясно отдыхали! Вчетвером таскались на море, купались, загорали, играли в карты или в «великих людей». В «великих» всегда выигрывал Борька. Вопросов с десяти — двенадцати: мужик?.. жив?.. ага, значит помер… русский?.. европеец?.. англичанин?.. француз?.. жил в двадцатом веке?.. в новое время?.. политик?.. деятель искусств?.. — он мог отгадать кого угодно. Хоть Ларошфуко, хоть Гамаля Абдель Насера. Обалдеть! Вечерком дефилировали по берегу: впереди — Надька с Григом, остальные — далеко сзади. Борька ставил девушке подножки, подхватывал хохоча, обнимал двухметровыми руками:

— Джейн, ты клевая баба! Наиклевейшая чувиха во всей Москве и ближнем Подмосковье!

Гуманитарии, ясное дело, были не при деньгах, а может, жмотничали — приглашения в кабак или хотя бы в пивнушку от них не поступало. Ну и фиг с ними! Они с Надюхой и сами могли пойти куда хочешь. К примеру, в ближайший ресторанчик с видом на море: еда — потрясная, точно не отравишься, интерьер — по-европейски офигительный, цены в два раза ниже московских. Но достаточно было пробалдеть там полчаса, как становилось жутко жалко впустую потраченного вечера, и они, не сговариваясь, а потом поглядывая друг на друга и фыркая от смеха — вот дуры! — с бешеной скоростью уничтожали копченого угря, эскалопы, взбитые сливки и, давясь, допивали бутылку шампанского, лишь бы побыстрее снова очутиться в своем «шикарном салуне», как прозвал Борька сарай под горкой, «у подножья Монблана».

Вода в литровой кружке бурлила всю ночь. Дули чай, темное рижское пиво, «три семерки». Через часок-другой Надюха начинала ерзать на кровати и посылать подруге умоляющие взгляды. Трусиха Надька жутко боялась пробираться в одиночку сквозь шуршащие от легкого бриза черные кусты на «Монблан», где стоял деревянный сортир со сломанной, не закрывающейся на крючок дверью. Возвращались подруги под бурные аплодисменты хлопцев. Потом подскакивал Борька. С вытаращенными глазами: «Полундра! Щас пузырь лопнет!» — несся на улицу.

Игра в карты сопровождалась хрустом сухарей и сушек, которые непрерывно грыз Борька, и трагическими вздохами Грига: Надька была неприступна, как скала…

— Чувак! Ты мужик или кто? Что за охи-вздохи? Хватай бабу и волоки в кусты!

Наивная Надюха вцеплялась в спинку кровати. Не успевала она отдышаться и похихикать под общий дружный хохот, как Борька бросал карты на стол, одним прыжком перепрыгивал с табуретки на соседнюю кровать и орал диким голосом:

— Надин! Беги за милиционером! Сейчас я буду насиловать Женевьеву! Пусть меня засудят, но сегодня Джейн от меня не уйдет!

Борька щекотал, девушка визжала. Раза два прибегал взъерошенный, перепуганный Петруха. Ему наливали стакан, и он по-быстрому отваливал.

Ужасно не хотелось уезжать. Но не сдавать же обратные билеты? Борька с Григом дотащили им чемоданы до электрички, они записали хлопцам свои московские телефоны и, когда тронулся поезд, долго махали платочками из приоткрытого окна.

Ни Борька, ни Григ не позвонили. Ну и фиг с ними! По большому счету в Москве они были и не нужны. Кадров и так навалом!

Судьба распорядилась встретиться. Без стипухи, зато с флаконом «Клима» она ехала домой, оттуда — на свиданку с Андрюшкой. Размечталась, поглядывая на свое потрясное отражение в стекле вагона метро, и не заметила, как кто-то вплотную подошел сзади.

— Женевьева!

— Ой!.. Привет! Какие люди!

— Джейн, это судьба! Я был уверен, что когда-нибудь встречу тебя в этой большой деревне. Григорий, мерзкий чувак, потерял ваши с Надин телефоны. Я хотел ему пасть порвать, но испугался за судьбу советской этнографии. Вдруг, думаю, загнется без такого ценного кадра!

Борька, конечно же, врал. И, между прочим, если б горел желанием увидеться, нашел бы запросто. Ведь знал, что девчонки учатся в МЭИ. Подъехал бы в институт, и все дела!

— Клево смотришься в штатском, чувиха! Балдёж! — Явно подочумев от ее новой светло-коричневой дубленки, модной стрижки и французских духов, Борька приобнял и клеился вовсю. — Куда лыжи навострила?.. Домой? Там, небось, тебя мама дожидается с борщом?

— Не угадал. С грибным супом.

— Ох, как я люблю грибной суп! Возьми меня с собой, а, Джейн? Супчику хочется!

Такой вариант нарушал все планы. С другой стороны, свиданку с Андрюшкой можно было перенести и на завтра. Куда он денется?

— Поехали!

Мамуле Борька не понравился — так приличные молодые люди не ведут себя в чужом доме! Мамуля все воспринимает прямолинейно: белое — черное, приличное — неприличное. А Борька — личность неординарная. С ним не обзеваешься, как с Андрюшкой.

После встречи в метро он стал звонить почти каждый день. Таскал девушку по пропуску в Дом кино, по контрамаркам на Таганку, на всякие закрытые просмотры. Обязательно на что-нибудь выдающееся, без чего, как он выражается, не может существовать ни один уважающий себя чувак. Пробирались в просмотровый зал по пожарной лестнице. Смотрели новый фильм Антониони из будки киномеханика. В субботу в восемь утра неслись в задрипанный кинотеатр на краю Москвы, где на первом утреннем сеансе собиралась в полном составе передовая московской интеллигенция, чтобы увидеть «положенную на полку» картину гениального опального режиссера.

По окончании «культурной программы» целовались в подъезде. А где еще? Дома — предки, у Борьки — мамашка…

Накануне Дня Победы, поздно вечером, Борька позвонил из автомата. В трубке трещало, и он орал, стараясь перекрыть шум, треск и вклинившийся голос какой-то писклявой бабы.

— Джей, давай подваливай завтра ко мне! Часов в двенадцать! Роза Соломонна весь день будет дежурить у постели симулянтки-сестры! Циля обожает болеть во время всенародных праздников. Записывай координаты…

Услышав «квартира тринадцать», она расхохоталась:

— Нет, Борьк, в тринадцатую не поеду!

— Такое уж наше еврейское счастье! Ладно, Джейн, не выступай! Все будет тип-топ! Качество гарантирую! Проверено ОТК!

Полночи прошло в нервных перекурах на подоконнике. Скорей бы утро!.. Обалденно сексуальный сон расколол звонок в дверь. О, черт, проспала!!!

Было всего девять часов. Приехал дядя Лева — с орденскими планками на офигенном твидовом пиджаке и здоровенным букетом тюльпанов для мамули. Ветераны рванули кофейку с коньячком за тридцать лет Победы, папа нацепил свой «иконостас», и они понеслись на новой черной «волге» дяди Левы к Большому театру — гужеваться с однополчанами. Мамуля собиралась на Ваганьково, на могилы предков.

— Мамуль, я с тобой в следующий раз съезжу, хорошо? Чего-то я жутко фигово себя чувствую. — Прикидываться особенно не приходилось: в предвкушении свидания на Преображенке то знобило, то бросало в жар…

Полоумная, она так неслась через весь город «на крыльях любви»! А Борька пробурчал: чего это ты так рано притащилась? — страшно удивился, что уже двенадцать часов, протяжно зевнул и, запахнув на груди стеганое одеяние, похожее на халат чабана из горного аула, без всякого энтузиазма впустил в свою «тринадцатую» квартиру:

— Проходи, чувиха, на кухню. Пойду сполоснусь для начала.

Кухня была убойная. Девушка и не подозревала, что в эпоху развитого социализма народ подбирает столы и буфеты на помойке. От псивой клеенки и трехлитровой мутной банки с «грибом», обмотанной желтой марлей, попахивало плесенью. На кривобоком топчане, накрытом драным плюшевым ковриком с изображением знаменитой картины Шишкина, стояла портативная пишущая машинка с двумя листами бумаги, проложенными копиркой. Наконец-то представилась возможность ознакомиться с творчеством «известного всей стране журналиста».

Встав на трудовую вахту в честь 30-летия Победы над немецко-фашистскими захватчиками, доблестный коллектив трижды Краснознаменного, ордена Ленина… Начало было многообещающим. Нетленка!

Борька появился все в том же костюме нищего аксакала, ни слова не говоря, распахнул дверцу доисторического «Саратова» и плюхнул на плиту чугунную сковородку. Решил позавтракать! Вот змей! Обидевшись, она даже хотела уйти, потом передумала и стала хохотать, глядя, как он закидывает в рот котлеты целиком, с остервенением отдирает вилкой пригоревшую вермишель и высыпает в ведерную кружку чая полсахарницы песка…

— Вот, чувиха, я и готов к подвигам! Айда в койку!

В зеркале трехстворчатого гардероба времен первых сталинских пятилеток мелькали четыре длинные ноги, гудела, как набат, железная кровать с «шишечками», а с книжной полки падал портрет Хемингуэя.

— Хэм, отвали! Сам справлюсь!.. Эрнест, ты чего, старик, совсем оборзел? Кончай кадриться! Это моя девчонка!

Уже гремел праздничный салют, с минуты на минуту могла ворваться Борькина Роза Соломонна, а он все не отпускал подругу с раскаленного сексодрома.

— Давай для ровного счета еще разок? Будет пятнадцать, и хватит. Что-то я сегодня не в лучшей боевой форме.

— Ха-ха-ха!.. А когда ты в форме, то сколько?

— Так я тебе и сказал! Ваще ты давай поменьше распространяйся, какой я сильнейший мужик! Выстроится очередь из одиноких чувих, перекроет движение по Стромынке, и трудящиеся не смогут вовремя оказаться на рабочем месте. А это пагубно отразится на выполнении планов социалистического соревнования!

Дождливое, холодное лето только обостряло постоянное желание поскорее очутиться под одеялом вдвоем с горячим, темпераментным Борькой. Благодаря непогоде Роза с утра до ночи носилась по участку, выписывая листки по временной нетрудоспособности простуженным жителям Куйбышевского района города Москвы, и любовь разгоралась со страшной силой!

Кончилось тем, что пришлось высвистывать Надьку на экстренное совещание в кафе «Лира». Взяли по коктейльчику с вишенкой.

— Надьк, девушка подзалетела!

Шапиро поперхнулась и накашлялась до слез. Что вполне соответствовало моменту.

— Представляешь, Надюх, лопнул презер! Я — в ванную, а воду отключили! Какие же сволочи! Попался бы мне директор Баковского завода или начальник Борькиного ЖЭКа, не задумываясь, придушила бы гадов! Сломали, паразиты, мне всю биографию. Самое обидное, все так здорово складывалось. Закончили мы с тобой институт, получили по красному дипломчику, распределились в приличную контору. У меня было громадье планов. Думала, освоюсь на работе, обкатаю на практике кой-какие идейки и вперед, в аспирантуру. Опять же шахматишками собиралась заняться. Зимой в Киеве Союзный чемпионат. А теперь все, полный цугцванг!

— Ну не переживай ты так, Женечка. Хочешь, я дам тебе телефон своей врачихи из Главного четвертого управления?

— Офонарела, что ли? Ты же знаешь, как боюсь всяких врачей! Особенно этих. Да я лучше сдохну, чем пойду к твоей абортиссе! Тем более, может, все еще рассосется. Как думаешь?

— Не знаю. У меня никогда не рассасывалось. — Жутко печально вздохнув, Надюха, которая по указанию своего комсомольского вожака сделала уже два аборта, хотя втайне «мечтает о ребеночке», опять прослезилась и со слезами на глазах начала уговаривать оставить ребенка: — По-моему, Жек, ребенок важнее шахмат и аспирантуры.

— Это по-твоему! А все люди разные. Лично меня деторождение отнюдь не вдохновляет. Во всяком случае на данном этапе. И потом, чтобы заводить ребенка, надо выходить замуж, а я не хочу. Ненавижу я всю эту бытовуху!

— Так какой же выход?

— А никакого! Прямо мозги плывут от безысходности! Понимаешь, мне с Борькой очень клево, но не настолько, чтобы переться с ним к Грибоедову, слушать вальс Мендельсона… Но, видимо, придется.

Наученная горьким опытом, Надька робко усомнилась:

— Жек, а ты уверена, что Борька мечтает отправиться к Грибоедову? Ты уже сказала ему о ребенке?

— Пока не сказала, но это неважно. Мне кажется, он обалдеет от счастья, если я решу выйти за него замуж.

Как выяснилось на следующий ден

ь, это ей самой предстояло обалдеть, когда Борька в ответ на ее сообщеньице нахально рассмеялся:

— Э, нет, чувиха, мы так не договаривались! Ты кончай давай вешать на меня чужие подвиги!

Удар был настолько неожиданным,

что она оторопела. И вдруг увидела себя словно со стороны: растерянная дура с открытым ртом стоит перед развалившимся на топчане с «медведями», ухмыляющимся мужиком. Неужели это она, Женька Орлова? Фигушки!

— Тогда пока! Счастливо оставаться! Большой привет! — Этого говорить было не нужно, не нужно было и хлопать дверью — какая идиотка! — но что сделано, то сделано.

На заднем сиденье такси, несущегося в Кратово, к Надьке на дачу, она до скрежета в зубах сцепляла челюсти. До боли впивалась ногтями в руки. Возле знакомой калитки кинула шоферу червонец, толкнула калитку и почувствовала, что все — полный аут!

Верный друг Надюха бросилась навст

речу и тоже зарыдала. Уложила в гамак и стала покачивать, так бережно, как будто качала не лучшую подружку, а будущего младенца.

Валентина Степанна, своя в доску тетка пятьдесят восьмого размера, моментально бросила драть сорняки вдоль забора, на секунду прослезилась из солидарности и тут же с веселой уверенностью отмахнулась пухлой, загорелой рукой:

— Женюра, не переживай! Мужчины, они никто жениться не хотят! Ты думаешь, мой Семен Наумыч очень мечтал расписаться? Ни боже мой! Все тянул волынку — то у него сестра хворает, то мама болеет, то тетя Бетя умирает. А я была уже на третьем месяце! Ждала Надюшку. Что делать? Тут мне и подвернулся один хромой летчик. Для отвода глаз. Ну мы с тем летчиком и загуляли! Каждый вечер на танцы. Под Шапировыми окнами под ручку! Мой Сеня в момент опомнился. На коленях стоял, умолял: Валя, пошли распишемся! Тебе, Женюра, первое — надо вызвать в Борисе ревность, вот что я тебе скажу.

Вечерком на террасе, под розовым абажуром, жутко заводная Надькина мать раскинула картишки на трефового короля. Вышла ему ранняя дорога в казенный дом.

— Ну, что я вам говорила? Прямая твоему Борису дорожка в ЗАГС! Главное, ты, Женюра, держи фасон. Вроде ты в Борисе ни грамма и не нуждаешься. Поживи у нас на даче. Пусть он тебя поищет! Пусть слезами умоется! После, когда встретитесь, тоже сразу не сдавайся: мол, я и замуж-то не очень хочу, мол, и другие-то меня как звали, да я им всем отказывала!

История умалчивает о том, обливался ли Борька горючими слезами, пока она целую неделю отсиживалась у Надьки на даче, звонил ли каждые пять минут (мамуля в это время пребывала в Переславле, а с папой он вряд ли бы вступил в переговоры), но стоило отпереть ключом дверь родного дома, как затрезвонил телефон.

— Джейн, ты куда провалилась?

— Никуда не провалилась. Загорала у друзей на даче. А что случилось, я не понимаю?

— Как это что случилось? Что за понты, подруга? Я только пошутил, а ты взяла и смылась. Давай выходи! Через час буду у твоего подъезда!

Со смеху сдохнешь! Наставления Надькиной матери и ее примерчики из жизни дремучей сельской молодежи пятидесятых оказались не полным фуфлом.

Из окна кухни отлично просматривалась скамейка, на которую гораздо раньше, чем через час, уселся взмыленный Борька… Отдохни, чувак! Пять минут, десять, пятнадцать, и он начал нервно посматривать на часы, высоко вскидывая руку.

Накинув пиджачок, девушка не спеша вывалилась из подъезда и независимой походочкой направилась к скамейке под яблоней: «Привет! Как жизнь молодая?» — а когда Борька набросился с поцелуями, капризно увернулась.

— Джейн, кончай выпендриваться! Ты же мать моего будущего ребенка! Я тут на досуге мозгами пораскинул: надо нам с тобой взбрачнуться. Создадим крепкую советскую семью, ячейку государства. Будет хоть кому на старости лет поднести стакан воды. Если, конечно, пить захочется, как говорил один старый еврей в анекдоте… Джейн, ты самая клевая баба во всей Москве и ближнем Подмосковье!

— Да я вроде и замуж-то не хочу. Меня и другие-то как звали, да я им всем отказывала… — Не выдержав, она закатилась от смеха: до того глупо-растерянной была в эту минуту Борькина физиономия. Ну, разве можно обижаться на этого дурачка? — Черт с тобой, я тебя прощаю! А где жить будем? Давай тогда снимай квартиру.

— Ты чего, Женевьева, оборзела? Я что, по-твоему, подпольный миллионер или член Политбюро? Перееду к тебе, вместе с пишущей машинкой. Мне все годидзе. Район клевый, хаза нормальная — сорок четыре метра жилой площади. Теща готовит потрясно.

— Нет, так дело не пойдет! Какой может быть секс, когда за стенкой папа с мамой? Придумай что-нибудь побалдёжней.

— Какая ты привередливая, однако! Ладно, что-нибудь придумаем.

Придумали! Тетя Циля отдает «ребятам» свою берлогу, а сама отваливает к Розе. И вот, в один дождливый вечерок — с «ключами от квартиры, где деньги лежат» — отправились ребятишки на экскурсию в Воронью слободку. То бишь на улицу пламенного революционера товарища Обуха. Не успели они с Борькой ввалиться в Цилин екатерининский особняк с колоннами, как изо всех щелей коммунального лабиринта, словно привидения, выползли любопытные старухи, похожие друг на друга, как близнецы. Судя по седым космам и маразматическому пучеглазью, вся эта шайка кантовалась здесь еще до пожара тысяча восемьсот двенадцатого года.

Цилино логово, по заказу, оказалось балдёжным дальше некуда! Орнамент из пятен разнообразного происхождения на драных обоях наводил на мысль о бренности жизни, с потолка прямо на башку валились куски отсыревшей штукатурки. Все пищало и скрипело — дверь с замазанным краской стеклом и латунной ручкой в виде морды придурковатого льва, черно-рыжий паркет, канцелярские стулья, списанные из какой-то конторы, и уродская, попахивающая дихлофосом от клопов тахта.

Борька, естественно, предложил опробовать «брачное ложе». Под сломанную ножку подсунули стопку журналов «Здоровье», плюхнулись — выдержала, но с сексом вышла осечка: беременную начало выворачивать наизнанку. Доконал дихлофос. В Борькином свитере на голое тело она рванула в коридор, посшибала по дороге энное количество полоумных старух, забросила в сортире амбарный крюк и… сраженная расписным унитазом и всем прочим, в полуобморочном состоянии двинулась в обратный путь.

На Фрунзенской, в своей чистенькой «светелке» с видом на прозрачные Ленинские горы, она крепко призадумалась о целесообразности предстоящего бракосочетания. Прикинула все «за» и «против» и самым категорическим образом набрала Надькин номер. Фиг с маслом! Цековский абортарий был на замке — врачиха смоталась в отпуск. Информация, подсобранная у знакомых баб, оказалась настолько леденящей душу, что вывод напрашивался сам собой: лучше умереть своей смертью на Цилиной дихлофосной тахте, чем отдать себя на растерзанье садистам из районной больницы. Фигушки им! Перебьются!

Огонек второй сигареты прочертил в ночи отлично спланированную дугу и вслед за первым погас на крыше «запорожца» старпера из пятой квартиры… Пусть дед поменьше выступает, когда девушка курит в подъезде! Вот предки отчалят на свои юга, тогда можно будет и покурить с комфортом — в кресле у телика.

3

В два часа дня было сумрачно, как холодным осенним вечером. Ноги в сырых босоножках совсем окоченели, а длиннющая очередь на такси в аэропорте Быково все не уменьшалась: откуда-то, будто черти из-под печки, выныривали усатые и, видимо, очень выгодные пассажиры в огромных кепках и наглые таксисты сажали их вне очереди.

— Вот, сволочи! — вслед каждой отъезжающей «волге» возмущался Леня и с не меньшим возмущением вскидывал сердитые тучки-глаза на свою во всем виноватую жену. — Ты тоже хороша! За каким дьяволом надо было тащить эти чертовы фрукты? Если б не твои ящики, давно бы сели на автобус и были дома!

— Пожалуйста, не ворчи. Мы с тобой сколько слопали фруктов? Отдыхали, загорали, ездили на экскурсии, прожигали жизнь по ресторанам, а беременная девочка все это время работала. Хорошо, если в Москве сейчас есть яблоки, а Женечке необходимы витамины. Не говоря уже о том, что она обожает фрукты.

Аргументы не подействовали. Нахохлившийся под косым, пузырящимся в лужах дождем, от которого не спасал и большой черный зонтик, Леня продолжал бурчать.

— Угомонись, в конце концов! Скоро приедем домой, попьем чайку с вареньицем, согреемся и навсегда забудем и об этом дожде, и об этой очереди…

В квартире оказалось ненамного теплее, чем на улице, и еще темнее. Повесив насквозь промокший плащ на «плечики», Леня зажег повсюду свет, а она первым делом понеслась на кухню, чтобы побыстрее поставить чайник, и на пороге остолбенела.

О боже! Даже самые мрачные тайные прогнозы насчет того, во что могут превратить Женька и ее вряд ли хозяйственный Борис уютную кухню за двадцать четыре дня, не шли ни в какое сравнение с тем, что предстало перед глазами. Полная мойка грязных, покрывшихся сизой плесенью тарелок, чашек, стаканов! На плите — нагромождение сожженных, в сале, сковородок и кастрюль! А плита! Да что там плита! Стоило сделать шаг, и тапочки прилипли. Несчастные, наверное, ни разу не политые фиалки были задвинуты в угол — на подоконнике в три ряда выстроились мутные молочные бутылки.

— Ленечка, поди сюда! Посмотри, что тут творится!

Перепуганный по-детски обиженным всхлипыванием, Леня примчался мгновенно и тоже остолбенел.

— … Мать честная! А зачем они чайник-то на пол поставили?

Во всем пузатом «ЗИЛе», перед отъездом набитом продуктами для беременной Женьки и банками с вареньем, грустило расколотое блюдечко от синего сервиза с засохшим кусочком лимона. Зато в морозильнике была обнаружена целая сосиска. Скрюченная и почерневшая от времени.

— Попили, называется, чайку с вареньицем! Тьфу! — Брезгливо, двумя пальцами, приподняв липкую крышку, Леня заглянул в сахарницу: — Нин, тут, между прочим, тоже ничего нет. Все сожрал дорогой зятек!

— Уж сахар-то мы с тобой найдем! Я перед отъездом купила четыре килограмма. Думала, приеду, сварю твое любимое варенье из «китайки».

Открытые один за другим шкафчики были однообразно пусты. Не то что сахара, не осталось даже пшена.

— Ничего не скажешь, хорошо нас встретила любимая дочка! Ладно, пойду посмотрю, цела ли моя бутылочка коньячку.

Коньячок, видимо, нашелся. «Ура! Живем, Нинка!» — послышался из столовой радостный голос… Много ли человеку нужно для счастья? Всего-навсего перехитрить любимого зятя, ловко спрятав от него бутылку в овальной немецкой супнице. Счастливый тесть весело подмигнул угрюмой теще:

— И как это ты догадалась фруктов привезти? Давай-ка помой нам виноградику.

Две рюмки коньяка с виноградиком сделали свое дело — стало безумно смешно.

— Лень, представляешь, он даже пшено сожрал!

— Кулеш, небось, варил с голодухи.

Молодожены подоспели вовремя: уже и квартира напоминала человеческое жилье, и холодильник не пустовал — Леня приволок из гастронома две неподъемные сумки, простояв по очередям больше полутора часов.

Нахалка Женька, вместо того чтобы обрадоваться, вытаращилась как баран на новые ворота:

— Что это вы принеслись раньше времени? Вы же говорили, тридцатого.

— А сегодня какое? Сегодня и есть тридцатое.

— Правда? — Женька перевела круглые глаза на Бориса, тот кивнул, и она расхохоталась. — Надо же! Я была полностью уверена, что сегодня двадцать девятое! Мамуль, а мы, вот тут, притащили пельмени на ужин.

— Большое вам спасибо!

В субботу Леня вскочил ни свет, ни заря, наспех побрился, выпил стакан чая вприкуску и, охваченный нетерпением, принялся бродить по пятам и бубнить в ухо:

— Нин, что же они все дрыхнут? Ведь собирались сегодня переезжать… Нин, ну когда же они наконец подымутся?

— Прекрати! Как тебе не стыдно?

— А что я такого сказал?.. Слушай, а давай я их сам отвезу, на наших «жигулях»? Иначе они, пожалуй, сегодня не уедут…

С улицы Обуха Ленечка вернулся в отличном настроении. Протянул купленные на обратной дороге бутылочку шампанского и «Киевский» торт и со смехом замотал головой:

— Да-а-а, Нинк, давно я такого бардака не видал! Грязища в этой комнатухе по колено! Тебя б туда, ты б потом дня два в обмороке валялась!

— И что же ты тогда такой веселый? Выставил девочку из дома, затолкал в какую-то конуру и радуешься!

Леню она попрекнула, а у самой-то совесть была нечиста. Помахав вслед просевшим под грузом чемоданов и коробок с Женькиным приданым красным «жигулям», раскрепощенная теща, как на крыльях, понеслась домой, в пустую квартиру. Постояла под душем в свое удовольствие, в первый раз после приезда завернулась в поролоновый халат, намотала на мокрые волосы тюрбан из полотенца и блаженно растянулась на диванчике: господи, как же хорошо!..

— Наверное, мне следовало поехать с ними. Помогла бы Женечке убраться.

— Нечего! Пусть жираф сам убирается! Нам и здесь еще за ними грязь возить и возить. Ты уж, небось, и позабыла, что на курорте отдыхала? Какое счастье, Нин, что они выкатились! — На радостях, не откладывая, Леня начал откупоривать шампанское.

— Может быть, мы все-таки поступили нехорошо? Лучше бы они жили у нас.

Бутылка шампанского с такой силой обрушилась на стол, что пробка артиллерийским залпом выстрелила прямо в потолок.

— Не хватало мне еще на старости лет с этим хамом под одной крышей жить! Тогда я уйду из дома, поняла? Говоришь с ним, а он все молчит да ухмыляется! Будто он умный, а я дурак! Меня за дурака еще никто не держал! Изображает из себя не пойми кого, а сам бездельник, каких свет не видывал! Муж называется! Беременная жена с ранья на работу тремя транспортами тащится, а здоровенный бугай дрыхнет до полудня!

— Умоляю тебя, не кричи, тебе нельзя волноваться. Мне тоже обидно за Женьку, но что же делать, если Борис журналист? Ему не надо бежать на службу.

— Да какой он журналист? Не журналист он, а…! — Отвернувшись, Леня темпераментно заартикулировал губами. По окончании немой трехэтажной тирады в адрес Бориса, так сильно задевшего его самолюбие, посотрясался от смеха и успокоился. — Он сам дурак. И циник. Я его тут спрашиваю: о чем вы, Борис, пишете? Дали бы почитать. А он мне: охота вам читать всякую чушь? Откройте любую газету, там такой же бредятины навалом… Порядочный человек может так относиться к своей работе? Не выйдет из этого пустобрёха ничего путного! На него, как ты понимаешь, мне наплевать, мне Женьку жалко. Такая способная девка, инженер, а повязала себя по рукам и ногам!

4

Кормящая мать натрепалась по телефону со всеми своими подружками и уселась на кухне полировать пилкой длиннющие ногти. Модная стрижечка, мини-юбочка, короче не бывает, яркая майка в обтяжку — не скажешь, что наша Женечка сильно утомилась от забот.

— Мамуль, сделай мне кофейку. Только, умоляю, без сахара! — Вертихвостка кинула пилку в ящик кухонного стола и принялась красить ногти огненно-красным лаком. Сначала на ногах, потом на руках… — Мамуль, а у нас новость. Я выхожу на работу.

— Как?! Илюша же совсем крохотный!

— И что? Роза будет сидеть.

— Но ведь Роза Соломоновна, если я не ошибаюсь, работает?

— С работой Розе пора завязывать. — Осторожно, чтобы не испортить свой маникюр, Женька взяла в ладони чашку, отхлебнула кофейку и в своей прежней воображалистой манере повела заметно похудевшим плечиком. — По Розе давным-давно плачет пенсия! Она же ни черта не видит! Уже рецепт выписать не в состоянии. На днях настрочила какую-то ахинею и чуть не отправила инфарктника на тот свет. Представляешь?

— В таком случае как же ты не боишься оставлять с ней грудного ребенка?

— В квартире Тортила ориентируется отлично. Кроме того, Борька целые дни околачивается дома. Чем бить балду, пусть лучше займется воспитанием сына. А я буду зарабатывать деньги.

По-видимому, Роза Соломоновна — просто святая женщина. Мало того, что, как только родился Илюша, она отдала свою квартиру Борису с Женей и вместе с тетей Цилей перебралась в коммуналку на Обуха, так теперь еще и выходит на пенсию, чтобы сидеть с внуком. Но будь она хоть сто раз святая, хоть раззолотая, ей уже далеко за шестьдесят и, помимо близорукости, у нее еще целый букет всевозможных болезней.

— По-моему, Жень, ты поступаешь безответственно. А если что-нибудь случится? Ты ведь потом с ума сойдешь. Вдруг Розе Соломоновне станет плохо…

— С чего это Розе вдруг станет плохо, когда ей лучше всех? Единственное, что меня всерьез волнует, это ее идиотские методы воспитания. Боюсь, набалует она Илюшку, как своего ненаглядного Бориску… Ой, я же забыла сказать Надюхе одну вещь!

За прикрытой дверью в «светелку» опять началась бесконечная пустопорожняя трепотня, перемежаемая хохотом и «ой, не могу!». Кукушка, кажется, забыла, что пора кормить ребенка, а ехать ей еще через весь город.

— Извини, Женя, что я врываюсь к тебе, но у тебя вообще есть совесть? Роза Соломоновна, пожилой человек, весь день с ребенком, наверное, уже с ног сбилась, а ты все болтаешь по телефону!

— Что-о-о? — Женька чуть не задохнулась от возмущения. Презрительно фыркнула и посчитала необходимым с сарказмом сообщить в трубку: — Представляешь, Надюшк, меня тут родная мать выгоняет из дома!.. Ладно, пока! — Скуластенькая физиономия перекосилась от злобы, совершенно не свойственной Жене. — Могу, между прочим, к вам и не приходить! Перебьюсь! Тоже мне, мать называется!

Хлопнула входная дверь, затем дверь лифта. Дрянная девчонка не вернулась, не попросила прощения.

Горькие всхлипывания в подушку: вырастила хамку! Дождалась! Получила! Всю жизнь посвятила семье, девчонкам, и теперь неблагодарная, бессовестная Женька заявляет, что у нее плохая мать!.. — закончились тупой болью в сердце…

Кажется, Леня вернулся. Значит, уже семь часов.

— Нин, ты где там? Да где ты?.. Чего это с тобой приключилось-то? Ты, никак, ревела? — Когда Ленечка взволнован, он непроизвольно переходит на привычные ему с детства просторечья.

— Женя приходила. Сказала, что я плохая мать… и что больше она к нам не придет!

— Вот зараза какая!.. Но ты не больно-то переживай. Сейчас проветрится по дороге и позвонит, извиняться станет. Вот увидишь. Она ж тебя обожает. Да Женька без тебя дня прожить не сможет.

Хорошо, что на свете есть Ленечка. Верный друг, который накапает валокординчику, даст закусить конфеткой, накинет на ноги плед… И на цыпочках, с заговорщическим видом, притащит в спальню телефон на длинном шнуре: «Она самая!»

— Мамуль, прости меня, пожалуйста! — Голосок в трубке подрагивал: нахалка очень не любит извиняться. — Я больше так не буду! Честно! Просто у меня в последнее время крыша поехала! Представляешь, она тут приперается каждый день… — Сообразив, что раз мать молчит, значит, страшно обижена, хитрюга Женька переключилась на безотказно действующий доверительный тон лучшей подружки. — Клянусь, от нее двинуться можно! Представляешь, Илюшка плачет всю ночь, башка квадратная, а эта притащится с утра пораньше и начинает: Женя, на завтрак Борис предпочитает пюре с котлеткой и кофэ… Женя, почему ви никогда не приготовляете борщ? У Бориса опять запор…

А ведь действительно двинуться можно!

— О господи, Жень, что же это такое?

— Да, мамуль! Она вконец задолбала меня своими ценными указаниями и физиологическими подробностями! Очевидно, на этой почве у меня и произошел сдвиг по фазе. Так что ты не сердись на меня, ладно? Я тебя ужасно люблю! И папулю тоже.

Глава девятая

1

Перед приходом пятилетнего Илюши прячутся все колюще-режущие предметы, чтобы он не выколол себе глаз или не зарезал кого-нибудь из взрослых. Запирается на ключ ящик с лекарствами, иначе бесенок вытряхнет все таблетки на пол и налопается аспирина — Илюшка обожает кисленький аспирин. Убираются в буфет статуэтки и вазочки. И все равно за ним нужен глаз да глаз! Откуда такая бешеная энергия? Ни минуты не посидит — носится, как метеор, и нет ни одного предмета, который не перевернул бы скачущий по диванам, кроватям, стульям и столам неугомонный Илюша…

Ну вот, пожалуйста! Только на минуту отлучилась из спальни, чтобы выключить свистящий на кухне чайник, а на двуспальной кровати не осталось ничего, кроме полосатого матраса.

— Илюшенька, зачем ты бросил одеяло и подушки на пол? Так делать нельзя!

Румяный Илюшка, со слипшимися кудряшками на лбу, еще разок подпрыгнул на матрасе, будто гимнаст на батуте, и обиженно надул губы:

— А Роза мне разрешает кидаться подушками! А тебя я не люблю! Вот!

— Ты что, подлец, сказал бабушке? Сейчас ты у меня получишь! — Женя оторвалась от телефона и, влетев в спальню, отвесила подзатыльник заранее завопившему Илюшке.

На его дикий вой примчался сердитый болельщик проигрывающего «Спартака».

— Что вы тут орете? Дайте хоть матч спокойно досмотреть!.. Илюшк, пойдем со мной смотреть футбол?

— Не хочу футбол, хочу к Розе! А-а-а! А-а-а! А-а-а!

— Нин, ну придумай чего-нибудь! Успокой его в конце концов!

Специально для такого случая в буфете припрятан пакет с «мишками», но сегодня конфеты не понадобились: в дверях возник зевающий Борис. Не дали бедному вздремнуть после обеда!

— Ну-ка, Илюха, иди ко мне!

Вой прекратился, будто Илюшку выключили. Обхватив Бориса за шею, он крепко-крепко прижался к своему любимому папе — притворился, что страшно боится злющих бабушку и дедушку. Борис унес «вождя краснокожих» в угловую комнату, и спустя несколько минут в столовую, потупив темные глазки с пушистыми, девичьими, ресницами, вошел пай-мальчик:

— Я больше так не буду.

За окнами еще не стемнело, а Леня уже начал поглядывать на часы: когда же они отправятся домой? Раздраженный, усталый, он еле сдерживался, чтобы не высказаться по поводу воспитания детей.

Молодежь ушла в половине одиннадцатого. Голова кружилась, покалывало в левом боку… Добраться бы до постели! Добралась, рухнула, однако уснуть не смогла — опять одолели горькие мысли: почему так нескладно все получается? Каждый раз ждешь мальчика, готовишь ему подарки, думаешь, во что поиграть с ним, о чем поговорить, что почитать, а он тут же ломает подаренную машинку, топчет медвежонка, рвет книжки. Ему не интересны ни бабушкины игры, ни ее рассказы, ни сама бабушка. Илюша корчит ей рожицы, не слушается, делает все как будто назло и, слопав все конфеты и набегавшись, начинает ныть: когда мы поедем к Розе?.. Одним словом, ведет себя как избалованный, капризный мальчик, который пришел в гости не к бабушке с дедушкой, а к совершенно посторонним людям. И это так обидно! Ведь он единственный внук. У Инуси, к великому сожалению, детей все еще нет.

Душа болела и за Женю: чувствовалось, что ей очень не хочется возвращаться в свой «скворечник» и она ищет любой предлог, чтобы подольше задержаться в родном доме. Женька гордая, она никогда не жалуется на жизнь, все-то у нее тип-топ, но какой может быть тип-топ в тесной однокомнатной квартирке, где все сидят друг у друга на голове? Только как ей помочь? С квартирным вопросом к Лене лучше не подступаться. Его нелюбовь к Борису столь велика, что он тут же свирепеет:

— Вот помру, тогда делайте, что хотите, а пока жив, ничего я вам менять не дам, поняла? Разбазарить-то все легко! А мало, как жизнь повернется! Вдруг Инкиного красавчика уведет какая-нибудь баба и она приедет обратно? Или Женька расплюется со своим «журналистом» и вместе с Илюшкой заявится к нам? Короче говоря, у девчонок должен быть надежный тыл. Да и нам с тобой не грех на старости лет пожить в хороших условиях. А если вашему жирафу жилплощади не хватает, пусть ж… поднимет и зарабатывает на кооператив. Ради такого дела можно и на Москве-Товарной вагоны поразгружать. Небось, не развалится!

2

Невиданно теплое осеннее солнце било в окна, искрилось в хрустальной вазе с последними подмосковными георгинами — пестрыми, нарядными, прыгало «зайчиками» по стенам, отражаясь от начищенных ножей и вилок, которые раскладывала Женечка.

— Жек, ты что-то мало поставила приборов. Нас же восемь: Балашовы, Левитесы и нас самих, с Борей, четверо.

— Разве он придет?

— А разве нет? Я пригласила его, и он обещал.

— Ну, значит, придет…

Первый тост, за здоровье именинника, Алексея Ивановича, произносил Лева. Говорил красиво, стихами, как на своем творческом вечере. Стул рядом с Женей пустовал, и Леня дважды поинтересовался недовольным шепотом:

— И где же наш дорогой зятек?

Зятек приятно удивил — опоздал всего на час.

— Поздравляю… Всем — физкультпривет! — Подхватив одной рукой пирожок, другой — стул, Борис переставил его поближе к своей «любимой» собеседнице. — Привет, Лия Абрамовна! Какие новости у вас в райкоме насчет коммунизма? Вроде обещали к восьмидесятому году, и что же? Народ заждался!

— Я вам, Боря, много раз говорила и повторяю снова: надо заниматься созидательным трудом, а не ждать.

К счастью, сегодня Лийка была не склонна вступать с Борисом в ожесточенную полемику по вопросам внутренней и внешней политики — повернувшись к нему спиной, она подняла бокал с капелькой шампанского:

— Товарищи, друзья! Предлагаю выпить за здоровье Нины Александровны. Я много лет знаю Нину. Дольше, чем любой из присутствующих. И горжусь этим. Нина — наш с Левой самый верный, преданный друг. За нашу Ниночку, которую мы все так любим!

Неожиданное признание после стольких лет знакомства тронуло до слез. В глазах у седой дюймовочки Лийки, невиданный случай, тоже блеснули слезы.

— Спасибо, моя милая! И я горжусь, что у меня такие замечательные друзья.

— Мамулечка, за тебя! — Женечка подскочила, расцеловала в обе щеки: — У-у-у, ты наша красавица!

— Нинуля, рыбка моя, ура!

Невозможно импозантный и галантный, Лева обошел вокруг стола и, склонившись к руке, шутливо потерся бородой:

— Учти, они все тебя просто любят, а я в тебя влюбленный!

Признания в любви на старости лет очень позабавили Бориса — с его лица долго не сходила ироническая усмешка. Вообще, он посматривал на всех с видом молодого интеллектуала, очутившегося в компании смешных престарелых обывателей… Откуда такое гигантское самомнение? Кто он, собственно, такой? Всего-навсего третьеразрядный журналист. В то время как Леня — профессор, Лева — знаменитый поэт, а Балашов и подавно, — член-корресспондент Академии наук.

Встретившись глазами, Балашов улыбнулся и подлил в бокал минералочки, видимо, собираясь произнести тост. Когда-то выглядевший почти что Галкиным отцом, теперь он внешне сравнялся с ней годами. Вот что значит здоровый образ жизни! В отличие от Галки, любительницы поспать, «пожрать» и выпить водочки в хорошей компании, Владимир Дмитриевич бегал ранним утречком по Нескучному саду и по-прежнему всем напиткам предпочитал боржоми.

— Друзья мои! Сегодня было сказано много хороших слов об Алексее Ивановиче. Весьма справедливых. Но я, Лень, хочу выпить за твой позор. Причем двойной. Помнишь, как ты заклеймил меня позором, когда у нас с Галочкой родилась девочка, наша Вики?.. Так вот, за твоих прекрасных девочек, за Инусю и Женечку!

Насторожившийся было Леня с облегчением рассмеялся:

— Ха-ха-ха!.. Знаешь, как говорит мой главный бухгалтер Ефим Ароныч? Алексей Иванович, уже вы мне поверьте. Девочек делают настоящие ювелиры. Вот как мы с вами… Жаль, нам с тобой, Володька, уже не угнаться за этим шустрым евреем. У Фимы четыре дочери и шесть штук внучек… В общем, выпьем за наших девчонок! Жек, за тебя!

Стройненькая, в платьице из марлевки, Женечка стрекозкой полетела вокруг стола, чтобы всех расцеловать, со всеми чокнуться. Бориса, который повернулся к ней с рюмкой, она почему-то проигнорировала. Предпочла нежно обнять тетю Лию и поцеловать в макушку дядю Леву.

За веселой болтовней о Германии, об удалой молодости, никто и не заметил, что Борис ушел. Возможно, он обиделся на Женьку, но, скорее всего, наевшись до отвала, «молодой интеллектуал» отправился туда, где поинтереснее.

Подумав о том же самом, Леня расстроился, однако постарался не подать вида: с торжественным, шумным хлопком откупорил еще одну бутылку шампанского.

— А теперь за наших с Ниной внуков: за Илюшку и Танечку! Илюшка, чертенок, загрипповал, а Танечку мы вам сейчас продемонстрируем. Нин, принеси-ка фотокарточки, которые Инка прислала!

Счастливой бабушке и самой не терпелось показать друзьям три снимка крошечной, в ползунках и чепчике, долгожданной внучки.

— Ах, Нинуля, ваша Танечка уже красотка! Вся в тебя! Ух ты, какая прелесть!

— Инуся пишет, что Танечка — копия Славы.

— Тоже, рыбка моя, между прочим, совсем нехудо!

Телятину, торт и пирог с яблоками ели без Бориса и в результате ничего не съели. Старые стали! Раньше веселились, пели, танцевали, орали до самого утра — не выгонишь, опустошали до капли все бутылки, подчищали все салатники, а сегодня разошлись в девять часов, вернее, разъехались на заказанных такси, и у хозяйки осталось такое неимоверное количество еды, что она прямо замучилась, не зная, куда что распихать: в холодильник больше уже не влезало, на балконе было по-летнему тепло, восемнадцать градусов.

— Жень, выручишь, возьмешь домой салатику, торт, пироги? Нам с папой вредно, а Боря съест с удовольствием.

— Перебьется! — Женя даже не обернулась. На редкость немногословная, она сосредоточенно мыла посуду, не одним пальцем, с веселым звоном и грохотом, а по-хозяйски аккуратно. Бокалы ставила на полотенце, тарелки — на сушилку.

Что-то у них там определенно произошло с Борисом. Должно быть, все-таки поссорились.

Усталый Леня залег с «Известиями» и, кажется, уснул. Его неожиданный, болезненно слабый окрик в тишине квартиры: «Нин, Жек!» — напугал ужасно. В страхе переглянувшись и побросав мокрые тарелки, они кинулись в спальню.

— Ленечка, милый, тебе плохо? Дать лекарство?

— Да не надо мне никакого лекарства! — Раздраженно отмахнувшись, он, тем не менее, достал из тумбочки валидол и кинул в рот таблетку. — И какой черт меня дернул помянуть своего главбуха? Я и позабыл совсем, что Борис — тоже еврей! Жек, ты передай ему, что я извиняюсь, а то, видишь, он обиделся и ушел.

— При чем здесь ты? — Женя с изумлением вытаращилась на отца. — Я вообще не понимаю, зачем он приперся. Он, что, думал, я к нему вернусь? Сейчас, разбежалась!

— Женечка, то есть как вернусь?

— Ну-у-у… Вообще-то я давно живу у Надьки. Сегодня хотела остаться у вас. Если вы, конечно, не возражаете.

— Чего-то я не понял. А Илюшка-то где живет? Тоже, что ль, у твоей Надьки?

— Зачем? Он дома, с Розой. Папуль, да не волнуйся ты так! Все нормально. На выходные буду брать Илюшку сюда, к нам. В конце концов ходят же дети на пятидневку. А с Розой ему в сто раз лучше, чем на пятидневке.

Глава десятая

1

Бывший зять сильно изменился: пополнел, посолиднел. Ему шло. В больших роговых очках и толстом свитере Борис походил на физика-шестидесятника, модный типаж тех времен на сцене и в кино. Но, как показывает жизнь, по сути своей люди с годами не меняются: пришел он без звонка, без особых реверансов повесил куртку и шарф на вешалку, пригладил остатки волос и усмехнулся:

— Вы, как всегда, на рабочем месте? У плиты? Готовите вкусный обед?

— Нет… — По старой памяти она смутилась: Борис застал ее за «обывательским» занятием — раскладыванием пасьянса. — Проходите, Боря, только Женечка, к сожалению, на работе.

— Я специально пришел, когда ее нет. Мне нужно поговорить с вами.

Борис первым вошел в столовую, и убирать карты со стола у него на глазах было совсем уж глупо. Усевшись на диванчик, жалобно скрипнувший под его тяжестью, Борис поправил очки на переносице и стал разглядывать столовую как человек, очутившийся в доме, с которым у него связаны теплые ностальгические воспоминания.

— Так о чем вы хотели поговорить со мной?

— А?.. Да… Мы с Розой Соломонной и тетей Цилей решили уехать.

— Вы хотите, чтобы я взяла к себе Илюшу? Конечно, пожалуйста! Мы все будем очень рады — и я, и Женечка, и Алексей Иванович. Илюшенька стал таким интересным, занятным мальчиком. Все-то он знает! Настоящий эрудит. В последний раз он с таким знанием дела рассказывал нам с Алексеем Ивановичем про инопланетян…

Борис не дал договорить, остановил резким движением руки:

— Вы не поняли меня, мы уезжаем насовсем. Проще говоря, эмигрируем в Штаты. Уже подали документы. Проблема с Ильей. Женя должна отказаться от него и дать мне разрешение увезти сына. Боюсь, она из вредности откажет, поэтому я и пришел к вам. Уговорите ее.

Поразившая новость об эмиграции сразу отошла на второй план: чересчур велико было потрясение от этой дикой просьбы — уговорить Женю отказаться от сына! Какое право имел Борис требовать невозможного, так не щадить чужие чувства? Впрочем, он и прежде не страдал излишней чуткостью и деликатностью, поступал так, как удобно ему. Острое желание указать бывшему зятю на дверь пришлось оставить при себе — он Илюшин отец. Отец внука.

— Извините, Боря, в этом деле я вам не помощница.

Карты очень пригодились: рас

кладывая их, легче было скрыть негодование и уже охвативший страх за Женьку, которая могла лишиться сына, и, собравшись с силами, своим равнодушием дать понять Борису, что все его доводы и уговоры — напрасная трата времени… На червовую десятку — трефовую девятку, на бубнового туза — пикового короля. Король усмехался точно так, как только что усмехался Борис, — по-дьявольски, и, будто озарение, в памяти всплыл пасмурный, тоскливый вечер, когда пасьянс трижды не сходился из-за этой черной, зловещей карты. Тогда она лишь посмеялась над своими глупыми страхами, чем-то отвлеклась и к тому времени, когда явилась Женька в сопровождении парня в каракулевом картузе, полностью забыла о своем необъяснимом смятении и тяжелых предчувствиях… Вот и не верь после этого в мистику!

— Поговорим спокойно, Нина Александровна. Вы же умный человек.

Решив сменить тактику, он пересел поближе к столу, приподнял очки и, склонившись над пасьянсом и ловко переложив семерку на восьмерку, по-свойски улыбнулся. Его безусловная неискренность раздражила и обидела еще больше: почему-то раньше он относился к теще исключительно как к поварихе, подавальщице, уборщице или как к части неодушевленного интерьера, теперь же, когда потребовалась ее содействие, она вдруг стала «умной», а ее мещанские увлечения уже не подвергались иронии.

— Нина Александровна, у меня безвыходное положение. Мы не можем уехать без Ильи!

— Я не очень понимаю, что значит «безвыходное положение»? Вы напрасно думаете, что ваше желание покинуть родину вызывает у меня большое сочувствие.

— Родину? Вы ли это говорите? У вас же отец погиб в лагере, деда расстреляли большевики!

Мудрый Ленечка совершенно правильно подметил: Борис не только циник, но и дурак. Когда умный человек хочет добиться расположения, он не допустит подобной бестактности: не теща рассказывала ему о трагической истории своей семьи, а, конечно же, болтушка Женька.

— Для меня большевики и родина — разные понятия. Если бы сейчас был девятнадцатый или тридцать седьмой год, я сделала бы все возможное, чтобы помочь вам.

— А какая разница? Вы думаете, эти — не большевики? Вы что, верите их трепотне про перестройку и гласность?

— Почему я должна не верить? По-моему, все нормальные радуются тем переменам, которые происходят в последние годы.

Когда речь заходила о политике, ленивый, вялый, равнодушный ко всем и вся, кроме собственной персоны, Борис становился неузнаваемым: в раздражении подскочив, он заметался вокруг стола, темпераментно потрясая руками.

— Что вы за железное, непрошибаемое поколение! Какие перемены? Все тот же бардак и голод! Народ убивается за «чайной» колбасой, скоро введут карточки, а вы все ждете светлого будущего! Вот когда вашего внука пошлют воевать в Афганистан и там убьют, тогда, может быть, вы наконец поймете, что это за родина!

Разговор начинал напоминать давнишние жаркие словесные баталии Бориса с «коммунякой» Лией Абрамовной. Абсолютно бессмысленные. Но, с другой стороны, промолчать сейчас, не возразить ему, значило бы поступиться своими убеждениями.

— Не говорите глупостей! Война в Афганистане скоро закончится.

— Закончится там, ваши любимые большевички затеют бойню где-нибудь еще! За свободу и независимость другого дружественного народа! А Илюша через семь лет может загреметь в армию! Поэтому я и хочу увезти его из этой проклятой страны!

— Как вам не стыдно, Боря? Вы же родились в этой «проклятой» стране!

Следовало бы добавить: и всю жизнь сибаритствовали! — однако Борис и без того уже завелся и, похоже, забыл, зачем пришел. Возможно, он пытался оправдать свое постыдное желание эмигрировать, продолжая яростно критиковать советскую власть, КПСС и тупоголовых генералов из Министерства обороны, но договорился до того, что у России нет будущего и что все, у кого есть башка на плечах, сваливают отсюда…

— Хватит, Боря! Я не желаю вас слушать! Уходите, пожалуйста, иначе мы поссоримся.

Он не стал дожидаться повторного «уходите», но в последний момент, видимо, испугался, что наговорил лишнего, и, как человек расчетливый и беспринципный, решил вернуться — за спиной опять забухали его тяжелые ботинки.

— Что вы тут изображаете из себя патриотку и читаете мне мораль? Вы, очевидно, забыли, что это не я бросил своего ребенка, а ваша замечательная дочь! Илюшку вырастила Роза Соломонна, слышите? Мы с мамой! Так теперь вы еще хотите диктовать нам, как жить?!

Борис громко хлопнул дверью. И самое ужасное — он имел на это полное право.

2

Тридцать первый троллейбус пришел из Лужников пустым — лето. Танечка вприпрыжку поскакала вперед, устроилась у окошка, однако про бабушку не забыла: чтобы кто-нибудь не сел рядом, положила на сиденье обе ладошки.

— Куда мы направляемся с тобой сегодня? В Третьяковскую галерею или в Музей изобразительных искусств? — Хорошенькая мордашка была такой уморительно-серьезной, что стоило большого труда, чтобы не улыбнуться и тем самым не обидеть Танечку: она старается говорить по-взрослому и страшно обижается, когда взрослые посмеиваются над ее велеречивостью.

— Помнишь, дружочек, я обещала тебе показать наш старый дом? Тот, где жила еще твоя прапрабабушка?

— Ура! — Моментально превратившись в маленькую, Танечка на радостях подпрыгнула и обхватила за шею. — А ты расскажешь мне про Пелагею? А про бабушку Эми? А про твою куклу Мари? Только, чур, смешное! Договорились? Я буду смотреть в окошко, а ты придумывай!

Скоро и впрямь придется придумывать! Рассказано, кажется, уже обо всем. Каждый вечер, пока Инуся с Танечкой гостят в Москве, повторяется одно и то же: еще не дочитана последняя строчка сказки, а толстая книжка уже в нетерпении захлопывается: «А теперь расскажи мне, как ты была маленькой!» Разве можно отказать такой благодарной слушательнице? Если обещана забавная история, смешливая девочка начинает хихикать с первого слова. Потом заливисто хохочет и от переполняющей ее веселой энергии подпрыгивает на кровати: «Пожалуйста, еще раз! Ну, пожалуйста!» Почему дети так любят повторения? Если делишься с ней своими детскими секретами и переживаниями, теперь уже такими далекими, что они перестали быть тайной, ясные серые глазки полны сочувствия: «Да-да, я тебя хорошо понимаю. Я тоже ужасно плакала, когда папа однажды совершенно напрасно рассердился на меня». Иногда маленькая задает очень неожиданные вопросы: «Скажи мне, тебе хорошо было дома?.. А ты никогда не жалела, что родилась девочкой, а не мальчиком?» Вряд ли Танечка вкладывает в них глубокий смысл, но бабушка совсем не прочь философствовать на заданную тему и в результате кое-что переосмысливает и для себя самой. Наверное, она не объективна в своих рассказах о былом, чересчур мифологизирует прабабушек и прадедушек, приукрашивает прошлое — ведь жизнь, конечно же, была куда сложнее и будничнее, — однако не нарочно: именно такими, сказочными, и сохранились в памяти дни далекого детства.

Светлая головка с прелестными волнистыми волосиками склонилась на плечо, и сердце сразу же затопила бесконечная, щемящая нежность. Жаль, шестилетняя егоза не с состоянии долго сидеть в обнимку с бабушкой, уже завертелась, поглядывая по сторонам.

— Как называется эта улица? А что это за красивый дом?

— Улица называется Метростроевской. В честь строителей московского метро. Раньше она называлась Остоженкой. В этом красивом доме учатся студенты, изучают разные иностранные языки. Например, английский, французский, немецкий. А давным-давно, лет двести тому назад, здесь жил храбрый генерал по фамилии Еропкин.

Перегнувшись через спинку сиденья, Танечка проводила серьезным взглядом построенный Казаковым величавый трехэтажный дом с портиком из колонн, уселась и в большой задумчивости расправила сарафанчик на коленях.

— Он вместе с дедушкой Леней брал Берлин?

— Кто, дружочек? О ком ты спрашиваешь?

— Ну ты же говоришь, что он был очень храбрым, этот генерал…

Маленькая расстроилась: неужели она опять сказала что-то невподад? — и недогадливая бабушка, прослезившись от умиления, мысленно обругала себя старой дурой.

— Я не знаю, Танечка, воевал ли когда-нибудь Еропкин. Должно быть. Он проявил храбрость и героизм в мирное время. Вернее, дело было так. Однажды в Москву пришла беда, разразилась эпидемия чумы. Это такая страшная болезнь, очень заразная…

— Как свинка?

— Нет, гораздо страшнее. В Средние века от чумы умирали сотни тысяч людей в разных странах. Все безумно боялись чумы. И в Москве в то время тоже было страшно-престрашно. Богатые люди садились в кареты, в повозки и уезжали, чтобы спрятаться в своих загородных поместьях. Уехал и начальник города Салтыков. Правильнее будет сказать: струсил и сбежал. Бросил москвичей на произвол судьбы. А Петр Дмитриевич Еропкин не испугался. Взял на себя руководство городом и быстро навел порядок. Организовал карантины, спас жизнь многим людям. Это и есть героизм. Ведь и солдаты на фронте сражаются ради спасения других людей — своих соотечественников.

— А если бы он тоже испугался? Тогда бы все умерли и не было Москвы?

Судя по загоревшимся глазкам, любительницу обсуждать фантастические варианты развития событий очень вдохновила идея полного вымирания москвичей. Маленькие не боятся ни чумы, ни смерти. Бабушки предпочитают темы более оптимистические.

— И еще, дружочек, про Еропкина рассказывают, что он был человеком очень гордым и независимым. Как-то раз в Москву из Петербурга — так раньше назывался Ленинград — пожаловала императрица Екатерина Вторая. Еропкина к тому времени уже назначили градоначальником, и он давал обед в ее честь. Обед получился замечательный! По-московски хлебосольный, богатый! Государыня осталась очень довольна. Она, конечно, догадалась, что хозяин истратил много-много денег и предложила ему возместить расходы. Петр Дмитриевич страшно обиделся, поклонился императрице и сказал: извините, ваше величество, но мы, москвичи, люди не бедные.

— Я не поняла, императрица хотела отдать ему деньги за обед? Но ведь она пришла к нему в гости.

— Ты все отлично поняла. Умница!

Длинный троллейбус неуклюже разворачивался в сторону Гоголевского бульвара. Загремели штанги по проводам, посыпались искры, застучал мотор под сиденьем. К счастью, обошлось.

— Это бассейн «Москва»? Мы с папой тоже ходим в бассейн. Он учит меня плавать, а ты, когда была маленькая, любила ходить в бассейн?

— По-моему, в Москве тогда не было бассейнов. Во всяком случае, я не помню.

— А что же здесь было? Дремучий лес?

Очевидно, в белокурой головке все перепуталось — и дремучие леса, окружавшие деревянный кремль при Юрии Долгоруком, и времена бабушкиного детства, когда для девочки, живущей в центре города, настоящий лес уже казался экзотикой.

— Когда мне было столько лет, сколько тебе, на том самом месте, где сейчас бассейн, стояла громадная церковь. Храм Христа Спасителя. Его построили в честь победы над Наполеоном.

— Про Наполеона я знаю! Мне рассказывал папа. — Вскинув носик-кнопочку с таким гордым видом, как будто знает о Наполеоне все-все-все, Танечка немножко повоображала и доверительно зашептала на ухо: — Только я постеснялась спросить папу, Наполеона так назвали в честь торта, или наоборот?

— Думаю, наоборот. Говорят, Наполеон очень любил пирожные. Существует даже такая версия, что именно страсть к пирожным и погубила его, когда он жил в заточении на острове Святой Елены.

— Расскажи-расскажи!

— Вечерком, дружочек. Мы с тобой уже почти приехали.

Дома стареют куда медленнее, чем люди. Правда, их и строили с таким расчетом, чтобы они выглядели солидными, серьезными, внушающими уважение. Вот он и не стареет, старый милый дом! До слез родной. Только окна на третьем этаже — с желтым тюлем, кастрюльками, банками и столетником, — уже совсем чужие. Через приоткрытую раму в гостиной виднелись трехрожковая люстра, из тех, что висели во всех Черемушках в начале шестидесятых, и кусочек лепного потолка.

Танечка поводила глазками по окнам рядовой московской коммуналки и, не желая верить, что за ними нет ни «милой детской», ни «будуара Эммы Теодоровны», решительно потянула за рукав:

— У меня такое ощущение, что внутри намного лучше. Пойдем скорее, посмотрим!

— Нет, голубчик. Неловко заходить в гости к чужим людям.

— Пожалуйста!

— Нет-нет!.. Может быть, как-нибудь в другой раз. Пошли лучше в садик. В этом садике я катала в коляске сначала твою маму, потом тетю Женю.

Молоденькие трепетные рябинки превратились в усталые деревья с тяжелыми, морщинистыми стволами. Вместо пестрых георгин на круглой клумбе чахли ситцевые петуньи и отцветшие анютины глазки… Песочная пыль. Запустение и грусть. Зато появились беседка со скамеечкой — для стареньких — и металлические качели — для маленьких.

Отдохнули, накачались до розовых щечек и поплелись через душный каменный двор в переулок. По переулку, подгоняемые озорным летним ветерком, взявшись за руки, весело зашагали вверх, к улице Горького, в кафе-мороженое.

— Бабушка Нина, подожди! Мы забыли попрощаться с ним! — Танечка оглянулась и помахала ручкой. — До свидания, старый дом!

Часть вторая

Глава первая

1

Метель, начавшаяся в центре, долетев до пролетарской окраины, утратила всю свою поэтичность. Облепленный снегом народ штурмовал автобусы, платформа превратилась в черное месиво, а ступеньки моста сделались скользкими и ненадежными. Путешествие зимой, в темноте, по длинному, скользкому мосту над железнодорожными путями, построенному еще при царе-косаре, внушало необъяснимый страх, не сравнимый даже с тем, который охватывал в вечерней электричке, когда в нее вваливалась компания пьяных парней, или на тропинке через пустырь, у двери в мрачный, непредсказуемый подъезд обшарпанной девятиэтажки…

Да уж! Подъездик существенно отличался от увиденного утром — просторного, с цветами, ковриками и консьержкой подъезда престижного дома Швырковой Анжелы.

В жилище на последнем этаже пахло тоже несколько иначе, чем в Анжелкиных апартаментах: не свежемолотым кофе и дорогим парфюмом, а фирменным блюдом тети Жени — сгоревшей курицей. Горе-кулинарка носилась из кухни в комнату, роняя на пол ножи и вилки, и причиной сего марафона могло быть лишь одно весьма прискорбное обстоятельство: с минуты на минуту припожалует возлюбленный.

— Танюх, ты где пропала? Раздевайся быстрей! Спасай, подруга! У меня курица горит, зараза, а мне еще марафет надо навести!

Кухня напоминала Куликово поле после битвы с полчищами Мамая. От чада защипало глаза, но в приоткрытую фрамугу ворвался ледяной ветер со снегом и Жека завопила из ванной:

— Не открывай окно, и так холод собачий! Опять у них, у паразитов, какая-то авария!

Вплыла на кухню тетенька уже томно-расслабленной, эротично покачивая бедрами в клетчатых брючках. Репетировала!

— Как мой макияж?

— Ваш Алик потеряет дар речи.

— И я того же мнения'!.. Чего-то кадр опаздывает. Обещал в семь, а сейчас уже полвосьмого натикало… Ой, я же, идиотка, водку не поставила на стол!

— Теть Жень, какая водка? По Корану не положено. Говорю вам об этом со всей ответственностью. Мы сейчас штудируем эту мудрую книгу на семинарах по Востоку.

Жека обиженно надула губы, не всерьез, конечно, но и не в шутку — ей и чувство юмора уже стало изменять! — втиснулась на свое любимое место, между столом и холодильником, закурила, но, поскольку ее возлюбленный ведет здоровый, животный, образ жизни, быстро спохватилась и, открыв окно, начала выгонять дым на улицу.

— Ой, надымила! Сейчас явится, опять начнет критиковать девушку за вредные привычки! Бр-р-р! Холодно, зараза!.. Пойду-ка я пока позвоню Надьке. Узнаем, куда подруга намыливается за товаром.

Беседа с лучшей подругой не затянулась. По-язычески суеверная, Жека, видимо, считала, что чем раньше сядешь за стол, тем быстрее явится долгожданный гость. Не дала домыть посуду, потащила к себе в комнату и, усадив за бабушкин старинный овальный стол, кощунственно накрытый яркой турецкой клеенкой, набухала полную тарелку салата. Если можно так выразиться. Жекины кулинарные фантазии подчас не знают границ: капуста, морковка, огурцы, лук и яблоки. Гадость страшная! И кусищи будь здоров!

— Представляешь, Надежда отправляется в Италию! Молоток все-таки Надька! Я говорила тебе, что у нее теперь свой магазин на Молодежной?.. Ах, да, говорила.

— Я, вот, думаю, а почему бы вам не попросить тетю Надю, чтобы она взяла вас на работу в свой магазин?

По понятной причине Жека упрямо замотала головой.

— Со своими работать — хуже нет! Надька сто раз звала. Но ты же знаешь, какая я растрепайка! Наворочаю там каких-нибудь подвигов, в результате разлаемся с Надюхой, и чего? Дружба дороже бренного металла! Потом куда уж девушке на старости лет плинтухать через весь город тремя транспортами с четырьмя пересадками? Два часа в один конец. Копыта откинешь! Тем более мне вроде как и у себя на рынке некисло.

Зацикленная на одной лишь мысли, куда провалился ее драгоценный Алик, Жека хрумкала «витаминный салат», явно не чувствуя вкуса. Наконец все-таки распробовала, самокритично расхохоталась:

— Ну и натолкла же девушка дерьма! — и вдруг хлопнула себя по лбу. — Вот, склероз-то! Надька обещала привезти тебе из Италии пальтишко.

— Спасибо, но как-то неудобно. И денег нет.

— Да фиг с ними, с деньгами! Их всегда нет. Надюха сказала, там в два раза дешевле, чем в Москве, так что не переживай, подруга!

Сообщение о новом пальтишке, да еще итальянском, обрадовало бы очень, если бы Жека снова украдкой не посмотрела на часы. Она только изображала трогательную заботу о племяннице, на самом-то деле племянница давно была ей «до лампочки». Чтобы окончательно убедиться в правильности своих печальных выводов — либо счастливо отделаться от них — стоило, пожалуй, проверить ее реакцию.

— Как вы знаете, теть Жень, я сегодня ездила к однокурснице заниматься английским. Ей отец снимает потрясающую двухкомнатную квартиру. В самом в центре. Недалеко от того места, где вы с мамой родились и провели лучшие годы своей жизни. В общем, она предложила мне пожить у нее. Правда, Анжелка — не та компания, в которой хотелось бы коротать долгие зимние вечера…

Последнюю фразу, произнесенную с большим сомнением в голосе, Жека уже не дослушала:

— По-моему, классный вариант! Чего тебе таскаться по электричкам со всякой пьянью и бомжами? А там центр, то да сё… — С явно преувеличенным восторгом она принялась живописать преимущества цивилизации, но в ее предательство все еще не верилось.

— Думаю, папа мне все равно не разрешит.

— Брось! Ты что, маленькая? Хочешь, я с Инкой поговорю?

Любимая тетенька даже не нашла нужным соблюсти приличия, хотя бы добавить: мне без тебя, Танюх, будет скучно до обалдения! — хотя бы притвориться расстроенной. Подхватив с дивана телефонную трубку, она стала быстро-быстро набирать длинный междугородный номер. Но тут раздались звонки в дверь. Сосредоточенное лицо «что бы такое наврать Инке?» мгновенно обмякло, порозовело, прямо-таки засветилось от счастья: Аличек пришел! Разумеется, Аличек. А кто же еще, кроме представителя отсталой народности, мог так по-идиотски трезвонить «дз-дз-дз-дз…»?

Специально для возлюбленного под вешалкой стоят новенькие мужские шлепанцы, но упрямый абрек опять притопал к ужину в носках. Красные носочки, мятый коричневый костюм, ярко-синяя рубашка — отменный вкус у «кадра», ничего не скажешь!

— Здравствуйтэ… — Голосок сладенький, а сам такой противненький!

— Добрый вечер, Али Мухаммедович.

Встать и уйти не позволяла вежливость, однако беседовать с погрузившимся за стол Али-Бабой она не собиралась. И о чем, спрашивается, с ним беседовать? Почем говядина на рынке? Пилить ножом капусту и то увлекательнее.

Али-Баба здорово прикидывался безобидным животным — разминал натруженные торговлей пальцы и по-отечески ласково улыбался. Только нас не проведешь! Настоящий алли-гатор! Подобных типов дедушка Леня называл «личность из-под темной звезды». Просто в голове не укладывалось, как иронично-проницательная, когда дело касается других, неглупая Жека, с ее критическим восприятием действительности, могла влюбиться в этого одноклеточного начальника трех палаток. Не говоря уже о том, что джигита в родном ауле наверняка ждут не дождутся штук пять жен, десятка два детей и ватага босоногих внуков, как ей не противно целоваться с дядькой, у которого вставные зубы? По крайней мере могла бы сказать своему бармалею, чтобы он кончал жадничать и заменил золото на металлокерамику. Хотя, как знать, может быть, именно посверкивание драгоценного металла из-под смоляных усов больше всего и возбуждает тетеньку?

Жека впорхнула, словно райская птичка. Несмотря на тяжелое блюдо с черно-коричневой курицей и серой, недожаренной картошкой.

— Танюшк, угощай гостя! Алик, наливай! Давай я тебе положу курочки…

Дурак дураком, а когда надо, соображает! Брезгливо сморщился и отвел настойчивую руку с куриной ногой:

— Нэт, кушат нэ хачу. Хачу кофэ.

Кофэ он хочет! А сам, неверный, уже потянулся за бутылкой. Посмотрел на этикетку, будто умеет читать, и лениво нацедил полрюмки.

— Аличек, тебе сварить или растворимый?

Чтобы не выдать своих чувств, пришлось еще ниже склониться над капустой. Если честно, она ненавидела Али-Бабу вовсе не за его усы или золотые зубы, а за то, что стоит только ему появиться, как Жека тут же превращается в жалкую, примитивную тетку.

— Свары, канэчно. И пабыстрее!

Рабыня со всех ног понеслась исполнять приказ повелителя. Терпение лопнуло. Как ни велика была обида на тетеньку, которой чужой дядька дороже единственной племянницы, наблюдать, как это ископаемое еще и понукает ею, не было никаких сил.

— Извините, Али Мухаммедович, я вынуждена вас покинуть. Так жаль! Студентке, к глубокому сожалению, нужно заниматься.

— Иды, иды!

«Спасибо, что разрешил!» — чуть не сорвалось со злого язычка.

В своей маленькой берлоге, заставленной чешскими полками с пыльными собраниями сочинений, она подхватила с письменного стола учебник, плюхнулась на диванчик, заткнула пальцами уши, но сосредоточиться на феодальных повинностях французских крестьян не смогла. Мешали слезы… А впереди был еще один бесконечный, мучительный вечер в заточении! Сначала квартира будет сотрясаться от тетенькиного хохота — это тупоголовый позволяет Жеке развлекать себя веселыми байками. Приблизительно через час за тонкой, чисто символической стенкой воцарится тишина и в ней выразительно заскрипит старушка диван-кровать. Или не заскрипит. Что значительно хуже. Тогда начнется возня в коридоре и на все лады завибрирует жалкий до неузнаваемости голос: «Не уходи! Куда ты? Останься! Аличек!». И так далее и тому подобное. Навязчивые объятия, поцелуи и мольбы не помогут. Бум! — беспощадно стукнет входная дверь. В лучшем случае последует «ну и паразит!», в худшем — горькие всхлипывания. Есть беруши, ватное одеяло, чтобы накрыться с головой, но ничто не может спасти от чувства нестерпимой обиды за Жеку, стыда и, что самое страшное, презрения.

Глупая тетенька нахохоталась, кровать не заскрипела. Ну все, сейчас начнется!

Под одеялом, с заткнутыми ушами предстояло пролежать недолго — минут десять-пятнадцать, — однако и минуты хватило, чтобы окончательно решить для себя, что дальше так существовать невозможно. Нужно переехать к Анжелке. Причем срочно. Пока трусиха Швыркова не нашла себе другую компаньонку, чье присутствие должно спасти ее от ночных страхов… Но не более того.

2

На маленьких часиках — только семь, но все сны к этому времени обычно уже досмотрены. Темным зимним утром в большой кухне, освещенной мягким светом зеленого абажура, бывает особенно уютно. Тем более в воскресенье, когда не нужно никуда спешить. Пока Анжелка отсыпается после ночного клуба, можно насладиться одиночеством и расслабиться: сладко потянувшись, выглянуть в окно, за которым лениво падают крупные снежинки, не спеша включить чайник и, зевнув и снова потянувшись, направиться в шикарную ванную комнату.

Здесь темп несколько иной: сначала холодная вода — ой-ё-ёй! — затем горячая — ай-я-яй! — и снова холодная.

Хорошенько растеревшись полотенцем и не преминув полюбоваться своим стройным телом и симпатичной розовой физиономией в обрамлении тюрбана из махрового полотенца, она с кокетливым вздохом накинула халатик, в предвкушении крепкого, сладкого чая — на мягком угловом диване, в полной тишине — еще разок томно поулыбалась своему отражению в зеркале за «восемьсот баксов», выползла из ванной и… оцепенела от ужаса.

У входной двери стоял мужчина. Бандит! Мордатый, мрачный, глаз не видно — только тяжелые веки.

— Ты кто?

— Ттт-аня.

— Понятно… — Зловеще хмыкнув, он направился к Анжелке.

Так вот кого боялась Швыркова, когда говорила, что ей одной страшно до ужаса!.. Кошмар! Сейчас он расправится с Анжелкой, а потом уберет и свидетельницу преступления! От страха застучали зубы, и абсолютно беззащитная, между прочим, почти голая «свидетельница» на подкашивающихся ногах, по стенке, поползла к себе в комнату…

Ой, мамочка! Дверь, в наивной попытке спастись припертая креслом и двумя стульями, начала медленно приоткрываться. В щель протиснулась рука… Швыркова! Живая!

— Ты чего это, Таньк?

— Я думала… Честное слово, я не открывала ему!

— Кому?

Выслушав взволнованное, сбивчивым шепотом, сообщение о тайно пробравшемся в квартиру убийце, Анжелка закатилась от смеха:

— Ха-ха-ха!.. Да это мой отец! Он нарочно заваливается без звонка. Чтоб я парня не привела, понимаешь? Как будто другого места нет… Ладно, пошли кушать! Он спать лег.

— Ты иди, я сейчас.

Надо же было так бездарно опозориться! С другой стороны, почему Анжелкин отец не поздоровался, не представился? Видимо, редкостный хам.

У Швырковой есть одно замечательное качество — она сильно сосредоточена на своей персоне. Любой на ее месте воспользовался бы случаем еще поподтрунивать, похохотать, но Анжелка уже и думать позабыла о баррикаде из кресла и стульев. С уморительно торжественным видом крошка пила чай из фарфоровой пиалы. Делала глоток и, устремив взор к потолку, замирала в ожидании непонятно чего.

— Теперь буду пить только зеленый чай. По телевизору сказали, очень полезно.

— И вкусно?

— На, попробуй! — Судя по готовности поделиться, Анжелку постигло крупное разочарование.

— Нет, спасибо, я в еде очень консервативна. — В подтверждение была налита кружка кипятка, брошены пакетик чая и два куска сахара, а на большой ломоть белого хлеба намазана сгущенка.

— Ну ты даешь! Это сколько же углеводородов? — Чего было больше в этом вопросе — зависти или осуждения, — сразу и не сообразишь.

— Не углеводородов, а углеводов. Углеводороды — это про нефть или про газ.

Диетчица не выдержала: отломила кусок от батона и, обмакнув в банку со сгущенкой, быстро отправила в рот.

— Вкуснота! — Облизав пальцы, Анжелка по обыкновению распростерлась на угловом диване, дотянулась до холодильника и извлекла пакет с соком. — Соку хочешь?

— Спасибо, я не люблю сок.

Раскосые агатовые глазки хитро сощурились:

— Колбаску не ешь, сок не любишь! Очень ты гордая, Танька. Я такую гордую первый раз вижу.

— При чем здесь гордая? Просто я в детстве слишком перебрала сока… Мы сегодня будем заниматься?

— Не-а! Мне в фитнес надо, на тренажеры, в бассейн. Слушай, не разбудишь отца в полпятого? А то он велел, а меня как бы не будет.

— У нас же есть будильник.

— Ну да! Отец, если разоспится, его никакой будильник не разбудит. Его надо растолкать.

— Придумала! Как это я буду расталкивать твоего отца?

— Так и толкай! — Анжелка шваркнула стакан с соком на стол и с остервенением задвигала руками. Как прачка в корыте. — Ну, разбуди его, Таньк! Ему куда-то надо по делу, а после в аэропорт.

Отказать, пожалуй, было неудобно. Действительно, если живешь в квартире, оплаченной господином Швырковым и благодаря ему пользуешься всеми благами цивилизации, включая интернет, то как же не исполнить его просьбу? Тем более что и идти, в сущности, было некуда. А без Анжелки, с ее неумолкающим ни на минуту теликом и дисками сладко-истеричной попсы, можно отлично позаниматься, побыть наедине с компьютером, перевести и распечатать статью из «Moscow Times», послать папе письмо по е-мэйлу и, возможно, — вот бы здорово! — получить ответ.

— Хорошо, разбужу. Кстати, а как имя и отчество твоего отца?

Крошка вытаращилась так, как будто весь мир знает, как зовут ее отца, и только одна дурочка Танька Киреева не знает. Или ее так потрясло словосочетание «имя и отчество»?

— …Николай Иваныч.

В серых сумерках за окном лепил снежок, а за стеной, увы, была мертвая тишина… Неужели и правда придется расталкивать этого страшного дядьку? Впрочем, с перепугу она как следует и не рассмотрела Анжелкиного отца. Хотя… Роста среднего, телосложения крепкого, волосы темные, глаза, скорее всего, как и у Анжелки, карие, раскосые… Хорошенькие возникли ассоциации! Типа: их разыскивает милиция. Так, а особые приметы? Мордатый, противный и для «отца» подозрительно молодой. Лет тридцать пять — тридцать восемь, не больше… Пора!

— Николай Иванович! — Никакой реакции на нерешительный шепот из яркого коридора во мрак комнаты не последовало. — Николай Иванович, вставайте, пожалуйста!

Ти-ши-на! Через три робких шага обозначились коротко стриженный затылок, голое плечо и здоровая лапища поверх одеяла. Обжигающе горячая!

Толкать не пришлось: он проснулся от первого легкого прикосновения. С обреченным вздохом усталого человека перевернулся на спину и, не разлепляя сонных глаз, откинул одеяло… О ужас! Он был абсолютно голым!.. Нет. Просто в полумраке узкие коричневые плавки сливались со смуглым телом. Сильным, горячим, чуть вздымающимся, сумасшедше красивым телом вновь уснувшего мужчины.

— Николай Иванович!

Испуганно подскочив: «Я что, проспал? — он увидел, что перед ним не Анжелка, и сразу же запахнулся простыней. — Чаю крепкого сделай, а?»

— Да-да, конечно.

Незнакомые, жаркие, постыдные чувства, охватившие в темноте, не исчезли и при свете зеленого абажура. Чай получился таким же жгуче-черным, как гипнотические глаза, несколько минут назад сверкнувшие исподлобья. То ли сердито, то ли заинтересованно.

Он вышел из ванной в спортивных брюках и накинутом на голые плечи велюровом халате. Мускулистая, загорелая грудь лоснилась от воды или крема.

— Так это ты теперь здесь с Анжелой живешь? — И голос у него был необыкновенный — низкий, эротичный. Завораживающий.

— Да…

Зачем она, дурочка, осталась? Почему сразу не сбежала на улицу? Чего она ждала от этого невоспитанного нувориша, который взял кружку с чаем и ушел обратно в комнату, не посчитав нужным хотя бы улыбнуться или сказать «спасибо»?

Вдалеке скребли лопаты дворников, а снег все падал и падал. В свете фонаря снежинки казались неестественно крупными, прямо как в сцене дуэли Онегина с Ленским в провинциальном театре былых времен, когда сверху из-за кулис сыпали кусочки бумаги и разгоняли их ветродуем. Настоящие снежинки таяли на ладони, приятно покалывали язык и были совсем невкусными. Свежий морозный воздух слегка остудил пылающие щеки: несмотря на свою явную простоватость и монголоидную мордатость, господин Швырков произвел очень сильное впечатление!

В арке между домами гулял ветер. Снежный ветер закружил, подхватил и вытолкнул на ярко освещенную Тверскую.

— Эй, подруга! Кататься поедем?

Из приоткрытой дверцы черной иномарки высунулась бритая голова. За тонироваными стеклами прятались по меньшей мере еще двое здоровенных парней. Ужас! Моментально сориентировавшись, она так шустро рванула в ближайший магазин, что заодно сумела обезопасить себя и от ненормативной лексики: «Ух ты!..» — и больше ничего. Дальше можно было дофантазировать все что угодно. Например: ух ты, какая очаровательная девочка!

У дверей в бутике восседал внушительного вида охранник, однако отдышаться не дали истосковавшиеся по покупателям продавщицы.

— Вам помочь, девушка? — Что за дурацкий вопрос? Чем они могут помочь? Но девчонки уже обступили со всех сторон. — У нас новая коллекция вечерних платьев! Есть очень интересная моделька! Как раз к Новому году! Хотите примерить?

— Да, спасибо. — Сейчас она готова была примерить хоть саван, лишь бы задержаться в бутике подольше: вдруг бритоголовые из «ауди» все еще поджидают на улице?

Обычно в такие дорогие магазины заносит только вдвоем с Анжелкой. Возвращаясь с занятий, Швыркова уже на выходе из метро азартно объявляет: «Сейчас по бутика'м пробежимся!» Несется по Тверской, решительно распахивает стеклянные двери — или они сами разъезжаются перед ней — и, по-деловому сморщив нос, принимается за исследование дорогущих шмоток, никак не реагируя на назойливые рекомендации продавщиц и чувствуя себя здесь как рыба в воде. Не то что на семинарах, когда запинается через букву, словно заика с большим стажем. В шмоточных вопросах Анжелка — ас! Как начнет сыпать названиями фирм, домов мод и именами раскрученных кутюрье, только успевай запоминать! Еще смеет жаловаться, что у нее плохая память на даты… А «Танька» изо всех сил старается напустить на себя независимый вид, потому что в бутиках всегда испытывает неловкость из-за полного несоответствия своих финансовых возможностей и четырех-пятизначных цифр на ценниках фирменных тряпок.

Платьице было занятное. Блестящее, серо-желтое, на одной бретельке. Отдаленно напоминало сарафанчик времен счастливого детства: руки голые, плечи голые, спина?.. спина тоже.

— Ну как? — У девчонок лопнуло терпение — штора осторожно приоткрылась. — Ой, девушка, вы в этом платье такая красивая! Шикарно! Классно! — Восхищение явно было чисто профессиональным, но все равно приятным. — Только что же вы босиком? Мы вам сейчас принесем туфли! Какой у вас размер?

— Тридцать шестой.

Туфли на высокой шпильке сильно исправили дело — теперь и ноги были дли-и-и-ными… как у цапли! Девчонки, видимо, твердо решили, выражаясь Жекиным языком, втюрить этот неликвид и стрекотали, как заведенные:

— Вам так идет! Как будто на вас шили! Берите, девушка, обязательно! Не пожалеете! Скоро Новый год, будете в нем лучше всех! Ваш молодой человек придет в восторг!

Ха-ха!.. Если бы Павлик увидел, его васильковые глаза сделались бы ультрамариновыми.

— И сколько же оно стоит?

— Недо

рого, кстати, для этой фирмы. Всего двенадцать тысяч. Где-то долларов четыреста.

Цена платьица была эквивалентна двум папиным зарплатам или четырем маминым. Собственной стипендии вряд ли хватило бы даже на бретельку.

— Всего четыреста? Так дешево?

Чтобы не расстраивать девчонок, пришлось еще минут пять понаслаждаться своим смешным, эксклюзивным, отражением в зеркале. «Семидневная» тусовка отдыхает!

— Так как, девушка, берете? Берите! Шикарно! Видно же, что ваша вещь.

— Пожалуй. Но я не взяла с собой кредитную карту. Вы в котором часу открываетесь завтра?.. В девять? Отлично, я зайду в начале десятого…

На улице жуткая болтушка расхохоталась: оказывается, совсем не страшно! Теперь она тоже будет разгуливать по бутикам и мерить все подряд. Как Анжелка.

Анжелка рыдала на кухне, подперев смуглыми кулачками стрижку за «сто баксов». Перед плаксой возвышалась бутылка виски и дымила пепельница с окурками.

— Мы разве курим?

— Отстань!

— Кончай курить, Анжел. Что произошло? Объясни, пожалуйста. Ну, не плачь.

— Не скажу… — Швыркова заупрямилась, но все-таки вытерла лапкой слезы и сложила губы жалобной трубочкой. — Ой, сколько же сволочей на свете! Короче, после тренажеров пошли мы там с одной, с Кристиной… ну ты ее не знаешь… в кафе на Арбат, капучино попить. Она как бы своего парня вызвонила. С другом, грит, приходи. Ну, пришли. Этот друг выпендрила такой! Денисом звать… москвич. Сидели, болтали так, как бы нормально все. Вдруг он мне и говорит, Денис этот: ты к нам из какой губернии прибыла? Не из Тамбовской? Я так сижу, смотрю на него, не пойму, чего это он…

— Извини, я тоже не поняла. Он из Тамбова, что ли, разыскивает земляков?

— Да нет! Я ж тебе сказала, москвич он! В общем, он, паразит, заржал и говорит: у нас домработница была, тетя Груша, так она прям, как ты, разговаривала! Выговор, грит, у тебя какой-то немосковский.

Все эти денисы, кристины и прочие швырковские знакомцы, с их тренажерно-капучинными интересами, представлялись персонажами настолько убогими, что обсуждение их разговоров было пустой тратой времени, однако чувство провинциальной солидарности не позволило снова отделаться репликой невпопад и судорожным зевком.

— Не переживай, Анжелк! В Москве коренных жителей раз-два и обчелся. Наверняка родители этого Дениса сами прибыли из какого-нибудь Краснококшайска, поэтому он так и кичится своим столичным происхождением. Зря ты вообще с этим хамом разговаривала, я бы сразу ушла.

— А я вот не ушла! И говорю ему, Денису этому. Я, между прочим, из Тюмени. И у меня, между прочим, отец — генеральный директор нефтяной компании!.. Это я приврала, конечно. Но неважно! Чего ж, ты думаешь, он мне сказал? А-а-а, понятно, грит. Значит, твой папаша из этих, которые все народное добро разворовали? Я как взяла сумку, как дала ему по башке! Шубу схватила и убежала! Вот!

Молодец Швыркова! Постояла за честь семьи! С другой стороны, она здорово рисковала: что, если б парень догнал ее и тоже дал чем-нибудь тяжелым по голове?..

— Да брось ты! Чего он, дурак со мной связываться? Милиции же кругом навалом! Если б он меня только тронул, я б его засадила лет на пять! Козла такого!

Отважная крошка с вызовом подлила себе виски и вдруг, беспомощно уронив стакан на стол, залилась по-детски жалобными слезами, что для воображалы Анжелки было абсолютно нехарактерно. Срочно требовалась помощь психолога.

— Анжел, давай-ка разберемся. Почему этот Денис вдруг стал хамить тебе? О чем вы говорили? Сознавайся, ты слегка прихвастнула?

Снаряд попал в цель: растерев слезы по щечкам, большая любительница приврать в свою пользу, изобразить из себя крутую-раскрутую, смущенно потупилась.

— Да я рассказывала, как в Италии прошлый год была. Но ничего такого уж особенного в принципе как бы и не рассказывала. Просто, в каком отеле жила. Как мне кофе в номер приносили.

— Тогда все логично. Ты сама виновата, спровоцировала его. Зависть вылилась в агрессию. На будущее — хвались поменьше. В эпоху глубокого социального расслоения зависть подчас принимает гипертрофированные формы.

В восхищении открытый рот вызвал приятное чувство превосходства, без чего общение с Анжелкой, пожалуй, утратило бы всякий смысл.

— Ты такие классные словечки знаешь! Научи меня? Я б ему тогда сказала, этому козлу! А?

— Не знаю. Хорошо, давай попробуем…

Да-а-а, разве «словечкам» быстро научишь? Они с Павликом начали тренироваться еще в девятом классе. Выписывали из словаря иностранных слов всякие занятные словечки и в школе здорово прикалывались, используя их к месту и не к месту. Спросит кто-нибудь: эй, Киреева, чего по химии задали? — а ты пожмешь плечиками и выдашь что-нибудь вроде: узнаешь постфактум! Месяца два так развлекались. Потом изобрели еще одну веселую интеллектуальную игру. За основу взяли наидурацкое предложение: Сегодня отличная погода — с утра дождь со снегом, а вечером — гроза… — и принялись переводить его на разные иностранные языки, кроме, конечно, английского, которым в спецшколе никого не удивишь. Таскались в библиотеку, знакомых изводили, в результате перевели эту фразу с глубоким философским смыслом на семь европейских языков, грузинский, татарский и китайский, вызубрили все варианты и, возвращаясь домой из школы, с важным видом пикировались ими под недоуменно-завистливыми взглядами скулмейтс. Вот кое-что и застряло в памяти!

Но суть, конечно, не в этом, а в генетической страсти к научной и художественной литературе. Швыркова же не читает даже детективов, довольствуясь, как ребенок, яркими теле-видео-журнальными картинками. Песенки с рифмами: «я — твоя», «люблю — пою» или «слез твоих ручей в пламени свечей» — тоже не очень-то способствуют пополнению словарного запаса. Вообще, если бы по окончании школы Анжелка целый год не прозанималась с московскими репетиторами, которые четко знают свое дело, не видать бы ей даже платного обучения в универе как своих ушей!

При всем при том, надо отдать ей должное, Анжелка — натура любознательная. Иногда наморщит лобик и ни с того ни с сего поинтересуется:

— А Израиль — это где? Можешь мне на карте показать? — От точки на карте мира скуластенькая физиономия вытягивается. — Врешь! Такой маленький, и столько народу туда отвалило! Где же они все там помещаются? Ты, Таньк, небось, чего перепутала!

3

Новый год — самый замечательный, самый волшебный праздник! И самый грустный — если предстоит провести его в полном одиночестве. Поэтому смертельно обиженная на тетеньку, она недолго сопротивлялась, когда Жека позвонила и, как ни в чем не бывало, стала настойчиво приглашать к себе: «Танюха, давай подваливай тридцать первого! А хочешь, тридцатого. Я по тебе жуть как соскучилась! Обязательно приезжай! Будем встречать Новый год интернациональной компанией! Жалко, без нацменьшинств». Дрожащим от восторга голосом Жека сообщила: «Надька Шапиро выходит замуж! И за кого? За итальянца!» — и как будто между прочим добавила, что на все праздники джигит укатил в родной аул. Последняя новость вдохновила особенно…

По случаю приема иностранного гостя в квартире царил фантастический порядок. Нельзя же перед Европой ударить в грязь лицом! Вернее, грязью в лицо. В тишине, усиленной непривычной пустотой — отсутствием юбок, сапог, брюк, халатов и колготок, обычно валяющихся повсюду, а теперь распиханных по шкафам, — пахло хвойным освежителем воздуха. На девственно чистой глади кухонного стола лежала бумажная салфетка, испещренная карандашными каракулями.

Танюха, не успела тебе дозвониться! У меня ЧП!

Велели нам эти паразиты торговать сегодня до позднего вечера! Эксплуататоры трудового народа! Выручай, подруга! Наваяй чего-нибудь! Харчей завались! Твоя полоумная тетка.

Первая злая мысль — может быть, Танюху только для того и пригласили, чтобы она «спасала»? — в сущности была глупой и недостойной: «полоумной тетке» в новогодний вечер предстояло сидеть не в парикмахерской и не в салоне красоты, а в холодной, сырой палатке. И вообще, злые мысли — непродуктивны.

Насчет «харчей завались» Жека не обманула: из холодильника прямо в руки вывалилась трехлитровая банка с огурцами. За ней повалили, покатились по полу яблоки, мандарины, апельсины. Когда вся эта пестрая компания благополучно вернулась на место, старый упрямец «ЗИЛ» долго не желал закрываться. Похоже, Жека решила, что тетю Надю берет в жены император римский Лукулл.

В ящике буфета среди пыльных вырезок из газет, телефонных счетов и доисторических открыток «С праздником Великого Октября!» нашлась очень ценная вещь — «общая» тетрадка, куда бабушка Нина записала для Жеки свои лучшие рецепты. Точно такая же тетрадка есть и у мамы, только дома она вся истрепалась, а эта выглядела как новенькая.

Легкий, изящный почерк — рецепт пирога с яблоками и корицей — напомнил о бабушке. «Танечка, как же ты выросла! — сказала бы сейчас бабушка и ласково погладила по голове. — Я все думала, чем бы мне порадовать тебя, голубчик? Вот испекла твой любимый пирожок». Глаза моментально застелили слезы: почему так несправедливо устроена жизнь? Какие-нибудь ничтожные личности, никому не нужные и не интересные, живут себе и живут, а замечательной, умной и очень красивой бабушки, похожей на даму со старинного портрета, больше нет. И самого доброго на свете деда тоже.

Несчастная бакалейщица стащила промокшую дубленку, грязные сапоги, проковыляла в комнату и в полуобморочном состоянии упала на диван.

— Дождь лупит, прямо Ниагарский водопад! Щас, Танюх, девушка покемарит минуток несколько и возродится, как феникс из пепла.

Все-таки Жека, несмотря ни на что, — человек с большой буквы! Не прошло и получаса, а уже заискрилась уложенная феном и налаченная стрижка, захлопали густые щеточки ресниц, празднично-вишневыми стали радостно смеющиеся губы. Помолодевшая за полчаса лет на двадцать, чудо-тетенька взмахнула подолом длинного темно-вишневого платья, затянутого широким поясом на узкой-узкой талии, и закружилась в танце, распевая на весь дом: Новый год настает! С Новым годом, с новым счастьем!.. — Сильна старушка? Как?

— Не сойти мне с этого места — Людмила Марковна!

— Вот и я о том же! Ха-ха-ха!.. — Перефразировав слова новогодней песенки на свой манер: Мы на правильном пути! Хороша наша дорога! — тетенька подхватила под руку и потащила к зеркалу. — Отлично смотримся, подруга! Стройная, как топиль, еще не совсем потраченная молью шатенка, а рядом с ней очаровательный белокурый ангелочек!

— Все в той же бархатной юбке и голубой блузке, что и в прошлом году. И, что еще прискорбнее, по-прежнему ниже вас сантиметров на пять, не меньше. А сейчас вы еще каблуки нацепите…

Проследив за хитреньким взглядом, устремленным на стоптанные тапочки, обладающая отличной реакцией Жека с воплем: «Ой, что же я, старая идиотка, забыла туфли надеть!» — метательным движением сбросила тапочки, так что они улетели под вешалку, и принялась выкидывать из стенного шкафа коробки с обувью.

Не успела она отбить высоченными каблуками лихую чечетку, как на лестнице послышался отчетливый стук других каблучков.

— Надька!..

Все такая же милая, очаровательная, наивно-голубоглазая, тетя Надя в изумлении застыла в дверях.

— Танюшка! Какая же ты стала большая! Ты всегда у нас была хорошенькая, а теперь просто красавица! Дай я тебя поцелую! Женечка, и тебя! Поздравляю!

Следом за восторженной тетей Надей, роскошной блондинкой в дымчатом песцовом жакете, наполнившей прихожую радостью, поцелуями, объятиями и ароматом каких-то необычайно приятных духов, вошел… маленький дедушка с седой бородкой. Он несколько растерялся, не зная, куда деть громадный букет сиреневых хризантем и не менее громадную кожаную сумку, но тетя Надя уже спохватилась — с нежной улыбкой забрала у него цветы и протянула Жеке:

— Еще раз, с наступающим!.. Сумку, Танечка, отнеси, пожалуйста, на кухню. Там вино, шампанское, всякая вкуснятина и подарочки вам. Тебе — пальтишко… Теперь, девочки, знакомьтесь: это мой Джузеппе… — Возвышающаяся над субтильным итальянцем, тетя Надя обняла его за плечи и развернула лицом к Жеке. — А это, Джузеппик, Же-ня… Это Та-неч-ка. — При этом она всячески избегала встречаться взглядом с лучшей подругой. Видимо, страшно волновалась, как отреагирует ироничная Жека на появление дедули.

И напрасно! Жека сияла, как начищенный самовар. Еще бы! Она, бедняжка, уже приготовилась к тому, что Надька припрется под ручку с Микеле Плачидо, а тут — о радость! — явился дед с бородой.

Итальянец улыбался, кланялся и повторял во все стороны: «Буоно сера!» С поспешной предупредительностью снял с тети Нади шубку и, будто паж при королеве, держал ее под локоток, пока она стаскивала сапоги и переобувалась в туфли. Наконец повесил на вешалку свою курточку и энергично, по-мужски, одернул рукава пиджака, блеснув золотыми запонками. В дорогом темном костюме, с отличным строгим галстуком и седой бородкой старикан выглядел очень даже презентабельно. Неряшливый, откормленный гусь Али-Баба ему и в подметки не годился.

Надо полагать, Жека подумала о том же самом: резко помрачнев, она с язвительной ухмылочкой ткнула подругу в бок:

— Надьк, он у тебя никак профессор?

Расческа испуганно замерла в золотистых волосах. Тетя Надя, которая поправляла прическу, то и дело кокетливо поглядывая через зеркало на восхищенного ею «Джузеппика», ужасно стушевалась:

— Джузеппе раньше водил трейлеры… но он уже давно на пенсии.

— Да что ты говоришь! А смотрится как приват-доцент! Вот что значит чувак из Европы! Классный кадр!

— Правда? — Наивная тетя Надя поверила. Или ей очень хотелось поверить. С благодарностью посмотрела на Жеку и, улыбнувшись, весело защелкнула замочек на парчовой косметичке. — Давайте, девочки я буду вам помогать. Что еще нужно сделать?

«Девочки» смеялись, рассматривали подарки, бегали из кухни в комнату с тарелками и бутылками, а «жених», вежливо примостившись на краешке дивана, водил по стенам круглыми, словно пуговки, глазами. Пуговки с интересом остановились на большой фотографии бабушки Нины, потом на антикварном буфете из карельской березы.

Водрузив на стол хрустальную немецкую вазу с хризантемами, вредина Жека крадучись выглянула в коридор, прислушалась и, убедившись, что подруга по-прежнему активно хлопочет на кухне, с лисьей улыбочкой подсела к гостю на диван.

— Джузеппе, как там тебя по батюшке? Как насчет парле ву франсе?.. Но?.. А ду ю спик?.. Тоже мимо? Таньк, ну что ты мне все рожи корчишь? Дай поговорить с человеком! Шпрехен зи дойч?.. Короче, ни бе, ни ме, ни ку-ка-ре-ку! Азохен вей! Откуда ж ты взялся такой непродвинутый? В школе хоть учился? Или сразу за баранку?

Не понимающий ни слова по-русски несчастный дед, который сначала смешно тряс головой, теперь радостно закивал.

— Теть Жень, угомонитесь!

— Уж и пошутить нельзя ради праздничка! Прошу к столу, Джузеппе Гарибальдыч! Как говорится, чем богаты, тем и рады!.. Нет, ты давай-ка садись во главе стола! Будешь сегодня за мужика.

За праздничным столом, по количеству бутылок итальянского вина, отечественного шампанского и всевозможной еды — местной и привезенной тетей Надей, не рискнувшей положиться на Жекины кулинарные таланты, — в самом деле напоминавшим лукуллов пир, радушная хозяйка изо всех сил изображала безудержное веселье, сумасшедшее гостеприимство, изысканный политес, но, как только жених с невестой чокались и замирали, томно глядя друг на друга, или дед, получив беленькую ручку со старинными колечками, надолго прикладывался к ней седыми усами, тетенька энергично толкала племянницу под столом ногой и подмаргивала: мол, совсем наша Надька тронулась!

Спору нет, телячьи нежности в преклонном возрасте выглядели довольно комично, но, с другой стороны, значительно симпатичнее, чем полное их отсутствие.

После боя курантов по телику, звона бокалов, поздравлений и дружного, в три голоса «ура!» лобзанье ручки так затянулось, что Жека устала моргать.

— Д-а-а-а, Надежда, вот это, я понимаю, любовь! Потрясный чувак! Слушай, Надюх, будь человеком, подыщи и девушке какого-нибудь знойного синьора!

— Вот приедешь к нам в Италию, сама себе и найдешь! — Счастливая тетя Надя лишь на секунду отвлеклась от «знойного синьора», снова заботливо подложила ему салатика, намазала бутербродик с икрой и даже не заметила, как лучшая подруга, побледнев и выронив вилку, будто громом пораженная, откинулась на спинку стула.

— Ты что, на полном серьезе хочешь уехать? А как же твой бизнес?

«Героическая баба», как часто называла ее Жека, при слове «бизнес» вздрогнула и сникла прямо на глазах.

— Ох, Жек, если бы ты знала, как мне надоел этот бизнес! Стараюсь, работаю с утра до ночи, выкладываюсь, и ничего не получается. Одни отрицательные эмоции. Сил нет терпеть всех этих хамов и жуликов! Только успеваю раздавать бесконечные взятки. Таможне, ментам, эпидемке. Переехали в новое помещение, тут же повадились местные пенсионеры. Требуют денег, иначе грозятся устроить нам антирекламу. Такой, вот, ветеранский рэкет… — Тетя Надя задумалась, и вдруг в небесно-голубых глазах сверкнули слезы. — Пока папа был жив, он мне очень помогал. Вернее, я ему. Ты знаешь, Женечка, папа всю жизнь проработал в торговле. А перед смертью он сказал мне: бросай ты, Надюша, это дело. Для бизнеса нужен другой характер. Мы с мамой воспитывали тебя для другой жизни. Без меня… тебе будет… очень тяжело… — Слабый голос сорвался, и бедненькая тетя Надя, которая год назад похоронила маму и совсем недавно отца, расплакалась.

Ничего не понимающий дед перепугался, заметался вокруг стола, налил воды в стакан, протянул белоснежный носовой платок. Улыбнувшись сквозь слезы, тетя Надя что-то сказала ему по-итальянски, он послушно пересел в кресло к телевизору и с видом инопланетянина воззрился на безумную новогоднюю тусовку. Верные подруги обнялись.

— Извините меня, девочки.

— Ладно, ладно, все нормально, не рефлексируй!.. Надюшк, ну на черта тебе уезжать в этот «сапог»? Чего там хорошего?

— Ты же никогда не была там, Женечка. В Италии замечательно! Тепло, солнце. А у нас все зима и зима. Купим с Джузеппиком домик у моря, будем разводить виноград, апельсины, всякие красивые цветы.

— Рухнуть с дуба, что выдумала! Рано тебе цветочки-то разводить, ты у нас еще молодуха!

— Какая я молодуха? Старая я уже… — В свете свечей, со стертой помадой и потускневшими от слез глазами тетя Надя действительно казалась постаревшей. — Жек, у тебя есть сестра, Танечка, а я теперь совсем одна. Но ты не расстраивайся раньше времени, еще годик я точно поработаю. Жалко бросать папино детище. Он вложил в этот магазин столько сил и здоровья…

Грустный какой-то получился праздник. В начале второго гости уже откланялись.

Захлопнув за ними дверь, Жека спародировала очень даже мило улыбнувшегося на прощание дедушку и со злостью потрясла кулаком ему вслед:

— У, зараза! Сладенький такой, паразит! Мягко стелет, жестко спать!

— По-моему, вы не объективны, теть Жень. Совсем неплохой дед. Вполне приличный.

— Эх ты, салага! Понимала бы чего! Думаешь, я ревную? Фигушки! Я за Надьку переживаю! Как она могла купиться на облизывания этого престарелого шоферюги, уму не растяжимо! Дура доверчивая! Слепому же видно, что он жулик чистой воды! С чего бы это, скажи на милость, у него вдруг так кровь взыграла на восьмом десятке?

— Не знаю. Говорят, любви все возрасты покорны…

— Ты брось втюривать мне дешевые хрестоматийные цитатки! Здесь тебе не у Пронькиных на даче! — Снова оглянувшись на дверь, суровая, излишне подозрительная Жека, впрочем, имеющая все основания не доверять никому, понизила голос до шепота, будто дед мог ее услышать: — Эта наивная идиотка собралась загонять квартиру и дачу! Хату у моря она будет покупать! Вот увидишь, обжопит ее этот старый мафиози и вся любовь!.. Пойдем, подруга, промочим горло с горя?

— Я, с вашего позволения, попью чайку.

— А я, с твоего позволения, наклюкаюсь в стельку!

По мере убывания сигарет и вина бурное негодование потихоньку сходило на нет.

— На черта Надюхе сдался этот секонд-хенд? Чего с ним делать-то? Макароны вместе жрать?.. Хотя, конечно, Надьку понять можно. Она баба домашняя, хозяйственная. Ей бы семью, детишек кучу, а она одна как перст. Проваландалась всю молодость с женатым мужиком. Борцом за дело коммунизма. Вроде как любовь! Кадр проморочил ей башку, нашел себе свежачок и послал Надьку к едрене фене! Тоже был сладенький. Вроде этого. Хуже нет сладких мужиков! Пудрят мозги, а сами, паразиты, себе на уме! — Тетенька затянулась сигаретой, выпустила дым к потолку задумчивым колечком и в конце концов в большом сомнении пожала плечами. — Фиг его знает, может, я зря наезжаю на старика Гарибальдыча? Вдруг он и впрямь втюрился? А чего? В Надьку втюриться как делать нечего. И он тоже не самый хилый вариант. Потому как, если достанет сильно, можно запросто его отлаять, все равно ни хрена не поймет, если дед пошлет, Надька не поймет…

У тетеньки уже заплетался язык, взгляд приобрел некую неподвижность, но она расфилософствовалась о превратностях женской судьбы при «коммуняках», предалась воспоминаниям о далеких семидесятых-восьмидесятых, с примерчиками идиотской доверчивости «баб» и вероломства «паразитов мужиков», и никак не желала отпустить обзевавшуюся племянницу, мечтавшую выспаться и с утра засесть за учебники. Истории о коварстве и любви закончились одновременно с бутылкой итальянского вина.

— Теть Жень, пожалуйста, не пейте больше.

— Угу… — Жека клюнула носом, нетвердой рукой, расплескав на скатерть, налила сока и, отпив глоток и скривившись, вытерла губы рукавом новогоднего платья. — Короче, проведу с Надюхой разъяснительную работу, чтоб она не вздумала оформлять фазенду на Гарибальдыча, и нехай отваливает! Нашего-то, отечественного, мужика где теперь возьмешь? Интеллигенты все в депрессухе, бизнесменам мы, старые кошелки, на фиг не нужны. Они уже давно подсуетились и поменяли своих толстых теток на молодых девок. Остается одна пьянь и деклассированные элементы. Так что ни хрена нам здесь не светит. Окромя пенсиона баксов в семьдесят, чтоб побыстрей копыта откинули! — Изобразив горькие, сотрясающие ее рыдания, мастерица разговорного жанра опять взвилась. — Сбрендила, Надька! Родину бросать из-за какого-то затруханного итальянца! Бизнес, друзей! Да ни один мужик того не стоит! Правильно я говорю?

Резкий звонок всю ночь молчавшего телефона лишил возможности возразить: все люди разные и каждый выбирает то, что ему больше нравится. И отлично, что лишил: иначе, пожалуй, нескончаемый монолог продлился бы до утра.

— Алло, алло! Слушаю вас! — раз сто прокричала «мужененавистница», никто не отозвался, и, разгоряченная большим количеством выпитого, она чуть было не расколошматила трубку о стену. — Твою мать! Думала, это джигит, змей подколодный, догадался поздравить девушку с Новым годом!

Закручинившись, тетенька обняла племянницу и очень ласково и печально потерлась щекой, привычно пахнущей сигаретным дымом:

— Надька говорит, она теперь одна, а я не одна? Инка в Нижнем, ты от меня смоталась. Танюх, перебирайся ко мне обратно. Без тебя, подруга, скучно до обалдения!

Долгожданное признание очень тронуло, но где гарантия, что с возвращением джигита горячо любимая племянница вновь не почувствует себя приживалкой?

— К сожалению, не получится. Понимаете, я договорилась заниматься с учениками и отказаться теперь будет неудобно. Но обещаю приезжать к вам почаще.

4

Совсем она закружилась в снежной метели, забегалась по ледяным тротуарам: зачеты, экзамены, библиотека, шесть уроков в неделю. В горле першит, голова чугунная. Сейчас бы чаю горячего и спать! Но за дверью наверняка уже поджидает Анжелка… Так и есть.

— Где ты все таскаешься? Обещала позаниматься со мной, я все жду-жду, а тебя все все нет и нет!

— Извини, так получилось. Занималась с учеником, а его бабушка ушла в магазин и пропала. Родители уехали отдыхать. Не могла же я бросить Антошку одного? Как выяснилось, бабушка поскользнулась и сломала ногу. К счастью, сумела оповестить нас о своем падении по мобиле. Мы с Антошкой схватили машину, погрузили бабушку и повезли в травмопункт, а там переломанных — тьма. Гололед.

— Если ты у своих учеников заместо скорой помощи будешь, много не заработаешь!.. Чего ты на меня так смотришь?.. Я как бы пошутила. Давай покушаем?

— Анжел, я уже сто раз повторяла: применительно к себе надо говорить «есть». Я ем, мы едим, давай поедим. И не «заместо», а «вместо».

— Хватит тебе! Прям учительница первая моя! Все так говорят! — Швыркова почему-то разозлилась — с яростью захлопнула холодильник.

— Мало ли что все говорят? А вообще, как хочешь, так и говори. В конечном счете это не мое дело. Ты сама просила.

— Да пошла ты знаешь куда!

После такого хамства оставалось только с гордым видом прошествовать к себе, не зажигая света, упасть на тахту и горько пожалеть о своем дурацком самолюбии, которое не позволило вернуться к Жеке. В отличие от эгоцентристки Швырковой, Жека сразу бы заметила, что Танюха заболела, что бедную девочку трясет, будто в лихорадке, что у нее, скорее всего, высокая температура и что ей ужасно хочется горячего чая. Жека в беде не бросит! Даже если бы у нее сейчас пил «кофэ» Али-Баба, она все равно засуетилась бы вокруг племянницы: притащила бы здоровенную кружку чая с лимоном или с малиной, аспирин, по-родственному укутала одеялом. А тут лежи и мучайся! Ни градусника, ни лекарств… Ну, ничего. Завтра последний экзамен — и она свободна как ветер! Купит подарки и уедет в Нижний на все каникулы. И никогда больше не вернется в эту чертову квартиру. Пусть Швыркову караулит кто-нибудь другой.

Еле дождавшись, когда заткнется орущий телик, отмяукают положенное Анжелкины кумиры и, расслабленная песенками про любовь, она погрузится в глубокий сон, несчастная квартирантка, у которой горло уже сковало, будто свинцовым обручем, на цыпочках пробралась на кухню.

От горячего молока с содой стало полегче. Набросив на одеяло еще и дубленку, она согрелась и, кажется, уснула… Нет, не уснула. Откинула невыносимо тяжелое, огнедышащее одеяло, выскочила в раскаленной ночной рубашке на улицу и помчалась через темный город к вокзалу. Не светилось ни одного окна, и все двери громадных, подпирающих небо зданий были заколочены досками крест накрест. Бездомная, она спотыкалась, падала и плакала. На безлюдном перроне фонари тоже не горели, а черные поезда проносились мимо…

Зимний рассвет наступает поздно. Будильник еще не звонил. Если бы не экзамен, легкий стук в дверь никогда не нарушил бы Анжелкин сон.

— Извини, пожалуйста, у тебя случайно нет аспирина? Я заболела.

Заспанная Анжелка на удивление резво подскочила и в поисках лекарства начала носиться по комнате, открывая дверцы и выдвигая ящики.

— Вот! Американский. Сразу все пройдет.

Горячий раствор штатовского порошка в самом деле воскрешал из мертвых.

Жизнь имеет обыкновение время от времени ставить подножки. Причем именно там, где их не ждешь, и именно тогда, когда ты в отличном настроении. Скажем, после сданной на пятерку занудной истории средневекового Востока. Билетов ни на сегодня, ни на завтра не оказалось, только на послезавтра, на дневной.

На улице от дыхания валил густой пар. Жаркое метро напоминало баню. В Охотном ряду двадцатиградусный мороз больно куснул за потрескавшиеся губы, пробрался под дубленку, под свитер, под майку, и планы на послезавтра подверглись корректировке…

Термометр выдал тридцать девять и две.

— Говорила я тебе, что б ты не ходила на экзамен! Надо было врача вызвать! — Анжелка повозмущалась капризным тоном, покрутилась и опять потрясла за плечо. — Слушай, мне сейчас как бы отвалить надо. Часа на три. Могу по дороге в аптеку зайти.

— Не нужно… Хотя, если тебя не очень затруднит, купи мне что-нибудь от кашля…

Вернулась крошка значительно позже и, загадочно улыбаясь, вывалила из сумки кучу лекарств.

— Чего сейчас расскажу! Классно, что ты заболела!.. Ой, дура я! Просто я в аптеке с таким парнем познакомилась! Улет!

— И что, интересно, он покупал в аптеке?

— Не то, что ты думаешь! — Анжелка, кажется, оскорбилась. — Ничего такого он там не покупал. Покупал, между прочим, аскорбинку, чтоб не болеть. И, между прочим, свидание мне завтра назначил. В пять часов. Этот молодой человек — как бы студент. Высокий, блондин, глаза голубые! Сказал, может, в театр завтра сходим.

— Разве ты завтра не летишь домой?

— Чего я там по жизни забыла? На Новый год была, и хватит.

5

Слепящие огни электрички неслись прямо навстречу! Мост качался, выскальзывали из-под ног обледеневшие ступеньки, руки вместо перил хватали воздух, еще секунда — и все!.. Спасла зазвонившая телефонная трубка.

— Это кто?

— Таня.

Кошмарный сон трансформировался — стал тягучим и сладким. В сумрачной комнате, где слабый свет настольной лампы образовывал загадочные тени, они были только вдвоем. Он молчал, но звук низкого, эротичного голоса уже заворожил, пробудил томительные желания. От жаркого дыхания в трубке запылала щека, а причудливая тень на потолке сложилась в профиль мужчины с крепким подбородком.

— Анжела где? — Нет, в его интонации не было ничего такого.

— Она ушла погулять.

— А ты… почему… не гуляешь? — Нет, было! Чересчур большие паузы.

— Я болею.

Самые простые, обычные фразы ничего не значили — они были лишь фоном. Трубка накалялась от многозначительного молчания, кружилась голова, пересохшие от жара губы мог спасти только его долгий-долгий, влажный поцелуй…

— Что ж это ты такая молодая и болеешь? Передай Анжеле, пусть позвонит, а то совсем пропала.

Нахально-равнодушный тон и резкие короткие гудки вновь ввергли в лихорадочный озноб, но теперь сильнее всех других чувств была ненависть. Взбешенная собственной глупостью и неспособностью управлять низменными инстинктами, которые вызывал у нее этот мерзкий, ничтожный тип, противная самой себе, она швырнула трубку на кресло и обхватила голову руками: ужас! «Многозначительное молчание»! Да он просто хам деревенский, который не считает нужным здороваться и прощаться! Смотрит телик или дует пиво на своей кухне с колоннами и между делом бросает идиотские реплики в телефон… А рядом сидит его прожорливая тетка и столовой ложкой наворачивает гигантских размеров торт.

Уловив ощущение брезгливости и ухватившись за него, мастерица пофантазировать, она возликовала и принялась нагромождать одну примитивную деталь быта господ Швырковых на другую: если образ Анжелкиного отца опростить, утрировать, сделать его смешным, можно с легкостью избавиться от проклятого наваждения.

Фантазии, подогретые температурой, завели довольно далеко, но не хватало чисто реалистических подробностей, и тут — о радость! — хлопнула дверь. Румяная с мороза Швыркова вполне могла добавить недостающие «штрихи к портрету», если ее чуть-чуть разговорить.

— Чего расскажу сейчас, прям со смеху сдохнешь! Только в туалет сбегаю.

При ярком свете включенной люстры с так похожей на отца, по-дурацки хихикающей Анжелкой, забравшейся с ногами в кресло, избавиться от шлейфа бредовых галлюцинаций уже не составляло никакого труда, и все же…

— Тебе только что звонил твой отец и просил позвонить. Сказал, что ты пропала.

— Ага, вспомнил! Воспитатель! Пусть своего Максима лучше воспитывает. Он чего, не может мне по мобиле позвонить?

— Не знаю… А Максим это кто?

— Брат мой младший. Ему девять лет уже. Ты б знала, как отец его любит! Когда дома, только с ним и играет. То в железную дорогу, то в войну. Носятся по всему дому прям как ненормальные! Один раз даже вазу напольную разбили. Пришлось скорую вызывать, матери с сердцем плохо было. Жалко ведь!

— С сердцем? Я думала, у тебя очень молодые родители.

— В принципе молодые. Когда они меня родили, матери лет двадцать было, а отец только в армию пошел… Ладно, ну их! Лучше я тебе про театр расскажу, умрешь! — Швыркова опять захихикала и закатила глазки: — Ой!.. Не, сначала мы погуляли, конечно. Потом пошли в театр, а билетов нигде нет. Ходили-ходили, нашли какой-то театр, и билеты есть…

Анжелкина информация об отце, вопреки страстному желанию раз и навсегда выбросить его из головы, очень заинтриговала. Мрачный, самодовольно надутый, он, оказывается, умел быть другим: играл в войну, носился по дому, разбил вазу… После чего в растерянности — или свирепо? — взглянул на завопившую истошным голосом, схватившуюся за сердце тумбу-жену, которой напольная ваза дороже всего на свете… Нет, не свирепо. Тогда обошлось бы без скорой. Выходит, растерянно. Если учесть, что «сердечница» старше года на два, то, скорее всего, именно она и командир в доме. Кстати, сколько же, получается, ему лет? В армию идут в восемнадцать, Анжелке будет двадцать, стало быть, тридцать восемь. А женился он в семнадцать. Рановато! Надо полагать, всему виной — предстоящее Анжелкино появление на свет. Одним словом, женили парня… Так-то оно, может быть, и так, только господин Швырков и отдаленно не походил на свой новый «портрет»…

— Таньк, ты чего, уснула? Я говорю, говорю, а ты не слушаешь!

У больных есть свои колоссальные преимущества: если хочешь спрятать свои мысли, можно сделать вид, что, сама того не желая, задремала, потом чуть приоткрыть глаза, со стоном загородиться рукой от невыносимо резкого света и, дождавшись, когда он сменится на рассеянный, настольный, подсунуть под спину подушку.

— Я вся внимание!

Возбужденная театралка оседлала стул, и по стене загуляла смешная тень — длинная кегля с растопыренными граблями-пальцами.

— В общем, зашли. Такой нормальный театр, кресла бархатные… Сначала я не очень врубилась. Чего-то не из нашей жизни. Как бы немцы они… или американцы? — Анжелка на секунду задумалась и, отмахнувшись, снова захрюкала от смеха. — Баба там одна здоровенная была, все к мужикам приставала! После юбку задрала, а это мужик переодетый. В колготках! Прям на голое тело! Без трусов! А мы в первом ряду! Ой, не могу! Мне-то в принципе наплевать, смешно только до ужаса, а Сергей…

— Сергей — это твой молодой человек?

— Ага…Смотрю, Сережка сидит красный и на меня даже глядеть боится. Короче, спектакль про этих, про голубых, про лесбиянок всяких. Еще бы артисты эти молодые были, а то плешивые, бабы толстые, прям как лошади! Одна ваще седая. Миллионершу играла, а сама вырядилась как с Черкизовского рынка!.. Ха-ха-ха!.. Уже место на кладбище пора заказывать, а она все про секс! Раздеваться стала, чуть не догола!

Очевидно, неискушенная Швыркова чего-то недопоняла. В театре такого безобразия быть не могло!

— Где вы были? В каком театре?

— А я почем знаю? Где-то здесь, недалеко. Там еще памятник какой-то стоял… Не, не помню!.. Короче, они такое болтать начали! Я тебе даже постесняюсь сказать, а при парне ваще слушать противно. Я Сережке грю: давай в перерыве уйдем? Он так обрадовался! После извинялся всю дорогу. Я, грит, не знал, про что этот спектакль. Я грю: да ладно!

Крошка так здорово изобразила, как она махнула рукой своему Сережке и с кокетливым смущением отвернулась, что невозможно было удержаться от комплимента:

— Анжелк, тебе самой надо было идти на актерский, а не на исторический.

Швыркова не нашла ничего лучше, как, высунув язык, брезгливо сморщиться:

— Делать мне больше нечего! За три копейки перед всеми там раздеваться!

Возмущаться и с жаром доказывать ей, что этот идиотский спектакль — исключение, а актерская профессия — одна из самых замечательных, не имело никакого смысла. Если человек не знает названия театра, не поинтересовался, кто автор пьесы, кто режиссер, не запомнил ни одной фамилии актеров, то о чем с ним вообще можно говорить? Только портить себе настроение.

Тени за Анжелкиной спиной плавали. От томных самодовольных потягиваний.

— Слушай, а Сергей — смешной такой! Целоваться не умеет. Хотя уже на третьем курсе. Забыла только, в каком он институте. Вроде в экономическом. Послезавтра как бы опять встречаемся. С утра. Пригласил меня к себе на дачу. Как думаешь, поехать?

— А его родители там будут?

— Ну ты дурная! Зачем ему меня пр

иглашать, когда у него там родители?

— Я бы не поехала. Целоваться он и не умеет, зато, может, умеет все остальное. Вдруг он на этой даче не один, а с целой компанией парней? Ты же его совсем не знаешь!

Вместо того чтобы прислушаться к мудрому совету, Анжелка обозлилась:

— Дура ты, Киреева! Просто завидуешь мне, и все!

6

Не красавец, но по-мужски страшно обаятельный председатель колхоза в гимнастерке без погон, чем-то неуловимо похожий на Анжелкиного отца, все никак не решался объясниться в любви хорошенькой учительнице. Девушка тоже смущалась и, потупив серые глаза, нервно теребила толстую русую косу. Живописная речка журчала и искрилась. Шумели белые березы. Председатель колхоза коснулся девичьей руки, перепугался больше учительницы и замолк на полуслове.

Не захватывающе, но трогательно! Интересно, в те далекие, послевоенные времена в самом деле доминировали такие пуританские нравы или это всего лишь плод воображения режиссера?

Телефонный звонок заставил вспомнить о нравах иных: вдруг с этой балдой Анжелкой случилось что-то ужасное и она взывает о помощи?!

— Доброе утро… — Спокойный, немолодой женский голос никак не мог принадлежать изнасилованной компанией парней Швырковой, и сердце вернулось к привычному ритму.

— Здравствуйте.

— Это Людмила, хозяйка квартиры. Я хотела бы приехать убраться, вам удобно?

— Конечно, конечно, приезжайте, пожалуйста.

В черно-белую телеромантику ворвалась красочная современность без тормозов: мезим для желудка незаменим, диарея, средство для чистки унитазов. После заключительного ролика про затрудненное мочеиспускание, проблемы с потенцией etc… актеру в солдатской гимнастерке пришлось очень постараться, чтобы к сцене свадьбы полностью восстановить свое загадочное, не поддающееся медицинскому диагнозу мужское обаяние.

Деревенские бабушки кричали «горько!», молодые краснели, что отчетливо было видно даже на черно-белой пленке, — стеснялись бедняжки обнародовать свои чувства при большом скоплении односельчан. Тайное, постыдное желание подсмотреть, как поведет себя в постели председатель колхоза, эпизодически — вылитый Анжелкин отец, не осуществилось: закукарекал петушок на плетне, и молодожены, взявшись за руки, отправились в поле. Мощные комбайны, колосья пшеницы во весь экран, «конец фильма»… Входная дверь открылась. Видимо, у хозяйки имелся свой ключ.

Обалдеть! Шпионка и жадина, по Анжелкиным уверениям, оказалась благообразной теткой с интеллигентным лицом. Высокой, тонкой, элегантной — в длинной норковой шубе, маленькой черной шляпке и мягких сапогах.

— Доброе утро. Меня зовут Людмила Трофимовна, а вас?

— Таня. Здравствуйте.

— Ах, Таня! Тогда разрешите поздравить вас с прошедшим днем вашего ангела.

— Спасибо.

— Позвольте узнать, как поживает мадемуазель Швыркова? — На первый взгляд благообразная, на второй — по-мещански манерная, мадам повесила роскошную шубу на «плечики», убрала в стенной шкаф и насмешливо скривилась. — Надеюсь, она достойно проводит каникулы?

— И я надеюсь на это.

— А вы откуда будете, тоже из Тюмени?

Тетка явно была не прочь поприкалываться не только над Анжелкой, но и над девочкой Таней, однако этот номер у нее не пройдет!

— Из Нижнего Новгорода. Есть такой замечательный город на великой русской реке.

— Из Нижнего? Вы там, наверное, уже и забыли про Алексея Максимовича? — Скептически усмехнувшись, мадам стащила с коротких пальцев, странно не соответствующих утонченному облику, золотые кольца с бриллиантиками и сложила их в кожаную косметичку… — Когда-то, в былые благословенные времена, я защитила диссертацию по творчеству этого гениального писателя. Она называлась «Влияние творчества Горького на торжество метода социалистического реализма в литературе стран народной демократии». А мой папа был всемирно известным ученым, академиком. Он работал в Академии общественных наук. Васков Трофим Егорович. Вам знакомо это имя?.. Хотя вы еще слишком молоды.

— Что вы! Кто же не знает академика Васкова, Трофима Егоровича?

Глупая тщеславная тетка просияла:

— Да? А мне казалось, современная молодежь такая необразованная! Думается, я не ошибаюсь. Вы всего лишь приятное исключение. Танечка, не будете ли вы настолько любезны некоторое время посидеть на кухне? Пока я буду пылесосить.

Пылесос гудел больше часа. За это время удалось изучить все Анжелкины журналы с глянцевыми картинками из жизни эстрадно-киношных звезд. Потрясениям не было конца: откуда у этих сомнительных дарований такие умопомрачительные интерьеры? Впрочем, швырковско-васковская кухня выглядела куда пошикарнее той, где с тарелкой креветок в руке застыла известная в узких кругах актриса.

Хотелось бы и самой пожевать чего-нибудь, однако смущало присутствие Людмилы: даже сидеть сложа руки, в то время как тетка предпенсионного возраста драит полы, было не очень-то вежливо, а уж обедать и подавно.

— Людмила Трофимовна, не желаете ли вместе со мной отведать макарон?

— Макарон? Нет, благодарю вас. Тем не менее с удовольствием слегка перекушу с вами за компанию. Минут через десять.

Так долго ждать не пришлось. Буквально через минуту дочь всемирно известного академика влетела на кухню, по-хозяйски распахнула холодильник и выгрузила на стол почти все его содержимое. Не боясь гипертонического криза, насыпала в кружку три ложки растворимого кофе и с лихорадочным блеском в глазах приступила к трапезе. Вряд ли столь изящная дама могла обладать гренадерским аппетитом, скорее — из жадности наедалась впрок. Как верблюд.

«Слегка перекусив», Людмила закурила тонкую сигарету и принялась бесцеремонно разглядывать свою новую квартирантку, которая уже давным-давно листала журнальчик.

— А ваши родители, Танечка, чем занимаются, если не секрет? Тоже нефтедобычей?

— Папа — завкафедрой математики, мама преподает русский и литературу в школе.

— Приятно слышать. Я сразу подумала, что вы не из этих. И что же тогда, позвольте полюбопытствовать, связывает вас с мадемуазель Швырковой?

— Мы вместе учимся.

— И в силу обстоятельств вынуждены жить здесь?.. Да, все мы теперь жертвы обстоятельств! Я ведь тоже не от хорошей жизни вожу грязь за этими нуворишами!

Посчитав улыбчивое молчание за проявление классовой солидарности, приставучая тетка подалась вперед и саркастически усмехнулась:

— Хозяева жизни! Еще изображают из себя каких-то там бизнесменов! Много ума не надо, чтобы заниматься таким прибыльным дельцем! Миллионы долларов уже нажили на нашей нефти! — При воспоминании о швырковских миллионах у тетки начала дергаться щека. Будто от нервного тика. — Нефть должна принадлежить народу! Всему народу!

В стремлении хоть чем-то компенсировать отсутствие дивидендов от полезных ископаемых, Людмила снова набухала полную кружку дорогущего швейцарского кофе, с яростью отхлебнула и поперхнулась. Как прокомментировала бы Жека: жадность фраера сгубила! Однако отчаянный кашель не приостановил вулканического негодования:

— Приличные… кхе!.. люди перебиваются с хлеба на… кхе!.. воду, а эти… кхе!.. явились неизвестно откуда и захватили… кхе-кхе-кхе!.. все! Как вам это нравится?

— Мне не нравится.

Мышление у тетки было стереотипное, но в отличие от большинства себе подобных она не ограничивалась пустопорожней словесной критикой: прикончив кофе, с революционным пылом стала уничтожать пушистенькие киви, очевидно, руководствуясь традиционным русским лозунгом «Грабь награбленнное!»

— Да, ужасные времена! Кому сейчас нужна наука? Литература? Смешно! Теперь кругом одни мэнеджеры! Продавщицы у нас в овощном, и те мэнеджеры! — Вложив в букву «э» всю переполнявшую ее ненависть к новым порядкам, грозная обличительница современности замолкла. Давясь, через силу сжевала два банана и, видимо, посчитав свою задачу выполненной, устало подперла голову рукой. — Мой вам совет, Танечка, не теряйте напрасно времени на свою историю. С вашей внешностью вы вполне можете сделать свою жизнь гораздо более комфортной. Устраивайтесь в какое-нибудь рекламное агентство. На фирму. Найдете там себе богатого мужа или спонсора. Лучше иностранца. И поторопитесь, молодость проходит так быстро!

Да уж! На ярком солнышке, обычно заглядывающем на фирменную кухню как раз в обеденное время, высветились морщинки возле бледно-голубых глаз, бороздки на длинной шее и старческие желтые пятнышки на руке с короткими пальцами.

Уборка продолжалась еще часа два, затем последовал получасовой «файв о’клок».

Расправившись с энным количеством харчей, купленных на украденные у народа нефтедоллары, революционерка облачилась в меха и укатила на «фольксвагене» к себе на дачу в Архангельское, где она, горемыка, «вынуждена ютиться в двух комнатках, а остальные шесть сдавать абсолютно бездарному, но сумасшедше богатому автору детективных романов, рассчитанных исключительно на дебилов. Которых у нас теперь большинство!».

От бешеной Людмилиной энергетики, ее тяжелой ауры и беспардонных советов у обалдевшей квартирантки снова поднялась температура. Температура за окном тем временем понизилась. Минус тридцать! Где же Анжелка, черт ее побери?!

Ох, как же они надоели, все эти зацикленные исключительно на себе анжелки, все эти помешанные на деньгах людмилы с их клишированным мышлением! Так хочется домой! Хотя бы на один день.

7

Закутанная в сто одежек — не девочка Таня, а куль! — она благополучно приземлилась на автобусной остановке, перебежала через заснеженную улицу с далекими огоньками машин и потопала — скрип-скрип-скрип — по дорожке между мебельным и аптекой.

В желтом окне темнел знакомый силуэт. Мамочка! Ждет! Перебросив тяжеленную сумку с плеча на плечо, неповоротливая дочь припустилась бежать, взлетела на третий этаж и очутилась в ласковых объятиях, пахнущих домом, теплом, уютом.

— Танюшка! Не замерзла? Умница, что оделась потеплее! У нас такой мороз! — Размотав платок на своей задыхающейся от счастья Танюшке, Инуся чмокнула в обе щеки и сразу захлопотала. — Раздевайся, мой ручки, я тебя покормлю. Сварила твой любимый рассольник и сделала блинчики с мясом. Как ты, дружочек? Горлышко не болит?

— Ничего не болит. Как Бабвера? А папы нет?

— Папа скоро будет, он пошел играть в теннис. Бабвера, слава богу, сейчас спит, так что я смогу спокойно посидеть с тобой.

В полутемной ванной висели плохо отжатые, серые простыни. С них на пол, на мелкие, разбитые плитки, капала вода. Сегодняшние простыни отмокали в тазу, в жидкой пене. Зеркало над раковиной — старой, с давно знакомым рисунком ржавчины — очень точно отразило все чувства, написанные на кислющей физиономии. Чуть-чуть аутотренинга — ну-ка, улыбнись, бессовестная девчонка! — и, по крайней мере, видимость наиотличнейшего расположения духа была восстановлена.

— Как только разбогатею, первым делом куплю тебе новую стиральную машину!

— Боюсь, когда ты разбогатеешь, уже не понадобится. Это сейчас я целые дни только и делаю, что стираю. Да, ничего, просто отжим сломался, поэтому сохнет долго. Ты ешь, ешь… — Такая домашненькая в халате и фартуке, Инуся гладила по руке и смотрела с восторженной нежностью, как умеет смотреть только она одна, и больше никто. — Тань, я все время волнуюсь, как ты там живешь у своей подружки, не голодаешь?

— Да ты что! Жека дала мне с собой целую коробку макарон.

— Макарон? Ах ты, моя маленькая! — Бархатные глазки наполнились слезами. С подозрением проследив за летающей из рассольника в рот ложкой, Инуся подскочила и поставила на стол полную-преполную тарелку румяных блинчиков, от души политых густой сметаной.

— Куда ты столько? Я же лопну!

— Не лопнешь. Жалко, ничего не сумела испечь к твоему приезду. Веришь, так закрутилась с Бабверой, что не то что печь, некогда выпить чашку чаю.

— Вот сейчас и попьешь! Тащи-ка сюда мою сумку.

— Здесь что, кирпичи? Что тут у тебя?

— Килограмм твоих любимых конфеток, страшно мудреная книга для папы. Жека послала тебе две банки кофе, чай и всяких разных каш, которые не нужно варить. Для Бабверы. И три коробки конфет ее врачам. Кроме того, я купила тебе классную тефлоновую сковородку. Ты же обожаешь всякую посуду. — В кармане джинсов были приготовлены еще восемь сторублевых бумажек, но как их достать?.. — Вот, возьми, пожалуйста. Я теперь даю уроки английского.

— Нет-нет, ни в коем случае! Тебе и самой пригодится.

— Инусь! Из чисто педагогических соображений. Не ты ли говорила, что нужно поддерживать ребенка в его благородных порывах?

— Ох, Танюшка! — Инуся засмеялась и, конечно же, сдалась. — Куплю тогда памперсы для Бабверы. А теперь, дружочек, все-таки расскажи мне поподробнее, как ты живешь. Твоя Анжела — хорошая девочка?

— Девочка как девочка. Временами довольно забавная.

— Забавная? Это скорее хорошо, чем плохо, но мне было бы спокойнее, если бы ты осталась у Жеки… — Неожиданно вздрогнув, ставшая за последний год ужасно нервной, Инуся вскинула голову и прислушалась. — Кажется, Бабвера меня зовет. Ты пока не ходи к ней, я сначала сама посмотрю, как там.

В детскую, даже в лютый мороз жаркую комнатку, с пестреньким ковриком на полу и уютным диваном, накрытым пледом в серо-коричневую клетку, еще в прошлом году «переехал» папа. Вместе с компьютером, ворохом своих и чужих статей, диссертациями докторантов и аспирантов, горой мудреных книженций и научных журналов на разных языках. Но на книжном шкафу все так же сидит плюшевая обезьянка в своей излюбленной позе, спустив тонкие ножки и вытянув правую лапку. На подоконнике, между выпустившим толстую стрелку амарилисом и стагнирующим уродцем кактусом, — кукла Козетта в гипюровом платье. Затянувшаяся игра в куклы совпала с ранним увлечением романами Дюма и Гюго.

И детские книжки на месте. Вот и самая любимая, подаренная лет пятьдесят назад Бабверой маленькому папе на елку, — «Круглый год». Со стишками, веселыми и дидактическими рассказами, шарадами и картинками. В детстве толстый «Круглый год» казался еще толще, и, что поразительно, в нем каждый раз находилось что-то такое, чего там раньше никогда и не было. Потом, когда девочка подросла и у нее появились маленькие секреты, «Круглый год» из загадки превратился в отгадку: задумаешь страницу и строчку сверху или снизу… В общем, известная игра! Чепуха, конечно, но иногда пророчества сбывались. Однажды, классе в шестом, она загадала, по какому предмету завтра будет контрольная, открыла книгу на нужной странице, а там нарисован заяц с морковкой. К чему бы это? Позвонила Сашке Деминой. Сашка жутко перепугалась: Зайцев! Марк Михалыч! По математике! И точно — на следующий день была контрольная по математике.

Так, страница… сорок один. Пятая строчка сверху…

За дверью послышался веселый голос. Папа! Ура!

— Тук-тук! Девочка Таня, ты дома? — Холоднющий с улицы, папа подхватил и поцеловал в нос — как всегда. — Красивая! Большая-пребольшая! Совсем взрослая девица!

— Пап, а ты тоже ничего себе! Дай-ка я на тебя посмотрю!

В джинсах и старом свитере папочка все равно выглядел, как лорд — хранитель печати. Просто удивительно! Только немножко поправился.

— Бросил курить и принялся толстеть! — Притворщик папа печально вздохнул и, рассмеявшись, снова стиснул в веселых объятиях. — Какие у нас успехи на научном поприще? Как обычно, все отлично, да?.. Моя дочь! Молодчина, девочка Таня!

Усадив на диван, папа по привычке остался стоять. Такой высокий-высокий красавец папочка! Инуся, выглянувшая из-за его спины, казалась совсем малюткой.

— Слав, будешь ужинать?

— Ни за что на свете! Танька и так говорит, что я поправился. Чайку пошваркаем всей компанией?

— Зачем же я тогда поставила разогревать? Сказал бы сразу. Ну как хочешь! Танюш, пойдем к бабушке.

В столовой было темновато. В пятирожковой люстре горели только две лампочки. Инуся выразительно вздохнула: у папы, как ты понимаешь, не хватает времени, чтобы ввернуть лампочки — и получила в ответ полный сочувствия взгляд. Возле двери в спальню мама виновато улыбнулась:

— Только ты не пугайся, дружочек.

— Не говори глупостей, Инусь!

Пахло лекарствами и… чем-то еще, о чем нельзя было думать. Еще похудевшая, сморщенная, Бабвера лежала посередине двуспальной кровати. Такая крошечная, что в первый момент сделалось страшно.

— Бабвер, привет! Отлично выглядишь!

— Инна… это кто?

— Вера Константинна, это приехала наша Танюшка. Та-ня! Таню помните?

— Помню… Танечка. — В мутных серых глазах задрожали слезинки, и внучке стало нечем дышать. Минутный страх и малодушие сменились раздирающей сердце жалостью.

Инуся тоже расплакалась. Она вообще не может спокойно видеть чьи-либо слезы, даже по телевизору.

— Узнала. Хотя уже почти никого не узнает. Меня зовет то Инной, то мамой, то Леной. Как свою младшую сестру, которая умерла во время блокады… О господи, у меня же сковородка на плите! Ты посиди пока с ней, я только на кухне приберусь.

Тихо скрипнула дверь. Бабвера лежала неподвижно, глядя в никуда, совершенно безучастная ко всему миру. Невесомая, шершавая рука с негнущимися пальцами была почти ледяной.

— Бабвер, выздоравливай. Пожалуйста!

О чудо! Немые губы зашевелились и прошептали еле слышно:

— Что у тебя случилось?

— Нет-нет, ты не волнуйся! Ничего не случилось. Просто мне очень хотелось бы поговорить с тобой. Посоветоваться… Понимаешь, Павлик перестал мне звонить. Мне кажется, он почувствовал, что я… нет, конечно, я не влюбилась, это исключено, но я постоянно думаю о… об одном человеке. Причем умом понимаю, что Павлик несравненно лучше, и все равно ничего не могу с собой поделать. Какое-то наваждение! Скажи мне, с тобой такое бывало?

На застывшем, бесстрастном лице не отразилось ничего — ни понимания, ни осуждения, и вдруг казавшиеся неживыми, скрюченные пальцы знакомо сжали руку: все бывало! Не горюй, перемелется, мука будет! Пожатие стоило Бабвере колоссальных усилий — она задышала судорожными, прерывистыми вдохами и в изнеможении закрыла глаза.

Когда вернулась Инуся, Бабвера спала. Мама подтянула одеяло к остренькому подбородку, ласково пригладила жиденькие седые волосы и выключила верхний свет.

На плите по-домашнему уютно шумел чайник. Хлопотунья Инуся уже успела выставить на стол парадный сервиз, вазочки с вареньем, шоколадно-вафельный тортик, халву и прочие любимые лакомства своей Танюши.

В ожидании чаепития всей компанией папа грыз «юбилейное» печенье и, не теряя времени даром, конечно же, читал, по привычке держа книгу на колене.

— Что читаем?.. «Опыты» Монтеня?.. Здорово!

— Решил освежить в памяти и увлекся.

— Пап, пожалуйста, переключись на современность. Обсудим животрепещущие темы сегодняшнего дня. У меня к тебе накопилось множество вопросов.

* * *

Танюшка слушала отца с открытым ртом, а ее усталой матери все эти очень умные Славины рассуждения о славянофильстве, великодержавном шовинизме, о последней книге Солженицына безумно действовали на нервы.

Вероятно, она окончательно отупела за полтора года бессонных ночей, бесконечных волнений, неотложек, врачей, аптек, стирки, но ни итоги прошедших выборов, ни страшные террористические акты, ни судьбы Отечества ее ничуть не волновали… Старая обывательница — вот она кто! Злая, раздражительная, глупая. Подумать только, не нашла ничего умнее, как позавидовать увлеченности, с которой Слава с Танечкой обсуждают «животрепещущие темы». Ведь это замечательно, что им всегда есть о чем поговорить. Конечно, замечательно. И все-таки немножко обидно, что у них свои темы, а у нее — свои. Никому не интересные… О господи! Нужно же еще отполоскать белье! И не забыть сварить кашу Бабвере. Проснется среди ночи, а каши нет. А завтра надо будет обязательно проверить тетрадки с диктантом. И не забыть купить картошки…

— Инусь, о чем ты задумалась?

— Да так, ни о чем. Все составляю планы своих домашних дел.

— Танька приехала, а ты все составляешь планы!

Славины шуточки в последнее время раздражали невыносимо.

— Но кто-то должен подумать и об этом, правда?

Слава собрался изречь что-то еще более остроумное, но Танюшка поспешно разломила пополам конфетку и, как в детстве, когда родители начинали ссориться, засунула один кусочек в рот папе, другой — маме.

— Слушай, мам, по-моему, Бабвере гораздо лучше. Она узнала меня, это точно.

— Да, удивительно, вообще-то она не узнает почти никого. Меня называет то мамой, то Леной…

Кажется, она уже говорила об этом? Но, к счастью, не при Славе, иначе он наверняка отпустил бы сейчас еще какую-нибудь шуточку. Впрочем, он уже и не слушал — как только разговор за столом перешел с «высокого» на будничное, сразу же раскрыл на колене книгу. Зато теперь можно было спокойно поговорить с Танюшкой, не боясь его комментариев.

— Представляешь, вчера Бабвера разбудила меня среди ночи и кричит: срочно звони в бутафорский цех! Что они там себе думают? Где в конце концов гусь с яблоками? И смех, и грех! Хотя, по правде сказать, уже и смеяться нет сил, так я устала.

— Ты потому так устаешь, что излишне все драматизируешь и бесконечно суетишься. — Слава, оказывается, не так уж и увлекся своим чертовым Монтенем. Вдобавок к очень обидному, несправедливому замечанию он еще и подмигнул Танюшке — мол, ты же знаешь, наша Инуся вечно придумывает себе дела.

Слезы, ненавистные, унизительные слезы, мгновенно подступили к горлу… Не хватало еще расплакаться при девочке.

— Может быть, я и суечусь бесконечно, но все-таки пойду посмотрю, как там Вера Константинна, а ты, будь добр, достань раскладушку с антресолей.

На понимание или сочувствие выжившей из ума свекрови рассчитывать не приходилось, но рядом с ней становилось легче. Во всяком случае можно поплакать, пожаловаться, высказать шепотом все, что накопилось в душе. Как-никак живой человек.

Забытая всеми, беспомощная, жалкая, Бабвера тихонько хныкала в темноте. Не менее жалкая невестка поправила сползшее на пол одеяло и… о господи! Когда же все это кончится? К горлу подступила тошнота, лишающая сил, а нужно было опять, уже в который раз за сегодняшний день, перетаскивать худую, маленькую, но неподвижную и оттого очень тяжелую свекровь в кресло и перестилать постель.

Несчастная старуха не сопротивлялась, однако и помочь не могла. Только дрожала от холода, пока нашлась чистая бумазейная рубаха. Теперь предстояло самое трудное — переложить беднягу обратно на кровать. Звать Славу, просить его помочь, сейчас, после его несправедливых, жестоких слов, не было ни малейшего желания. Обойдутся они и без его помощи!

— Вера Константинна, ну давайте, потихоньку! — Поставив свекровь на ноги, она подхватила ее под мышки и, превозмогая боль в спине, повалила на кровать. Усадила, подтолкнула на подушку и наконец закинула показавшиеся уже совсем легкими ноги. — Вот, так!.. Уф!.. Ну и молодец вы у меня сегодня! Отдыхайте.

Не иначе как в пятый раз за сегодняшний день, «суетливая», она понеслась в ванную: поскорее прополоскать, сложить в таз с порошком, а уж кипятить и отстирывать завтра.

— Мам, ты здесь? — Заглянув в ванную, девочка непроизвольно сморщилась, однако постаралась, миленькая, улыбнуться. — Давай я тебе помогу?

— Ничего, дружочек, я сама. Сейчас отполощу, сварю кашу Бабвере и будем ложиться. Папа достал раскладушку?

— Забыл!.. Хи-хи-хи… Папа просил передать, что очень хорошо к тебе относится, и пошел спать.

— Тогда ты ложись на моем диване, а я постелю себе на полу.

— Ни за что на свете! Или я на полу, или, еще лучше, вместе. Поболтаем.

Раньше они с Танюшкой обожали спать вместе — забраться вдвоем под одеяло, обняться, пошушукаться и похохотать. Просто так, без всякой причины. Танька — ужасная фантазерка и хохотушка, да и она сама в те счастливые годы тоже была очень смешливой. Хохотали до тех пор, пока в детскую не заглядывал сердитый, взъерошенный Слава: имейте совесть, девочки! Ночь на дворе!

Все это было так давно! Сейчас, уткнувшись носиком в плечо усталой, замученной матери, у которой уже язык не ворочался, чтобы поболтать, Танюшка тоже почему-то молчала. Тикали часы в тишине, и с каждой минутой становилось все тоскливее. Но так же нельзя — девочка приехала на один день, а дома полный мрак!

— Расскажи что-нибудь, дружочек. Как там наша Жека? Что у нее новенького?

В задумчивости перевернувшись на спину, Танюшка подложила беленькие, изящные ручки под голову и уставилась в потолок, надоедливо располосованный каждую ночь светом фонаря, проникающим между старыми, узкими занавесками.

— У Жеки вроде ничего особенно новенького нет, а вот тетя Надя Шапиро выходит замуж за итальянца.

— Что ты говоришь! — Новость потрясла: и Жекины романы казались какой-то марсианской жизнью, а тут итальянец! — Наверное, красивый дядька?

— Трудно сказать. Дядьке лет семьдесят. С большим гаком. — Танюшка-хохотушка даже не улыбнулась.

Девочку определенно что-то мучило. Бархатное плечико сладко пахло юностью. Юность — тоже нелегкая пора. Столько всяких переживаний! Еще неизвестно, когда их больше: в молодости или в старости.

— Ну что ж, должно быть, он хороший человек. Дай бог Надюше счастья! Она славная женщина. Скажи мне, дружочек, почему ты такая грустная? Это я виновата? Очень сердитая сегодня, да?

— Разве ты сердитая?.. Мам, а Павлик не звонил? Ты давно его не видела?

— Давно. Что-нибудь случилось? Вы поссорились?

— Нет, мы не ссорились. Спокойной ночи.

Девочка с характером — ни за что не поделится своими печалями! — решительно отвернулась к стенке, украдкой повздыхала, но, к счастью, молодость берет свое: очень скоро послышалось милое легкое посапывание.

А ее уже далеко немолодая мать не спешила уснуть, пытаясь удержать редкие счастливые мгновения покоя рядом со своей любимой девочкой и отгоняя страшную мысль о том, что всего через несколько часов вновь наступит утро. После бессонной ночи, противная самой себе, она будет ползать, как сомнамбула, по квартире и мечтать о мягком, пушистом сугробе возле подъезда, куда хочется упасть всякий раз, как только выходишь на улицу. Упасть и уснуть. Может быть, она уже сошла с ума?.. Безусловно, сошла. Ведь завтра не надо тащиться на службу. Какое счастье!

Перед глазами плавно закружились незнакомые, манящие к себе картины…

— Инна! Инна! Есть хочу!

О господи! Весь день спит, а ночью бодрствует. Ничего не соображает, все путает, еле языком ворочает, а как есть захочет, сразу все вспомнит. Кричит. Откуда только силы берутся?

Кастрюлька, завернутая в детское Танюшкино одеяльце, была еще теплой… Тарелка, ложка. Не завалиться бы в темноте…

— Есть хочу, есть хочу, есть хочу…

— Сейчас-сейчас, Вера Константинна!

Все одно и то же каждую ночь: полотенце за ворот бумазейной рубахи, ложка с кашей, капли на морщинистом подбородке.

— Холодная… — Свекровь сцепила зубы, точно капризный ребенок, и отвернулась с таким обиженным видом, будто хотела сказать: ты нарочно издеваешься надо мной, поэтому и кормишь холодной кашей.

У «злой» невестки от обиды полились слезы, и она шваркнула тарелку с кашей на тумбочку:

— Вера Константинна, что вы меня все мучите? Если б вы знали, как я хочу спать! Я сама с вами скоро спячу! — И в ту же секунду ее охватило чувство жгучего стыда: какой же надо быть истеричкой и психопаткой, чтобы вот так срываться по пустякам, обижаться и повышать голос на голодную, немощную старуху. — Простите меня, пожалуйста. Сейчас я подогрею.

Бедная Бабвера! Что же с людьми делает старость! Разве можно было представить себе, тридцать лет назад впервые переступив порог этого дома, что Вера Константиновна когда-нибудь превратится в жалкое, беспомощное существо и будет полностью зависеть от невестки?

В то далекое апрельское утро, поднимаясь вслед за Славой на третий этаж чужого дома в чужом городе, она трусила ужасно, боясь предстоящей встречи со свекровью, — по-видимому, сухой, нелюдимой и очень странной, раз она не пожелала приехать в Москву на свадьбу единственного сына, их замечательную свадьбу в «Национале».

Открыв своим ключом дверь в квартиру, Слава поставил в прихожей привезенные папой и мамой из Германии громадные «трофейные» чемоданы, в которых уместились почти все «приданое» и свадебные подарки, и крикнул шутливым басом:

— Вера Константинна, идите познакомьтесь с невесткой!

От страха душа ушла в пятки: сейчас выйдет высокая, красивая, как Слава, сердитая, надменная актриса и скажет… С задорным криком «Иду, иду, ребята!» в прихожую выскочила маленькая, постриженная «под мальчика» женщина в брючках и сиреневом свитерочке. Некрасивая, но очень спортивная. Какой, впрочем, и должна была быть актриса-травести, переигравшая, по шутливым рассказам Славы, всех девочек и мальчиков во всех пьесах, которые только шли в ее драмтеатре.

Бывшая актриса, а ныне помощник режиссера, между тем повела себя более чем странно — прищурилась и, вместо того чтобы поздороваться, засмеялась:

— Славк, а хорошенькая девчонка! У тебя губа не дура! Наконец-то я дождалась невестки. Бери теперь, Инка, бразды правления в свои руки, а я побежала в театр! У нас премьера на носу! — Подхватив куртку и сумку на длинном ремешке, свекровь еще раз смерила растерянную невестку насмешливым взглядом, хмыкнула и исчезла.

— Привыкай, — шепнул Слава и тоже засмеялся. — Зато молодоженам предоставляются неограниченные возможности побыть наедине!

Наедине пробыли недолго: Славе нужно было обязательно съездить в университет, на работу, — и она осталась совсем одна в трехкомнатной квартире. Хорошей, просторной, только ужасно грязной. На мебели и книжных полках лежал толстый слой пыли, везде стояли пепельницы — одни по преимуществу набитые окурками от сигарет, другие — папиросными, а на кухне, в раковине, скопилось несметное количество грязных тарелок. Похоже, здесь в самом деле только и ждали, когда приедет она, Инуся, и возьмет «бразды правления». Но, счастливую и влюбленную, ее это скорее обрадовало, чем огорчило: она всегда мечтала быть хозяйкой, такой же замечательной, как мама.

Простор для деятельности открывался широкий! В холодильнике обнаружились две ржавые банки рыбных консервов, пятилитровая кастрюля с картошкой «в мундире», десятка два яиц и все! Честно говоря, она не поверила Славе, когда он рассказывал, что у них с Верой Константиновной хозяйственные проблемы сведены к минимуму: варится большая кастрюля картошки, и, возвращаясь домой поздно вечером, каждый чистит себе несколько штук, кидает на сковородку и заливает яйцами.

Как на крыльях в тот день летала молодая хозяйка по квартире с тряпкой и пылесосом, мурлыча любимую песенку: Кто никогда не бывал в нашем городе светлом… эти слова о тебе, Москва… — и чувствуя незримое присутствие мамы, которая непременно приедет к ним со Славой в гости и похвалит свою хозяйственную дочь.

На тех же крыльях она пролетела по всем полупустым окрестным магазинам. К вечеру в морозильнике на дощечке лежали пятьдесят пузатеньких пельменей, которые обожал Слава. На плите мужа и свекровь дожидался наваристый прозрачный бульон, а в отдраенной до белизны пятилитровой кастрюле поднималось пышное тесто для пирожков с капустой — хотелось хоть как-то отметить их свадьбу вместе с Верой Константиновной.

Свекровь, к сожалению, вернулась раньше Славы. Скинув свои чудные полукеды на шнурках, сразу же ушла к себе в комнату, и оттуда раздался сердитый голос:

— Господи, за что же мне такое счастье привалило?

Невестка опять затрепетала от страха: неужели когда она убиралась, то сделала что-то не так? Не успела она опомниться, как Вера Константиновна влетела на кухню. Увидев вытащенный из духовки противень с пирожками, свекровь закачалась, будто ей дурно, и, опершись рукой о стену, медленно опустилась на табуретку.

— Едрит твою налево, вскричала королева… — еле выговорила она, и вдруг, всплеснув руками, расхохоталась. — Как же повезло-то! Мало того, что чистота, как в Мавзолее, так еще и с голоду не подохнем! Где же провалился этот чертов Славка?

Сверкало на солнце вымытое окошечко. Оставалось только повесить солнечно-персиковые занавески с оборочками, сшитые из тонкого, шелковистого материала, привезенного из Москвы, и тогда на отремонтированной кухне — с новенькой плиткой, новым польским кухонным гарнитуром и большим холодильником «Бирюса» — будет так же красиво и уютно, как у мамы на Фрунзенской.

Последний стежок, и, оторвав зубами нитку, она пододвинула к окну стол, чтобы побыстрее, пока не вернулась свекровь, подтрунивающая над ее «страстью» к домашнему хозяйству, повесить занавески, но не тут-то было! За спиной послышалось ироничное хмыканье.

— Ха! А наша канарейка все гнездышко вьет! — Покачав головой, Вера Константиновна с подозрением сощурилась. — Скажи-ка мне наконец правду? Тебе на самом деле охота заниматься всей этой хреновиной? Салфеточками, занавесочками…

— Вообще-то, да. Мне нравится.

— Ну, если нравится, тогда валяй! А пожрать у нас что-нибудь найдется?

— Конечно, суп из лосося, котлеты и пюре с горошком. Я сейчас подогрею.

— Только чуть-чуть! Опять закормишь меня, и придется стоять навытяжку сорок минут, а мне надо срочно нестись в театр. Иначе господа голодные артисты сожрут исходящий реквизит еще до начала спектакля.

По актерской привычке не желая поправляться, свекровь съела лишь полполовника супа и котлетку, но, поднявшись из-за стола, тем не менее, сердито похлопала себя по узеньким бокам:

— Растолстела я от твоих разносолов, просто как хрюшка! Ну, ничего. Буду зарядку делать подольше.

Подхватив пустую тарелку, смешливая невестка отвернулась к новенькой мойке. «Подольше!» Каждое утро квартира ходит ходуном! Разбуженные грохотом молодожены хихикают под одеялом и целуются под аккомпанемент посуды в буфете, который сотрясается от лихих прыжков Веры Константиновны…

— Спасибо, было очень вкусно! — Чумовая свекровь выпила залпом чашку ледяной воды из-под крана, закинула сумку через плечо, умчалась и снова вернулась. Изобразив на лице полный маразм, стукнула себя ладонью по лбу. — Совсем я, старая перечница, забыла! Ко мне вечером припрутся девки из театра. Найдем, чем накормить народных артисток?

— Обязательно найдем. Не волнуйтесь, Вера Константиновна.

— Не представляю, как это мы со Славкой раньше без тебя существовали! Приветик!

— До свидания! Приходите побыстрее, не задерживайтесь в театре, хорошо?

Обычно и свекровь, и Слава возвращались поздно. С непривычки — после родного дома, где царил совсем иной стиль жизни, — одной в пустой квартире было невыносимо тоскливо. Поэтому она так и обрадовалась, что вечером «припрутся» подружки Веры Константиновны: Шурка — Александра Петровна Пантелеева, когда-то блиставшая в роли Комиссара в «Оптимистической трагедии», а теперь — в амплуа комической старухи, Алевтина Тимофеевна Смирнова-Немирова, которая в молодости играла во втором составе роль Дездемоны и с тех пор называла себя Алькой Недодушенной, толстая, чернобровая Софа из пошивочного и реквизиторша Настя, добрая, милая, только, жаль, сильно пьющая.

По правде сказать, при первом знакомстве «народные артистки» произвели малоприятное впечатление: заявившись с двумя бутылками водки и гитарой, они до трех часов ночи орали в комнате Веры Константиновны, распевали на весь дом матерные частушки, а когда, пошатываясь, выходили на кухню или в туалет, тоже не стеснялись в выражениях. Шокированная их раскованностью, она всячески уклонялась от приглашений свекрови составить компанию ее «девкам». Потом привыкла, да и артистки — непосредственные и в общем-то очень славные пожилые тетки — перестали нарочно вгонять ее в краску своими грубоватыми шуточками: «Инк, а Инк, можно при тебе матерный анекдотец рассказать? Не бойся, он короткий!» или «Ой, что же это я такое сказала? …твою мать! У нас же здесь барышни!»

Вымокшая под дождем компания ввалилась с хохотом. Пока творческие работники раздевались, толкая друг друга в бок, они успели обругать бездарной скотиной главного режиссера, отлаять новую дерьмовую пьесу и перемыть кости всем артистам, которые не входили в их тесный, спаянный кружок.

Разлили водку по большим стопкам, «барышне» — компотику, выпили, и «холостые» артистки с преувеличенной жадностью набросились на домашнюю еду: горячую картошку с селедкой, винегрет, утку с черносливом и пирог с капустой.

— Клевая у тебя невестка, Верка! — Алевтина Тимофеевна вытерла «селедочные» губы тыльной стороной ладони, темпераментно притянула к себе «клевую невестку» и расцеловала в обе щеки. — Смотри, какую нам организовала грандиозную жрачку!

— Слышь, Верк, отдала бы нам с моим обалдуем сыночком свою Инку хоть на неделю! — с куском пирога во рту заорала Александра Петровна. — А то привел мне какую-то халду безрукую! Еще и морда утюгом! Как говорится, ни положить, ни поставить!

Вера Константиновна, которая сама почти ничего не ела, раскурив папиросу, отмахнулась театральным жестом:

— Раз она твоему Вовке угодила по женской части, ты, Шурка, в их дела не лезь! Сам разберется, положить ее или поставить! Я, вот, тоже безрукая. Правда, мужик мой из-за этого от меня и сбежал. Не выдержал, бедный, заслуженной артистки. Представляете, девки? Прихожу как-то после спектакля, а Андрюшки моего нет. И костюмов нет, и трусов. Только записка на столе. Так, мол, и так, дорогая Вера, не поминай лихом, но очень хочется жрать! Что вы думаете? Нашел себе простую бабу-буфетчицу. Рожа, как хлеборезка! Снял ее с работы, и она ему теперь круглые сутки жарит и парит!

Наивная невестка больше не хлопала глазками — с удовольствием смеялась вместе со всеми. Рассказ о трагическом финале семейной жизни Веры Константиновны она слышала уже неоднократно, и в разной интерпретации: то это была облитая слезами записка изголодавшегося мужа, то голодный обморок, случившийся с Андреем Андреевичем прямо у свекрови на премьере, после чего «Андрюшку отвезли в больницу, и там он снюхался с толстой сестрой-хозяйкой». Или Вера Константиновна «признавалась», что сама выгнала деспота-мужа, когда он попытался протестовать против котлет, сгоревших на плите за время обсуждения с режиссером по телефону сверхзадачи ее новой роли — пионера-героя. И тогда «Андрюшка, гад паршивый, завел себе упаковщицу с жиркомбината»!

Вдохновленная успехом у хохотушки Софы, Вера Константиновна выбралась из-за журнального столика и, спрятавшись за шторами, как за театральным занавесом, через несколько секунд появилась оттуда в мужской кепочке, надвинутой на брови:

— А однажды, девки, Андрюшка застукал меня с Васей из бутафорского цеха… Инка, притащи-ка мне какую-нибудь сковородку!

Представление начиналось. Заслуженная артистка В.К. Киреева скакала из угла в угол маленькой комнаты, изображая перепуганного, голого Ваську, в одной кепочке выпрыгнувшего из окна и переломавшего ноги, Верку, спрятавшуюся под кровать, и свирепого Андрюшку, который безуспешно пытался извлечь ее оттуда и в устрашение потрясал сковородкой. Пьяненькая, разгулявшаяся Настя ловко подыгрывала на гитаре, стараясь придать каждой мизансцене еще больше драматизма, Шурка с Недодушенной пили водку и подзадоривали Веру Константиновну: «Антигона ты наша! Не, Верк, Медея!», — а Софа хохотала до слез.

Вместе с утренними воскресными газетами Слава принес из почтового ящика три больших красивых конверта:

— Вера Константинна, кажется, Андрей Андреич приглашает нас всех на свой юбилей.

Не спеша допив чай, Вера Константиновна надела очки, повертела красивое именное «приглашение», отпечатанное на плотной бумаге золотыми буквами, и усмехнулась:

— Жизнь идет, а люди не меняются. Нет, чтобы по-простому позвонить и пригласить: приходи, мол, Верка, выпить за мое здоровье. Фанфарон несчастный!

Тем не менее в тот торжественный день свекровь впервые подкрутила на бигуди свои прямые, короткие волосы, надела синее кримпленовое платье, специально к этому дню сшитое Софой, — мини, с глубоким вырезом и бантом, и взгромоздилась на высокие каблуки. Напудрившись и накрасив губы, она с пристрастием оглядела себя со всех сторон в «льстивом» зеркале в прихожей.

— Слушай, Инк, по-моему, я похожа на старую проститутку…

— Что вы, Вера Константиновна! Вам идет. Замечательно.

Должно быть, в интонации бесхитростной невестки Вера Константиновна уловила фальшивые нотки, потому что тут же понеслась умываться и отправилась в ресторан в своем обычном виде: в брючках и пиджачке, которые шли ей гораздо больше.

Когда в огромном вестибюле ресторана «Россия», возле скульптуры «Девушка с веслом», Слава и Андрей Андреевич пожали друг другу руки, захотелось протереть глаза: они были так похожи, что казалось, будто Слава пожимает руку самому себе, повзрослевшему на двадцать восемь лет. Кроме того, Андрей Андреевич совершенно не соответствовал тому образу, который сложился из рассказов Веры Константиновны.

Чудная свекровь была в своем репертуаре:

— Здравствуй, Андрюшка! Ты, я смотрю, еще подрос?

— Здравствуй, Верочка. Спасибо, что пришли. А это наша невестка? Очень рад, что у моего сына такой хороший вкус.

Андрей Андреевич проводил гостей в гардероб и там, шутливо отстранив Славу, снял пальто сначала с бывшей жены, потом с невестки. Поверить, что этот воспитанный, интересный мужчина — тот самый безумный ревнивец, который лупил свекровь чугунной сковородкой, застукав с Васей из бутафорского цеха, было невозможно. Кстати, и его жена оказалась вовсе не Маруськой с жиркомбината, а Ольгой Валерьевной, инженером по технике безопасности.

Зачем свекровь выдумывала все это? Наверное, из ревности. Похоже, Андрей Андреевич ушел от нее сам, и удивляться этому особенно не приходилось. Если свекровь и в молодости была такой же эгоисткой, как сейчас, то от нее сбежал бы любой! Чего стоило хотя бы ее буйное помешательство на своем театре, где она торчала с утра до ночи! Можно подумать, она там главный режиссер! В редкие свободные от театра дни, упорно не желая заниматься хозяйством, свекровь тоже не засиживалась дома. Рюкзак за плечи — и в поход выходного дня! Возвращалась она буквально на карачках и первым делом спрашивала, не звонили ли ей из экскурсионного бюро:

— В следующее воскресенье повезу сормовских рабочих на экскурсию в Болдино, бывшее имение Пушкиных.

Вера Константиновна безусловно была «с приветом»: к примеру, сначала делала зарядку до седьмого пота, обливалась ледяной водой, потом в полном изнеможении усаживалась на кухне и выкуривала две папиросы подряд, — но, несмотря на все ее закидончики, с ней было легко. Гораздо легче, чем со Славой.

Уже дней десять опять что-то не клеилось с наукой. Утром — полная пепельница окурков, мятая простыня на диване в столовой и разбросанные по всему полу обрывки листов с формулами. Вечером — стальные, холодные глаза, лаконичные ответы «да» и «нет» и бесконечные слезы несчастной жены в ванной комнате, запертой на крючок. Ей нужно было сказать Славе что-то очень важное, только как скажешь, когда он в таком плохом настроении? Страшно…

Когда повернулся ключ в двери, она еще ниже склонилась над вязаньем, боясь оглянуться и снова увидеть хмурое лицо и недовольно поджатые губы.

— Инусь, что это с тобой? Усталый муж притащился с работы, а ты манкируешь? Ну-ка, сейчас же иди сюда и облобызай мужа!

Поцеловав в нос, Слава подхватил моментально повеселевшую жену на руки и вместе с ней уселся в кресло к телевизору.

— Давай поглядим, что творится в мире. Что-то наш Станислав Андреич совсем одичал за последние дни…

Включив программу «Время», Слава, не отрываясь от экрана, нежно терся щекой, щекотал губами шею и игриво покусывал за ухо:

— Какое у моей девочки сладкое ушко… какая у моей маленькой девочки эротичная спинка…

— Мне нужно… я хотела сказать тебе… ты знаешь… у нас будет ребенок.

Она как чувствовала! Слава не обрадовался, отстранился, пожал плечами:

— Вот так-так! Инусь, ты выбрала самое неподходящее время, мне нужно срочно закругляться с докторской. Ты же видишь, я работаю по ночам, как каторжный, и все равно ничего не успеваю… Не плачь, моя маленькая плакса! — Слава опять ласково прижался щекой к щеке и захихикал. — Дай срок! После защиты наберусь силенок и родишь мне сразу двойню… Какие у нас сладенькие губки… бархатные глазки… ну, перестань плакать! Летом муженек, как обещал, повезет свою малютку Инусю на Байкал. Хочешь на Байкал? Там красота несказанная!..

Пролетарского вида женщины в застиранных больничных халатах целые дни с упоением обсуждали гинекологические проблемы, хохотали, рассказывая друг другу о непристойных подробностях своей интимной жизни, и непрерывно стучали алюминиевыми ложками в литровых банках с домашней едой.

Тошнотворный запах крови и столовской тушеной капусты, мерзкие, ненужные откровения сводили с ума. Она казалась себе уже нечеловеком и умирала от стыда и отвращения. Тупо глядя в выкрашенную в казенный белый цвет стену, молчала, сцепив зубы, и заплакала только один раз — не выдержав физической боли…

В пустой квартире — никто не встретил ее после всех перенесенных страданий — она швырнула сумку с бельем на пол, кинулась в спальню и впервые разрыдалась. Как только она смогла пережить адскую, ни с чем не сравнимую боль? Грубые окрики костлявой садистки-врачихи, вместе с маленькой злой медсестрой крепко привязавшей ей руки и ноги к креслу? Что она, Инуся, сделала такого, чтобы так измываться над ней и приговаривать всякие гадости в ответ на стоны и слезы?

Пережитые унижения здесь, дома, в чистоте и уюте, где Слава со свекровью по вечерам попивали чаек, выглядели еще более несправедливыми и страшными, и она завыла в голос:

— Ой, ненавижу всех, ненавижу! Уеду отсюда, уеду! К ма-а-а-ме хочу! Ой, ма-а-а-мочка! — Вскочила и, вытащив из шкафа чемодан, стала кидать в него вещи.

С грохотом захлопнулась входная дверь. Испуганно затолкав чемодан под кровать, еще секунду назад казавшаяся себе такой решительной и смелой, она забилась под одеяло и там чуть не задохнулась от ненависти к свекрови — придурочной эгоистке, которой наплевать на ее страдания и явившейся сейчас лишь для того, чтобы отобедать.

Краешек одеяла приподнялся. В серо-зеленоватых глазах Веры Константиновны дрожали слезинки:

— Инуся, почему же ты, глупенькая, мне ничего не сказала? По крайней мере, я отправила бы тебя к хорошему врачу. Все наши артистки к нему шляются. Только, на мой характер, лучше бы ты не делала этого вовсе.

— Так… захотел… Слава. — Она уже не могла злиться, но и успокоиться тоже не могла — зубы стучали от озноба и долгих слез.

— Мало ли чего он захотел? Нашла кого слушать! Вот дурак, прости господи!.. Ой, ты вся дрожишь! Замерзла? Сейчас я притащу тебе горячего чайку.

Свекровь умчалась на кухню, загремела там чем-то, что-то у нее, как всегда, упало, и она обозвала себя «старой перечницей». Заплаканная невестка всхлипнула, улыбнулась и опять зарыдала.

Ледяные, непослушные пальцы никак не могли удержать горячую кружку. Вера Константиновна стала поить с ложечки, как маленькую:

— Не плачь, Инуся. Я всегда говорила, что все мужики — дерьмо! И мой дорогой сынок — не исключение. Их самих надо бы хоть разок туда отправить! Я-то знаю, что это за пытка. А в сорок девятом году чуть не подохла после подпольного аборта. Тогда наше замечательное правительство их запретило… Но вообще, я тебе так скажу: ты, вот, сейчас плачешь, тебе больно и мерзко, а я все равно завидую тебе. Потому что ты молоденькая и хорошенькая, а я — старая и страшная, и мне, к сожалению, уж определенно никогда больше не придется делать аборт… Смеешься? Вот и отлично!

Не найдя более подходящего места, Вера Константиновна поставила пустую кружку прямо на пол, поднялась с колен и, усевшись на кровать, удивительно ласково погладила по голове. Как погладила бы только мама.

— Как ты понимаешь, я в семейных делах плохой советчик, но, по-моему, ты зря с нашим Славкой носишься как с писаной торбой. Помяни мое слово, сядет он тебе на голову. Вернее, уже сел. Потом будешь жалеть, но будет поздно. Пока я жива, я тебя больше в обиду не дам, а если сдохну?

— Что вы, Вера Константиновна! Вы у нас здесь самая молодая.

— Духом, может быть… но не телом.

Разговоры о телесной немощи были сплошным кокетством. Энергии и жизнелюбию Веры Константиновны можно было только позавидовать!

Толстые литературные журналы, газеты с отмеченными красным карандашом статьями, вытащенные с полки десять коричневых томов с многочисленными закладками валялись по всей квартире, и сколько ни складывай книги в стопочку, все равно, усаживаясь в кресло к телевизору, непременно подпрыгнешь — и здесь Пушкин!

Хотелось посмотреть третью серию «День за днем» с Грибовым и Сазоновой и заодно довязать рукав меланжевого свитерочка, но ни считать петли, ни сосредоточиться на серьезных разговорах жителей коммунальной квартиры в телевизоре не получалось никак — за стеной шла репетиция. По-пионерски задорный, хорошо поставленный голос Веры Константиновны перекрывал голоса московских артистов:

— Дорогие товарищи! Сегодня наш путь лежит в замечательное место, куда трижды приезжал наш с вами великий соотечественник Александр Сергеевич Пушкин… удивляет число произведений, созданных поэтом в первую болдинскую осень… новые впечатления… творческий подъем…

Замечательные стихи, отрывки из поэм и сказок звучали в исполнении Веры Константиновны весьма проникновенно. Заслушаешься! Неожиданно свекровь сбилась: «Тьфу, старая перечница! — и начала все сначала. — Дорогие товарищи, сегодня наш путь…»

Посмотреть телевизор было не суждено: вернулся Слава, после игры в теннис в отличном настроении. Заговорщически подмигнув, заглянул в комнату к матери:

— Вера Константинна, ку-ку! Как насчет пошваркать чайку всей честной компанией?

— Черт бы тебя побрал! Что ты врываешься, когда я репетирую?.. Ой, в голове опять все перепуталось! Безобразие, честное слово!

Слава с притворным испугом отскочил от двери, но если ему было весело, то все непременно должны были веселиться вместе с ним:

— Мам, иди, пожалуйста, расскажи нам с Инусей о Пушкине! — Ответа не последовало и, изобразив сердитую Веру Константиновну, он крикнул погромче: — Да хватит уж вам репетировать, товарищ заслуженная артистка! Успокойтесь, даже если вы невзначай и перепутаете что-нибудь, никто из ваших уважаемых гегемонов все равно не поймет!

Такого Вера Константиновна пережить не могла, с криком: «Как тебе не стыдно!» — вылетела из своей комнаты и с кулаками накинулась на умирающего со смеху Славу.

— Еще изображаешь из себя интеллигента! Как я могу перепутать что-нибудь о Пушкине? Это — святое! И потом, если уж я берусь за что-то, то делаю это с душой. Иначе перестану уважать себя!

— Все-все, мам! Инцидент исперчен! — Подхватив упирающуюся Веру Константиновну под мышки, Слава поволок ее на кухню и насильно усадил за стол.

Не взглянув на свой любимый песочный пирог с лимоном, красная от возмущения, встрепанная, будто воробушек, Вера Константиновна бросила в чай ложку кислого брусничного варенья и энергично, с хрустом, разломила сушку.

— Если бы вы, дураки, знали, как люди тянутся к знаниям! Когда я рассказываю им о Пушкине, у них светлеют лица! Задача каждого интеллигентного человека — помочь народу в приобретении знаний, приобщить его к великой русской культуре.

— Это, Вера Константинна, — махровое народничество, а ты у нас — карась-идеалист. Не волнуйся понапрасну. Учти, нервные клетки не восстанавливаются.

— Как дала бы тебе сейчас чем-нибудь тяжелым! — Свекровь замахнулась на Славу чайной ложкой, но он по-спортивному ловко увернулся и опять захихикал.

Вера Константиновна обиделась. Поджала губы, замолчала. Только отступать было не в ее правилах: отставив чашку, она зло стукнула кулачком об кулачок.

— Откуда в тебе, Славка, этот нигилизм? Как будто ты не мой сын! Вместо того чтобы заниматься демагогией, поехал бы со мной в воскресенье и воочию убедился, насколько я права. Я настоятельно требую, чтобы ты поехал!

Слава отреагировал на «настоятельное требование» очередным смешком и преспокойно потянулся за вторым куском пирога. Никогда не участвующая в жарких баталиях невестка тем временем подумала, что совсем неплохо было бы в воскресенье всем вместе, втроем, съездить в Болдино: и самим посмотреть, и Вере Константиновне доставить удовольствие. Однако в ответ на ее вопрошающий взгляд Слава затряс головой и сделал страшные глаза — мол, ни за какие деньги!

Расстроенная веселой непробиваемостью сына, Вера Константиновна нервно курила свой вонючий «Беломор» и не замечала всех его насмешливых гримас. Немножко успокоившись, примирительно улыбнулась:

— Славк, так поедем со мной в воскресенье?

— Я уже имел удовольствие как-то сопровождать тебя, впечатлений хватило надолго. Это не для белого человека! — Иногда невероятно бесчувственный, Слава не желал замечать, что Вера Константиновна уже сердится, что она болезненно воспринимает его шуточки и подтрунивание.

— Вера Константиновна, а можно с вами поеду я?

Экскурсионный «львовский» автобус был на удивление полон. Заспанные дядьки, длинноволосые парни в красных водолазках, женщины с хозяйственными сумками и их детишки школьного возраста, несмотря на ранний час, пасмурную, холодную погоду, в восемь утра уже с нетерпением поглядывали в окошки. Ближе к выходу разместились запыхавшиеся пенсионеры, заводские ветераны труда, в парусиновых кепочках и с палочками.

Свекровь усадила невестку на переднее сиденье, над которым висела табличка «Место для экскурсовода», пересчитала всех по головам, чтобы никого не потерять в дороге, велела шоферу закрыть двери и трогаться. Взяла в руки микрофон и, дождавшись, пока смолкнут голоса, начала:

— Дорогие товарищи! Сегодня наш путь…

Вступление полусонная невестка знала почти наизусть, но, чтобы не обидеть Веру Константиновну, сделала вид, будто внимательно слушает. Сама же размышляла о всяких глупостях. Еще вчера вечером, собираясь на сегодняшнюю экскурсию, она опять пожалела, что у нее нет джинсов. Хороших, дорогих «супер-райфл», как у Славы. Ведь джинсы — это и красиво, и модно, и удобно. Только их очень трудно достать. Не хочется просить Женьку, чтобы она снова просила Надю, а та, в обмен на дефицитную обувь, через каких-то знакомых доставала джинсы… Целая история! Но если все-таки получится, к джинсам очень подойдет батник в мелкую красно-белую клеточку и новый, только что связанный голубой свитер — когда холодно… Еще бы джинсовую юбку или сарафанчик, босоножки на высокой платформе. Как у Женьки, «подарок Вилли Брандта»…

Погруженная в приятные размышления, она, тряпичница, и не заметила, как автобус миновал черту города и выехал на узкое, разбитое шоссе. Во всех сумках, будто по команде, отчаянно зазвенело, и по этому поводу из задних рядов раздался дружный мужской хохот.

Бедная Вера Константиновна, читая пушкинских «Бесов», подпрыгивала вместе с автобусом и вдобавок сражалась с микрофоном, который хрипел, отключался или выдавал такой громкий звук, что свистело в ушах. Потеряв терпение, она выключила микрофон и перебралась в середину автобуса, где и продолжила декламировать. Женщины слушали внимательно, лица мужчин были тупо напряженными. «Осень», известная многим со школьных лет, вызвала гул одобрения, и свекровь не без удовольствия поклонилась во все стороны.

— Товарищи, какие у вас есть вопросы? Я с удовольствием отвечу на них.

Спрашивать экскурсанты стеснялись и отводили глаза, когда на ком-нибудь из них останавливался приветливый взгляд Веры Константиновны.

— Вам что же, товарищи, неинтересен был мой рассказ?

— Интересно, интересно! — закивал головой старичок-пенсионер, а женщина, рядом с которой грыз пряник белобрысенький мальчик в пионерском галстуке и пилотке, покраснев от смущения, спросила: — Не скажете, а сколько у Пушкина было детей?

Еще несколько вопросов тоже касались личной жизни поэта. В особенности всех интересовало, изменяла или не изменяла Пушкину жена. Вера Константиновна, не вдаваясь в подробности, со снисходительной улыбкой еще раз повторила, что, по ее мнению, нет, и объявила перерыв на двадцать минут…

— Ну, как, Инуськ?

— По-моему, замечательно!

— Спасибо. Сделала перерыв, нельзя говорить долго, у слушателей притупляется восприятие. Что ж так трясет? — Подпрыгнув вместе с ойкнувшей невесткой, Вера Константиновна вцепилась в сиденье и засмеялась: — Дороги у нас все такие же паршивые, как во времена Пушкина и Гоголя! Свято храним традиции!

За спиной чувствовалось сильное оживление: басовитые, веселые голоса, шуршание бумаги и отчетливое позвякивание бутылок и стаканов. После перерыва лица мужчин приобрели осмысленное выражение, а глаза потеплели.

Ближе к усадьбе на дороге, размытой дождем и разъезженной экскурсионными автобусами, грузовиками, мотоциклами и тракторами, пассажиров бросало из стороны в сторону, но им это, похоже, нравилось: женщины игриво повизгивали, а навалившиеся на них мужчины, уже сильно навеселе, самодовольно гоготали.

Выпрыгнув из автобуса, свекровь перекинула сумочку через плечо и запахнула потуже короткий синий плащик.

— Какая же сегодня холодрыга! Зря мы с тобой тоже бутылку не прихватили.

Пейзаж был унылым и однообразным: степь, лесопосадки, приземистые деревянные избы, темные, холодные лужи со следами мазута. Обычная российская провинция. Не добавляли радости и серые тучи, которые гнал ледяной северный ветер. Одноэтажный дом с мезонином, небольшой парк со старыми, еще не распустившимися деревьями, серый пруд с мостиком странно не соответствовали написанным здесь стихам.

Вскоре за не умолкавшей ни на минуту Верой Константиновной бродили лишь пенсионеры с палками, мальчик в пилотке и собственная невестка, которой было ужасно жаль свекровь, а еще больше — Пушкина. Знал бы Александр Сергеевич, сколько здесь толчется всяких зевак, интересующихся подробностями его личной жизни, он бы перевернулся в гробу! И самое обидное, все эти зеваки считали, что Пушкин — такой же человек, как они.

На большой поляне начинался праздник, и свекровь повела свою престарелую, глуховатую компанию послушать приехавших из Москвы известных писателей.

Поближе к трибуне было уже не пробиться, и, чтобы разглядеть гостей праздника и, возможно, увидеть среди них и дядю Леву Левитеса, пришлось встать на цыпочки. Дяди Левы, к сожалению, не было, но лицо пожилого поэта с зычным голосом показалось знакомым… Должно быть, это Павел Антокольский.

В толпе началось какое-то непонятное движение. Только получив удар в бок и еле удержавшись на ногах, она, разиня, сообразила, куда ринулся народ.

— Автолавка приехала! Колбасу привязли!

С горки катил крытый грузовичок, а за ним неслись мальчишки на велосипедах, бежали, стараясь обогнать друг друга, раскрасневшиеся женщины в платочках и шустрые ребятишки в огромных резиновых сапогах. Из трещавшего трактора с прицепом вывалилась целая бригада подвыпивших, грязных мужичков.

— Вера Константиновна, что же это за безобразие? Сейчас будет выступать сама Римма Казакова, а они помчались за колбасой!

— Эх, Инка! Людей тоже можно понять. Жрать-то хочется. Им сюда «чайной» колбаски и привозят только раз в год, в день рождения Пушкина.

Пришло время уезжать. Свекровь поставила продрогшую невестку стеречь тех, кто уже сел в автобус, и помчалась разыскивать остальных «пушкинистов». Фигурка в синем плаще мелькала то в парке, то на поляне, то около рощи. Наконец затолкали в автобус последнего красномордого дядьку — он отчаянно упирался и, мотая кудрявой головой и весело матерясь, грозился заночевать у Пушкина, если ему не нальют еще стакан.

Вдали за запотевшим окном посверкивало. Будто канонада, прокатился гром, потемнело, и хлынул дождь.

— Что, Инуська, замерзла? — Неунывающая Вера Константиновна придвинулась поближе и, чтобы согреться, стала энергично тереть свои маленькие, покрасневшие руки и стучать кулачком о кулачок. — Смотри, как мы поехали вовремя! А то пришлось бы наших пьяниц извлекать из мокрых кустов. Ничего, скоро угомонятся, буду рассказывать дальше.

Бодро вскочив, она взглянула в блокнотик, и тут раздался истошный женский вопль:

— Остановите автобус! Человеку плохо!

Шофер резко затормозил, зашипела задняя дверь. Два пьяных патлатых парня, громко икая и приговаривая: «Что ж ты, дядь Коль, …твою мать, опять так нажрался? Тебе ж б… сегодня в ночную!» — поволокли под холодный, проливной дождь того самого красномордого, который собирался заночевать у Пушкина.

Не успела насквозь промокшая троица плюхнуться на заднее сиденье, как снова зазвенели стаканы. Вера Константиновна нервничала: из всех экскурсантов ее слушала одна невестка. Свекровь замечательно читала отрывки из «Евгения Онегина» и, с вдохновением рассказывая об этом великом произведении русской литературы, приводила так много интересных подробностей, что потрясенной невестке в конце концов стало стыдно: закончив филологический факультет, она не знала и десятой доли того, что знает бывшая актриса-травести.

— Товарищи, теперь я перехожу к рассказу о трагической дуэли на Черной речке…

— Бабк, может, хватит уж тебе трепаться? Спать больно охота!

Наглое заявление из глубины темного автобуса получило всеобщую поддержку — экскурсанты дружно расхохотались.

— Ну, что же, товарищи, отдыхайте! — Вера Константиновна вернулась на «место для экскурсовода» и тихонько засмеялась: — Вот пьяницы проклятые! Каждый раз одна и та же история.

— Зачем же вы ездите с ними?

— Ох, Инуся! Надо же просвещать народ. Это мой гражданский долг. Ничего! Что-нибудь да застряло у них в голове. Вот тебе было интересно, только честно?

— Мне — очень!

— Так почему же ты думаешь, что другим — нет? Если из всего автобуса наберется хотя бы несколько человек, которым было интересно, значит, я старалась не зря. — Внимательно посмотрев на огорченную невестку, Вера Константиновна обняла за плечо и зашептала: — Хочешь новый анекдотик?.. Армянское радио спрашивают: дойдет ли верблюд из пустыни Кара-Кум до Москвы? Армянское радио отвечает: дойдет. Если в Горьком не сожрут… Ничего, да? Но, по-моему, вряд ли он, бедняга, и до Горького доберется. Помнишь, как голодные болдинцы чуть не сшибли тебя с ног? Думаю, они бы и от верблюжатинки не отказались!

Прижавшись друг к другу и согревшись, они всю обратную дорогу не переставая хихикали под мощный храп просвещенного народа.

Веселого было много, но и грустного не меньше. Однако, приезжая домой, в Москву, особенно часто в первый год, пока заочно заканчивала институт, она рассказывала маме лишь о тех эпизодах своей жизни, которые укладывались в формулу «семейное счастье». А на что жаловаться? Ведь ей, Инусе, не блиставшей никакими особыми талантами, не отличавшейся ни глубоким умом, ни выдающимися внешними данными, удивительно повезло в жизни: красавец муж, умный, образованный, замечательная свекровь, хорошая квартира и денег вполне хватает. Правда, временами хочется выть от одиночества, но в этом виновата она сама. Если бы она не была такой бесхарактерной дурочкой, которую за хорошее поведение обещали свозить на Байкал, сейчас рядом щебетал бы пятилетний малыш, мальчик или девочка — все равно.

Как она могла тогда послушать Славу и совершить страшное преступление — убить своего ребенка?! А на Байкал они все равно не поехали тем летом. Слава отправился с друзьями-альпинистами в горы. Оттуда он привез великолепные фотографии: компания довольных жизнью бородатых мужичков на фоне искрящихся на солнце снежных вершин. Слава, безусловно, впереди — красавец в альпинистском снаряжении. Девушки на снимках отсутствовали, но, скорее всего, они поджидали смельчаков у подножья горы…

Выключив свет на кухне, она отодвинула выгоревшую до бледно-желтого занавеску с оборочкой и посмотрела вниз, в темноту дождя… Уже половина одиннадцатого, и никого!

Какая же тоска! Домашнее хозяйство давно не радует. Не хочется больше никаких новых занавесок, никаких рецептов, надоело стоять по очередям, надоело убираться, надоело шить и вязать. Трехстворчатый гардероб забит платьями, юбками, брюками, сшитыми долгими одинокими вечерами на новой машинке «Веритас», кофточками и свитерочками. Только зачем все это? Куда в них ходить? В театре «имени Веры Константиновны» пересмотрен весь репертуар, в другие театры идти одной, без Славы, который до позднего вечера занят непонятно чем, как-то уж совсем унизительно. В компанию? Хватит с нее компаний! Начинаются танцы, и в полумраке, при свечах, все кафедральные девицы, будто из чистой дружбы, виснут у Славы на шее.

Пора бросить все и уехать в Москву! Навсегда покончить с тупым, бессмысленным существованием, со скукой, ревностью, Славиным равнодушием и начать новую жизнь, пусть и не очень радостную, но свою собственную. Завтра же она соберет чемодан и уедет!.. Нет, завтра не получится, надо допечатать статью. Тогда послезавтра!.. Послезавтра нужно обязательно забрать Славин костюм из химчистки.

Чертова химчистка! Собираясь туда, она нашла в кармане пиджака очередное анонимное послание какой-то студентки: Станислав Андреевич! Вы удивительный! Необыкновенный! Я понимаю, что мое чувство останется без взаимности — Вы женаты, но я Вас люблю! И буду любить до самой смерти! Несчастная студентка третьего курса. Не студентка несчастная, а жена, она разорвала записку и заплакала: вдруг это чувство уже взаимно? Почему Слава возвращается все позже и позже? Кто без конца звонит и бросает трубку, если к телефону подходит не он?

В свете фонаря промелькнула маленькая фигурка в синем плаще. А где же Слава? Наверное, обнимает сейчас ту самую студентку…

— Приветик! Ты что это в темноте? — Свекровь на ходу включила свет и потащила в ванную мокрый плащ. — Забыла зонтик в театре, автобуса не дождалась, поперлась пешком и вымокла как собака. Организуешь чайку горяченького?

Кружка с чаем и вазочка с брусничным вареньем стояли на столе, но Вера Константиновна ни к чему не притронулась.

— Инусь, что с тобой происходит? Опять заскучала? Сядь, давай поговорим.

— Давайте.

— Я давно собиралась сказать тебе… — Свекровь задумалась, словно в смущении отвела глаза, и она похолодела от страха, решив, что сейчас Вера Константиновна наконец сообщит ей о том, о чем, должно быть, знают все, кроме доверчивой, наивной жены. Видимо, в эту минуту у нее было очень глупое выражение лица, потому что Вера Константиновна передразнила, скорчив смешную рожицу. Потом с тяжелым вздохом покачала головой. — Ох, Инка! Нельзя молодой девке целыми днями греметь кастрюлями! С тоски ведь подохнешь! Давай-ка устраивайся ты на работу.

— На работу? — Такого разговора она никак не ожидала. — Но Слава же не хочет, чтобы я работала.

— Слава! А кто он такой, чтобы распоряжаться твоей жизнью? Чертов эгоист этот Слава, и больше никто! — Вера Константиновна в сердцах стукнула кулачком о кулачок, с возмущением закурила и резким движением руки разогнала дым. — Сколько я боролась с ним! Но что поделаешь, если гены такие крепкие! Копия — Андрюшка. Главное — собственные интересы, а что интересует других, на это глубоко наплевать! Конечно, этот барин Славка будет против! Чертов аристократ! Не успеет ворваться в дверь — пожалуйте! — жена ему бульон с клецками подает! Фрикассе на одном колесе! Статьи его гениальные по десять раз перепечатывает! Ботинки чистит! — Необычайно взволнованная, Вера Константиновна подскочила за пепельницей и со всей силы шваркнула ее на стол. — Надо с этим кончать! Ведь ты и из Славки делаешь морального урода!.. Ладно, Славку я беру на себя. Сколько лет прошло, как ты закончила институт?

— Семь, кажется.

— Вот видишь! Но ничего, вспомнится. Одним словом, почему бы тебе не пойти работать по специальности, в школу? Замечательная специальность — учитель! Благородная, творческая. Учитель, по сути дела, — тот же артист. Что же дома-то киснуть?

— Нет, Вера Константиновна, что хотите, только не в школу! Учительницы из меня не выйдет, честное слово. Вы же знаете, я слабохарактерная.

— Надо ломать характер! Хотя я считаю, что для школы у тебя вполне подходящий характер. Ты добрая, трудолюбивая, аккуратная. Была бы ты злая и вредная, я не посылала бы тебя в школу — пожалела бы бедных детей. Я готова тебе помочь. Могу дать тебе несколько уроков ораторского мастерства… — Вера Константиновна машинально отхлебнула остывшего чая, задумалась и, усмехнувшись своим мыслям, взглянула серьезными, очень умными глазами. — Самое простое, Инуся, — это плыть по течению. Но, поверь мне, ничего хорошего из этого не получится. Все в жизни надо завоевывать. А еще я тебе так скажу: если ты будешь занята настоящим делом, тебе скучать будет некогда… и всякие глупости не будут лезть в голову.

Они отлично поняли друг друга, от смущения запылали щеки, но желание еще и еще раз услышать от мудрой, знающей жизнь, искренней Веры Константиновны, что Славины романы — всего лишь плод ревнивого воображения, оказалось сильнее.

— Вы уверены, что это глупости?

— Да ну тебя! — Вера Константиновна выразительно отмахнулась — полная чушь! — и все-таки посчитала необходимым посмотреть прямо в глаза. — Ты же знаешь, как Славка увлечен своей чертовой наукой!

В соседней школе у Веры Константиновны был «блат» — пожилая директриса обожала театр и благодаря Вере Константиновне не пропускала ни одной премьеры. Кроме того, эту самую школу закончил когда-то Слава. О выдающемся мальчике с восторгом вспоминал весь педагогический коллектив.

Заходя в школу, она, Инуся, нет, теперь уже Инна Алексеевна, и сама первым делом встречалась взглядом с сероглазым, красивым мальчиком, запечатленном на фотографии, которая вместе с другими снимками висела на большой красной доске с золотыми буквами «Выпускники-медалисты нашей школы».

Для начала дали пятые и шестые классы, невозможных баловников! Вернувшись домой после уроков с головной болью, она всю вторую половину дня плакала и переживала, что из-за своего мягкого характера никак не может справиться с шалунами-мальчишками: мальчишки подкладывали ей кнопки на стул, натирали доску парафиновой свечкой, стреляли бумажными пульками в девочек и в портрет Льва Толстого.

К вечеру, наплакавшись, горе-учительница садилась проверять тетрадки с синими каракулями или занималась сама, потому что позабыла все, чему учили в институте. На уроках дрожала от страха: вдруг ребята зададут какой-нибудь сложный вопрос? Особенно трудно было с правописанием наречий, страдательных причастий прошедшего времени и кратких прилагательных — где пишутся два «н», где одно?

Честное слово, она очень старательно готовилась к урокам! И все-таки опозорилась на уроке литературы в девятом классе, сама же вызвавшись заменить заболевшую учительницу: рассказывая ребятам о Гоголе, перепутала Николая Первого с Александром Первым. Славе о такой непростительной ошибке она не сказала бы ни за что — засмеет, а Вере Константиновне призналась.

— Ох, и насмешила ты меня!.. Ну, хватит тебе рыдать, перестань! Не плачь, Инуся, прекрати, я прошу тебя! Хватит, не реви. В конце концов, по большому счету, ни Александр, укокошивший собственного папашу, ни тем более Николай Палкин не стоят того, чтобы из-за них так убиваться.

Короткие весенние каникулы показались длинными-предлинными. Первого апреля она с радостью помчалась в школу, соскучившись без своих замечательных ребятишек и новых подружек — учительницы пения Елены Ивановны и географички Ольги Викторовны. После уроков так приятно всем вместе попить чайку в школьном буфете! Поболтать на отвлеченные темы или обсудить сложные педагогические вопросы, например, как убедить Сидоркина из 6-го «Б» не вырезать ножом на последней парте неприличные слова и не курить в туалете.

В школе пригодились все кофточки, юбочки, платья. Даже одиннадцати-двенадцатилетние девочки восторженно шушукались, когда, красиво одетая и с модной стрижкой под Мирей Матье, она входила в класс. Подружкам из других классов девчонки хвастались, что их Инна Алексеевна — самая-самая симпатичная из всех училок.

Мужская часть педагогического коллектива была весьма немногочисленной, но неожиданно нашелся страстный поклонник — очень пожилой учитель математики, говорят, еще успевший закончить нижегородское реальное училище, лысоватый Степан Александрович Терентьев, которого мальчишки прозвали Тетеревом. Каждое утро, направляясь на урок с журналом под мышкой, он считал своим долгом кокетливо сощурить глаза и многозначительно прошептать: «Сегодня, Инна Алексевна, вы еще прекраснее, чем вчера!» Поскольку Степан Александрович был сильно глуховат, его тайные признания звучали довольно громко, и вся учительская покатывалась со смеху.

В общем, все было бы замечательно, если бы с каждым годом, месяцем, днем, проведенным среди милых, умненьких детишек, не становилась все более навязчивой, а потом и маниакальной мысль о собственном ребенке.

Забыв былую застенчивость, глупый стыд, раздражительная, непохожая на саму себя, она ходила от одного врача к другому. Весь душный июль выдавшегося на редкость жарким лета провалялась в больнице. Закончилось тем, что не было ночи, чтобы не снились кошмары: белые халаты, гинекологические процедуры, голые младенцы, мучительные роды. Разбуженный стонами и криками, Слава спросонья ужасно злился: тебе давно пора лечиться у психиатра! Дождливыми осенними ночами, и в самом деле безумная, она уже и спать не могла.

Однажды утром в учительскую ворвалась посвященная во все страдания Ольга Викторовна и, задыхаясь от нетерпения, радостно зашептала на ухо, что знакомая знакомой ее знакомой, которую все врачи в один голос уверяли, что у нее никогда не будет детей, поехала в Москву, в платную поликлинику на Арбат, к доктору медицинских наук Кузьмичкиной и на днях прекрасно забеременела!..

Доктор медицинских наук Кузьмичкина — белый квадрат с ярко-красными губами — взяла конверт с пятьюдесятью рублями, сверх тех, что были заплачены в кассу, и небрежно сунула в ящик стола. Не обращая ни малейшего внимания на дрожащую в ожидании приговора пациентку, доктор наук продолжала беседовать по телефону, видимо, с маклером насчет обмена своей двухкомнатной «хрущевки» в Зюзино на трехкомнатную квартиру у метро «Аэропорт». Наговорившись про потолки три метра, дубовый паркет, широкие подоконники, лоджию и раздельный санузел, Кузьмичкина поднялась и ушла. Вернулась сердитая и принялась с раздражением заполнять медицинскую карту. Услышала про аборт и брезгливо скривила кроваво-красные губы:

— Надо было головой думать, а не другим местом.

По Арбату, как по трубе, гулял ноябрьский сырой, резкий ветер. Сопротивляться ему не было ни сил, ни желания — не все ли равно? Ветер занес в темный, пустынный переулок, и из глаз брызнули слезы.

От троллейбусной остановки до родного дома она летела, как сумасшедшая, теперь, когда не осталось никакой надежды, охваченная желанием наконец-то поделиться с мамой всеми своими тайными обидами, горестями и бедами и, пока не вернулся с работы папа, поплакать вдвоем на диване в угловой комнате…

— Где же ты так долго, Инусь? Я уже начала волноваться. А у нас тетя Галя Балашова и Женечка. Ты прости, мы не дождались тебя и сели ужинать. Мой ручки, дружочек, и присоединяйся.

Тетя Галя рассказывала что-то смешное, и мама с Женькой хохотали. Им было весело.

— Добрый вечер.

— Инуся, рыбка моя, прекрасно выглядишь! Иди, я тебя поцелую… У-у-у, ты моя ласточка! Давай докладывай нам, как ты там живешь в своем Горьком.

— Спасибо, все хорошо. А вы как? Как Вики?

Сразу погрустнев, тетя Галя отложила надкушенный пирожок и с тяжелым вздохом пожала плечами:

— Да как Вики? Ты же знаешь, выгнала она своего Нилыча. Между нами, девочками, говоря, ну что это за мужик, у которого то голова болит, то, извиняюсь, жопа? Ладно бы еще был человек хороший, а то ведь полное дерьмо! Бездарь, ревнивец, скряга! Так обидно, что девочка потратила на него свои лучшие годы! Главное — детей не завела. Ты ж понимаешь, рыбка моя, какие могут быть дети, когда мужику восьмой десяток и он после двух инфарктов? И перспектив в этом смысле, боюсь, уже никаких. Сейчас появился у Вики какой-то оператор с Научпопа. Говорят, дико талантливый и парень очень неплохой, но пьяница, так что лучше ты меня и не спрашивай!

— Вы не огорчайтесь! Зато у Вики интересная, творческая жизнь.

— Я тебя умоляю! Какая творческая жизнь? Кому сейчас нужны актрисы с ее внешностью? В кино нынче одни дуньки и матрены, и чем страшней, тем лучше. В театре тоже беспросветный мрак. Сплошные интриги. Одним словом, гадюшник. — В своей обычной манере обвиняя в неудачах Вики кого угодно, только не ее саму, сегодня тетя Галя возмущалась как-то вяло, неохотно, без прежнего пафоса. Чувствовалось, что Вики для нее — больная тема.

— А дядя Володя как, здоров? Передавайте ему, пожалуйста, привет.

— Спасибо, рыбка моя. Здоров, как коров!.. И вам того же! — Не подверженная долгому унынию, тетя Галя лихо махнула рюмочку и захрумкала огурчиком. — Я как раз перед твоим приходом рассказывала, как мы с Балашовым сказочно провели время в Тбилиси у его друзей. Ты там никогда не была? Обязательно поезжай со своим красавцем мужем. Но лучше без мужа! — Игриво подмигнув маме: — Нинуль, там такие мужики! Стон! — она так выразительно закатила подкрашенные глазки, что и самый несчастный человек на свете не смог бы удержаться от смеха.

Любительница и похохотать, и поесть, тетя Галя слопала под завязавшийся по ее инициативе веселый женский спор, кто интереснее, усатые, темпераментные брюнеты или томные блондины, еще несколько пирожков, подчистила салатник, мисочку с маринованными подосиновиками и печально завздыхала, когда мама поставила на стол блюдо с курицей. Наконец, расхохотавшись сама над собой и отмахнувшись — эх, была-не была! — подцепила куриную ногу.

— Умру, но сожру! Нинуля, ты жаришь курицу бесподобно! Заявляю тебе это со всей партийной прямотой! А в Грузии мы жрали такие шашлыки! Уж и не знаю, что там лучше — шашлыки или мужики!.. Ха-ха-ха!.. Ах, я забыла рассказать тебе, Нинуль! Одна старая грузинка научила меня гадать на кофейной гуще. У тебя есть молотый кофе? Сейчас, бабы, расправлюсь с цыпочкой и предскажу вам судьбу на ближайшую пятилетку. Лучше любого партсъезда!

Счастливая Женька, у которой есть сын, кудрявенький, хорошенький Илюша, ничуть не боясь гадания, с готовностью подскочила:

— А как заваривать, в турке? Мамуль, где у нас кофе?

— В правом шкафчике, Женечка. Но на мою долю не вари. Боюсь, не усну.

— Жек, я тоже не буду.

— Инуся, рыбка моя, так не годится! Поддержи компанию! Не волнуйся, я всегда предсказываю исключительно позитив.

— Я не волнуюсь… Ну, хорошо, Жек, свари и мне.

Женька постаралась — кофе получился густым, жгучим, действительно колдовским.

— Пейте спокойно, девочки…Теперь левой рукой возьмитесь за ручку и переверните чашку от себя на блюдце, немножко подождем и будем гадать.

С видом заправской гадалки тетя Галя долго изучала застывшие разводы в Женькиной чашке и в конце концов разочарованно поджала губы.

— Ты, видимо, слишком быстро перевернула, все смазалось… Инуся, твоя очередь… — С каждым прищуром остреньких зеленых глаз и взлетом тонких, подрисованных бровей ямочки на щеках тети Гали становились все глубже… — Вот тут, кажется, все ясно… Да! У тебя, Инусечка, в ближайшем будущем родится ребенок, и это будет девочка! Можешь не сомневаться. Поздравляю заранее!

— Спасибо.

Как удалось не расплакаться? Конечно же, весь этот спектакль с гаданием имел одну-единственную цель — морально поддержать «бедненькую Инусечку». Если у женщины в тридцать с лишним лет нет ребенка, то именно ребенка ей и надо нагадать. Интересно, своей Вики Галина тоже так гадает? Или жалеет девочку?

После крепкого кофе сон в ту ночь совсем не шел, и, лежа на Женькином диване в угловой комнате, она перечитывала свой детский дневник с наклеенной на обложке трогательной незабудкой, пытаясь вспомнить, что волновало маленькую Инусю в те минуты, когда ровненько, бисерными буковками она записывала в «общую» тетрадь ту или иную «сокровенную» мысль… Женька не боится собак и гусей. Не боится нырять в озеро. Это потому, что она маленькая и не умеет думать…

За окном зашуршали колеса машин. Свет между шторами стал серым. Выключив настольную лампу, она спокойно закрыла глаза, впервые не боясь погрузиться в больничный кошмар, — между сомкнутых ресниц, все приближаясь, поблескивало на солнце Плещеево озеро. Молодая, в пестром сарафане, мама сидела на мостках рядом с бабой Катей, а папа, стоя по пояс в воде и поддерживая сильной рукой, учил плавать старшую дочь. Она барахталась, захлебывалась, но изо всех сил, упрямо била по воде руками и ногами. И вдруг почувствовала, что папиной руки уже нет, а она плывет! Ощущение было таким невероятным, что от изумления она чуть было не пошла ко дну. Вынырнула и закричала громко-громко:

— Мамочка, баба Катя, смотрите, я плыву!

Девочка родилась в августе. В открытое окно палаты на втором этаже доносился далекий звон колоколов, и она — мама Инуся! — прислушивалась и улыбалась: должно быть, сегодня какой-то праздник. Но даже если и не праздник, все равно воскресенье, а кто родился в день воскресный, получает дар чудесный! Ставшая панически суеверной — то и дело постукивающей по дереву и сплевывающей через плечо, — сейчас она уже ласково нашептывала в подушку то имя, которое так долго боялась произнести вслух: Лиза, Лизанька, Лизочек, Лизок…

— Инка! Киреева! Выгляни в окошко, дам тебе горошку! Эй, Инуська! Бабка Вера пришла! Тебе пожрать принесла!

Размахивая над головой букетом ситцевых флоксов, Вера Константиновна приплясывала на площадке под окнами роддома. Увидела невестку в окне второго этажа и, выронив авоську с передачей, вытерла глаза рукавом:

— Инуся…

— Вера Константиновна! У меня все хорошо! Девочка большая, здоровенькая, похожа на Славу!

— Я всегда в тебя верила! Ты у нас очень талантливая! — Вера Константиновна засмеялась сквозь слезы, подбежала поближе и ловко метнула растрепанный букет прямо в руки. — Слышь-ка, а давай назовем ее Танечкой?

— Танечкой?.. Что ж, хорошо, пусть будет Танечка.

Вполне возможно, ее безоговорочное согласие и повлияло на весь дальнейший ход событий. Первое, что она заметила, вернувшись с Танечкой из роддома, — разбросанные повсюду труды великих педагогов: от Яна Амоса Коменского до Макаренко и доктора Спока. Мало того, уже составлен список детской литературы на ближайшие десять лет, закуплены в большом количестве кубики, карандаши, акварельные краски, пластилин, альбом для гербария, — словом, все, что необходимо для всестороннего образования ребенка. «Будем формировать гармоничную личность!»

Кто, кроме Веры Константиновны, мог претворить в жизнь столь грандиозный план? Никто! Если уж она бралась за дело, то делала его с душой. По окончании театрального сезона свекровь оповестила всех подруг и знакомых о своем решении навсегда оставить сцену. Бодрым пионерским голосом она кричала в телефон:

— Ребенок, Шурк, важнее искусства! Инка с сентября выходит на работу, а я возьмусь за воспитание внучки. Да, Шурк, мне придется очень нелегко! Эти дураки-родители умудрились донельзя избаловать ребенка!

Но театр все равно жил в душе Веры Константиновны. Для маленькой внучки сочинялись забавные, нравоучительные пьески, которые затем разыгрывались с помощью кукол и мягких игрушек. А лет с двух-трех Танюшка и сама стала артисткой. В субботу в столовой натягивался занавес, и родителей, купивших «билеты» на премьеру, усаживали в первый ряд «партера».

Давали «Машу и медведя». Повязанная белым платочком, Танюшка появилась из-за занавеса, сдержанно поклонилась и отрапортовала:

— Лусская налодная сказка «Маса и медведь»! Исполняют налодные алтистки Советского Союза баба Вела и девочка Таня!

Бессовестный Слава, увидев свирепо рычащую Веру Константиновну в маске медведя и драной цигейковой шубе, фыркнул от смеха и, не выдержав, с воплем «Медведь! Ой, мамочки родные, страшно-то как!» унесся хохотать на кухню. Маленькая Танька растерялась. Отступила на шажок, с недоверием посмотрела на продолжавшую рычать Веру Константиновну и испуганно пролепетала:

— Бабвел, это ты или медведь?

— Да я, я! Черт бы подрал этого Славку! — Зажарившаяся в шубе Вера Константиновна стащила маску, вытерла пот с багрового лица и скомандовала: — Давай, Танька, все сначала! Занавес!

Дуэт был уморительный. По утрам теперь будил не звон посуды в буфете, а бодрый марш в исполнении Веры Константиновны: Взвейтесь кострами, синие ночи, мы пионеры — дети рабочих! Бабушка с внучкой маршировали.

— Бабвела, девочка Таня устала, — раздавался вскоре жалобный голосок. — Позалуста, не будем больсе малсиловать.

— Вот вырастешь кривобокой, тогда вспомнишь, как не хотела делать зарядку!

Бабушка была непреклонна, и Танечка, страшно боявшаяся вырасти кривобокой, снова начинала топать маленькими ножками.

Свекровь поднимала бедного ребенка в семь часов, заставляла маршировать, обливаться ледяной водой, может быть, и чересчур педантично, но невестка помалкивала, очень надеясь, что Танюшка унаследует бабушкин бойцовский характер и, когда вырастет, не будет такой размазней, как ее мама.

Выдрессированная бабушкой трехлетняя девочка, получив тарелку с кашей, говорила «благодалю», слопав ее — «спасибо, было очень вкусно», и никогда не забывала сказать «позалуста», если о чем-нибудь просила. Когда они с Танюшкой приезжали в Москву, дед Леня с бабушкой Ниной не уставали восторгаться удивительно воспитанной девочкой, и, хотя сердце переполняла гордость, ответ был один:

— В этом заслуга исключительно Веры Константиновны.

Дед Леня, тот в Таньке просто души не чаял. Вернувшись с работы, он, хитренько подмигнув внучке, с нетерпением поджидавшей доброго дедушку у двери, первым делом доставал из своего кейса очередную игрушку или шоколадку. Усадив Танюшку на колени, с большим интересом смотрел «Спокойной ночи, малыши». Нежно гладил девочку по светлой, кудрявенькой головке и ради нее был готов на любые жертвы.

— Слушайте, бабы, совсем вы с ума посходили! Нельзя же ребенка в такую жарищу в городе держать! Духота, выхлопные газы! Завтра же в Переславль к матери поедем! Я уже и отпуск оформил на все лето.

Кругом царило запустение: крылечко подгнило и покосилось, мостки у озера смыло водой, вдоль берега колосилась высокая трава, но было в этом запустении — в полевых цветах, пробравшихся в огород, в осыпающихся душистых ягодах одичавшей малины, в зеленой путанице листвы — какое-то магическое очарование.

Горячая послеобеденная тишина всех убаюкивала. Сонно улыбаясь, мама чистила вишни булавкой за столом под яблоней, и с ее длинных, тонких пальцев капал густой, сладкий сок. Папа читал газету в тенечке на завалинке, старенькая баба Катя дремала в горнице, под открытым окошком. Даже стрекотуха Танька помалкивала. Копалась в песке, лепила куличики и, зачерпывая пластмассовым ведерочком теплую дождевую воду из бочки, варила «кашу-малашу».

Покусывая травинку, она, Инуся, лежала на драненькой телогрейке в зарослях разбушевавшейся на свободе цветущей сныти — белых зонтиков с медовым запахом, наблюдала за всеми краешком глаза и, глядя в голубое небо, пыталась думать. Как пыталась думать и поздним вечером, сидя в одиночестве у черного, загадочного озера, и по ночам, проснувшись от легкого шороха дождя. Но мысли текли лениво. Сосредоточиться на чем-нибудь серьезном и важном — или вовсе не важном? — мешало ощущение счастья…

Пошли холодные дожди, и каждое утро начиналось с того, что мама со слезами на глазах умоляла старенькую бабу Катю уехать вместе со всеми в Москву. Бабушка в ответ качала головой:

— Ой, Нина, родимка, куды-те я поеду? Чай, и без бабки Кати в Москве-те народу полно. На тот год сами приезжайтя.

Мама как чувствовала — зиму баба Катя не пережила, перед ноябрьскими праздниками от соседей пришла телеграмма: Катерина Алексеевна скончалась.

Когда разошлись соседи с поминок, по-деревенски шумных и по-орловски хлебосольных, в старом доме стало пусто и холодно: печка дымила и ее побоялись растопить. Поежившись от холода, папа сказал:

— Надо бы нам, Нин, дом продать.

Жека заплакала навзрыд. Печальный папа вдруг рассердился и закричал:

— Как вы не понимаете? Дом не может без хозяина! Местные алкаши все быстро растащат! Пусть лучше люди живут.

— Женечка, Инуся, не плачьте! Папа прав, — заплаканная мама уверенно поддержала папу и, как всегда, нашла слова, чтобы выразить его чувства. — Представьте, девочки, мы приедем сюда летом, а бабы Кати нет. Разве без нее мы сможем быть здесь по-прежнему счастливы?

Ранним темным утром машина летела через голый, черный лес по пустынному шоссе в Москву. Все подавленно молчали, но думали, конечно, об одном и том же: вот и не стало места на свете, где все всегда были очень счастливы…

Со смертью бабы Кати папа сильно сдал. Сделался задумчивым, все чаще доставал из кармана коробочку с нитроглицерином и уходил из столовой, если по телевизору показывали похороны, а показывали их тогда часто. Звонил Танечке и подолгу говорил с ней. Танька отвечала деду полной взаимностью.

— Дед Лень, я тоже, знаешь, как без тебя скучаю? Кошмар! Но ты не огорчайся! Скоро у мамы каникулы, и мы сразу к тебе приедем…

Пятилетняя Танюшка, страшно гордая тем, что научилась читать, вытаскивала из чемодана книжку и усаживала счастливого деда рядом с собой:

— Дед Лень, ты когда-нибудь читал сказку про Кота в сапогах? Не-е-ет? Тогда слушай!

Девочка очень старалась, читала с выражением, пытаясь изобразить всех персонажей сказки, как ее учила Бабвера, но дед не столько слушал, сколько с нежностью наблюдал за ней.

— Ну, как, понравилось? Остальное я прочту тебе завтра. Дальше — еще интереснее!

— Какая ты умница! Вот вырастешь, закончишь школу на все пятерки и приедешь к нам. Будешь учиться в университете. Обязательно! Я-то, может, до того времени и не доживу…

— Как это не доживешь?

— Так. Я ведь уже старенький.

— Никакой ты не старенький! Ты очень даже новенький! — Танька гладила деда по плечу, по руке, и он млел от ласковых поглаживаний хорошенькой белокурой внучки.

— Ах, ты моя Снегурочка! Дай я тебя поцелую!

Папа, который никогда не баловал собственных дочерей, Танечку баловал отчаянно. Если бы Вера Константиновна видела, сколько всевозможных и по большей части совершенно ненужных игрушек покупается каждый день, если бы только знала, сколько мороженого и шоколада съедается в парке культуры, ее наверняка хватил бы удар! И остановить по-своему упрямого папу было не под силу никому.

— Ленечка, ты опять кормишь ребенка перед обедом конфетами!

— Пап, ты совсем избалуешь девочку!

— А вам дай волю, так вы вконец замуштруете ребенка! У человека должно быть счастливое детство! Поняли? У меня такая философия.

Наступала пора расставаться, и папа, полчаса назад с азартом игравший в прятки и сотрясавшийся от хитренького смеха за шторой, когда озадаченная Танюшка бродила мимо и никак не могла его найти, превращался в печального пожилого человека.

— До свидания, Снегурочка. Зимой приезжай обязательно. Будем с тобой в театр ходить. Запомни, здесь твой второй дом! — Папа целовал Танюшку и сразу отворачивался, чтобы никто не видел его слез…

Кто же мог знать, что всего через несколько лет так изменится вся жизнь, и, когда Танюшка закончит школу «на все пятерки», уже не будет ни папы, ни мамы, ни квартиры на Фрунзенской? Дома, где когда-то все были очень счастливы…

На улице погасли фонари — длинные тени на потолке исчезли. Танечка спала, широко раскинув ручки и улыбаясь. Чтобы не спугнуть счастливые сновиденья юности, ее измученная бессонницей мать, затаив дыхание, спустила затекшие, непослушные ноги с дивана и бесшумно, на цыпочках, пошла посмотреть, как там Бабвера.

8

Спрятавшись за углом, дабы беспокойная Инуся не заметила, как ее неразумная дочь, только что перенесшая тяжелое острое респираторное заболевание, скачет по морозу без шапки, она стянула шапку, расчесала волосы щеткой и, перепрыгивая через сугробы, побежала в направлении желтой пятиэтажки. За полквартала отдышалась, распрямила плечи и дальше пошла не спеша, непринужденной походкой. «Случайной» встречи не произошло. Окно на четвертом этаже было плотно зашторено. Как будто обитатель маленькой комнаты, набитой книжками о кругосветных путешествиях и моделями парусников, в двенадцать часов дня еще спал, лишь под утро вернувшись с дискотеки или свидания… Но такого не могло быть! Не должно быть.

Тухловатый «Овощной» переоборудовали в супермаркет. Покупка картошки отняла до обидного мало времени. Возвращение домой той же дорогой не сулило ничего, кроме повторного самоунижения: за десять минут человек не может проснуться, собраться и выйти на улицу. Возвращение другим, дальним путем, мимо школы, грозило встречей с бывшими одноклассниками. Как знать, а вдруг у них есть основания высказать сочувствие бедняжке Киреевой?.. Только этого еще не хватало!

Остановившись возле стеклянных дверей, чтобы натянуть теплые Инусины варежки, и перепутав правую с левой, она снова засомневалась: в перепутывании варежек определенно был какой-то знак! — и в эту же секунду перед супермаркетом лихо затормозили новенькие красные «жигули». Из машины выскочила Сашка Демина, а следом за ней — высокий, красивый мальчик в спортивной куртке, совсем не похожий ни на больного, ни на замученного учебой студента Академии водного транспорта, у которого абсолютно нет времени, чтобы позвонить. Ни уж, тем более, на человека тончайшей душевной организации, наделенного уникальной способностью угадывать чужие мысли на расстоянии в четыреста с лишним километров.

Шикарная дочь водителя из мэрии — в лисьем свингере, кожаных брюках и длиннющем шарфе, Сашка воображалистым жестом закинула шарф за спину, поставила на сигнализацию свою «девятку» и, подхватив Павлика под руку, словно кошка, потерлась носом о его плечо. Подлая рыжая кошка! Павлик не оттолкнул ее. Наоборот.

Поцелуйчик так затянулся, что «бедняжка Киреева» успела выбежать на улицу через другие двери, проскочила на «зеленый» и с гордо поднятой головой зашагала по противоположной стороне. Так вот, значит, как! Ларчик просто открывался!.. На скрипучей дорожке между гаражами, где никто не мог увидеть ее слез, она не выдержала и заплакала. Мучительное чувство вины перед Павликом за свои крамольные, плотские мысли об Анжелкином отце, оказывается, не стоило и выеденного яйца! Пусть так. Об этих муках не знает никто и никто о них не узнает, но парочка голубков, целующихся на виду у всего города, сделала ее участницей банальной, пошлой истории, и этого она Павлику не простит никогда… Предатель! Лицемер! Не он ли презирал помешанную на тряпках, одноклеточную троечницу Демину? Не он ли называл ее бледной поганкой? И вот, достаточно было Деминой приложить некоторые усилия — а она их безусловно приложила! — как бесхарактерный мальчишка забыл все свои принципы, забыл, что у Сашки принципов нет. Потому что, если бы они были, она не совершила бы такой подлости!

В детстве подружек не выбирают: копаются соседские девочки в одной песочнице, ходят друг к другу на день рождения, на елку, в первом классе садятся за одну парту. Разве в этом нежном возрасте можно предположить, что есть нехорошие девочки, от которых надо держаться подальше? Да в любом возрасте невозможно представить себе, что лучшая подружка, стремившаяся подражать всегда и во всем, когда-нибудь в этом своем неуемном стремлении к подражанию дойдет до того, что захочет иметь точно такого же синеглазого мальчика.

На баскетбольной площадке возле школы виднелись штрихи от вороньих лапок — еле заметный след одинокой, печальной вороны. Никогда больше не будет здесь тех загадочных тропинок, которые кто-то упорно протаптывал каждый раз после снегопада или налетевшей ночью метели. Сверху, из окна кабинета математики, таинственные тропинки на снегу выглядели как уравнение с тремя неизвестными: П + Т = Л. Понятное всей школе.

9

Серо-черная предрассветная Москва встретила унылой оттепелью. В кучах грязного снега обнажились мокрые окурки, пакеты из-под сока, использованные железнодорожные билеты и прочая дрянь.

Первой пассажирке открывшегося метро, собственно говоря, спешить было некуда, но, ступив на эскалатор, она моментально ощутила привычный ритм столицы, проскакала по ступенькам вниз и влетела в вагон первого поезда в сторону центра.

Осторожно, двери закрываются! Следующая станция «Красные ворота»…

На неугомонной Тверской, не засыпающей даже под утро, зло рассекая мощными шинами талый снег, в два потока неслись машины: с горы, от Моссовета, и вверх — от Охотного ряда к Пушкинской, Маяковке, Белорусскому вокзалу.

Несмотря на ранний час, Марьвасильна уже восседала за конторкой вместе с архаичным термосом — красные китайские цветочки на желтом фоне, — дула чай и, засовывая в рот здоровенный гамбургер, приветливо моргнула.

В верхнем замке ключ не повернулся… Понятненько! Ненормальная заперлась и дрыхнет без задних ног! Перспектива просидеть по ее милости под дверью часа полтора квартирантку ничуть не прельщала. Злая на весь свет, она с силой нажала большим пальцем на кнопку звонка и не отпускала ее целую вечность…

— Ой, Таньк, ты?! Прям напугала меня до ужаса!

— А зачем ты заперлась? Я говорила: приеду рано.

— Да-а-а, вчера по телевизору сказали, один маньяк трех девчонок убил и как бы на куски разрезал! — Обреченно вздохнув, жертва массмедиа поплелась умываться. Полминуты не прошло, а из ванной уже раздался бодренький голос: — Сейчас только душ приму и такое тебе расскажу! Тут всего столько было!

Анжелка тарахтела, будто заведенная, все утро — и пока, мучаясь из-за многовариантности, никак не могла решить, что ей надеть, и расшвыривала шмотки по квартире, и пока давились в метро, и пока неслись до универа. Эгоцентристка не желала замечать, что «Танька» ее не слушает, пытается бежать впереди или упорно отводит стальные глаза, потому что в отличие от Швырковой свои переживания предпочитала держать при себе. Когда до дверей гуманитарного корпуса осталось каких-нибудь десять шагов, упарившаяся в длинных мехах крошка все-таки догнала, повисла на рукаве и, захлебываясь от негодования, снова принялась поносить своего «чертового» отца, который ввалился позавчера поздно вечером, выгнал Сережку и устроил ей нагоняй по полной программе.

— Анжел, хватит! Подумаешь, какая трагедия! Тем более, насколько я поняла, до рукоприкладства дело не дошло.

— Чего?.. А, нет, попробовал бы только! Я бы ему сама так тогда дала!

Швыркова сильно обольщалась. В кулачном бою с родителем, похожим на боксера полусреднего веса, — мускулы там ого-го! — крошка потерпела бы сокрушительное поражение. В особенности если учесть, что родитель был страшно разгневан. Анжелка явно привирала, дескать, «мы только музыку слушали» и «ничего такого у нас с Сергеем в принципе пока как бы и не было».

— И не будет! — Швыркова чуть не зарыдала, снова вспомнив об упущенных возможностях, и, ворвавшись в аудиторию, упала, как подкошенная, на свое обычное место в последнем ряду. — У меня даже телефона Сережкиного нет! А он, небось, обиделся. Как же я, дура, у него телефон не взяла? Это у меня привычка такая — я сама никогда у ребят телефон не беру. Еще чего! Пускай сами звонят.

— Не зво'нят, а звоня'т.

— Ладно тебе! Чего ты ваще такая злющая сегодня?.. Слушай, Таньк, а давай в воскресенье к Сережке на дачу съездим? Может, найдем его. Я дорогу вроде помню, но одной мне ехать как бы в лом.

— Нет, я не поеду. Буду заниматься. Поезжай одна.

За кафедрой появился маленький лысый доцент в потертом лилипутском костюмчике и непонятно откуда взявшимся зычным басом, перекрывшим веселый постканикулярный гул, объявил тему лекции: «Причины и начало русско-японской войны».

— Ну, Таньк, ну поедем!

— Заткнись ты, ради бога, со своим нытьем! Дай наконец послушать!

Швыркова обиделась, но не заткнулась. Потому что для нее русско-японская война — пустой звук. А кое для кого, между прочим, — страница семейной хроники. Как рассказывала бабушка Нина, в Цусимском сражении геройски погиб за царя и отечество ее дедушка — флаг-офицер Федор Игнатьевич Орлов.

«Война — это ужасно, Танечка! — говорила бабушка, когда они вдвоем философствовали на сон грядущий. — Так жалко, что дедушка погиб! Замечательный, говорят, был человек — отважный, образованный, владел пятью европейскими языками и японским… Но иногда я думаю — хотя, конечно, грех так думать! — а что, если бы не было той войны и дедушка остался жив? Вполне возможно, он получил бы назначение в Петербург, в генеральный штаб, или во время революции уехал бы с семьей в эмиграцию. Тогда мой папа не встретился бы с моей мамой, и на свете не было бы меня… — И меня? — Ну, конечно, дружочек! — Б-р-р-р! И подумать страшно! — Судьба каждого человека, Танечка, так или иначе зависит от истории его страны, и вместе с тем приход человека в этот мир — величайшее чудо, результат стечения множества случайных и неслучайных обстоятельств в жизни его предков. Вот, например, если бы Эмма Теодоровна отдала предпочтение не Федору Игнатьевичу, а богатейшему заводчику Бурдыгину, который трижды настойчиво сватался к ней, мы с тобой уж точно не беседовали бы сейчас».

10

Индустриальный пейзаж сменился заснеженными елками. Вдалеке, среди леса, проплыли печальные, покинутые дачниками домики, и они вновь напомнили о покосившейся старенькой избушке на краю затерянной в муромских лесах одинокой деревни, заросшей высокой травой с лиловыми колокольчиками и розовым иван-чаем. С шуршащими на ветру камышами вокруг маленького темного прудика, где по вечерам отчаянно квакают лягушки… Ночью в той избушке томно пахло сеном, тикали ходики и кусочки снов сливались со страстным шепотом влюбленного мальчишки.

Грохочущий встречный товарняк, словно вихрь, ворвался в сладкие грезы и унес их с собой. Далеко-далеко. Хорошо бы навсегда!

Электричка затормозила. Анжелка в очередной раз сдвинула с уха снежно-белую шапочку и замерла с открытым ртом, прислушиваясь к бормотанью машиниста.

— Не, не наша! — Расслабившись, она позевала, ленивым взглядом обвела вагон и от нечего делать наконец-то обратила внимание на отрешенное выражение лица своей молчаливой спутницы. — Слушай, ты чего-то, как приехала из дома, прям какая-то не такая стала! Как бы скучная. Случилось, что ль, чего? С парнем со своим поругалась, да?

Переживания, облеченные в слова, обычно утрачивают свою остроту — эта мысль и подвигла на то, чтобы рассказать Анжелке о встрече возле супермаркета. Естественно, кратко. Фабульно…

— Подлюка эта твоя Демина! — резюмировала Анжелка. — Я бы, знаешь, чего тогда на твоем месте сделала? Выследила бы ее и проколола ей все колеса шилом. Или гвоздем. Сволочь такая, у подруги парня отбивать! А еще бы взяла и процарапала ей на капоте какое-нибудь слово… ну, там из трех букв.

— Не болтай ерунды!

Душевные муки по поводу собственных идиотских откровений — надо же быть такой дурой, чтобы посвящать Швыркову в свои тайны, да еще и выслушивать ее комментарии! — терзали недолго: посмотрев в окно, Анжелка подскочила, как ошпаренная, и, ухватив за рукав, потащила к дверям.

— Пошли быстрей! Подъезжаем! Короче, сейчас придем, я скажу, что у подруги тут была, как бы на даче. У тебя то есть. И как бы мы решили зайти проведать, узнать, как жизнь.

— А если поинтересуются, где моя дача, что я скажу?

— Придумаем чего-нибудь!

Спрыгнув на платформу, Анжелка огляделась и, махнув рукой в направлении столицы, понеслась по скользкой, припорошенной снегом дороге. Потом уверенно свернула налево, но на длинной дачной улице засомневалась, пошла медленнее, всматриваясь в дома за деревянными заборами.

— Как бы здесь… Не, точно здесь!

За

забором просматривался здоровенный сад со старыми, корявыми яблонями, на которых кое-где еще висели сморщенные остатки прошлогоднего урожая, и подпирающими небо соснами возле двухэтажного деревянного дома с террасами из мелких стеклышек. Ближе к дому, по укатанной колесами дорожке, носились с мячиком две собаки: черный ньюфаундленд и маленькая беспородная моська.

— Я собак до смерти боюсь! Не, не пойдем.

— И какая альтернатива?

— Чего?.. Подождем пока. Может, выйдет кто.

Хорошо ждать в мохнатой чернобурке, а в турецкой дубленке быстро задубеешь!

— Или зови своего Сергея, или поехали обратно! Я не желаю заболеть снова. Боишься заходить, тогда давай кричи!

— А чего кричать?

— Что хочешь, то и кричи!

Расхрабрившаяся Анжелка подпрыгнула и, повиснув на заборе, завопила:

— Сережка! Сергей!

Вместо Сережки к калитке со всех лап рванули обе псины. В ужасе свалившись с забора, Анжелка бросилась бежать, поскользнулась и завалилась в сугроб. Все попытки вернуть ее в вертикальное положение оказались тщетными, она хохотала и падала снова до тех пор, пока не приоткрылась калитка. Отгоняя сторожевых псов, на улицу вывалилась весьма экстравагантного вида личность — в допотопной розовой искусственной шубе и завязанной под подбородком солдатской шапке-ушанке времен позорной Финской кампании.

— Девушки, вы кого-то ищете? — Разглядев сидящую в сугробе Анжелку, добродушное голубоглазое чучело угрюмо насупилось. — Аня?.. Здравствуйте. — Хозяйка дачи — а это, надо полагать, была именно она — явно не пришла в дикий восторг от визита Швырковой (мелкой аферистки и самозванки!), но калитку тем не менее распахнула. — Заходите! Не бойтесь, мои собачки не кусаются. Капрал, пошел, пошел! — Отогнав симпатягу ньюфаундленда, она подтолкнула ногой в солдатском валенке резиновый мяч. — Муся, вот твой мячик!

В большой столовой, обставленной в уютно-громоздком стиле пятидесятых, витали вкуснейшие запахи готовящегося по всем правилам домашнего обеда. Скинув свою потешную амуницию, хозяйка оказалась вполне нормальной кругленькой женщиной. Определенно испытывая неудовольствие и косо поглядывая на Анжелку, она без лишних церемоний уселась за дубовый овальный стол, покрытый старенькой клеенкой, на котором лежала фанерная разделочная доска с тестом и множеством весьма профессионально налепленных пельменей. Маленькая скалочка завертелась, закружилась, запорхали припудренные мукой руки. Отдавшись своему симпатичному занятию, хозяйка невольно заулыбалась, и кусочек этой улыбки достался и непрошеным гостьям:

— Вы присаживайтесь, присаживайтесь! Мне надо побыстрее доделать пельмени. С минуты на минуту приедут мои мужчины. Они катаются на лыжах.

— Разрешите, мы вам поможем?

Скалочка замерла. Хозяйка перевела изумленные глаза с одной, изъявившей готовность помочь девчонки, на другую — развалившуюся на диване, и пожала плечами.

— Если хотите… Вас как зовут?

— Таня.

— А меня Ирина Васильевна. Аня, покажите тогда Танечке, где вымыть руки. Там полотеньчико голубенькое, оно чистое.

В ванной комнатке с окошком за тюлевой занавеской и газовой колонкой лже-Анна уверенным жестом запустила воду, и под шум горячих струй появилась возможность выяснить кое-что.

— А мне как прикажешь тебя называть? Анечкой или, может быть, для большей достоверности Нюрочкой?

— Тихо ты! Не прикалывайся! Зови Аней, после объясню.

Девчонкам были выданы ситцевые фартуки, чтобы не перепачкались в муке, и чайные ложки — накладывать фарш. Ирина Васильевна отреза'ла от длинной «колбаски» кружочки теста и, раскатывая их, с интересом поглядывала то на одну, то на другую свою помощницу. Будто сравнивала. Трудно сказать, к какому выводу она пришла, но через считаные минуты с ее добродушного лица с двойным подбородком — один крошечный, с веселой детской ямочкой, второй большой, булочный, благоприобретенный, — уже не сходила приветливая улыбка.

Юная сибирячка, перепортив штук десять пельменей, бросила это плебейское занятие — энергично похлопала ладошками, стряхивая муку.

— А мы… то есть я… как бы приехала вот к ней… на дачу сюда. И решили к вам зайти. На всякий случай. Не знали, дома кто или нет…

— Я всегда дома. Если только в магазин сбегаю, на станцию, ненадолго. А так все время здесь. В основном одна всю неделю. Муж работает, Сереженька учится, Витенька у нас банкир, должность очень ответственная, требует постоянного присутствия на работе. Он начальник…

— Одна? И ночью?! — У Швырковой глаза были на лбу. — Я бы сразу со страху померла!

Разговорившейся хозяйке не очень-то понравилось, что ее перебили на полуслове — исподлобья бросив на Анжелку точно такой же угрюмый, неприязненный взгляд, как и возле калитки, она обиженно поджала губы.

— По-моему, в городе гораздо страшнее. Там каждый день заказные убийства, взрывы. Я так всегда боялась! Войду в вагон метро и, если вижу, что там кавказцы с большими сумками, сразу убегаю. Думаю, как сейчас взорвется! Иногда по несколько поездов пропускала… — По-своему не меньшая трусиха, чем Швыркова, Ирина Васильевна побледнела и, выронив скалку, перекрестилась: — Господи, спаси и помилуй!

Бестактная крошка хрюкнула от смеха. Хозяйка вздрогнула и посмотрела на нее безумными глазами.

Неловкую ситуацию разрядил радостный, с повизгиванием, собачий лай. На террасе затопали ноги, застучали об пол лыжи, и в комнату один за другим, словно богатыри из сказки, вошли трое мужчин. Вернее, мужчин было двое, а третий — нескладный белобрысый парнишка, лицом похожий на свою симпатичную, голубоглазую маму. Он до того засмущался, когда возлюбленная набросилась на него с поцелуями, что из бледно-румяного сделался малиновым.

Пожилой отец семейства, смахивавший на веселого журавля, одетого в спортивный костюм, слегка обалдел от Анжелкиной раскованности, но, очевидно, посчитав, что у молодежи теперь так принято, подмигнул Сережке: ничего-ничего, сынок, не стесняйся! — и галантно поклонился:

— Разрешите представиться: Борисов Михал Михалыч, заслуженный мастер спорта. Знал бы, какие хорошенькие девушки нас посетили, не поехал бы кататься на лыжах! Так, одну девушку я уже знаю, это Аня, а как зовут прекрасную блондинку?.. Ах, Таня!.. Ах, Таня, Таня, Танечка! С ней случай был такой, служила наша Танечка в столовой заводской… — приплясывая, запел шутник и, подхватив доску с пельменями, чмокнул жену в щеку. — Ириша, мы проголодались, как лютые звери! Сейчас начнем грызть мебель! Ам!

Благодаря веселому голодному хозяину воцарилась атмосфера радостной предобеденной суеты, из которой выбивался лишь банкир. Один раз кисло улыбнувшись, Виктор засел к телику. После семейной лыжной прогулки ему, видимо, срочно требовались острые ощущения: вместо того чтобы насладиться концертом симфонической музыки по каналу «Культура», он переключал кнопки на пульте до тех пор, пока не нашел американский боевик с душераздирающим визгом тормозов и оглушительной перестрелкой. В общем, в отличие от младшего брата, гостеприимно носившегося с тарелками и стаканами, так что сверкали пятки вязаных носочков, старший не вызывал особой симпатии, хотя внешне был довольно-таки интересным брюнетом с правильными чертами неглупого лица.

У радушных хозяев, в жарком доме с синими морозными сумерками в окнах, за столом, уставленным домашними солеными огурчиками, помидорами, квашеной капустой с антоновскими яблоками, сладкой вишневой наливкой, «прекрасная блондинка», пребывавшая в последнее время в состоянии депрессии, ожила и даже не заметила, в какой именно момент вновь стала самой собой — обаятельной хохотушкой Танечкой, которая с удовольствием смеялась шуткам Михал Михалыча, чокалась с развеселившейся Ириной Васильевной, хитро посматривала, как заботливый Сережка старается изо всех сил откормить Швыркову, слопавшую, кажется, уже штук сто пельменей, и ловила на себе весьма заинтересованный взгляд темных глаз Виктора. Впрочем, воображала и молчун, не в папу и не в маму, мгновенно напускал на себя ледяное равнодушие.

Но всему приходит конец — допив клюквенный кисель и облизав губы, народ начал разбредаться: хозяин направился вздремнуть, Анжелка потащила пунцового Сергея целоваться на второй этаж, Виктор снова прилип к «ящику». На сей раз он с глубокомысленным видом наблюдал, как публика покатывается со смеху на концерте знаменитого писателя-сатирика.

Что оставалось тем, кто всегда и везде стремится сохранять независимый вид? Ничего иного, кроме как мыть посуду за компанию с разговорчивой хозяйкой на кухне, похожей на лавку древностей — заставленной и завешанной сверху донизу разной доисторической утварью: дуршлагами, кастрюльками, чайниками, чугунными гусятницами, сковородками, медными тазами для варенья. Складывалось такое впечатление, что в этом доме когда-то жила семья человек из двадцати, которые только и делали, что ели…

— Знаете, Танечка, я так рада, что вы приехали! Прямо гора с плеч. Я очень волновалась. Из-за Сереженьки. Ведь вы с Аней подружки, правда? Вместе учитесь? Мне в прошлый раз показалось, что Аня очень уж… непосредственная. Она, наверное, просто помладше вас? Годика на два, да? Вы только не обижайтесь.

Что ж тут было обижаться? Не обремененные интеллектом девушки всегда выглядят моложе своих лет. Особенно такие непосредственные, как Анжелка. Однако обсуждать ее с пусть и простодушной, симпатичной, но малознакомой женщиной было ни к чему.

— Скажу вам честно, Танечка, мне современные девушки не нравятся. Какие-то они все беспардонные. К вам это, безусловно, не относится. Конечно, я мало кого вижу. В основном по телевизору. Насмотрюсь, и потом не сплю полночи, все думаю о своих мальчиках. Не приведи господи, попадется какая-нибудь такая, ведь всю жизнь может искалечить!.. — С тяжелыми вздохами поставив в низ резного буфетика стопку чистых тарелок, маленькая, напоминающая румяный колобок Ирина Васильевна потянулась за чашками. — Сейчас попьем с вами чаю с домашним тортиком.

— Ой, нет-нет! Благодарю вас, но я ужасно объелась. Было так вкусно! И нам, наверное, уже пора.

— Вы не волнуйтесь, Витенька вас отвезет. Михал Михалыч здесь ночевать останется, утром поедет на работу, а мальчики сегодня… Ну, давайте просто посидим, поговорим? — Ирина Васильевна поспешно вытащила из-под столика деревянную табуретку, сколоченную на совесть лет этак пятьдесят назад, и любовно вытерла ее фартучком. — Вы присаживайтесь, я сейчас, только впущу своих собачек. Пусть погреются.

Притащились собаченции с обледенелыми лапами, улеглись голова к голове на свою подстилку и сразу же заснули, бедолаги. Запахло псиной. Неугомонная хозяйка все-таки зажгла горелку под ведерным чайником, хотя о чае с тортиком, кажется, и помыслить было страшно. Неприлично объевшуюся гостью уже и без тортика так клонило в сон, что она с трудом подавляла в себе желание переместиться с табуретки на краешек собачьей подстилки, и, чтобы ненароком не составить компанию Капралу и Мусе, стала развлекать себя разглядыванием реликтовых предметов и разнообразными фантазиями на тему, кто мог их смастерить или кто ими пользовался… Ого-го! Классный экземпляр! На самодельной, выпиленной лобзиком фанерной полочке с выжженными детской рукой кривыми ягодками и грибками красовалась старинная ручная кофемолка. Не иначе как раз на такой, обливаясь горючими слезами, мололи «дьявольские зерна» русские боярыни, когда Петр Первый насильно приучал их к европейским порядкам…

— Вы тоже считаете, что все это надо выбросить на помойку? — Хранительница древностей нахохлилась и, кажется, собралась обидеться.

— Нет, что вы! Наоборот. Я сама обожаю старые вещи и тоже очень трудно расстаюсь с ними. Потому что это — память. У меня дома есть старая-престарая, надколотая кружка. Эту кружку, полную каких-то необыкновенно вкусных, кисленьких конфет, подарил мне дедушка. Я болела корью, очень тяжело, с температурой сорок, очнулась, смотрю: дедушка приехал.

— Дедушка? Ой, как же хорошо! — Всплеснув ручками, жутко эмоциональная Ирина Васильевна прослезилась и заспешила подсесть к столику. — Мальчишки надо мной смеются, а мне хочется сохранить все таким, как было в моем детстве. Когда-то у нас на даче жили все-все родственники! И дедушки, и бабушки, и мамины сестры с детьми. Папины племянники из Свердловска. Папа у меня был военным, артиллеристом. Воевал на Халхин-Голе, против белофиннов и в Великую Отечественную…

Ведерный чайник сердито застучал крышкой и продолжал урчать и проявлять недовольство и после того, как хозяйка со словами «ах ты, старый разбойник!» выключила газ. Вернувшись к столику, она лукаво засмеялась:

— Конечно, кое-что не мешало бы выбросить на помойку! Но сейчас приходится жить экономно. Витеньку мы, слава богу, на ноги поставили, теперь Сереженьку надо выучить. Он учится на платном. Две тысячи долларов в год! А где их взять? Раньше, при советской власти, мы с Михал Михалычем жили очень обеспеченно. Работали на АЗЛК, он в конструкторском бюро, я в плановом отделе. В ресторан часто ходили, в театр, отдыхать к морю ездили по бесплатным путевкам… Да, были мы молодыми, о деньгах никогда и не думали, а теперь, когда пора бы уже и о душе подумать, у нас одна забота, где денег раздобыть. Мишеньке скоро шестьдесят три года, а он на двух работах. Водителем у двоюродного брата и еще преподает физкультуру в техникуме…

Словоохотливая Ирина Васильевна тут же, «к слову», переключилась на двоюродного брата, «очень богатого человека», и описала во всех подробностях его необыкновенный загородный дом… И детишки у него тоже необыкновенные! Михал Михалыч каждый день возит их на синем BMW в школу в Москву, после школы — на теннис, в бассейн и к преподавательнице по английскому… А пока детки в школе, заслуженный мастер спорта, надо понимать, свистит в свисток в спортивном зале какого-то техникума.

— Вы извините меня, я вас совсем заговорила! Намолчусь одна за неделю, потом никак наговориться не могу. Скука такая! Ну, ничего… — Ирина Васильевна весьма загадочно улыбнулась и, оглянувшись на дверь, придвинулась поближе. — Я вам открою одну тайну. Только вы меня не выдавайте! Мальчики не знают. Мы с моими собачками тоже не даром хлеб едим. Охраняем соседнюю дачу. За целых двести долларов в месяц! А работа совсем нетрудная. В девять часов вечера свет зажжем, чтобы воры думали, что хозяева дома, в восемь утра выключим. Ну, и посматриваем еще. Раза два ночью гуляем у них на участке. Он за нашим домом. Очень удобно. Конечно, иногда страшновато бывает, особенно по понедельникам, когда все соседи разъедутся, но у меня теперь есть мобильник, так что в случае чего…

Заскрипели деревянные половицы, и бесстрашная Ирина Васильевна испуганно вздрогнула, обернулась на дверь и приложила палец к губам. Когда на кухне появился Виктор, ее лицо выражало полнейшую безмятежность.

— Сынок, может, чайку?

— Нет, спасибо.

Сынок достал из холодильника пакет с соком, налил в стакан и удалился. Проводив влюбленным взглядом своего противного Витеньку, Ирина Васильевна глубоко и с гордостью вздохнула:

— Витя у нас молодец! Самостоятельный. Купил себе прекрасную квартиру, сделал евроремонт. Джакузи там всякие, пол с подогревом… — С восхищением перечислив все «диковинки» в стодвадцатиметровой квартире на двадцать пятом этаже «очень престижного дома, откуда открывается великолепный вид на Москву-реку», восторженная Ирина Васильевна перевела дух и вдруг, ни с того ни с сего, покрывшись еще более густым румянцем, стала перебирать складочки на фартуке. — Жениться, вот, только Витя никак не женится. А пора бы! Двадцать девять лет уже… Я-то думала, он не женится, потому что сейчас просто нет хороших, приличных девушек, а, оказывается, такие есть…

Смешная, она долго не могла побороть охватившее ее смущение. Но чего не сделаешь ради счастья любимого сына? Отважно вскинув голову, Ирина Васильевна посмотрела «приличной девушке» прямо в глаза:

— Наш Витенька очень хороший! Добрый, отзывчивый. Он просто кажется таким… сухарем. Это все из-за банка. Устает, должность очень ответственная, люди кругом разные, а он у нас с детства был очень ранимым мальчиком… Молчун, конечно, но ведь это не беда, правда? Был бы, как говорится, человек хороший. Вы со мной согласны, Танечка?

Хотя насчет доброты и отзывчивости имелись большие сомнения, вежливость требовала покивать в ответ. Ирина Васильевна тут же радостно подскочила, вероятно, решив, что пора от слов переходить к делу.

— Сейчас все вместе будем пить чай! Витенька, ты где, сынок?

Чаепитие с домашним тортиком, размером со шляпную коробку какой-нибудь Комиссаржевской, плавно перетекло в ужин и повторилось с клубничным вареньем. Только в половине одиннадцатого вся раскрасневшаяся компания наконец-то выползла на бодрящий морозный воздух. Барбосы крутились под ногами, прыгали на Сережку, лизали ему щеки — переживали, что он уезжает. Парнишка чесал за пушистыми ушками, кидал мячик и скакал вместе с собаками. К Виктору, пока он не спеша протирал стекла своего черного джипа, псины не подскочили ни разу.

Швыркова утянула Сергея на заднее сиденье и тем самым не оставила «независимым» никакого выбора.

— Обязательно приезжайте в следующее воскресенье! Будем ждать! — раз сто прокричала Ирина Васильевна.

— Девочки, приезжайте! — вторил ей Михал Михалыч. — Виктор, ты не очень гони!

Развернувшись на площадке за домом, джип выехал в открытые хозяином ворота, попетлял по темным дорогам, выскочил на шоссе и понесся в город. Через минуту на спидометре было сто двадцать километров. На скорость, если честно, было наплевать, дико раздражало молчание Виктора. Мог бы, между прочим, спросить: ничего, что я так быстро еду?

— А нельзя ли помедленнее? Меня после ста укачивает.

Банкир сбросил скорость, но ответом не удостоил… Ну и черт с тобой!

Надо же! Оказывается, достаточно было мысленно послать его к черту, чтобы молчун разговорился: «Позвони мне», — и положил на колено визитную карточку.

Как ни сгорала Анжелка от любопытства, сначала она должна была запереть дверь на все замки, подергать за ручку и посмотреть в глазок — нет ли погони…

— Понравился тебе Виктор?.. Нет?! — У Анжелки чуть не отвалилась челюсть. — Ты чего? Классный мужик! Высокий, богатый! Смотри, какой у него «лэнд-крузер»! Улет!

— Не морочь мне голову, Анечка. Давай-ка выкладывай, к чему такая конспирация?

— Сейчас, подожди, только в туалет сбегаю!

Ждать было некогда. Ехали, по слезным заверениям, «как бы только туда и сразу обратно», и прогуляли весь день! А к завтрашним экзерсисам с молодежью младшего школьного возраста требовалось набрать кучу вопросительных и отрицательных английских предложений, распечатать и разрезать на карточки…

Принтер выдал последнюю страничку. Красота! Полужирный курсив шестнадцатым. Теперь не грех и потрепаться на сон грядущий.

Швыркова — в голубом неглиже — валялась поверх одеяла и со злостью подпиливала ноготь на большом пальце.

— Ноготь сломала на этой чертовой даче.

— Почему чертовой? Нас там принимали по высшему разряду… — Кожаное кресло за энное количество «у.е.» сделало «пу-у-уф!», и ответом ему был сладкий-пресладкий зевок «о-о-оффф!»… — Сережина мама такая гостеприимная.

— А чего ей еще делать-то?

— Ох, и нахалка ты, Анечка!

Анжелка захихикала и кокетливо повела смуглыми плечиками:

— Мы когда с Сережкой познакомил

ись, я ему сказала, что я Аня. Я всегда, когда на улице знакомлюсь, себе имя придумываю. Если парень не понравится, я ему после навру какой-нибудь телефон, и привет горячий! Бегай давай, ищи по Москве! А если встречу где, обратно хорошо. Какая, грю, я вам, молодой человек, Аня? Или там Даша… Меня совсем по-другому звать. А тут, с Сергеем, у нас как бы пошло. Он все: Анечка, Анечка!..

Швыркова так артистично изобразила своего стеснительного Сережку, что еле удалось сдержаться, чтобы не повторить: «Анжелк, тебе надо было поступать в театральный!» И опять, как и в прошлый раз, посетила грустная мысль, что природа — бездумная расточительница, которая часто одаривает талантами тех, кому они вовсе и не нужны.

— Короче, имя у меня по жизни деревенское! В Москве так не называют. Смотри, как у нас девчонок звать… — Отбросив пилку, Анжелка начала загибать пальцы с белым, покойницким, маникюром. — Две Дашки… три Сашки, Лизка, Ксюха… потом Сонька еще есть Тимофеева… Анька, кстати, Коростылева, Катька, Настя Минская… кто еще?

— Дуня Фильштейн.

— Не-е-е, Дуня — это круто! Нам не надо. Короче, я теперь буду Аня! Ты меня так и зови давай. В принципе я бы и фамилию поменяла.

— На Каренину?

Крошка не поняла юмора — с серьезным видом затрясла головой:

— Не, мне такие не нравятся. Лучше, как у Насти, Минская, или там Высоцкая. Но в паспорте я ничего менять не собираюсь. Вдруг с отцом чего случится? Убьют там или сам помрет. Иди потом доказывай, что я ему дочь, когда наследство делить будут. Набегаешься!

Обалдеть! Кажется, и подумать страшно, что с твоим отцом может что-нибудь случиться, а Швыркова рассуждала о наследстве! И с кем она собиралась его делить? С матерью? С младшим братом? Кому и что собиралась доказывать?.. Славные, судя по всему, у нефтяника домочадцы.

Анжелкиного отца вдруг стало ужасно жалко. Смешно, конечно, — что его жалеть? — но, вместе с тем, существуют же чувства, не поддающиеся рациональному объяснению? Это у Швырковой все элементарно: между делом, походя, предала отца, допилила ноготь и сладко потянулась.

— А ты этому Виктору здорово понравилась! Я видела, как он на тебя, когда за столом сидели, смотрел. Телефончик не спросил?

— Банкир дал свой. Он в кармане д

убленки.

Моментально сорвавшись с места, Анжелка умчалась в коридор, обшарила чужие карманы и притопала, игриво помахивая визитной карточкой:

— На!

АКБ «Альтаир»

Борисов Виктор Михайлович

Начальник Департамента

— Позвонишь?.. Нет?.. Почему???

— Большая радость общаться с этим занудой! Короче говоря, господин Борисов В.М. — герой не моего романа.

— Неужто уж этот твой… как его там?.. на красных «жигулях», лучше, чем Виктор?

Серые глаза сделались стальными.

— Как сейчас дам сумкой по башке!

— Ты чего?.. — Анжелка ощетинилась, но тут же поджала хвост. Стало быть, вспомнила один весьма малоприятный для себя эпизод.

По вытаращенным глазкам и по-поросячьи радостному визгу: «Ой, Таньк! Тебя! Тебя!» — несложно было сообразить, кто побеспокоил обзевавшуюся над конспектом студентку в столь поздний час… Ага, устал ждать бедняжка!

— Таня? Это Виктор… помнишь?… на даче…

— На даче? Нет, что-то не припоминаю… Ах, как же, как же!

— Встретимся?

— Когда, сейчас?.. Нет, пожалуй, поздновато. Я почти сплю.

Виктор процедил «до свидания», и в трубке послышались короткие гудки. И распрекрасненько! Зачем, собственно, он нужен?

Анжелка — ушки на макушке — придерживалась абсолютно иного мнения: «Ну, как, Таньк? Как?» — видимо, уверенная, что Танька ночей не спит, только и ждет, когда владелец «лэнд-крузера» осчастливит ее своим вниманием.

— Никак. Какие могут быть встречи в двенадцатом часу?

— И чего? — Швыркова, увы, не оценила лениво-пренебрежительного тона. — Ну, ты прям как из деревни! Вся Москва до утра гуляет! Заехал бы за тобой, сходили куда-нибудь! В ночной клуб или в казино! — Возмущению не видно было конца. — А когда еще позвонит, чего он сказал?

— Как будто ты не слышала!.. Кстати, Анжелк, а что это ты так возбудилась? Глаза горят, руки трясутся. Неужели тебя так возбуждают холодные мужчины? В таком случае я с удовольствием уступлю тебе Виктора. Скажу тебе по секрету, так сказать антерну, я предпочитаю экстравертов. Интроверты вгоняют меня в ипохондрию. Жут-чаай-шую!

Анжелкин рот сложился в большую букву «о»… Как и было задумано. Пусть не лезет со своими дурацкими советами и комментариями!

11

Виктор, чье имя уже настолько стерлось в памяти, что даже притворяться не пришлось, переспрашивая: кто-кто? — слово в слово повторил: «Это Виктор… помнишь?.. на даче» — и опять, как и месяц назад, предложил встретиться. Судя по лаконичности и сдержанности, единожды отвергнутый банкир страшно боялся снова услышать «нет»… И напрасно! Время было еще «детское», настроение — отличное, постдепрессивное, на подъеме. Свежие впечатления отнюдь не помешали бы. Интересно все-таки, как тусуются начальники департаментов?

— Что ж, давайте встретимся в восемь у моего подъезда… Пока! — Положив трубку, неразумная, она моментально пожалела о содеянном: хороша будет Танюша в ночном клубе или в казино! Ого-го! Бархатная юбочка, голубая блузка индивидуального пошива и корявые зимние сапоги. Туфли, черт бы их побрал, отдыхали в стенном шкафу у Жеки.

Вместо юбки — брюки! Тогда и сапог будет почти не заметно… Черные брюки от непогоды снизу побелели. А для чего горячая вода и утюг?

Как любит говорить в таких случаях Жека, фиг с маслом! Экипировка оставляла желать много лучшего. Однако, если есть воображение, можно с легкостью представить себя в чем-нибудь шелково-бриллиантовом. Главное — не забывать об этом весь вечер…

Передняя дверца «лэнд-крузера» распахнулась раньше, чем захлопнулась дверь подъезда. Виктор перегнулся на заднее сиденье и протянул шуршащий букет.

С ума сойти! Никто и никогда не дарил ей таких серьезных цветов! Хотя их полно в Москве, на каждом углу, — важных, надменных роз, на толстых, метровых стеблях, от зеленовато-белых до вот таких, темно-вишневых, бархатных, — до этой минуты они казались цветами из чужой, непонятной жизни.

— Благодарю вас.

— Куда поедем? Ты что предпочитаешь — рыбу или мясо?

— Все что угодно, только не макароны.

— Тогда итальянский ресторан отменяется.

Лукавая улыбка, спрятанная в букет, тут же и погасла: темно-вишневые розы с изысканно загнутыми лепестками совсем не пахли. Ну ни чуточки!

«Лэнд-крузер» полз в потоке машин, запрудивших бульвары, со скоростью инвалидной коляски, Виктор безмолвствовал, розы не пахли. Спрашивается, и зачем все это?

Не доезжая до Кропоткинской, джип свернул направо, углубился в лабиринт темных, таинственных переулков и, выскочив из кромешной тьмы, застыл у ворот старинной дворянской усадьбы, расцвеченной гирляндами лампочек. Со слабой улыбкой, по-видимому, означавшей «возьмешь на обратном пути», молчун забрал букет и опять положил на заднее сиденье. Кислая физиономия завсегдатая шикарных заведений не сулила ни веселья, ни простоты в общении, так необходимой сейчас новичкам. На душе стало ужасно волнительно и стеснительно.

«Если теряешься в непривычной обстановке, ищи смешное! — гласила одна из заповедей Бабверы. — Смешного полно везде. Его порождает несочетаемость. Распахни глаза пошире и найдешь». Грустные глаза распахнулись, и — пожалуйста! — швейцар у дверей, наряженный а ля Людовик Четырнадцатый, кивнул типично русским красным носом и одарил вновь прибывших широкой железнозубой улыбкой.

Чтобы вновь не закомплексовать среди зеркал и бронзы бельэтажного гардероба, следовало, пожалуй, и на Виктора взглянуть с иронией… Получилось! В двубортном костюме он здорово напоминал военного на параде: отутюженностью, минимумом эмоций и неестественно прямой спиной. Будто аршин проглотил! Скосив в зеркало черные глаза, банкир чуть пригладил волосы, чуть поправил часы на левом запястье и, едва коснувшись, взял свою «даму» под локоток. По широкой мраморной лестнице, доставшейся современным господам в наследство от крепостников восемнадцатого столетия, Виктор шествовал на полшага сзади. Ну, просто первый бал Наташи Ростовой!

В умопомрачительном зимнем саду тихо звучала музыка, журчал фонтан, белели беседки, увитые плющом и лиловыми бугенвиллеями. Волшебные, не виданные прежде картины заворожили, и насмешливое настроение уступило место романтическим фантазиям на сказочные сюжеты: белокурая принцесса прибыла на раут в загородный дворец… Нет, лучше так: хорошенькая сероглазая актриса исполняет главную роль в пьесе из жизни высшего общества викторианской эпохи. Изящная леди с легким вздохом опускается в белое кресло, обводит скучающим взором интимную беседку и, вся в своих мыслях, скользит невидящими глазами по карте с названиями ликеров, вин, десертов…

— Так что будем есть?

— А?.. Ой, извините, я задумалась… Не знаю. Я в ресторане впервые в жизни.

Брови потрясенного флегматика приподнялись не меньше чем на полмиллиметра.

Несведущей и в напитках «леди» он заказал для начала мартини с соком, себе — рюмку текилы. Любительница иностранных словечек, но темная, как из Зимбабве, она повторила про себя новое слово, чтобы запомнить его навсегда.

Салат из креветок с дыней и авокадо, расплавленный камамбер с клюквой, шампиньоны в бренди — казалось, открытиям не будет конца! Легкое белое вино, поданное к лососю под соусом из тропических фруктов с лимоном, имбирем и мятой, настраивало на легкую беседу, однако Виктора, по всей вероятности, изрядно утомляли даже лаконичные ответы на кокетливо-простодушные вопросы: а это что? Его утомляли, а кое-кого, между прочим, уже начали раздражать: ну и зануда! Можно подумать, не банкир, а ведущий двухчасового ток-шоу, у которого язык не ворочается до следующей передачи! Или этот: поезд номер восемьсот пятьдесят шестой приходит на двенадцатый путь. Повторяю…

Гипотеза — а что, если «ранимый Витенька» просто дико смущается и поэтому тормозит? — показалась нелепой, но от нечего делать можно было ее и проверить — попытаться разговорить зажатого.

— Как стремительно летит время! Смотрите, уже и зима кончилась. Скоро весна. А там, глядишь, и лето красное. Вы где предпочитаете проводить отпуск? На даче? В гамаке под яблоней? Или вам больше по душе сафари?

— На даче я бываю по выходным. В отпуск обычно езжу к морю.

Взглянув исподлобья, «говорун» снова вернулся к рататую из баклажанов, и появилось большое желание оставить парня с рататуем наедине. Мешало чертово воспитание: неудобно, родители Виктора так радушно принимали их с Анжелкой!

При воспоминании о его родителях у «приличной девушки» кусок застрял в горле: она вдруг почувствовала себя участницей какого-то отвратительного, циничного действа, какого-то пира во время чумы!.. Как же она могла забыть «лавку древностей»? Как могла отправиться в ресторан с этим монстром Виктором и позволила втянуть себя в поедание на пару с ним рататуев и прочей дребедени? Ведь в это самое время, в девять часов, Ирина Васильевна, облачившись в клокастую шубу и солдатскую шапку-ушанку отправляется вместе со своими собачками в дозор, на соседний участок. В темноте, проваливаясь в снег, ковыляет между тревожно гудящих сосен. Заметив, что дверь приоткрыта, трясясь от страха, поднимается по ступенькам в чужой, мрачный дом, запускает Капрала вперед и старается не думать о том, что собаку там может поджидать смерть. И ее саму, кстати, тоже. Она думает о двухстах долларах… Ужас! «Мальчики ничего не знают!» Ясно, не знают. Сережка — инфантильный дурачок, а Виктор — мерзавец! Он ничего не желает знать!

Никогда она не завидовала Анжелке, а сейчас обзавидовалась: почему Таня Киреева не Швыркова Анжела?! С каким непередаваемым восторгом она дала бы сейчас этому Виктору сумкой по башке и убежала! Или запулила в его постную физиономию мясом молодого оленя под соусом фламбе с можжевеловыми ягодами! Так было бы гораздо честнее, чем выдавливать из себя вежливые улыбочки… Но больше она ни к чему не притронется!

И не притронулась. Виктор расправился с олененком, промокнул губы изумрудной салфеткой и опять посмотрел исподлобья.

— Куда поедем? К тебе или ко мне?

Вопросики «ранимого» так органично вписались в общий контекст, что даже развеселили: надо же, какая цельная натура! Герой нашего времени. Самоуверенный, бездушный, запрограммированный. Все по схеме: розы — ресторан — постель. Без лишних слов.

— Никуда.

Виктор скривил губы и уничижительным взглядом прошелся по голубой блузке, сшитой Инусей два года назад.

— И почему же?

— Нипочему же…

Черный «лэнд-крузер» пролетел мимо. Хотя, вполне возможно, это был и какой-то другой «крузер», — охваченная сумасшедше радостным, пьянящим чувством освобождения, она не взглянула ему вслед. Вспомнила о темно-вишневых розах, оставшихся на заднем сиденье, и усмехнулась: понятно, почему они не пахли — они тоже были без-душ-ными. Ведь «душа» и «душистый» — однокоренные слова.

А ночь надвигалась дивная! По-весеннему теплая, сырая, призрачно туманная. Синеватый воздух казался таким густым, что хотелось разрезать его на большие кубики и сложить из них причудливый воздушный замок.

На Гоголевском бульваре притормозил знакомый с детства, бабушкин, тридцать первый троллейбус. Подхватил еще одну пассажирку и вместе с ней понесся дальше.

12

Одетая, как полярник на зимовке, Жека энергично жестикулировала дымящейся сигаретой, вразумляя бомжистого вида старуху, которая вопила со слезой в голосе:

— Эта манка у тебя на прошлой неделе семнадцать двадцать стоила! А сегодня уже семнадцать пятьдесят! Заворовалась совсем! Креста на тебе нет!

— Я вам сто раз повторила: это была другая партия!

— Раньше у нас была одна партия, так и порядок был! А теперь дерете со старого человека семь шкур! Демократы проклятые!

Преисполненная желанием поддержать «демократку» тетеньку, племянница прибавила шагу, подхватила Жеку под руку и запечатлела на ее ледяной щеке по-родственному горячий поцелуй.

— Доброе утро, теть Жень!

— Привет, Танюха! Я тебя давно поджидаю. Ух, ты моя раскрасавица! — Жека обхватила, закружила и зашептала на ухо: — Видала, какой у меня классный контингент! Сейчас, подожди, айн момент… — Нырнув в палатку, она протянула старухе пакет манки. — Вали отсюда по-быстрому!

— Спасибо, спасибо, милая! Дай бог тебе здоровья! — Бабка воровато запихала пакет в сумку и, по-деловому оглядевшись, затрусила к овощному ларьку.

— Вот, паразитка! Представляешь, Танюх, их тут целая шайка! Весь рынок поделили и собирают дань. А потом — на станцию, торговать. Предпринимательницы чертовы! И все жалуются, что у них пенсия маленькая. Наглые такие! Как танки!.. Ладно, фиг с ними, сейчас палатку закрою и айда прибарахляться!

На вещевом рынке было зловеще темно от кожаных курток, черных спортивных сумок, «итальянской» обуви орехово-зуевского производства и множества темпераментных торговцев, выдержанных в той же цветовой гамме. Появление юной блондинки вызвало очень нездоровый ажиотаж: усатые дядьки с недвусмысленно горящими глазами норовили схватить за руку, обнять, накинуть на плечи кто кожаную куртку, кто дубленку, кто шубу из норки.

— Иды суды! Красавиц, иды суды! Шуба подару! Вай, какой красывый!

— Отвалите, ребята! Да отстаньте же от девушки! Отвалите, сказала! — Жека кокетливо смеялась, очевидно, считая пробежку по кожаному ряду приятным развлечением. Как ни печально было это осознавать, тетенька полностью адаптировалась в рыночной среде.

На солнышке, навалившись грудью на пластмассовый стол, тосковала новая Жекина приятельница — бесформенная, одутловато-мрачная личность в надвинутой на глаза желтой шапке. Этакая бледная, непропеченная ватрушка.

— Привет, Любань! Как жизнь?

— На букву «хе». Но не подумай, что хорошо!

К счастью, Жека пропустила «юмор» мимо ушей.

— Любань, это, вот, моя Танюшка. Подбери ей что-нибудь. Она сама тебе скажет. А я побежала! Народ уже наобедался, сейчас снова рванет за харчами!

— Будет сделано… — Так называемая Любаня смерила покупательницу лениво-недовольным взглядом и вдруг, выпучив глаза, упала животом на стол: — Женьк! Жень-ка!!! Ты не забудь мне сахарку мешочек оставить! По дешевке!

— Обязательно!

«Ватрушка» опять погрузилась в состояние тоскливой задумчивости: мешок сахара определенно навел ее на какие-то тягостные размышления. Наконец, обреченно вздохнув, шмыгнула носом, и мясистый гундосый нос взлетел вверх:

— Сорок четвертый?.. Размер, говорю, у тебя какой?

— Мне кажется, тридцать четвертый. Или тридцать шестой.

— Ну, это ихний… — Не слезая с табуретки, Любаня выволокла из-под стола грязный картонный короб. — Во! Водолазки. Не хуже фирменных, а стоят в пять раз дешевле. Тебе еще уступлю. А хочешь, там посмотри… — За ее спиной и на двух других стенках закутка висело челночное турецко-китайское барахло. — Копайся хоть до вечера. Сегодня народу мало. После Восьмого марта покупатель, блин, совсем не идет. Пропили все на хрен! Теперь только в апреле очухаются.

Водолазки — белые, красные, розовые — были совсем ни к чему. Из всего развешенного однообразного многообразия более или менее приличным показался темно-зеленый свитерок. Хотя зеленый цвет не являлся самым предпочтительным, не мешало на всякий случай выяснить, хау мач.

— А ско… — Обернувшись, она онемела.

Прямо напротив, у прилавка с бельем, тетка, по габаритам превосходящая борца сумо, напялив поверх футболки кружевной лифчик, пыхтела, как паровоз, пытаясь застегнуть его толстенными, негнущимися руками…

— Слышь, мужик, помоги давай!

Продавец некоренной национальности — то ли таджик, то ли узбек, — раскладывающий женские трусы, с готовностью подскочил, застегнул крючки на слоновьей спине, одернул исполинский лифчик со всех сторон и, подняв зеркало, застыл с улыбкой ловко прикидывающегося идиотом восточного хитреца.

Мизансцены отвратительнее не доводилось наблюдать, кажется, ни разу в жизни. О времена! О нравы! Папа правильно говорит: народ утратил всяческие ориентиры. Скорей бы сбежать из этого паноптикума!

— Сколько стоит зеленый свитер?

— Это «эмка», тебе не подойдет. Тебе «эску» надо, а они, блин, у меня кончились. Погоди-ка… эй, Луизка! Луизк! Погляди за товаром! Мы к Наташке смотаемся! Пошли!

Вроде стационарная особа, а понеслась так, что и не догонишь! Оборачивалась на бегу потным, взволнованным лицом и сопела: «Щас-щас!»

— А, вон она! Наташк! Хайль Гитлер! У тебя еще немецкие зеленые «эски» есть?

— Закончились.

— Во, блин!

Наташка оказалась гораздо приятнее и цивилизованнее.

— Не расстраивайтесь, девушка, сейчас мы вам обязательно что-нибудь подберем. У меня дочка такая, как вы.

Спустя полчаса в большом пакете лежали черное платье без рукавов, с широким поясом и эпатажным названием «коктейльное», свитер цвета… такого, как если в кофе набухать молока, и широкие летние брюки — здесь «молока» было поменьше…

— Как вам мои приобретения, теть Жень? Обмоем? Чайком с тортиком?

— Классный прикид, Танюха! Но насчет обмыть категорически непрохонде. Торгуем сегодня до упора. Приезжай в следующий выходной. Я без тебя жуть как скучаю!

* * *

Холодно, зараза! Ух! И покупатели, паразиты, все куда-то провалились!.. Еще чуток потоптавшись, она заползла в палатку и врубила рефлектор. Через час пора домой сваливать. Жалко, конечно, что обманула Танюху, но что ж поделаешь, раз Алик обещал заглянуть на огонек.

Еще придет ли? Капризный стал! Ночевать не остается. Короче, хрен его знает, что у мужика на уме! Вроде и не отваливает окончательно, но и сильно нежных чуйств тоже не проявляет. Так, самую малость — чтобы подруга с крючка не сорвалась. А она, идиотка, от такого джигитского хладнокровия только еще больше заводится. Страшное дело!

Думала ли она еще прошлым летом, что может снова так влюбиться? Да никогда в жизни! Тем более в этого усатого Мухаммедыча! Кто бы сказал — рассмеялась в лицо!

Шастал по рынку в белой рубашонке, здоровалась, но называла исключительно по имени и отчеству. Как большое начальство. А тут, понимаешь, захотелось арбузика, что б он провалился, черт полосатый! Углядела из палатки, что народ арбузики прет, и тоже рванула. Выбрала здоровенный, темно-зеленый, звонкий, с сухим хвостиком. Мужик, все из той же усатой компании, положил на весы, крикнул: восемь кило двести — и назвал цену. Только мы и без него считать умеем! Трехзначные числа перемножаем без напряга. Решил напарить девушку на десять пятьдесят! Сейчас! Высказалась, естественно, а шакал давай базарить — арбуз отобрал, кинул обратно на кучу.

— Нэ хочэш, нэ бэры, иды отсуда!

— Ах ты, паразит!

Но с этими сволочами связываться — себе дороже. Плюнула и потащилась к себе в палатку. И вдруг нарисовался Мухаммедыч — свеженький такой, веселенький, все в той же надутой ветром белой рубашечке:

— Кто нашых дэвушек обыжаэт?

Как тут было не повести плечиком, не блеснуть глазками? Блеснула и давай объяснять, что не могла ошибиться.

— А, это ты? Знаю, знаю, мне ребята гаварыл, что ты харашо считат умэеш! — Взял из руки полтинник, отдал шакалу и скомандовал: — Давай самый балшой!

— Спасибо! Что вы к нам редко заходите, Али Мухаммедович? — Спросила, конечно, чисто из благодарности, не вкладывая никакого особого смысла.

Приперся в тот же день! А в палатке и так повернуться негде от мешков с сахаром — сезон. Ну и… то бедром кадр прижмется, то вроде как приобнимет, сам пошучивает, а глазки, ох, как посверкивают! Она уж и позабыла, как это бывает, когда мужик с тобой заигрывает, и сама развеселилась — почувствовала себя молодухой.

Вечером дождь лупил сумасшедший, только успевай уворачиваться от машин — окатят, сволочи, с ног до головы. Вот и прыгала, как коза, на автобусной остановке.

— Ха-ха-ха!.. Садыс! Падвэзу!

— Ой, спасибо!

Еле забралась со своим арбузом, сумкой и мокрым зонтиком в раздолбанный синий джигитской «жигуль». Сумку и зонтик под ноги запихала, арбузище — на колени. Обняла двумя руками, чтоб не шмякнулся, да так и ехала с арбузом, как беременная с пузом! Смех!.. А джигит на каждом светофоре то положит горячую, шаловливую ручонку на голое колено — юбка узкая, задралась, зараза, с арбузом особо не поправишь, — то привалится, но вроде как не специально, а так, с разговором. Доставил до подъезда, однако отпускать, видно, не собирался — дверцу у него заело с правой стороны! Ну, и воспользовался кадр случаем.

Смешно было жутко — арбуз того и гляди грохнется, с зонтика вода в туфлю льется. Хорошо еще дождь хлестал — соседи не застукают, как Женька с девятого этажа с мужиком в машине целуется. Мухаммедыч что-то совсем раздухарился: расстегнул пуговицы на своей рубашонке, за руку ухватил и прижал к кудрявой груди:

— Сматры, как стучыт!

Сердце у мужика, и правда, колотилось по-бешеному. Хитро заулыбался, паразит, и руку все ниже, ниже… Но мы тоже не первый год замужем! Хоть слегка и прибалдела, вовремя сообразила, что пора сматываться.

— Испугалса?.. Ха-ха-ха!.. Нэ бойса! Нэ кусаюс!

Кадр стал шептать на ухо всякие приятные словечки со своим эротичным кавказским акцентом, усами шевелить, нежно ерошить волосы, целовать в шею. Можно подумать, не сорокашестилетний матерый джигит, а влюбленный мальчишка! На эти нежности и купилась идиотка.

— Давай у тебэ кофэ папьем?

Попили. Как говорится, от дебюта до эндшпиля — ровно десять секунд! Думала, мужик — ого-го! — а выяснилось, совсем не по этому делу. Бабы у них там, в южных широтах, что ль, не особо требовательные? Вот, мужик себя и не утруждает — по-быстрому, по-рабоче-крестьянски, без полета фантазии. Как сказал бы Борька, старым казачьим способом. А самой тоже вроде неудобно было свою компетентность демонстрировать, сильно активничать. Старая баба уже, не пионерка…

Короче, пролетела девушка мимо кассы! Но изобразила, что в полном кайфе, — чтоб мужик не рефлексировал. Жалко что ли? Мухаммедыч, видать, за всю свою жизнь не слыхивал столько чувственных бабских воплей и стонов, как за те десять секунд. Прямо очумел от собственной неотразимости: «Хочеш, еще кофэ папьем?» — а сам взмыленный, будто вагон шпал разгрузил. Смех! Пришлось приврать по доброте душевной:

— Ой, нет, сейчас племянница приедет! Неудобно.

— Завтра прыду. Харашо? Буду любит тебэ всу ноч. Пока петух нэ закричыт… ха-ха-ха!.. Люблу гарачый жэнщын!.. Ты сладкий, как мёод… груд маленкий, твердый, как у дэвчонка… Завтра прыду, всу ноч твой груд целават буду…

И зачастил, родной! Целоваться. Но и от мужской усатой ласки тоже можно затащиться неслабо! Этого у Алика не отнимешь. Такой ласковый бывает, змей. Когда в настроении. Если днем напарит коллег по мелкому бизнесу «кусков» на пять. Короче, она его за ласки полюбила, а он ее — из состраданья к ним!.. А чего? Без вариантов. Втюрилась девушка по самые уши! И не больно-то удивилась. Натура такая поганая — влюбчивая. До потери пульса! Правда, обычно ненадолго, а тут что-то уж зашкалило! На восьмой месяц перевалило, а страсть, зараза, все еще бурлит в крови.

По-честному, выбирать-то особо не из кого. Это раньше мужики вокруг толклись, как табун на водопое, а нынче узок круг этих революционеров: джигит и инвалид Крышкин с первого этажа. Этот кадр с утра глаза зальет и давай орать из окна: «Эй, Женька! Были б у меня ноги, я б тебя щас догнал!» И такие рожи строит, сдохнуть можно! Как говорится, без рук без ног на бабу скок. Алконавт проклятый!

Эх, где они теперь, те мальчики, которые нас когда-то любили? И какие мальчики! Стон! Вовик Чумаков, Смирнов, Сашка Быстров. Не говоря уж об Андрюшке. Почему она, идиотка, не вышла за Андрюху замуж? Жил парень в генеральском доме, потолки три двадцать, семья перспективная: папашка — полковник КГБ, мамашка — начальник отдела кадров какого-то закрытого института. Тоже, небось, мадам была с погонами. С этими ребятами надо дружить! С ними не пропадешь — и при плохой погоде под зонтиком окажешься. Сами-то гэбисты, может, уже давно копыта откинули, но единственному сыночку наверняка обеспечили крепкие тылы. У этих по-другому не бывает. Каста! Там своих в обиду не дадут.

Ухаживал Андрюшка так красиво! Без всяких там задних мыслей, как большинство этих паразитов мужиков. Первая любовь! На день рождения таскал охапки красных гвоздик, водил в кафе, по ресторанам. Бар тогда еще открылся в гостинице «Мир» — тихая музыка, европейский полумрак, офигительные по совковым временам коктейли. Симпатичный Андрюха в фирменном свитере и потрясных джинсах «Леви Страус». Чем не жизнь? А не желаешь, Женечка, в бар, давай дома музыку послушаем. Кадровичка тоже вроде неплохо к ней относилась. Угощала заморским дефицитом и не выступала, когда сыночек с подругой запирались у него в комнате. Правда, при кадровичке у них с Андрюхой никогда ничего не было — невинная девушка не пошла бы на такой гнусный разврат. На югославском бархатном диване они всего лишь балдели от контрабандной музыки: папахен-контрразведчик притаскивал из-за бугра классные пластинки — Том Джонс, Фрэнк Синатра, Элла Фицджеральд. Или битлов по магу слушали, Высоцкого. Попивали джин, который Андрюшка потихоньку тырил из отцовского бара, и курили «Мальборо». Андрюха, естественно, лез целоваться, но она только хохотала и прикалывалась над ним. Кадр, между нами, был тупой, как сибирский валенок! Даже в шахматы играть не умел, а подруга к тому времени уже стала кандидатом в мастера по этому виду настольного спорта. Фиг его знает, как он учился в своем МГИМО! Хорошо, если за всю жизнь парень прочел полторы книжки. Не знал, кто такой Трифонов! О Маркесе или Фолкнере слыхом не слыхивал! В общем, от Андрюшкиных «познаний» можно было выпасть в густой осадок. Полный пномпень!.. Но, с другой-то стороны, может, и правильно делал, что не грузил башку всякой мешпухой? На хрена теперь кому нужен этот Фолкнер!

Ближе к лету кадровичка смылась. Рванула мадам в Трускавец здоровье поправлять. Папаша упылил шпионить куда-то в Южную Америку, и молодежь, естественно, расслабилась. Не утерпела. С битлов переключилась на секс. Возня с Андрюшкой не произвела особого впечатления — оба дурачки были неопытные, — а парень завелся с пол-оборота: давай поженимся!

— Ты чего, Андрюх, с ума сошел?.. Ладно, ладно, не обижайся, я подумаю.

Казалось: да ну! Еще вся жизнь впереди! А оно вон как вышло: раз-два, и ни фига! — жизнь позади. Если б знать…

Все так, да не так. От Судьбы ведь все равно никуда не смоешься. Если уж она, зараза, наметила засадить тебя в бакалейную палатку, значица, там и будешь сидеть!

На досуге частенько вспоминается один проклятый мартовский денек. Судьбоносный. Ведь могла же она тогда не встретить Борьку в метро? Получила бы стипуху и сразу рванула домой, а не моталась бы из ГУМа в ЦУМ и Пассаж в поисках французских духов. Даже если бы, выпендрежница, не распечатала «Клима» прямо у прилавка и сэкономила всего несколько минут, вся жизнь пошла бы по другому либретто, и теперь, глядишь, самая клевая чувиха во всей Москве и ближнем Подмосковье любовалась бы пейзажем куда получше, чем поганый рыночный ряд со снующими в поисках чего бы урвать на халяву полоумными старухами.

Надоели они все до чертовой матери! Пора избушку на клюшку и нах хаузе геен! Сумку в зубы — и на автобус!

На автобусной остановке с перебитыми темпераментной молодежью стеклами и продуваемой всеми ветрами, она водрузила сумку со жратвой на лавочку и попрыгала малость, чтобы согреться. Не то ведь и околеешь на фиг!.. Вон, вроде показался, родной.

Углядев местечко, сориентировалась по-быстрому и, пока пенсионерка варежку разинула, — хлоп! — к окошечку. Теперь можно было и повспоминать полчасика — о днях, безвозвратно ушедших, о девушках, счастье нашедших…

Какая, к черту, Судьба? Скучно было с Андрюшкой до хруста в челюстях, вот в чем фишка. Несмотря на всю его упакованность. А с Борькой — классно!

— Джейн, спасай! — басил Бориска вечерком в телефон. — У меня кризис жанра! Придумай мне какую-нибудь крестьянскую фамилию. Ваяю очерк для своего «Красного» на колхозно-навозную тему. Про тружеников полей и огородов.

— Овсов…Скотинин… Сухово-Кобылин.

— Кончай, Женевьева! Тебе все хаханьки, а тут, чувиха, дело «Нобелевкой» пахнет!

— Ну, я не знаю… Огурцов, Капустин, Редькин…

— Помасштабней давай!

— Тогда Овощеводов.

— Гениально, Джейн!

Никакие фамилии Борьке были не нужны, просто он искал повод поприкалываться. Жизнерадостный был чувак, не соскучишься, а уж с Розой — вообще атас! Нахохоталась с ними девушка на всю оставшуюся жизнь!

Выходила замуж вроде как за Борьку, а оказалось — за Розу Соломонну. Пока жили вдвоем на Обуха, все еще было ничего. Таскался Бориска к своей ненаглядной «мамочке» по пять раз в неделю, ну и фиг с ним! Беременная чувиха кофейку рванет, две затяжечки сделает, «Иностранку» в руки и — хлоп! — на Цилину дихлофосную тахту. Кайф! К тому времени уже чуток принюхалась. Притерпелась. А как родился Илюшка и перебрались на Преображенку — все, туши свет, сливай воду! Тортила — тут как тут! Каждый день припералась мозги вынимать. Так посмотришь — вроде с приличным прибабахом тетка, а на самом деле — хитрая, зараза!

— Ой, Боря, сынок, чтой-то у твоёй бедной мамы голова сильно кружи'тся! Спроси у Жени, уже можно Роза Соломоновна останется сегодня переночевать?

Не выгонишь же бабку на мороз из ее собственной квартиры? Короче, облюбовала свекруха топчанчик на кухне, вещички свои потихоньку с Обуха перетаскала и обжилась, родная. Классные дела! — вчетвером, со свекрухой и грудным ребенком, в однокомнатной квартире. Как страшный сон! Пришлось срочно подаваться на работу. Иначе бы девушка точно на люстре повесилась.

Утречком встанешь этак в полседьмого, чтоб в свой «почтовый ящик» не опоздать, — полна ванна Борькиных грязных носков. Третий день отмокают. Дожидаются, когда Женька выстирает. Сейчас! Разбежалась! Через всю кухню псивые ползунки и пеленки развешены. На топчане Роза похрапывает. На столе, в стакане, ее зубы отдыхают.

От такого «натюрморта» кого хошь наизнанку вывернет, а она, идиотка, все думала: может, снова беременная? Только с каких дел, когда дел никаких? Какой могёт быть секс? Илюшка полночи не спит, плачет. У Розы бессонница до четырех утра. Охает, зараза, за тонкой перегородкой, ворочается, как тюлень, или бродит в белой рубахе, словно привидение, между кухней и сортиром, туда-сюда. Того и гляди, в комнату припрется, начнет советы давать. Процесс контролировать.

Так, иногда, под утро, с головой накрывшись, как партизаны в землянке. И то все думаешь: щас Роза придет! щас Роза придет! щас… у-у-уф! Не пришла…

Борька-то не особо мамочки стеснялся: у них друг от друга секретов нет. Занятная была семейка, без комплексов ребята…

— Роза Соломонна, чего это вы нынче такая смурная? Никак приболели?

— Ай, Женя, уже лучше вы меня и не спрашивайте! У меня нашли ужастный анализ мочи. И вы даже не представляете, как Роза Соломоновна сегодня устала. Бориска просил купить презервативы, чтобы вы могли спокойно предохраняться, но такого размера, как он велел, таки нигде нет. Уже я объездила всю Москву!

Сдохнешь с ними! Только после таког

о интима снова подташнивать начинает, и уже не хочется ни-че-го! Лишь бы поскорее смыться!

Выскочишь утром из этой гребаной тринадцатой квартиры, сигарету в зубы — вроде на душе полегче и не так тошно, — и несешься на работу, как на праздник. Там хоть ты человек! Башка у девушки в молодые годы шурупила будьте-здрассьте! Получше, чем у любого мужика, идеи генерировала. С Надькой потрепешься — ля-ля-тополя, душу отведешь, с мужичками поклеишься в курилке, хвостом покрутишь — нормалек! Но день, зараза, все равно проносится, словно экспресс мимо полустанка. Народ ждет не дождется шести часов — бабы с обеда сумки сложили, чтоб побыстрей домой отвалить, бьют копытом, а ты только о том и мечтаешь, чтоб в мире произошло что-нибудь глобальное и после работы зарулили внеочередное комсомольское собрание. Часочка на три, с единодушным голосованием и резолюцией. Или уж, по крайней мере, согнали бы трудящихся на митинг. Сидишь за своим кульманом и с надеждой прислушиваешься к бормотанию транзистора из закутка завлаба: может, взбунтовалось наконец какое-никакое племя африканское? Провозгласило независимость? Что им, паразитам, трудно, что ли? Тогда хоть часок можно будет дружно поорать всем коллективом: долой американский империализм! Руки прочь от тумбы-юмбы! Свободу братскому негритянскому народу!

Ан, нет! Хренушки. Надо пилить домой. Но ноги не слушаются и, как в песенке из Борькиного репертуара, делают «шаг вперод и две назад», а на пересадке, на «Комсомольской», сами собой поворачивают к поезду в сторону «Фрунзенской». К маме! У нее так хорошо! Чисто, красиво, уютно, и никто не несет никакой медицинской чуши — про горшки, клизмы и прочие любимые свекрухины предметы.

Нет, зараза, плетешься с сумками наперевес на Преображенку! Борька, небось, уже злится, зубами клацает. Проголодался! Чтобы этого троглодита прокормить, надо было не в «ящике» инженерить, а на мясокомбинате туши рубить и, как положено, переть оттуда по-черному. Тогда, глядишь, Бориска нажрался бы в конце концов.

Домой вползешь, там вся честная компания во главе с усатой, громогласной тетей Цилей. Втроем тютькаются с Илюшкой. Циля, правда, отличная была бабка, адекватная. Со здоровым житомирским чувством юмора. Несмотря на семнадцать лет воркутинских лагерей. За ее душевный героизм девушка перед ней преклонялась. Попробуй-ка переживи такое и останься человеком?

Вышла рыженькая красотка Цилечка за крупного партийного работника. Пожила с ним месячишко в каменной хате с теплым клозетом, галушек наелась почти что досыта, приоделась, приобулась. Ботики ей партиец купил, чулки фильдеперсовые, шубу обещал справить. И тут за щедрым дяденькой подъехали ребята из НКВД. Прямо из койки вынули, из благодарных Цилиных объятий. Больше она своего Захар Якольча не видела, а через неделю и сама загремела. По полной программе.

Сильнейшая была старушенция! Ни одного концерта Рихтера не пропускала. Только там и позволяла себе всплакнуть. Под музыку. Во всех остальных местах материлась по-лагерному круто и хохотала тяжелым, прокуренным басом. С Цилей можно было и рюмку пропустить, и «беломорчику» посмолить, и над тупой Розой вдвоем поприкалываться, а после ее ухода и кайф словить. Потому как необъятная Циля одна домой на обмороженных на лесоповале ногах никогда не возвращалась. Исключительно в сопровождении младшей сестрицы. Значица, появлялся шанс отдохнуть от свекрухи часиков до десяти утра. Ради такого несказанного счастья не грех было и на работу разок опоздать, и махнуть перед сном еще не одну рюмашку…

Ё-моё, она и сейчас не отказалась бы от рюмашки! Совсем закоченела в этом гребаном автобусе. Просто кондратон какой-то!

На пустыре гудел сырой ветрище, толкал в спину, разворачивался, паразит, и лупил прямо в лоб. Ноги в резиновых бахилах разъезжались в разные стороны… Вот грохнется сейчас девушка посередь поля, переломает конечности, тогда будет время повспоминать гулянки! Навалом. У… твою мать! — проспотыкалась на всех колдобинах, а в десяти шагах от дома ухнулась копытом в снег! А под ним — водища! Ледяная. Полный бахил.

Ну и денек! Лифт, сволочь, опять был сломан, загреби его в пыль! Тащись теперь на девятый этаж с тяжеленной сумкой! Вроде как ничего особенного и не взяла: пузырек «Гжелки», «пепси» двухлитровую — Алик обожает эту дрянь, — сервелатику, сыру, хлеба два батона, буханку черного, вырезки килишко, банку огурцов, бананчиков, ну и так, по мелочи, а рука прямо отваливается… Рюкзак, что ли, купить? И совершать восхождение по-спортивному, как альпинисты на Эльбрус.

На пятом этаже, чтобы не сдохнуть, она привалилась к матерно расписанной стене. Выше было темно. Не видно ни зги. Как Сусанину грозно вскричали враги… Все лампочки, холерики чертовы, перебили!

После привала сумка стала еще увесистей. Да хрен с ним, и не в таких бывали переделках! Бутылку водки — в карман, «пепси» — под мышку и вперед, с песней: По ди-ким сте-пям За-бай-калья, где зо-ло-то ро-ют в го-рах, бра-а-дя-а… Вот зараза… бхе… бхе! Вонища из мусоропровода такая, что в зобу дыханье сперло. Хоть противогаз надевай… А неслабо так, с рюкзаком и в противогазе? Кто встретится на лестнице, сразу копыта отбросит!.. Ха-ха-ха!.. Да-а-а, подруга, все-таки плачет по тебе Кащенко! И давно…

Смех смехом, но возвращаться в пустую квартиру, где тебя никто не ждет, хуже нет. Зачем она Таньку выперла, идиотка? Сейчас племяшка организовала бы сладенького чайковского, накинула пледик на дрожащие после восхождения конечности, распихала жратву в холодильник. Похохотали бы на пару над теткиной старческой немощью.

Диван, паразит, заскрипел так жалобно, как будто устал больше всех. Хотя, конечно, народу на нем много всякого порезвилось… Не выступай, родной! Если девушка не покемарит минуток несколько, джигит в живых ее уже не застанет.

В башке опять зароились сюжетики из бурной личной жизни. Щека прямо прилипла к подушке. Интересно, когда автобус ждешь десять минут — охренеть можно, а тут пролетают, паразиты, как пули у виска… мгновения… мгновения… мгновения…

Разлепив глаза, она в ужасе подскочила: что за черт? Половина десятого! Где же Аличек?.. Вот сволочь! Хоть бы позвонил, гад, предупредил. Как же! Дождешься от него.

Кружка крепкого кофе и полпачки сигарет несильно взбодрили. Спать, что ли, завалиться?.. Эх, погрузиться бы в летаргический сон! Месячишка на три. Проснуться с пустой башкой: Алик? Это кто ж такой будет? Вы чего, ребята, шизнулись? Я такого знать не знаю.

Зазвонил телефон, и она, шалава, опять подскочила, будто наскипидаренная, вместо того чтобы не спеша снять трубку и сонным голосом послать джигита к такой матери… С другой стороны, хрен его знает, может, у него какое-то ЧП?

— Да-да, я слушаю!

— Теть Жень, огромное вам спасибо! Я все перемерила, все замечательно!

— Я очень рада.

— Что с вами? Случилось что-нибудь? Почему у вас такой расстроенный голос?

— Не, не, не боись, все хоккей! Просто задремала с устатку.

— Ой, я вас разбудила? Извините, я тогда позвоню завтра. До свидания.

Бодренько ответить «пока!» уже

не хватило сил, до того вдруг сделалось тошно: молодая, хорошенькая Танька крутилась сейчас перед зеркалом, а ее старой тетке осталось только одно развлеченьице — размазывать по роже сопли и слезы. Потому что она больше не нужна даже такому говну, как Алик!

Это что же получается, она завидует Танюхе? Ее молодости? Значица, все, полный абзац?.. Фиг с маслом! Еще попрыгаем!

Глава вторая

1

Весна ворвалась в промозглый, хлюпающий простуженными носами город совершенно неожиданно. На выходе из метро вдруг отчаянно захотелось распахнуть куртку, запихать в сумку надоевший за зиму шарф и растрепать волосы на ласковом ветерочке.

И правда, весна! Дядька из соседнего дома, с лицом серийного убийцы на пенсии, обычно устрашающе поглядывающий исподлобья на всех, кто приближался к его черному жизнерадостному пуделечку, сегодня приветливо улыбнулся и поздоровался.

Она тоже улыбнулась в ответ, почесала за ушком вставшую на задние лапки симпатичную псинку и зашагала еще веселее. Солнце било в глаза, отражаясь, полыхало в стеклопакетах, переливалось синевато-желтыми бликами на крыше стоящего у подъезда серебристого «мерседеса».

— Эй! Татьяна, кажется?

Настроение мгновенно испортилось. Из-за собственного жаркого смущения, никак не согласующегося с грубоватым окриком мужчины, чей образ еще недавно не давал покоя, порождал мучительные, неуправляемые чувства и безумные фантазии. Он даже не посчитал нужным выйти из машины. Махнул из открытого окна — сделал знак приблизиться к своей важной персоне. С видом главнокомандующего всей нефтяной отраслью страны разговаривал по мобильнику, развалившись на переднем сиденье «мерса», рядом с личным водителем.

— Здравствуйте, Николай Иванович.

Теперь господин Швырков сердито отмахнулся: не мешай, дай договорить! И она, дурочка, стала ждать. Дурочка — это не то слово! Как она могла плениться этим наглым типом с надутой крестьянской физиономией, не оставляющей сомнений в том, что двухсотлетнее татаро-монгольское иго — неоспоримый исторический факт.

Он наконец отключил мобильник, взглянул лениво:

— Анжела где?

— Понятия не имею. До свидания, Николай Иванович!

— Подожди-ка… — Вскинув руку, он с полминуты, не меньше, в раздумье смотрел на часы, ничуть не считаясь с чужим временем. Наконец соблаговолил перевести ленивые глаза на, между прочим, очень даже симпатичную девочку и вдруг, сощурившись, смерил наглым, оценивающим взглядом. С ног до головы. — У тебя есть что-нибудь одеть… поприличнее?

Остаться хладнокровной после такого гиперхамства стоило большого труда.

— Простите, не поняла? В каком смысле?

— В том смысле, что иди быстренько переодевайся. Даю тебе десять минут. Хотел Анжелу с собой взять, но раз ее нет… Короче, поедем в ресторан, на деловую встречу. Говорят, ты английский хорошо знаешь. Будешь переводить.

— Извините, но…

— Давай, давай, опаздываем!

Если бы он не был Анжелкиным отцом, то получил бы в ответ ядовитое: очень жаль, господин Швырков, но у меня есть дела поважнее ваших деловых встреч! Будь он всего лишь Анжелкиным отцом, то и тогда, пожалуй, уехал бы один.

— Так и быть, спущусь через двадцать минут.

— Десять!

Капризно вздернутое плечо «не я в вас заинтересована, а вы во мне, не нравится — уезжайте» и неспешная походка должны были продемонстрировать этому наглецу, кто здесь диктует свои условия. Походка удалась на славу, хотя внутренне трясло от обиды, злости и того глупого, но уже полностью захватившего азартного желания доказать свое превосходство, которое и не позволило распрощаться с Анжелкиным отцом. В конце концов пора поставить его на место! Пусть знает, с кем имеет нахальство разговаривать сквозь зубы! С хорошенькой, обаятельной интеллектуалкой Танечкой! Плебей! Выскочка! Что плохого она ему сделала, чтобы так хамить?

Поскольку за двадцать минут вряд ли удалось бы проштудировать Брокгауза и Ефрона, да его и в помине не было в квартире литературоведки, пришлось сосредоточиться исключительно на внешности. Кстати, на фоне незаурядных внешних данных и интеллект выглядит куда более незаурядным.

«Коктейльное» черное платье, без широкого, несколько простящего пояса, сделало еще изящнее, особенно по сравнению с далеко не субтильным нефтяником, а туфли на шпильке возвысили как раз настолько, что мужчина среднего роста уже не мог бы смотреть свысока. Волосы расчесывались перед зеркалом долго-долго. До тех пор, пока не послушались. Карандашиком — краешки глаз, тушь — на ресницы. Ни теней, ни помады, ни тонального крема — никаких излишеств! Был выбран имидж юной, прелестной, интеллигентной девочки — дешевых, вульгарных девиц в окружении этого буржуа наверняка предостаточно, так что тоннами краски не потрясешь его воображение.

Не выбивалось из общего стиля и темно-синее мягкое пальтишко, привезенное тетей Надей Шапиро из Италии и еще ни разу не побывавшее на свежем московском воздухе.

Закинув на плечо сумку, очень кстати купленную на днях в переходе на Пушке, она в последний раз взглянула в зеркало и коварно сощурила глазки: как в таких случаях говаривала Бабвера? Хороша была Танюша, краше не было в селе! Добавим дяденьке адреналинчика в кровь!

Старания не прошли даром: поджидавший в машине «дяденька» улыбался весьма красноречиво, но достаточно было встретиться взглядом с его блестящими, лукаво сощуренными глазами, как он тут же отвернулся. Насупленный профиль и рука, сердито постукивающая по дверце, выражали гневное нетерпение. Что за чертовщина?

Всю дорогу общавшийся исключительно с мобильником, суперделовой человек выскочил из машины и понесся к колоссальной гостинице, доминирующей над всей еще по-зимнему грязно-белой московской окраиной, прямо как командир в атаку! Не оглядываясь на подчиненных, которые, несмотря на высокие каблуки и скользкие каменные плиты, по его представлениям, очевидно, должны были с криками «ура!» бежать следом и беспрекословно выполнять все команды, отданные из-за плеча:

— Лишнего ничего не говори! Переводи, когда скажу! Я в английском пока не очень силен, так что поможешь. Этот мужик в принципе немец, но по-английски говорит отлично. Что еще? Остальное по обстановке!

Армейская терминология укрепила возникшие ассоциации. Условия, приближенные к полевым, обеспечивал сумасшедший ветер, бич всех спальных районов, превративший волнистые волосы в бесформенную гриву. В краешке правого, подветренного, глаза затрепетала слеза. Еще чуть-чуть, и у девочки с «незаурядными внешними данными» предательски «потекли» бы ресницы.

Спустя минуту она уже была готова расплакаться по-настоящему. За что такое наказанье — таскаться по ресторанам со всякими банкирами и бизнесменами?! До чего же они все противные! Что Виктор, что этот! Но флегматик-банкир по крайней мере хоть на людях пытался изображать галантность. Полоумный господин Швырков не считал необходимым что-либо изображать: нервно притопывал ногой — «давай, давай быстрее!», выхватил номерок у гардеробщицы и, лишив возможности взглянуть в зеркало, с такой силой толкнул стеклянную дверь в ресторан, что еле удалось увернуться, чтобы не получить дверью прямо в лоб. Не обратив ни малейшего внимания на ойкнувшую спутницу, он широким шагом зашагал через зал, по размерам сопоставимый с теннисным кортом, а по интерьеру — с привокзальным буфетом, и, вприпрыжку обогнув последние два столика, протянул руку поднявшемуся навстречу двухметровому немцу.

Одетый на европейский непринужденный манер в джинсы и пуловер, немец лет под пятьдесят, заметив растрепанную, запыхавшуюся девчонку, которая еле догнала чертового нефтяника, отодвинул его в сторону, широко заулыбался: «Краузе Герман», — и, усадив «фрейлейн» за столик, дружески похлопал «Николая» по плечу.

Разговор ничем не напоминал деловой: коллеги по бизнесу вспоминали каких-то общих знакомых, немец отчитался, что завтра улетает в Питер, так называемый Николай приглашал его по возвращении в гости, в Тюмень. В чем состояла интрига их беседы и зачем здесь понадобилась переводчица, оставалось только гадать. Хотя произношение у господина Швыркова было не ахти, он очень неплохо знал английский: безусловно, понимал все, что говорит собеседник, отвечал не задумываясь, а если вдруг забывал какое-то слово или выражение, лишь на секунду хмурил брови и ловко подбирал эквивалент.

Вообще он производил впечатление очень сообразительного человека. С отличной реакцией и редкостной способностью к перевоплощению. Впрочем, как же иначе? На «нужных» людей не положено смотреть ленивыми глазами из-под тяжелых век, им нельзя хамить, сердито надувая щеки. Лицедей так естественно смеялся, запрокинув голову, так по-мальчишески симпатично откидывал волосы со лба всей пятерней, так обаятельно щурил блестящие глаза и улыбался, внимая собеседнику, что даже та, которая имела все основания подозревать его в неискренности, очень скоро засомневалась в его притворстве. Правда, свою молчаливую «переводчицу» он по-прежнему игнорировал и с ней был вежлив ровно настолько, насколько требовало присутствие немца, не больше. Почему? Потому что она обслуживающий персонал?

Если бы не герр Краузе, преуспевающий бизнесмен, лишенный бизнесменской фанаберии, она, пожалуй, впала бы в полную тоску. Жуткий чревоугодник, поедая блины с икрой, то и дело поглядывал через стол — не умирает ли с голоду его хорошенькая визави, шутливо подливал капельку вина в пригубленный бокал — «чин-чин!» — и всячески пытался вовлечь в беседу «нашу серьезную фрейлейн». Фрейлейн и сама с превеликим удовольствием поболтала бы с немцем: интересно же узнать из первых рук, как живет объединенная Германия, но, зомбированная командиром — «лишнего не говори», — боялась нарушить субординацию.

Заиграл оркестр. Замяукала длинноногая солистка — с простуженным голосом и таким унылым носом, висящим между черных сосулек волос, словно явилась сюда отбывать тяжелую ежевечернюю повинность. Спрашивается, зачем так себя мучить? Надоело открывать рот, устраивайся дежурной в метро — сиди возле эскалатора в стеклянной будке с табличкой «За справками не обращаться».

Песенка была примитивной, тавтологически попсовой, из тех, что обожает Анжелка, и все равно ужасно захотелось, чтобы мужчина с низким, завораживающим голосом, сидящий справа и машинально отбивающий такт крепкими пальцами на краю стола, повернулся на сто восемьдесят градусов и сказал: пошли потанцуем, Татьяна? Тогда нежная рука легла бы на плечо в отличном твидовом пиджаке и смуглой щеки коснулись светлые волосы.

Поднялся эпикуреец Герман. Монументальный, как памятник Маяковскому, он, в отличие от некоторых, не страдал манией величия: в соответствии с правилами хорошего тона попросил у Николая разрешения пригласить фрейлейн на танец. Господин Швырков пожал плечами: да ради бога!

Когда на ладонищу великана легла маленькая ладошка, симпатяга немец признался, что очень любит танцевать, но еще больше — поесть, поэтому просит юную фрейлейн заранее простить его: он не сможет делать прыг-прыг… ха-ха-ха! Склонившись со своей высоты Кёльнского собора к уху партнерши, оглохшей от грохота оркестра, он спросил: фрейлейн — секретарь Николая? — и, услышав в ответ: нет, мы с его дочерью вместе учимся в университете, — снова засмеялся. Оказывается, он сразу подумал: такая девушка не может быть секретарем, такая красивая девушка должна сниматься в кино! Но университет — это еще лучше! Гут!

Пококетничать с немцем на глазах у господина Швыркова не получилось: воспользовавшись отсутствием «нужного» человека, он включил мобильник и его коротко стриженный затылок выражал крайнюю деловитость ровно до тех пор, пока не отзвучали жутко мелодраматичные, неизменно вышибающие из Анжелки слезу Желтые тюльпаны — вестники разлуки цвета запоздалой утренней зари…

Предложение Германа выпить за здоровье очаровательной студентки тоже не вызвало никакого энтузиазма. Небрежно чокнувшись с обслуживающим персоналом, господин-само-равнодушие поставил рюмку на стол.

Ах, так! Оскорбленная до глубины души «переводчица» закусила удила. Ловко вклинившись в вялый, уже совсем беспредметный разговор о предполагаемой питерской погоде, она задала герру Краузе дежурный вопрос, нравится ли ему Москва, по-немецки. Герман пришел в восхищение: как, хюбше штудентин говорит и по-немецки?!

— Мой немецкий, к сожалению, еще недостаточно хорош. — Теперь настала пора переходить на английский, чтобы было понятно не только уроженцу Кёльна, но и выскочке с Западно-Сибирской равнины. Прямо руки зачесались, так не терпелось наконец-то поприкалываться над ним! — …Но немецкий дается мне легко. Возможно, благодаря генетической памяти. Мои предки по материнской линии были немцами. Из Бранденбурга. Согласно семейному преданию, барон фон Штерн… Иоганн Себастьян накануне битвы при Ватерлоо прибыл ко двору императора Александра Первого с секретной миссией прусского короля Фридриха Вильгельма Третьего. На балу в честь разгрома наполеоновской армии… в Английском клубе барон познакомился с фрейлиной ее Императорского величества княжной… Таракановой. Они полюбили друг друга с первого взгляда, и Иоганн Себастьян Ба… ой, извините, фон Штерн остался в России навсегда. Супруги поселились… в Петропавловской крепости. После восстания декабристов барон, большой личный друг Пестеля и Милорадовича, оказался в опале и закончил свои дни в имении жены…Спасское-Лутовиново.

Судя по благоговейному молчанию, почтенная публика поверила всем завиральным мистификациям. С языка чуть не слетело непереводимое: пращур и с Пушкиным был на дружеской ноге! Ну что, бывало, говорит, брат Пушкин?..

— Жаль, среди моих предков не было китайских императоров. Изучать китайский так трудно!

Не дав наивняшкам опомниться, — ну просто обнаглевшая девчонка! — она ввернула абракадабру про погоду: Сегодня прекрасная погода — с утра снег с дождем, а вечером гроза — по-китайски и, сильно рискуя, — а вдруг немец знает испанский? — добавила, что еще очень любит испанский. Язык Сервантеса, Лопе де Вега, Кальдерона де ла Барка. А также португальский. Подтверждением стала та же идиотская фраза, прозвучавшая на языках жителей Пиренейского полуострова.

— О! Гут! Гут! — Герман был потрясен.

— Ну ты даешь, Татьяна! — Непродвинутый нефтяник, кажется, вообще обалдел.

Чтобы не выдать себя, «полиглотка» спрятала смеющиеся глаза в бокале с минеральной водой и чуть не поперхнулась, услышав справа хитренький, вкрадчивый шепот:

— Что баронесса желает на десерт?

Кошмар! Блестящие глаза «непродвинутого» тоже смеялись. Еще как! Хохотали! Мало того, он лукаво сощурился и очень выразительно подмигнул — «ты хотела произвести на меня впечатление, да?» Легче было провалиться сквозь землю, чем выдержать его взгляд.

— Благодарю вас. Ничего.

Герр Краузе поклонился фрейлейн фон Штерн, и они отправились танцевать zum letzten mahl*. Как упоительны в России вечера!.. — пела длинноногая девчонка. На сей раз с большим чувством. Или это собственное смятение чувств придавало всему особый смысл?

В вестибюле гостиницы Герман стал рассыпаться в благодарностях за прекрасный вечер, смешно обнимал Николая сверху, как медведь цыгана, хлопал по плечу, целовал руку фрейлейн.

Спальный район спал. Ветер стих, и минуты, отделявшие от «мерседеса», не вместили ничего, кроме черного звездного неба, стука каблуков по каменным плитам и странного ощущения, что мужчина, который шагает впереди, на самом деле идет рядом.

Водитель распахнул перед ним переднюю дверь, даже не приоткрыл заднюю — помчался за руль. Вот и все! Обслуживающему персоналу указали на место.

Нет, не все!!! На заднем сиденье лежал большущий букет! Трудно было усомниться в том, кому предназначался этот букет, однако на всякий случай следовало, пожалуй, его проигнорировать.

— В принципе это тебе! — Судя по голосу, господин бизнесмен хитренько улыбался.

— Спасибо.

Полураскрытые бутоны белых роз пахли совсем чуть-чуть, но их еле уловимый аромат снова наполнил сердце очень сложными чувствами. Совершенно запутавшаяся в них, она тихонько поцеловала нежные лепестки, уже жалея о том, что деловая встреча закончилась так быстро и впереди расставание, и вместе с тем страшно боясь, что расставание не состоится: он поднимется к Анжелке и всю ночь будет где-то очень близко. Вернее, мучительно далеко.

Машина затормозила у подъезда, и он снова выскочил первым. Только на этот раз для того, чтобы распахнуть заднюю дверь.

— Все, Татьяна, приехали! Давай-ка поживей, я опаздываю на самолет.

— Тогда всего доброго.

— Сейчас, подожди минутку… — Вытащив из внутреннего кармана пиджака пачку долларов, он отделил две купюры и протянул. — Держи!

— Нет, я не возьму! Ни в коем случае!

— Бери-бери! Каждый труд должен быть оплачен. Короче, встреча с этим немцем была для меня очень важной. Он не такой простой, как кажется, а ты мне здорово помогла. Неслабо выступила! Молодец! — Весело подмигнув, он сунул деньги в карман итальянского пальто и запрыгнул в машину.

В кармане оказалось двести долларов. Выходит, и по-весеннему нежные розы были всего лишь частью гонорара!

Если еще несколько минут назад, в машине, она представляла себе, как ночью его розы будут белеть в темноте и сводить с ума, то теперь с порога протянула букет Анжелке:

— Поставь на кухне.

— Супер! С Виктором встречалась, да?

— Нет. С твоим отцом.

— Ты чего? Откуда это он взялся?

— Откуда он взялся, я не знаю, но, в общем, дело было так…

Естественным финалом конспективного отчета о сугубо деловой встрече стали ненавистные доллары.

— Отдай, пожалуйста, отцу, когда увидишь.

— Делать мне больше нечего! Раз дал, значит, так надо. Не обедняет! — Швыркова решительно отвела руку, понюхала розы и аллергенно чихнула: — А-а-апчхи!.. Слушай, а отец к тебе случайно как бы не приставал?

— Анжелк, ты что, спятила?

— А чего? Он у нас, знаешь, какой бабник!

— Ну это ты, положим, врешь.

— Ничего я не вру! Мать говорит, отец ни одной юбки не пропустит. Она раньше только и делала, что за ним по всему городу носилась. Как бы его выслеживала. Теперь бегать не может, толстая стала, прям как бочка, так сыщика наняла. А сыщик этот пьяницей оказался. Отец ему литр поставил и как бы все узнал. Такой скандал закатил! Мать сказала, чуть не подрались… а-а-а-апчхи!..

Флёр исчез. Загадочный мужчина превратился в неверного мужа толстой тетки. Скандалы. Драки. Сыщики. И прочие сугубо реалистические подробности. Сначала стало грустно-прегрустно. Потом смешно: нашла, в кого влюбиться! И, наконец, легко-легко. Беспроблемно.

2

Еще позавчера в демисезонной толпе, нет-нет да попадались пессимисты в шубах и дубленках, а сегодня по-июльски горячая и по-апрельски солнечная вечерняя Тверская уже пестрела легкомысленным многоцветьем.

Здорово!.. Здорово-то здорово, только вот запланированная на вечер выпечка именинного торта по случаю знаменательной даты — двадцатилетия со дня рождения Швырковой — на кухне, наверняка накалившейся за день до состояния доменной печи, казалась прямо-таки преступлением против человечности…

По квартире гулял прохладный ветерок, подгоняемый трудягами кондиционерами. Ура! Да здравствует научно-технический прогресс!

Десять минут под душем, и мысль о бело-розовом, праздничном клубничном торте со свечками захватила с новой силой. Действительно, ну как же не порадовать Швыркову, «до ужаса обожающую все домашнее», в столь торжественный день? Но больше всего, если честно, вдохновляли будущие Анжелкины восторги, и ничего плохого в этом не было: тщеславие, если оно преследует благие цели, — вовсе не порок, а мощный стимул!

Форма с отлично взбившимся тестом проследовала в духовку. Оттуда дохнуло таким сумасшедшим жаром, что снова возникла настоятельная потребность охладиться — выпить ледяного кефирчика и дочитать «Холодный дом».

Стоял жестокий мороз, открытая местность, по которой мы ехали, вся побелела от снега… Температура на кухне определенно понизилась. И взлетела градусов на десять, как только продрогшая бедняжка Эстер распахнула дверь в ветхое жилище кирпичника. Потому что в эту же самую секунду хлопнула дверь и послышался бодрый командирский голос:

— Коробки сюда! Корзину с цветами поставь здесь! Сумка пока пусть тут стоит! Все, Ген, свободен! Завтра часов в десять подъезжай.

Анжелкин отец — только так теперь и следовало воспринимать его — быстрыми шагами вошел на кухню и, заметив сидящую в уголке квартирантку — только так теперь и следовало воспринимать себя в компании с ним, — сделал большие глаза и, поставив на пол громадные пакеты, широко развел руки:

— Какие люди! Привет, Татьяна!

— Здравствуйте. — Равнодушный, с неудовольствием оторванный от книги взгляд не погасил сияющей улыбки господина Швыркова, по-видимому, уверенного в том, что своим появлением он способен осчастливить любого. Вернее — любую.

Не дождавшись возгласов ликования под духовой оркестр, он перетащил пакеты к холодильнику и, вытерев ладонью капельки пота со лба и красных, как томатная паста, щек, подсел к столу.

— Ну и жарища тут у вас в Москве! Анжелы нет? А ты что делаешь?

— Пеку торт.

— Торт? Ты умеешь торты печь? Надо же. А чего читаешь?

— Диккенса.

— Диккенса? И как, интересно?

— Очень.

Судя по запаху, корж в духовке дошел до кондиции. Все с тем же строгим и неприступным видом она молча выключила духовку, надела рукавицы, достала раскаленную форму и ловко, несмотря на то, что нежелательный свидетель с недоверчивой усмешечкой внимательно следил за всеми ее манипуляциями, перевернула желто-румяный, пухленький корж на заранее приготовленную на столе деревянную доску.

— Где это ты так научилась?

— И что особенного?

— Да, по-моему, современные девчонки вообще готовить не умеют.

— А, по-моему, кулинария — прекрасный способ творческого самовыражения. Если отсутствуют иные возможности.

— Самовыражения, говоришь? Хм… Ладно, шутки шутками, а пора и за дело браться! — Энергично хлопнув себя по коленям, он подскочил и вдруг остановился. Наморщил лоб и опять хмыкнул, но уже с сомнением. — Слушай, а в принципе ты права. Я раньше тоже любил готовить, все чего-то изобретал. А в армии когда служил, помощником повара был. Но мне там и досталось! Наша часть во Владимирской области стояла, в лесу. Ребята, бывало, грибов наберут ведер десять, я потом всю ночь чищу. Я мелкий был пацан, такой… тихий, незадиристый. Они надо мной тогда порядком поиздевались, гады! А картошки, знаешь, сколько перечистил за два года! Тонну!.. Ха-ха-ха! — Он так ностальгически-радостно расхохотался, как будто служба в Вооруженных силах, несмотря на чистку грибов и картошки, была самым счастливым периодом его жизни.

Любопытно! Однако делать какие-либо умозаключения на основе новых данных показалось занятием гораздо менее увлекательным, чем исподтишка, якобы углубившись в Диккенса, наблюдать за неузнаваемо демократичным сегодня господином бизнесменом.

Задорно, с армейским кокетством посвистывая и напевая: Идет солдат по городу, по незнакомой улице, и от улыбок девичьих вся улица светла… — он, сидя на корточках, разгружал пакеты: что-то ставил на левую сторону столешницы, что-то откладывал направо. Ничего не выскочило у него из рук, не упало на пол и не разбилось, как обычно падало и разбивалось у папы, стоило ему в отсутствие Инуси забрести на кухню.

Что и говорить, папа — с его выдающимся аналитическим умом — никогда бы не сообразил, как затолкать в отнюдь не пустой холодильник все те бутылки, банки, лоточки и пакетики, которые с легкостью разместил там Анжелкин отец… Легкость, как известно, дается практикой. Стало быть, мадам Швыркова не слишком баловала муженька. Держала в строгости. Потому-то он так и «любил готовить». Наверное, и щи варил, бедняжка, и котлеты жарил.

— Вроде все? — В задумчивости сложив губы трубочкой, он стал очень забавным.

Симпатично-забавным. Жаль, задача сегодняшнего дня состояла в том, чтобы подмечать в нем исключительно недостатки.

Светло-коричневые ботинки в полной тишине поскрипели у окна, прошлись взад-вперед по кухне и застыли. Крупным планом.

— Пойду, пожалуй, душ приму…

Анжелкин мобильник выдавал один за другим длинные гудки. Швыркова не отзывалась! А не отозвавшись, она могла проваляться в Сережкиной кровати на Серпуховке до завтрашнего утра. Ночь вдвоем под одной крышей с господином бабником представлялась мероприятием более чем рискованным. Наконец — о счастье! — трубка простонала нечто похожее на «алло».

— Анжел, это я, Таня! Приехал твой отец, ждет тебя не дождется!

— О-о-о… а-а-а!.. о-о-о…

— Ты слышишь меня? Приехал Николай Иванович!

— Да-а-а… А не знаешь… а-а-а!.. зачем его черт принес?

— Ты меня спрашиваешь? Немедленно приезжай! Немедленно!

— Ла-а-адно… К десяти буду… О-о-о…

Постельные завывания «непосредственной» Швырковой — чтоб ей провалиться! — послужили мощным чувственным катализатором: перед глазами возникло обнаженное тело стоящего сейчас под душем мужчины. Смуглое. Сильное. Один раз увиденное и, как выяснилось, навсегда врезавшееся в память. Неподвластная разуму память воскресила еще одну картинку: накинутый на голые плечи халат, крепкая шея, мускулистая по-шварценеггеровски грудь и волнующий запах мужского парфюма. И эта картинка всего через несколько минут вновь могла стать очень опасной явью.

Он был одет в темную футболку и светлые летние брюки, но запах парфюма, тот самый, заставил повторить про себя, как заклинание: «Анжелкин отец, муж толстой тетки, бабник!» — и со злостью затолкать «метелки» в миксер.

— Эй, ты почему такая сердитая? Давай я буду тебе помогать.

— В этом нет необходимости. Впрочем, если вам так хочется тряхнуть стариной…

Он прыснул от смеха. Как человек, обладающий чувством юмора и даже не лишенный самоиронии. Приятная неожиданность.

— Сможете корж разрезать на три части? Только вот так — вдоль?

— Нет проблем.

Вооружившись длинным, острым ножом, он опять сложил губы трубочкой и, в сомнении покачивая головой, начал примериваться, как лучше резать. Очень старательно, по-детски высунув кончик языка, с математической точностью отрезал ровно одну часть.

— А когда Анжела придет?.. Выключи миксер, не слышно ничего!

— В десять часов.

— …

— Что?

— Ну выключи ты эту тарахтелку хоть на минуту!

Возникшую по настоятельной просьбе паузу можно было с успехом заполнить растиранием клубники с сахаром.

— Ох, и деловая ты! Почти как я… Короче, расскажи-ка мне, где гуляет моя троечница-дочь. Небось, с этим со своим… как его?.. хлипкий такой пацан? Он как, ничего?

— Вполне ничего. По-моему, у вас нет причин для беспокойства. Приличный мальчик из приличной семьи. Его родители произвели на меня весьма благоприятное впечатление.

— И где это, интересно, ты его родителей видела?

— Однажды зимой мы с Анжелой ездили к ним на дачу. Семейство, правда, сугубо положительное. Папа — заслуженный мастер спорта по легкой атлетике, в прошлом инженер-конструктор, мама — бывший плановик, ныне пенсионерка на хозяйстве, и двое взрослых сыновей. — Этим, пожалуй, можно было бы и ограничиться, если бы при упоминании о двух сыновьях в сощуренных глазах внимательного слушателя не вспыхнул огонек непонятного свойства. Ревность?!

— Сережа — студент третьего курса какой-то экономической академии, Виктор — начальник департамента коммерческого банка. Забыла, как называется его банк, но, если вас интересует, могу у Вити уточнить. В самое ближайшее время.

С ревностью вышла ошибочка. Анжелкин отец по-отцовски сурово нахмурился:

— Короче, вместо того чтобы учиться, вы с Анжелой романы крутите?

Миксер заработал снова, на слабой, первой, скорости. Чтобы не раздражить еще больше и без того надувшегося, как индюк, строгого родителя.

— Как видите, крутим. По преимуществу масло с сахаром.

В ответ на невинную шуточку, призванную восстановить статус-кво, он вдруг рассвирепел:

— Знаем мы ваше масло! Учти, завалите сессию, я вам тогда такое маслице пропишу, мало не покажется! — и, подхватив со стола нож, так выразительно чиркнул им перед собой, что «квартирантка» невольно затряслась в такт с миксером. — Короче, секир-башка!.. Чего, Татьяна, испугалась? Ладно, не боись! Это я все из ревности. Жуть как приревновал!.. Анжелу к этому пацану…

Кого и к кому он приревновал — и приревновал ли вообще, — так и осталось загадкой. С самым миролюбивым видом насвистывая все тот же солдатский мотивчик, он ловко, на пять с плюсом, дорезал корж и с профессиональной заинтересованностью стал наблюдать за размазыванием клубничной массы и крема. Подавал советы, большей частью дельные, и воровато слизывал капельки, стекавшие на доску.

В завершение бело-розовый торт был украшен половинками гигантских израильских клубничин с ярко-зелеными «хвостиками». Безвкусных, но чрезвычайно эффектных.

— Ух ты! Классно самовыражаешься, Татьяна!

Теперь предстояла наисложнейшая задача — найти для великого произведения место в холодильнике, где оно должно было застыть в своем совершенстве.

— Можно временно вытащить эти бутылки?.. Тогда возьмите, пожалуйста, Николай Иванович.

— Иванович? Хм… Хотя вообще-то правильно.

Он подошел сзади, вплотную, большой, горячий, и вместе с бутылкой крепко, вовсе не как Иванович, сжал пальцы… Казанова пошел в атаку!

Лицо «коварного Казановы» не выражало ничего, кроме удивления:

— Ты что это так побледнела? Давай-ка садись, отдыхай, я сам твой торт уберу. В принципе уже пора и на стол накрывать.

Вовсе не побледневшая, а, конечно же, покрасневшая, она опять уставились в спасительного Диккенса. «Прощайте» — в знак того, что мы навсегда прощаемся с этой темой… Верно! Давным-давно следовало просто закрыть «тему». Тем более что ее, кажется, и не было. В противном случае он повел бы себя по-другому. Или все-таки «тема» присутствовала? Почему, в одиночку накрывая на стол, он приговаривал так, словно они хозяйничали вдвоем: «Рыбку мы положим сюда… икорку выложим туда… огурчики нарежем так, помидоры вот так… маслины куда?.. сюда!.. где салфетки?.. где у нас масло?.. хлеб мы поставим тут… помоем фрукты… положим в вазу…»? Что это, оговорки по Фрейду? И почему все время только Татьяна, а не Танечка или просто Таня?

— Ну, как, Татьяна?

— Нет слов!

И правда наделенный выдающимися домоводческими талантами, Анжелкин отец разулыбался, кокетливым мужским жестом откинул волосы со лба и вдруг в один прыжок очутился рядом. Положил руку на спинку дивана, как будто собрался обнять, и, склонившись — почти щека к щеке! — заглянул в книгу:

— Небось, про любовь? Нет?.. Он закрыл глаза рукой и отвернулся. Стану ли я когда-нибудь достойной его слез? Надо же! А чего мужик плачет? Девушка не любит?.. Любит? Во, дурной! И тебе, что, нравится эта чушь?

Дыхание с оттенком острых маслин, запах парфюма, запах пены для бритья, проявившийся в опасной близости его щеки и подбородка, наверное, подействовали бы, как хлороформ, если бы господин Швырков не замахнулся на Диккенса.

— Во-первых, Вудкорт — не мужик, а джентльмен! Во-вторых, разве можно судить о книге, выхватив из нее две фразы наугад? А в-третьих, «Холодный дом» написан в середине девятнадцатого столетия. Поэтому Вудкорт плачет. В конце восемнадцатого — начале девятнадцатого, в эпоху романтизма, он бы рыдал. В современной литературе вы, конечно, вряд ли такое встретите, и это вполне объяснимо. После невиданных по своим масштабам и жестокости войн двадцатого века человечество утратило сентиментальный взгляд на мир, поменяло приоритеты. Стало жестче, циничнее. С нашей ментальностью нам сложно понять людей того времени, но это вовсе не значит, что они были глупее нас. Просто они — другие!

С преувеличенным испугом отодвинувшийся подальше от грозной, вставшей на защиту классика девчонки, он наконец-то перестал подхихикивать — сосредоточенно свел брови к переносице:

— Другие, говоришь? Но читать-то тогда неинтересно. Если их не поймешь.

— Отчасти вы правы. Однако есть вечные темы. Та же любовь. Другое дело, что в конкретном случае любовная линия получилась невразумительной, упрощенной. Диккенса волновали более серьезные, глобальные вопросы — политические, социальные, нравственные. Я думаю, как писатель и человек он был намного умнее, глубже и интереснее автора той наивной мелодрамы, которую взял за основу сюжета, видимо, в расчете на коммерческий успех. Все эти сюсю-мусю, безусловно, — архаика, однако Диккенс потрясающе описал эпоху, быт, нравы. А еще, да будет вам известно, он великий приколист! Чтобы не быть голословной, я вам сейчас кое-что прочту. Из «избранного». Если я вас не слишком утомила.

— Пока не слишком… хи-хи-хи… валяй-валяй, читай!

Безусловно, не лишенный чувства юмора, он по достоинству оценил привычку дряхлой миссис Смоллуид то и дело засыпать у камина и валиться в огонь — весело похмыкал, но гениальная строчка в окошках вестибюля появляются пудреные парики, и их обладатели глазеют на беспошлинную пудру, что весь день сыплется с неба, увы, оставила его равнодушным. Более того, он зевнул в кулак.

— Извини… Кислородное голодание. Надо будет завтра за город съездить, чистым воздухом подышать, погулять… Поехали все вместе?

— Нет, завтра я пойду заниматься в Историчку. В Историческую библиотеку.

— Да хватит уж тебе заниматься! По-моему, ты и так знаешь больше, чем надо… Шучу-шучу, не сердись! Правда, поехали? Сходим в кабак, отметим как следует Анжелин день рождения. Можно, в принципе, и ее пацана взять. Погляжу на него поближе… — Заложив руки за голову, он потянулся с плохо скрытым длинным зевком, а когда вернулся в исходное положение и скрестил на груди налитые силой руки, созданные, несомненно, не для того, чтобы шелестеть страницами фолиантов, то, покусывая губы, еле сдерживал смех: — Кто б сказал, в жизни бы не поверил!

— Это вы о чем?

— Да так. Анекдот один вспомнил… О, смотри-ка, вроде наша Анжела явилась!

Даже с учетом жесткой современности встреча Швырковых поразила своей суперсдержанностью: отец и не подумал подняться навстречу любимой дочке, влетевшая на кухню злющая Анжелка тоже не горела желанием броситься ему на шею.

— Ты бы хоть позвонил, предупредил, что приедешь!

— Решил сделать тебе сюрприз.

— Обошлась бы я и без твоих сюрпризов!

— Ладно, Анжела, не выступай. Посмотри-ка лучше, какие я тебе привез цветочки… и еще кое-что. — Недавний ревностный родитель, сейчас он вел себя как вяло-невозмутимый отчим, который по просьбе жены заехал поздравить падчерицу и которому, в сущности, глубоко наплевать, как его тут встретили и что ему тут сказали: закинув в рот маслину, он сплюнул косточку в кулак и, не спеша, потягиваясь, поднялся с дивана. — Татьяна, пошли посмотрим.

Всклокоченная крошка нервно оглядела себя в зеркале, наверное, вспомнив, что впопыхах могла одеться не в том порядке, прошипела еще что-то нечленораздельное в адрес отца, но, увидев весеннюю композицию из сказочных розовых тюльпанов, нарциссов и ирисов в белой корзине с серебристыми бантами, слегка расслабилась: — Вау!

— Тут для тебя еще кое-что… в принципе зима уже кончилась… короче, держи!

Заглянув в большой пакет, Анжелка кокетливо запустила туда лапку и извлекла шубу.

— Ого! Как бы щипаная норка? А сколько она стоит? Тысяч пять баксов?

— Какая разница?

С ума сойти! Шубка, безусловно, смотрелась неплохо, но сильно смахивала на цигейку, а за пять тысяч баксов, между прочим, можно было исколесить пол-Европы и столько всего увидеть! И Лувр, и собор Святого Петра, и Трафальгарскую площадь.

Покрутившись перед зеркалом, Анжелка с пристрастием поизучала свою бледную физиономию, изрядно потускневшую после двух дней непрерывной любви, — оттянула пальцами нижние веки, взбила челку, облизала губы — и недовольно скривилась:

— Жалко, темная, была б посветлее, б

ыло б лучше.

Странное дело: прилетевший за две тысячи километров отец не обиделся, не разгневался — безразлично пожал плечами:

— Не нравится, снимай.

— Ну и сниму! Подумаешь, напугал! — Жуткая нахалка стащила шубу и — о, ужас! — бросила ее отцу прямо в лицо. — Вали ты со своей шубой, знаешь куда?!

Не побоявшаяся показаться невежливой, «квартирантка» моментально рванула на кухню, решив для себя, что, если Швырковы сейчас начнут орать и ругаться, она удерет еще куда-нибудь подальше. Хоп-хоп-хоп — в метро, на электричку и к Жеке!

К счастью, обошлось без эксцессов. Сначала за праздничный стол, лениво подтянув к нему ногой стул, уселся тщательно скрывающий свои эмоции отец, через несколько секунд — не скрывающая своих эмоций, свирепая дочь.

Веселенький день рождения! Лютая Маленькая Разбойница, нарушив все свои белково-лепидные и прочие диеты, с жадностью беспризорницы поглощала высококалорийные продукты и, запивая икру и осетрину торопливыми глотками французского шампанского, посверкивала на отца злыми щелочками глаз. В ответ на ее испепеляющие взгляды он иронично похмыкивал, чем приводил Анжелку в еще большее бешенство.

Теперь отец и дочь Швырковы напоминали «воображалу» старшего брата с «врединой» младшей сестрой: из-за большой разницы в возрасте нет абсолютно ничего общего, а родство — всего лишь неиссякаемый источник для взаимного раздражения.

Отец точно раздражал Анжелку. Она не переставала зло огрызаться на его шуточки и окатывать родителя брезгливым презрением, за которым угадывалась какая-то страшная обида. И дело было, конечно, не в цвете шубы и не во внезапном появлении отца, прервавшем свидание с Сережкой. Подумаешь! Причины крылись в чем-то другом. Давнем. Быть может, в Анжелкином барачном детстве, когда ее запирали одну в комнате, а сосед-пьяница барабанил в дверь, в окно, грозился убить? Сомнительно. Детские переживания мучительны своей невысказанностью, Швыркова же всегда рассказывала о них с изумляющей легкостью и с таким торжеством, как будто благодаря им получила пожизненную индульгенцию… Кстати, а почему бы и нет? Хотя, помимо страсти к ключам и замкам, барачное детство, по большому счету, никак не отразилось на ее душевном здоровье, хитрющая Анжелка вполне могла шантажировать им отца, изображая смертельно обиженную на него дочь, которая по милости бессердечных родителей на всю жизнь осталась психически больной. Отец должен искупить свою вину сполна! — именно этим девизом, по-видимому, и руководствовалась Анжелка, в компании с отцом неузнаваемая: то агрессивная, то придурковато-задумчивая и вздрагивающая от каждого резкого звука — звяканья упавшего на пол ножа или глухого хлопка бутылки шампанского, умело откупоренной сильной мужской рукой.

— Так что, девчонки, поедем завтра за город?

— Чего ты придумал? Куда это, за город?

— Отличное место: лес, озеро, классный ресторан. Думал прихватить вас обеих.

— Надо говорить обоих, понял?! — «Крошка Дулиттл» определенно зарапортовалась, но нужно знать Анжелку — даже если с двух сторон послышится смешок, она все равно будет до бесконечности с пеной у рта доказывать, что надо говорить «обоих»: все говорят «обоих!» И по телевизору говорят «обоих»! Я сама слыхала! А ты ваще ни черта не знаешь!

— Угомонись. Больно ты образованная стала за последнее время. Аж страшно! Самое время тебе проветриться. Можно заодно и твоего студента проветрить. Как его? Сергея. Я не возражаю. Позвони-ка ему.

— Не поедет он с тобой, после того как ты его выгнал!

— Иди-иди, позвони!

Почти насильно выпроводив из кухни капризно упирающуюся Анжелку, он с заговорщическим видом прикрыл дверь и на цыпочках направился к холодильнику.

— Сейчас попробуем твоего тортика! В принципе я большой сладкоежка, только боюсь растолстеть. Тогда девушки любить не будут. Правильно я говорю, Татьяна?

— Лично я затрудняюсь с ответом, однако моя очень компетентная тетенька уверяет, что мужчина непременно должен быть в теле. Так что, не переживайте!

— В теле?.. Ха-ха-ха!.. Это смотря в каком теле!

Вдвоем с ним, без «чокнутой» Анжелки, было легко и весело: дружно водрузив на середину стола торт-сюрприз, вместе зажгли на нем двадцать праздничных свечек, вместе, рассмеявшись, хлопнули выключателем.

Погас свет, и дружеское настроение испарилось, улетучилось — так вдруг сделалось нестерпимо жарко наедине с гипнотическими, черными зрачками, в которых отражались мерцающие огоньки.

— Пойду, пожалуй, потороплю Анжелу, Николай Иванович.

Развалившаяся на диване в позе томной одалиски, Анжелка кокетливо запугивала возлюбленного: «Если ты не поедешь завтра, я не приеду к тебе послезавтра!» Сережка капитулировал, Швыркова крикнула в трубку «целую!» и помчалась на кухню.

Эффект превзошел все ожидания: «Вау-у-у!!!» Еще двумя бешеными «вау!» новорожденная задула свечки, схватила бутылку шампанского, и оно в буквальном смысле слова полилось рекой.

Вот тут-то на сцене и появился Отец. Ого-го! Властная рука решительно отобрала бутылку, низкий, грозный голос скомандовал: «Сядь сейчас же! Цыц!» — и, что самое интересное, Анжелка испуганно притихла. На секунду.

— Да пошел ты!

Он ничего не ответил. Молча включил свет, промокнул полотенцем скатерть и понес в мойку тарелку с плавающей в шампанском рыбкой. Прикрикнув на «больную» дочь, он, наверное, уже пожалел об этом. Спина в темно-синей футболке была очень напряженной, но, когда он обернулся, его лицо имело то же насмешливое выражение, что и весь вечер. Завидное самообладание! Сморщившись, он передразнил насупленную Анжелку, рассмеялся и со всей ответственностью принялся резать торт. Прямо как отец семейства на Рождество, торжественно разложил лопаткой ровные, аккуратные кусочки «детишкам» на тарелочки.

— Вкусно до ужаса! Улет!

— Да, классный тортик! Махнем, девчонки, еще шампанского? По чуть-чуть?

По чуть-чуть, по чуть-чуть, и третья темно-зеленая бутылка отправилась со стола под стол. Анжелка устала придуриваться — нервически подергивать носом, выпучив глаза, озираться после отчетливого ночью звука лифта и злобно ворчать, — зазевала и склонила голову на руки. Послышалось безобидное похрюкивание, очень похожее на храп.

— Пора девочке баиньки! — Как перышко, подхватив Анжелку, он перекинул ее через плечо.

А вокруг все плыло — и качающийся, будто на корабле, стол, и бесконечно длинная столешница, ускользающая из-под руки, и стена, о которую так хотелось опереться.

— Ага, еще одна пьяница! Держись за меня.

— Оставьте меня, пожалуйста, я здесь постою… пока.

— И долго ты собираешься здесь стоять? Ну-ка!

Состояние невесомости оказалось таким прекрасным! Как в детстве, на руках у папы. Но сейчас это был не папа, и неожиданно вспыхнувшая нежность вовсе не походила на ту, прежнюю… Будь что будет! Притворившись засыпающей в результате страшного алкогольного опьянения, она обвила руками крепкую шею самого желанного на свете мужчины и прижалась щекой к его горячему плечу.

Он расхохотался. Отнес в комнату и — опаньки! — бросил на тахту. Как мешок!

Прохладная подушка моментально вернула безумной голове способность соображать: зачем она, дурочка, обняла его? Теперь он, конечно, догадался! Догадался и снова отверг! Как тогда, зимой, когда сначала спас своим звонком от кошмара бредово-температурного сна, а потом уничтожил хамоватым равнодушием.

Предрассветная тишина создала иллюзию одиночества и возможность наконец-то проанализировать свои сумбурные чувства, прийти к обобщающим выводам и наметить кое-какие планы. Собственно говоря, план был один: завтра требовалось во что бы то ни стало доказать Анжелкиному отцу, что он абсолютно не нравится девочке Тане.

3

На автомобильной стоянке возле большущего деревянного терема она первой выпрыгнула из машины. Здорово! На минуту вся компания онемела от пронзительно-синего неба, сумасшедшего солнца и ветра, раскачивающего верхушки зеленых елей. Не выпуская Сережкиной руки, Анжелка застыла, зажмурив глаза и подставив солнцу смешно наморщенный нос. Сережка тоже блаженно улыбался.

— Короче, молодежь, сразу пойдем в ресторан или погуляем?

— Мы как бы хотим погулять, правда, Сереж? — Крошка сверкнула глазками на своего журавлиноногого Сережку и потащила послушного парнишку за собой, вниз по ступенькам, к круглому лесному озеру.

Анжелкина красная маечка мелькала уже где-то далеко-далеко, а Швырков-старший, облокотившись на машину и поглядывая недоверчиво сощуренными глазами в безоблачное небо, все переговаривался через открытое окно с сидящим за рулем водителем, как будто инструктировал его на случай дождя, грома и молнии, града, камнепада и всех прочих немыслимых «падов».

Затянувшееся ожидание начинало действовать на нервы, но главное — оно никак не согласовывалось с «планом». Чтобы господин Швырков не истолковал обычную вежливость как большую заинтересованность в своей персоне, пришлось изменить правилам хорошего тона и, ни слова не говоря, поскакать по ступенькам вниз.

У кромки воды, на сером, мокром песке мгновенно проявилась вся обманчивость позднеапрельского «лета»: из черной глубины озера, еще не окончательно освободившегося от льда, тянуло мрачной зимней стужей. И вдруг сделалось по-июльски жарко. За спиной, конечно же, стоял он. Следовательно, шел по пятам. Что и требовалось доказать!

— Замерзла? Пойдем, в лесу теплее. Пошли, пошли! Еще простудишься!

В лесу, бестравном и безлистном, с целым архипелагом снежных островков, в босоножках, тоненькой блузке и летних брюках, пожалуй, тоже было бы холодновато, если бы не взгляд идущего сзади мужчины, не энергичное потрескивание веток под его ботинками и не веселое посвистывание в ответ на чик-чирик какой-то птички.

Узкая сырая тропинка вывела на асфальтированную дорожку, вполне подходящую для претворения в жизнь обдуманного во всех деталях «плана», но здесь, в чуткой елово-березовой тишине, с простенькими цветочками мать-и-мачехи вдоль дороги, пропало всякое желание эпатировать, сотрясать воздух — прозрачный, голубой, невинный — язвительными словечками и уничтожать выспренними гуманитарными фразами симпатичного свистуна, безобидного пересмешника лесных птиц.

— О чем задумалась, Татьяна? Или голова болит после вчерашнего?.. Да, классно я тебя вчера напоил!

Вот тебе и безобидный!

— То есть как? Вы что, нарочно спаивали меня?

— Ага. Решил посмотреть, как ведут себя серьезные девочки, когда пьяненькие. Как все остальные или по-другому.

У «серьезной девочки» земля ушла из-под ног: сейчас нахально посмеивающийся господин Швырков скажет, что она его обнимала!.. Что же делать?! Спасти могли лишь ледяное равнодушие, общение нехотя, словно это общение — сугубо вынужденное.

— И к какому же выводу вы пришли?

— Да какие могут быть выводы, когда ты взяла и уснула. А я-то, дурак, так надеялся, что ты полезешь ко мне целоваться. Только зря шампанское на тебя потратил.

— Ну, знаете, это уж слишком! — Гордо вскинув голову, от радости не чующая под собой ног: ура, коварный виночерпий не догадался ни о чем! — она независимой походкой направилась дальше, туда, где вдали кончался лес и голубело небо, но вместо неба прямо перед глазами оказалась светлая трикотажная рубашка с расстегнутой верхней пуговицей на загорелой шее, крепкий подбородок с ямочкой и смеющиеся губы:

— Хорошеньким девочкам не идет сердиться! Не, в принципе, ты и сердитая — ничего, но когда веселая, вообще спятить можно!.. Не злись, я пошутил. Ну, наполовину пошутил. Просто ты такая воображала, когда трезвая, что к тебе не поступишься! — С нешуточной силой сжав невольно дрогнувшую руку, он и сам как будто испугался своего порыва и стал дуть на побелевшие пальцы со студенческими, коротко подстриженными ногтями, сначала на все вместе, потом на каждый в отдельности. — Что ты на меня так смотришь? Не может быть, чтобы ты, такая умненькая, и не сообразила, что я… что ты мне страшно нравишься. Помнишь, как ты тогда вышла из ванной и перепугалась? А я, знаешь, как перепугался! До сих пор в себя никак не приду…

Хотя по пальцам пробегал ток и ужасно хотелось поверить в искренность его признаний, чувство реализма подсказывало, что так, посмеиваясь, не признаются. На всякий случай, чтобы не остаться в дураках, вернее, в дурочках, не такая уж доверчивая овца, как думал господин дон-жуан, она высвободила руку, отпрыгнула и игриво, под стать ему, рассмеялась:

— Ситуативность вашего мышления меня просто умиляет!

— Это ты о чем?

— Это я о том, что до уединенной прогулки в лесу вы что-то слишком тщательно скрывали свои подлинные чувства… Разве нет?.. В таком случае зачем же вы так дерзко разговаривали со мной в начале нашего знакомства?

Легкомысленный мужчина, который, судя по всему, и не подозревал, насколько мучительными бывают некоторые чувства, расхохотался на весь лес. Вытер кулаком выступившие на глазах слезинки и снова фыркнул от смеха.

— Дерзко, говоришь?.. Отвечаю. Это у меня такая защитная реакция организма. — Хитренько подмигнув, он прямо на глазах — как какой-нибудь неуловимый, изменчивый Протей — трансформировался в вяло-равнодушного, зимнего, господина Швыркова. — Ладно, пошли, а то молодежь придет, а нас нет.

Весь обратный путь через пронизанный солнечными лучиками лес он шел сзади, не без юмора насвистывая неожиданный для его репертуара бизешный мотивчик: У любви, как у пташки крылья, ее никак нельзя поймать… На краю леса отломил ветку цветущей вербы и пушистой желтой веточкой игриво провел по руке задумчивой и, если честно, несколько разочарованной девчонки. Впрочем, разочарованную уже посетила одна вдохновляющая, конструктивная мысль: а что если он тоже страшно боялся остаться в дураках и поэтому все время не договаривал и смеялся? Дабы самому не выглядеть смешным. Почти двадцать лет разницы — это вам не шутка!..

Анжелка с Сережкой как в воду канули: их не было ни у озера, ни на стоянке.

— Ну, загуляли! Пошли тогда в бар, выпьем чего-нибудь.

— Вы опять за свое?

— Ха-ха-ха!.. Какая ж ты все-таки забавная! Вот за это я сейчас и выпью!

В симпатичном ресторанчике а ля рюс, с видом на озеро, супергалантный мужчина — откуда что взялось! — невесомо обняв за плечо свою «забавную» спутницу, провел ее между столиками, подсадил на высокий табурет возле длинной барной стойки и, подпрыгнув на соседний табурет, мгновенно вошел в образ хамоватого парвеню: облокотившись на стойку, принялся лениво рассматривать бутылки за спиной бармена.

— Так, мне виски плесни. Вон там у тебя «Джек Даниэлз». А девушке сок. Какой будешь, Татьяна?

— Если можно, то ананасный.

Для «Татьяны» нашлось иное лицо — обаятельно-улыбчивое:

— Таким красивым сероглазым девочкам можно все.

Протянув высокий стакан с бледно-желтым соком, кусочками льда и соломинкой, он задержал его в руке и с недоумением вскинул брови:

— Слушай, а почему ты так… дерзко мне улыбаешься?

— Дерзко? Отвечаю. Хотя марксизм сейчас не в моде, при всем при том основоположник был очень неглупым человеком. Так вот, на вопрос, что вы больше всего цените в людях, Карл Маркс ответил: простоту. Естественно, в хорошем смысле слова.

— Не въехал… Эй, ты чего это скривилась?

Увидев себя, как в зеркале, — надутого воображалу-бизнесмена, который, недовольно скривившись, смотрит поверх обслуживающего персонала, пойманный с поличным господин Швырков определенно смутился, однако уже через секунду в его глазах зажглись лукавые огоньки, и он кивнул в сторону лысого, ушастого бармена:

— Но он же не Карл Маркс. Вдруг не поймет?

Третье пребывание в ресторане, не в пример двум предыдущим, оказалось чрезвычайно приятным времяпрепровождением. А все потому, что рядом был не противно молчаливый банкир или надутый, самодовольный бизнесмен, а нормально ориентированный мужчина, который, презрев весь остальной мир, ловил каждое слово и каждый взгляд.

— Вот и молодежь! — (Как он сумел заметить, что в зал влетела встрепанная Анжелка, а за ней — пунцовый Сережка?) — Эй, молодежь, что будем пить?

— Не, мы ничего не будем!

— Тогда, вон, видишь, столик у окна? Идите садитесь, мы сейчас придем. Только допьем… — Допивать он не спешил. Он, собственно говоря, и не пил — только шутливо-чувственно смачивал губы в чайного цвета виски. — Что тебе заказать? Тут варят отличный рассольник, суп с белыми грибами тоже ничего…

— Если можно, то рассольник.

— Я ж тебе уже сказал, тебе можно все. — Украдкой взглянув в зал и убедившись, что Анжелка с Сергеем сидят спиной, он спрыгнул с табурета, подхватил за талию и, опустив на пол, не разжал объятий. Его губы были так близко, что отчетливо слышался запах спиртного. — Знаешь, а я ведь тоже больше всего люблю рассольник…

Малиновому Сережке никак не удавалось увернуться от насмешливых глаз своего визави. К большой радости несчастного пацана, мобильник «Николая Ивановича» призывно заухал, и деловой человек отключился от всей мирской суеты. Конечно, любительница рассольника не прислушивалась, но информации было достаточно, чтобы сообразить: он улетает сегодня, всего лишь через несколько часов.

4

Трехслойный стеклопакет и тот не в состоянии заглушить грохот низвергающегося по водосточной трубе сумасшедшего дождя, вчера ночью обрушившегося на Москву и меньше чем за сутки превратившего тротуары и мостовые в сплошной холодный поток. Хорошо хоть не снег. Всего десять градусов! Бр-р-р!

Долгожданное тепло, исходящее от мраморных плиток пола, горячий чай с бубликом и учебник с одуряющим количеством отглагольных существительных очень скоро привели в состояние разварной рыбы. Подперев голову руками, не способная сосредоточиться, зацикленная все на одном и том же, она снова уставилась на большой настенный календарь с глянцевой картинкой зеленого леса и живописного озера и красными цифрами жарких майских праздников. Канувших в Лету. Вместе с «летом».

Господин Швырков, можно считать, тоже канул: за три длинные недели он неоднократно звонил Анжелке, но ни разу не передал квартирантке даже ни к чему не обязывающего привета. И это после всех его признаний и нежно-задумчивых взоров! Выходит, они и правда были следствием ситуативного мышления: подвернулась хорошенькая девчонка, так почему бы не поморочить ей голову в лесной тиши?

Нет, не подвернулась!!! Все его действия были обдуманными, не импульсивными. Он еще накануне скомандовал своему водителю «завтра к десяти подъезжай», затем весь вечер то исподволь, то в открытую уговаривал подышать свежим воздухом. Нарочно пригласил Сережку — чтобы Анжелка не путалась под ногами. Нарочно долго разговаривал с водителем о погоде — чтобы «молодежь» убежала подальше. Но суть даже не в этом! В тот день, когда деловой человек так спешил в ресторан на встречу с немцем, он поджидал у подъезда вовсе не Анжелку. Зачем, спрашивается, ему нужна была Анжелка? Во-первых, он не настолько глуп, чтобы тащить на важную деловую встречу полностью неуправляемую дочь, которая могла лишь дискредитировать его в глазах немца. Во-вторых, какая из Анжелки переводчица? Она же ни бельмеса не знает по-английски! И в-третьих, у Швырковой есть мобильник, так что при желании найти ее — пара пустяков! Кстати, по мобильнику он мог поговорить с ней и тем зимним вечером, когда процедил в телефон: «Передай Анжеле, пусть позвонит, совсем пропала». Помнится, вернувшаяся из театра крошка тоже удивилась, почему это отец не позвонил ей на мобильник…

Перелистнув страницу, тупая как пробка, она со злостью захлопнула учебник. Жестокий Казанова! Его нет, а он здесь! Улыбается из каждого угла, преследует блестящим взглядом. За что такие мученья? Хлопает дверь — он! Телефонный звонок — он! Загудит лифт — он приехал! Мало того, снится каждую ночь, и приходится с упоением целоваться с ним на гигантских размеров кровати, застланной серо-голубым прохладным шелком. В загадочной комнате, не имеющей стен. Какие-то цветы источают там тонкий, поэтический аромат. Проснуться — все равно что умереть! Хочется удержать серо-голубой сон как можно дольше. Потом весь день ходишь, как больная, не в силах избавиться от чувственных видений, не можешь думать ни о чем и ни о ком другом, не можешь заниматься. А между тем надвигается сессия. Кошмар!

Перспектива завалить сессию, опозориться перед преподавателями, однокурсниками, папой, Бабверой, Инусей, испортить себе жизнь из-за какого-то сумасбродного женатого господина с двумя детьми — Анжелкиного отца, мужа толстой тетки! — показалась настолько реальной и настолько унизительной, что давно бродившая в голове мысль о переезде к Жеке моментально обрела конкретику: в субботу! В субботу, прямо с утра, к Жеке! В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов!

Охваченная страстной надеждой под руководством реалистки-тетеньки быстро восстановить спасительное чувство ироничного отношения к действительности и к себе самой, она потянулась за телефонной трубкой, чтобы обрадовать Жеку прямо сейчас, и вздрогнула: трубка зазвонила сама.

— Это ты? — Я. — Татьяна? — Да. — Ты меня еще помнишь? — Да. — Я в Москве, недалеко, в переулке, где церковь, знаешь? — Да. — Короче, я жду тебя. Придешь? Ну что ты молчишь? Придешь? — Да.

Холодный дождь и не думал прекращаться, и, с головой накрывшись курткой, чтобы волосы не завились в смешные овечьи колечки, она понеслась между домами, мимо стройки на пустыре, вниз по переулку, перепрыгивая через студеные лужи. Вылетела из-за угла и среди пестрого множества иномарок на маленькой площади мгновенно нашла глазами серебристый «мерс».

Сегодня он сам сидел за рулем. Только какой-то на себя не похожий. Машинально, будто целовал престарелую родственницу, коснулся губами мокрой щеки запрыгнувшей в машину, задыхающейся от волнения девчонки и даже не заметил ее разочарования, не понял, что она ждет совсем иного поцелуя. Подобного тем, что снились. Снова навалившись грудью на руль, он скосил щелочки глаз под тяжелыми веками:

— Короче, где это ты все гуляешь? Я звоню, звоню, а ты трубку не берешь. Анжела уж, небось, думает, чего это отец раззвонился?.. Так с кем гуляешь? С этим, что ли, со старшим братом Анжелиного пацана? А, Татьяна?

Получалось, он тоже думал о ней, звонил и, кажется, даже ревновал, однако его тон был таким неприятным, нагловато-вялым, что, обиженная до злости, она не захотела ничего отвечать. Упрямо смотрела в лобовое стекло, на медленно работающие «дворники» и на то возникающий, то исчезающий в дожде подъезд соседнего дома.

— Так как насчет банкира? Или ты меня обманула?

— С какой целью?

— Да вы, девчонки, любите мужикам голову дурить. Набивать себе цену.

— Или вы сейчас же извинитесь, или я ухожу! — Возмущенная таким невероятным хамством, она дернула за ручку двери, но дверь не открылась. — Зачем вы это сделали?

— Чтоб не ушла.

Откинувшись на спинку сиденья, он подложил руки под голову и прикрыл глаза. Складывалось такое впечатление, что заторможенный до неузнаваемости господин Швырков либо абсолютно пьян, либо наглотался наркотиков. Небритое чингисхановское лицо внушало невольный страх. Наверное, глупый и необоснованный, но, с другой стороны, разве не страшно оказаться запертой, как в клетке, наедине с непредсказуемым, пьяным мужчиной? По большому счету, мало знакомым. По сути своей пролетарием. А папа говорит, что от пролетариев никогда не знаешь, чего ожидать.

К настойчивому аромату парфюма, теперь вызывавшему головокружение совсем иного рода, примешивался еще какой-то сладковато-тошнотворный запах. Но не алкогольный.

Справа, за мокрым стеклом, сгущалась тьма. Дождь отрезал клетку от всего остального мира. Кричать и звать на помощь было бесполезно: даже если кто-то и пройдет мимо, вряд ли он захочет спасать «девицу», запертую в «мерсе».

Что-то зашуршало, и сладкий запах стал еще отчетливее. Нервно-паралитический газ!

О чудо чудное! — перед глазами возникли белые лилии: атласные края изящно выгнутых лепестков, испуганно дрожащие пушистенькие тычинки, плотные зеленые бутоны. Устало улыбающийся мужчина с модной небритостью на лице подсунул букет под самый нос.

— Ой, спасибо!

— Вот тебе еще мобильник, а то прям как Штирлиц, звоню и молчу, когда Анжела трубку берет. Там, в пакете, еще кое-что, потом посмотришь.

— Нет-нет-нет! Я не возьму!

Не слушая никаких возражений, он положил на колени яркий красно-черный пакет и уже в который раз тяжело откинулся на подголовник.

— Объясните мне, пожалуйста, что с вами сегодня?

Он не ответил. Он зевнул! Сладко-сладко зевнул в большой кулак.

— Извини… Ни черта не соображаю, так спать хочу! В принципе, две ночи не спал. Все летаю. Через два часа опять лечу. В Штаты. Сначала в Нью-Йорк, потом в Хьюстон… Короче, загоняли меня начальнички, как Сивку-Бурку… Отдохнуть бы надо… о-о-ой! — Протяжно зевнув, улетавшийся бедняжка обнял руль и, уронив голову на руки, еле разлепил сонный глаз. — А давай поедем отдыхать вместе? Ты куда хочешь? В Италию, в Испанию, на юг Франции?.. Хотя там летом жутко жарко. Может, лучше двинем к северу? В Норвегию или… в эту… в Голланди… класс… пляж… песок… кабак… супер… серв… — Бессвязное бормотание перешло в откровенное посапывание.

Ситуация принимала довольно комичный оборот: сгорающая от страсти девчонка примчалась на свидание к сексуальному мужчине, а он того и гляди заснет!

Невольный смех разбудил знатока европейских курортов.

— Что ты смеешься?

— А где гарантия, что вы не уснете?.. Как сейчас.

Секунды хватило, чтобы недоумение в его глазах сменилось лукавыми искорками и он весело расхохотался:

— Да, что-то я действительно чересчур упахался за последнее время!

Букет в целлофане зашелестел, захрустел. Лилии было жалко, и их швырнули назад. Забыв про свой самолет, деловой человек медленно заскользил горячими, сухими губами по лицу, шее, волосам… моей сероглазой девочки, маленькой воображалы, обманщицы… а твоего банкира я вызову на дуэль и урою… Ревнивец отстранился, увидел полузакрытые в блаженстве глаза и, уверенно просунув жаркие руки под куртку и свитер, с сумасшедшей силой прижал к себе изогнувшуюся навстречу ему Татьяну, от которой в принципе можно спятить!

Если кто-то и целовал ее так страстно, так нежно, так долго и с таким упоением, то только мужчина в серо-голубых снах.

— Уходи… прошу тебя, уходи быстрей…

Сознание вернулось лишь на другой стороне переулка. В десяти шагах от бабушкиных пенатов и в двух шагах от длинной, во всю глубину старинного дома, арочной подворотни.

В пустынном садике мокла под дождем зеленая беседка. Давным-давно, раскаленным июльским или августовским днем, когда ветер в проходном дворе подгонял летучий песок, а желтеньким анютиным глазкам на глиняной клумбе страшно хотелось пить, в этой беседке, на скамеечке справа, сидела бабушка Нина и устало улыбалась своей маленькой внучке, дорвавшейся до качелей. Качели взлетали все выше и выше, и голубой сарафанчик надувался парусом.

Кроме мобильника в пакете лежали духи J’adore и кожаная коробочка с золотым колечком с бриллиантиками. И что со всем этим делать?.. Ладно, пора идти.

У дождя есть отличная привычка — когда-нибудь заканчиваться. Прямо над бабушкиным домом кусочек неба расчистился, заалел. Однако старинный дом почему-то хмурился… Что это? Три окна на третьем этаже зияли черной пустотой.

— Откуда такие классные лилии? Вау! — Швыркова засунула нос в протянутый букет и нанюхалась до полного блаженства. — Я из всех цветов их как бы больше всех люблю! До ужаса!

— Вот и поставь их к себе в комнату. У меня от этих лилий жутко разболелась голова. Боюсь, не усну. — Аллегорически последние слова были истинной правдой.

— А кто подарил? С кем встречалась?

— После расскажу, очень замерзла. Пойду залезу под горячий душ, иначе умру от переохлаждения.

Под душем «серое вещество» очистилось от лишней информации и быстро выработало легенду: складную, правдоподобную и, что самое главное, не проверяемую ни при каких обстоятельствах.

Вместо того чтобы заниматься философией, Анжелка дежурила под дверью ванной.

— Так кто цветы подарил? Он симпатичный? Высокий? Сколько лет?

После подобных вопросиков щеки порозовели, кажется, значительно интенсивнее, чем положено на выходе из-под горячих струй. Срочно требовался еще один тайм-аут.

— Если б ты знала, как у меня раскалывается голова! Будь добра, Анжелочка, сделай, пожалуйста, крепкого чайку.

Крошка едва не обварилась кипятком, дрожащей от любопытства рукой разливая чай по кружкам. Любовные истории Швыркова тоже обожает до ужаса. Вечно сидит у телика с вытаращенными глазами, когда показывают всякие гламурные небылицы в лицах про великую, до гроба, пиаровскую любовь ее кумиров.

— Ну давай же, рассказывай!

— Итак, сижу занимаюсь. Вдруг звонок. Беру трубку — а это мой двоюродный брат Илюша приехал из Нью-Йорка.

Надо было видеть разочарование, написанное на вытянувшейся рожице! Несчастная крошка так обиженно поджала губы, что не компенсировать ее душевные затраты, пожалуй, было бы бесчеловечно.

— Ты не представляешь, Анжел, какой Илюша классный! Вылитый Ди Каприо, особенно глаза. Стильный, галантный. Пригласил меня в клуб. В «Тормоз». Пришел с букетом, подарил мобильник.

Ни дикаприевские «улетные» глаза, ни прикольный «Тормоз», где крошка вместе со своей Кристиной из Нижневартовска тусовалась почти каждую ночь, пока не появился Сережка, не произвели ожидаемого впечатления: насупившаяся Анжелка, по-видимому, не простившая Илюше того, что он оказался всего лишь братом, с присвистом отхлебнула зеленого чая и скривилась:

— Мог бы из Америки и побольше привезти.

— С какой стати? Думаю, он не очень богатый человек.

— Да ладно! Они там все богатые! Только жадные очень. Не как у нас. У дураков. Вон, отец целый вагон тащит, когда в Уфу ездиет. К своим родственникам! — Абсолютно непоследовательная, Анжелка презрительно фыркнула и скорчила идиотскую рожу — изобразила всех ненавистных родственников сразу. — Больно добренький! У самого дети, а он племянникам компьютеры раздаривает!

Своими спонтанными, резкими отступлениями от темы Швыркова умела удивительно сбить с толку. Новые сведения об «отце» мгновенно вытеснили из «больной» головы все сочиненное про Илюшу. Чтобы не выдать своей крайней заинтересованности, снова не покраснеть и не запутаться с цветом Илюшиных глаз, необходимо было тоже круто сменить тему.

— Анжел, как ты считаешь, если на всех окнах коммунальной квартиры нет занавесок и не горит свет, что сие может означать?

— Что за квартира? Где?

Страшно заинтригованная неожиданным вопросом, Анжелка сильно разочаровалась, когда услышала отнюдь не детективную и не любовную историю о старинной квартире в стиле русский модерн, тем не менее задумалась и со свойственной ей житейской сообразительностью выдала массу вариантов: от «выстирали занавески и как бы спать легли» до «как бы уехали».

— Куда уехали?

— Я почем знаю? Может, отдыхать, может, ваще. А тебе не все равно?

— Нет, не все равно. Если бабушкины бывшие соседи уехали оттуда насовсем, то я вряд ли когда-нибудь увижу эту квартиру, а мне очень хотелось бы ее увидеть.

Кривая улыбочка «ненормальная, что ли?» требовала отмщения — дабы крошка не забывалась.

— Эта квартира — история моей семьи и вообще история. Кстати, я давно собиралась тебя спросить: ты с какой целью подалась на исторический?

— А на какой еще? По русскому у меня вечно ошибок дополна. Алгебру со всякой там геометрией и химией я в принципе как бы не перевариваю. Только история и остается. Прочел, рассказал — и привет!.. А ваще, какая по жизни разница? Лишь бы диплом был. После устроюсь на фирму, где приличные бабки плотят, и нормально! — Будущая бизнес-леди самоуверенно вскинула подбородок и вдруг, видимо засомневавшись, и не без оснований, в возможности получения диплома, сникла прямо на глазах. — У меня из-за этого чертового Сережки уже два «хвоста». Если я еще во вторник философию завалю, ваще будет как бы полный улет.

— Так что ты тогда тут сидишь? Бери учебник и читай.

— Да, читай! Чего читать-то, когда ни фига не поймешь, кто из этих Гегелей чего там понаписал… — Анжелка завздыхала, наморщила лобик «что же мне, бедной, делать?» и, чтобы вызвать побольше сочувствия, шмыгнула носом. Отчаявшись услышать предложение, ради которого и изображала из себя дурочку, не способную самостоятельно вызубрить элементарный курс по истории философии, она состроила несчастную физиономию «тебе-то хорошо, ты вон какая умная!» и заискивающе улыбнулась. — Позанимайся со мной, Таньк! А я тогда с тобой в ту квартиру схожу. Свалим зачет во вторник и как бы сразу пойдем. Клянусь, я тебя туда проведу!

5

Посещавшая все семинары и не по-девичьи толковая, по абсолютно справедливому замечанию симпатичного старикана профессора, бывшего «научного коммуниста», на склоне лет с детским восторгом открывшего для себя Соловьева, Бердяева, Флоренского и готового поделиться своими открытиями с каждым, в чьих глазах замечал неподдельный интерес, она получила «автомат» и сим осталась весьма довольна.

Благодаря кроссовкам со «шпорами» Швыркова отделалась легким испугом. Выскочив с зачеткой в коридор, она, задыхаясь от счастья, сообщила, что «этот старый дурак» жутко злился, гонял ее по всему материалу, но зачет поставил! Yes!!! Супер! Действительно супер — пятнадцать минут позора, зато потом полная нирвана…

Проникнуть в неприступный, молчаливый дом с кодовым замком на старинной, надежной двери оказалось посложнее, чем свалить зачет, — полчаса протоптались у парадного подъезда, а в подъезд так никто и не вошел и никто из него не вышел.

— Анжелк, все, хватит!

— Нет уж! Я сказала, что прорвемся, значит, прорвемся!

Азартная крошка еще раз со злостью подергала за ручку и стала наугад нажимать кнопки домофона. В результате чуть не получила дверью прямо в лоб. Из-за двери появилась голова огромного добермана. Большая «любительница» собак побелела и, вместо того чтобы покрепче ухватиться за латунную ручку, бросилась бежать.

Пришлось самой произвести это несложное движение и, улыбнувшись хозяйке величавого красавца, долго дожидаться, пока Анжелка не вернется с противоположной стороны переулка.

Внутри было невероятно чисто и неправдоподобно тихо. Как будто в загадочном, сумрачном доме не жил никто и никогда. Мраморные, за бурное двадцатое столетие стершиеся по краям ступени вывели к лифту, и тут, непонятно откуда, выскочила воинственная пенсионерка в брючках и оранжевом самовязаном пончо.

— Вы куда, девочки? К кому?

— К знакомым! — Анжелка потянулась к кнопке лифта, но проворная бабулька, решительно оттеснив ее, распростерла свои оранжевые крылья, прямо как двуглавый российский орел.

— Не пущу! Скажите, к кому идете!

— Да пошла ты! — Швыркова рванула к лестнице, консьержка ухватила ее за рукав, еще чуть-чуть, и консьержке мало бы не показалось.

— Анжел, стой!.. Извините нас, пожалуйста! Добрый день. Не будете ли вы настолько любезны разрешить нам подняться на третий этаж, в седьмую квартиру?

Почувствовав, что опасность миновала, консьержка оставила в покое Анжелкин рукав, однако, бочком-бочком, и опять загородила лифт своим маленьким отважным телом.

— А вы кто такие? Зачем вам туда?

— Видите ли, когда-то в этой квартире жили мои дедушка с бабушкой. И даже прапрабабушка. Если можно, нам хотелось бы туда зайти. Всего на несколько минут. Просто посмотреть.

— Фамилия как?

— Орловы.

— Нет, никаких Орловых у нас сроду не было! Тем более в седьмой. Там Зотовы всю жизнь жили. Еще Клава Синюхина. Но она уж лет двадцать, как померла. Я, считай, здесь с пятьдесят седьмого года, а никаких Орловых не помню.

— Вспомните, пожалуйста. Мою бабушку звали Ниной Александровной. Она была очень красивой. Ее не запомнить нельзя. А дедушка — Алексей Иванович.

При упоминании о дедушке в глазах-буравчиках промелькнуло сомнение.

— Алексей Иваныч? Слушай-ка, а он тоже такой интересный был мужчина? Большой такой? Статный? У него еще машина была? «Волга»?

— Кажется, была.

— Ой, ну как же, помню я его! — Подрумяненное личико так кокетливо сморщилось, словно молодящейся старушенции улыбнулась не внучка, а сам дедушка Леня. — Твой дедушка, знаешь, меня один раз до полуклиники на своей «волге» подвозил. У меня флюс был во всю щеку, а он увидел, как я на улицу вышла, и говорит: куда же это вы по такому холоду с флюсом пойдете? Садитесь, я вас отвезу. А я, знаешь, до этого никогда в жизни на легковой машине не ездила. Да еще на «волге»! Да с таким интересным мужчиной! Сразу про свой зуб забыла! — Игриво похихикав, утомительно разговорчивая особа, не вызывавшая симпатии даже с учетом ее теплых воспоминаний о дедушке Лене, погрузилась в раздумья и, перебрав в дырявой памяти всех бывших жильцов дома, опять затрясла по-цыплячьи желтой головкой. — Нет! В седьмой Зотовы жили. Мне еще невестка хозяина рассказывала, что это была квартира ихней бабки. Давно, еще до революции. Вроде бабка у них из дворян была. Хотя вообще-то Зойка ихняя могла мне и наврать. Я еще тогда подумала, что на дворян они не больно-то похожи. Все как один рыжие… А дедушка-то твой как, здоров?

— Нет… Он умер. В девяносто первом году.

— Что ты говоришь! А какой с виду крепкий был мужчина! Вот, и Зотов, Василий Тихоныч, помер не так давно. Сыновья теперь квартиру и продали. И правильно сделали! У кого из нас, из рабочих-то людей, такие деньжищи есть, чтобы здесь жить? Здесь теперь одни богатеи. В центре в магазинах, знаешь, какие цены? У нас на Домодедовском рынке все в два раз дешевле. Мы с дочкой уж давно с соседями разменялись и отсюда уехали. Еще до дефолта. Жалко, продешевили. Квартиры в центре дорожают не по дням, а по часам. Зотовы за свою аж три двухкомнатных купили!

Тарахтящая со скоростью пулемета старушня перечислила, кто из рыжих Зотовых переехал в Бутово, в двухкомнатную с двумя лоджиями, кто — в Люберцы, с кухней восемнадцать метров, кто — в Новокосино, почти что к самому крематорию, но, к счастью, «запамятовала», как зовут вторую жену какого-то Юрки, и, отчаявшись вспомнить, махнула оранжевым крылом:

— Ладно уж, идите, посмотрите! Там сейчас ремонт. Скажете ребятам, Ольга Петровна разрешила.

За черной ободранной дверью с нацарапанной мелом цифрой «7» стучали молотки, зудела дрель, распевало радио. Распахнувший дверь дядька, весь с головы до ног в побелке, будто мельник в муке, кашлял и чихал, сопровождая каждое «э-э-э-чхи!» одним и тем же нелитературным комментарием.

— Чего, девчата, надо?

Не обремененная детскими иллюзиями, семейными преданиями, волнением перед возможным несовпадением фантазий и реальности, Швыркова первой, смело, без замирания сердца переступила через порог:

— Нам разрешили посмотреть квартиру… эта, как ее?.. бабка там, внизу.

— Смотри, коли разрешили. А мы, видишь, плитку отбиваем. На что ее только клали … такую? Не иначе, на яйцах цемент замешивали…

Прапрабабушкина квартира лежала в руинах. Пыль веков стояла столбом. Клочьями висели обои, повсюду громоздились мешки со старым паркетом и кусками штукатурки, но, как ни странно, разбитая и разгромленная, старинная квартира не вызывала чувства жалости. Руины были величественными. Внушали трепет. Кажется, праправнучка очутилась здесь очень даже вовремя! Если бы со всех сторон на нее смотрели «стенки», телевизоры, холодильники, на окнах с пальмообразными переплетами болтались тюлевые занавески, а с высоченных лепных потолков свисали дешевые люстры с плафончиками, она никогда не прониклась бы духом этой квартиры так, как сейчас.

На пороге гостиной, взволнованная уже совсем иначе, чем в первую минуту, — гордо взволнованная, она попыталась реконструировать прошлое и представить, как жили предки — личности, безусловно, немалогабаритные, несуетные, неординарные. Другими и не могли быть обитатели дома с такими массивными, высокими дверями, толстыми стенами, со сводчатым потолком в широком коридоре, с внушительного объема комнатами. Здесь читали толстые книги, музицировали, обедали всей семьей за овальным столом, неспешно беседовали за долгим вечерним чаем. Предкам повезло! В начале прошлого века, как уверяют философы, время текло медленно. Хотя и быстрее, чем в девятнадцатом. У барышень, знакомых по художественной литературе, всегда было чересчур много свободного времени — не зная, чем себя занять, бедняжки изливали душу в пространных письмах подругам, поверяли своим пухлым дневникам тайные мысли и чувства и вышивали за пяльцами. Крестиком или гладью. За двадцатый век обезумевшее время доускорялось до того, что нынешние барышни катастрофически не в ладах с ним.

— Таньк, уже шесть часов! Есть хочется до ужаса!

— Уже шесть?.. Пошли.

На первом этаже с нетерпением поджидала по-родственному улыбающаяся консьержка. Оказывается, она созвонилась с дочерью, и ее Светланка вспомнила, как в детстве лазила по деревьям вместе с Женей Орловой из седьмой квартиры. Светланка передавала Женечке огромный привет и просила узнать, как сложилась ее личная жизнь. Светланке не обломилось: лишенная такого предрассудка, как почтение к сединам, Швыркова резко перекрыла фонтан вопросов, похлопав по плечу тарахтящую консьержку:

— Скажи лучше, за сколько эти рыжие квартиру продали? Тысяч за триста, за четыреста? Почем здесь метр, не знаешь?

Обалдевшая старушенция застыла с открытым ртом. Пошла красными пятнами и, не без оснований разозлившись, смерила Анжелку ядовитым взглядом:

— Может, и знаю, да тебе не скажу. Все одно, у тебя порток не хватит, чтоб у нас квартиры покупать!

Швыркова, само собой, не осталась в долгу: передразнив ехидно сощурившуюся бабульку, отодвинула ее в сторону и походкой дочери Ротшильда направилась к выходу:

— Подумаешь, Версаль! Да я, если захочу, весь твой дом могу купить!

Округлившиеся глазки в растерянности уставились на другую девчонку.

— Извините, пожалуйста, Ольга Петровна! Спасибо вам большое, до свидания.

Возле подъезда свирепая крошка зло плевала на бумажные носовые платки и вытирала ими испачканные в побелке кроссовки.

— Прям удряпалась вся в этом чертовом доме! И эта еще дура старая! Чего я такого особенного спросила? Мы с матерью все время отцу как бы на мозги капаем, чтоб он в Москве квартиру купил. Я потому с тобой и пошла. Думала, может, твоя коммуналка продается. Место престижное, но ваще — барахло! Кто сейчас в таких домах живет? Теперь другое качество жизни. Вон, у Кристинки в доме — и фитнес, и бассейн, и супермаркет. Подземная парковка. Подъехал, кинул ключи охраннику — и привет! И квартира твоя дурацкая. Комнаты здоровые, а перепланировку не сделаешь. Если только все сломать.

Возражать Швырковой было абсолютно бессмысленно: спорить можно лишь с единомышленниками, по частным вопросам. Только где они, эти единомышленники? После Анжелкиных заявлений, как случалось уже не раз, собственные представления об окружающем мире показались наивными до смешного и со всей отчетливостью стало ясно очевидное: бабушкину квартиру, конечно же, купили никакие не хранители старины и не поклонники русского модерна, а обыкновенные швырковы анжелы и иже с ними. Публика со стандартным, каталожным мышлением, с другим качеством жизни, и, поскольку они уверены, что жизнь началась с их приходом, а прошлого не существует, им ничего не жалко. Древние стены они снесут, лепнину собьют, оконные переплеты вырвут с корнем. Не исключено, что какая-нибудь новоявленная мадам решит украсить свои апартаменты коринфскими колоннами или соорудит в гостиной с туманным окном-эркером «улетную» барную стойку.

— Таньк, давай быстрей! Через десять минут кино начинается! Представляешь, она в него влюбилась, а он ей оказался как бы родной брат! Чего теперь будет? Жуть!

Противно было не то что разговаривать, но даже идти рядом с Анжелкой, которая могла бы, если уж ей так не понравилась «твоя коммуналка», по крайней мере, тактично промолчать, однако она не пожелала молчать… Что ж, долг платежом красен!

— Сильно не переживай, Анжелк! Твоя Паула — приемная дочь. Благородным сеньорам Родригес ее подкинула горничная с соседней фазенды, которую полюбил богатый и знатный кабальеро. Дон Фернандо Поганец.

— Там как бы и не было никакой горничной? И этого… богатого?

По-дебильному вытянувшаяся физиономия доставила экс-квартирантке, окончательно утвердившейся в мысли наконец-то прервать свои мезальянсные отношения с нахалкой Швырковой и в ближайшую субботу уехать к Жеке, просто несказанное удовольствие.

— Горничная, Анжелк, буль-буль! Не в силах пережить разлуку с малюткой Паулой Хуанита утопилась в Амазонке. А Фернандо — в беспамятстве. Кабальеро безумно любил Хуаниту, но его родители, воспротивившись неравному браку, оболгали бедняжку. Потрясенный изменой возлюбленной, он умчался в горы. Горный воздух отрезвил Фернандо, он решил вернуться, чтобы поговорить с Хуанитой, но — надо же случиться такому несчастью! — загнанная лошадь оступилась, кабальеро ухнулся с Кордильеров и…

— Ой, не рассказывай дальше! Неинтересно будет! — Анжелка помчалась бегом. Что и требовалось доказать! Память предков была отомщена…

За дверью надрывался телефон.

— Небось, Сережка! Прям не даст кино посмотреть! Скажи ему, что меня как бы нет. Пусть через час перезвонит.

— С какой стати я должна его обманывать? Сама с ним и разбирайся.

Швыркова засела у телика с батоном «Брауншвейгской» колбасы и пакетом сока, а телефон зазвонил снова. Для застенчивого Сережки количества звонков было явно многовато, поэтому, несмотря на волчий аппетит, пришлось убавить газ под кастрюлькой с закипающими пельменями.

— Алло! Слушаю.

— Танюшечка, это я.

Внутри все похолодело — настолько необычно отозвалась Жека.

— Что случилось, теть Жень?

— Танечка, Инуся не смогла тебе дозвониться. Ты только не плачь! Умерла Бабвера.

6

Какой сегодня будет день? Хорошо, если пасмурный, с мелким, печальным дождиком… Пока они с Жекой тащились пешком от вокзала, сквозь предрассветный, серый туман продралось ненавистное сегодня солнце.

Печальная Инуся стояла на пороге. В прихожей за ее спиной еще горел свет.

— Девочки, зачем же вы так нагрузились? Тс-с-с! Слава спит.

Жека обняла маму, и сразу бросилось в глаза, как Инуся постарела. Или ей так не шел байковый халат и неаккуратный хвостик давно не крашенных, поседевших волос? Высокая, стройная Жека, в джинсах и свитерочке, выглядела младше не на три года, а на все десять. Или даже пятнадцать.

— Танюша! — Мама прижалась, поцеловала, заплакала, и сделалось ужасно стыдно за свои нечестные мысли. — Как ты, дружочек?

— Все нормально, мам, кроме…

— Да-да, конечно. Заходите, девочки, заходите, чайник горячий.

На кухне Жека распахнула окно в солнечное утро:

— Как хотите, а я закурю! — вытащила из сумочки сигареты, кошелек и положила на стол две «тысячные». — Вот, Инк, возьми.

— Господи, что ты, Женечка! Не нужно! Зачем это?

— Бери-бери, не валяй дурака! Тебе пригодится.

— Инусь, я тоже привезла двести долларов, только не успела поменять.

— Что вы, девочки, ей-богу!

Инуся покраснела, растерялась, а деньги так и остались лежать на краю стола. Налив всем привезенного Жекой кофе, мама присела на краешек табуретки и, будто в оправдание, зачем-то начала рассказывать, сколько пришлось заплатить, чтобы Бабверу увезли в морг, сколько стоит гроб, сколько кремация.

— Кончай давай, Инк, про это! Пожалей Танюху! У нее сейчас истерика будет.

Испуганные бархатные глаза наполнились слезами:

— Жек, я сама не знаю, что говорю! Зачем я действительно? Простите меня, девочки! Но так надоело это проклятое безденежье! Я даже не смогла купить ей хороших цве… — Инуся разрыдалась, закрыв лицо маленькими ладошками, красными, опухшими от стирки, с неухоженными, обломанными ногтями.

В половине одиннадцатого все были в черном. Жека курила на кухне. Красавец папа впервые в жизни очень некрасиво горбился у окна, глядя вниз: не подошел ли похоронный автобус. Инуся суетилась: хотя все было готово, она еще раз протерла пыль в столовой, где тянулся длинный, во всю комнату стол, составленный из двух своих и большого соседского стола, перетерла тарелки, полила свои фиалки. Наконец присела. — Вроде все? — и снова вскочила. — Поди сюда, Танюш! — В детской зачем-то плотно прикрыла дверь. — Я хотела предупредить тебя… придет Павлик.

— С какой стати?

— Видишь ли, Тань, Павлик как узнал… про Бабверу, сразу прибежал ко мне. Я не смогла просто так выставить его. Вчера помогал мне весь день, мы с ним вместе двигали мебель. Я подумала, что если человек приходит в такую минуту…

— Мне безразлично. Если ты позвала его, пусть приходит.

На улице вовсю шпарило солнце. Весело, будто ничего не случилось, чирикали глупые воробьи, купаясь в грязном песке на площадке возле дома. Под старой вишней топтался Павлик. На том самом месте, где обычно они расставались и никак не могли расстаться. В его нестриженых темных волосах было полным-полно белых лепестков.

— Привет. — Он сделал два нерешительных шага навстречу и остановился.

— Привет.

Кожаное сиденье в тупоносом автобусе с мерзкой черной полосой раскалилось от солнца, обжигало, но не могло согреть. Павлик уселся рядом. К счастью, догадался, что лучше ему помолчать.

Открылись двери в ужасный зал. Желтая мумия в гробу не могла быть Бабверой! Ошеломленной внучке захотелось убежать, спрятаться, забиться в угол, ничего не видеть и не слышать… Какой же жестокий, унизительный обряд! Бедная Бабвера! Зачем все разглядывают ее обезображенное смертью лицо? Чтобы потом обсуждать и рассказывать знакомым, какое это было отвратительное зрелище? Для чего здесь какая-то чужая тетка, здоровенная, похожая на баскетболистку, с траурной повязкой на рукаве? Провожает в последний путь «очередную» старуху? Произносит, дура, какие-то заученные, казенные слова с фальшиво-скорбным лицом. Лучше б помолчала! Эта старуха достойна иных слов, чем те, которые предназначаются всем подряд! Заурядным, сереньким, ничтожным.

Малознакомые люди, соседки, поправляли жалкие, растрепанные цветочки вокруг Бабверы, целовали ее в лоб, прощались. Расступились, чтобы пропустить любимую внучку, и, не понимая, почему она не желает подойти к гробу, засмущались, потупились, отвернулись. Пусть думают, что хотят! Нельзя запомнить Бабверу такой!

Натренированная тетка ловко закрутила шурупчики, и гроб стал опускаться вниз. В печь. Раз-два — и все!

Обратно к дому автобус летел, подпрыгивал на неровной дороге. Никто уже не плакал. Им всем казалось, что самое страшное — позади.

— Танечка, не плачь, пожалуйста!

— Отодвинься ты, Павлик!

Дома спрятаться было негде: посторонние люди, не очень-то и грустные, заполонили все. В ожидании застолья топтались по комнатам. В туалете без конца журчала вода. Не получилось запереться и в ванной. Там причесывалась и подкрашивала губы вечная аспирантка Лариса. Жгуче-красивая, похожая на оперную диву, волоокая и тупая как пробка. Вырядилась в брючный костюм с бриллиантовой брошкой, будто приперлась на именины. Невероятно активные учительницы носились из кухни в столовую — помогали. На лестнице курили папины кафедральные — оживленно обсуждали последнюю «защиту». Щебетали, не слыша друг друга, усевшиеся на диване глухие старушенции, Бабверины подружки по театру.

Павлик старался изо всех сил — с повадками своего человека в доме таскал стулья от соседей, резал хлеб, открывал бутылки, всех рассаживал. Когда услужливый мальчишка наконец угомонился, ему не хватило места.

— Садись.

В компании одноклассников они часто сидели вдвоем на одном стуле. Обнявшись. Павлик и сейчас обнял. Иначе бы свалился с табуретки. Его близость, как и следовало ожидать, не вызвала никаких эмоций, кроме того что вспомнилась другая рука, и другое плечо. Крепкое, спасительное мужское плечо. Уткнуться бы в него и забыть обо всем!

Папа сказал очень хорошие, умные, проникновенные слова, но и они не могли примирить с происходящим. Папа не заплакал, а тупая Лариса принялась утешать его. Подлизывалась к научному руководителю. Заплакала одна Инуся, и то на секунду. Вытерла глаза фартуком и опять заулыбалась, раскладывая блины на тарелки докторам и кандидатам наук. За эти блины, картошку с селедкой, винегрет, за дешевые водку и вино, не достойные памяти Бабверы, сделалось больно до слез. Хотя вряд ли здесь кто-нибудь рассчитывал на мясо молодого оленя под соусом фламбе. Облысевшие, состарившиеся папины друзья, которые когда-то мечтали стать великими учеными, рассуждали о высоких материях, пели под гитару модные бардовские песенки, с поспешностью голодных накинулись на привезенные Жекой сырокопченую колбасу, буженину, ветчину, нарезанные экономной Инусей тонюсенькими ломтиками и разложенные на десертных тарелочках. Заслуженные артистки на пенсии, увидев колбаску, тоже страшно оживились. Забыли, по какому поводу сегодня застолье.

Шум нарастал, голоса становились громче и непринужденнее. Раздражала все крепче обнимавшая рука Павлика, его горячая нога, дыхание в щеку. Дальше терпеть эти гнусные поминки было немыслимо!

Старенькая гобеленовая подушка на диване в детской пахла домом, Бабверой, тоской, одиночеством.

— Тань, можно?

Притворив дверь, Павлик на цыпочка

х, словно боялся разбудить — зачем тогда, спрашивается, явился? — подошел к дивану и опустился на коврик, где сидел всякий раз, когда зачитывал своей повелительнице Танечке главу из учебника или объяснял сложную задачку по физике.

— Танечка, милая, любимая, прости меня! Пожалуйста, прости! Я не нарочно. Я, правда, не хотел. Просто нашло какое-то затмение…

В другое время этот детский лепет, пожалуй, и позабавил бы, но сейчас хотелось лишь поскорее выключить надоедливого Павлика, который за период тесного общения с великосветской дамой Сашкой Деминой выучился ползать на коленях, очень ловко целовать девушкам руки и обогатил свой лексикон идиотскими причитаниями «милая!», «любимая!», «дорогая!».

— Хватит, Павлик!.. Извини, но мне все это уже неинтересно.

За столом тем временем перешли к обсуждению вопросов политических. Злободневных. Разделились на два неравных лагеря. Упакованная Лариса, оттяпавшая у бывшего мужа, начальника какой-то газовой трубы, кусок этой трубы, пыталась возражать не очень трезвой тете Жене, возглавившей многочисленное радикальное крыло. Жека потрясала кулаками и, не слушая дуру Ларису, громко клеймила позором коррупционеров в верхних эшелонах власти. По ходу дела подлила себе водки:

— Народ! Выпьем за то, чтобы все эти заср… побыстрей передохли! Как говорится, темницы рухнут, и свобода нас встретит радостно у входа!

Очень уместный тост на поминках! Особенно насчет «передохли». И классику следовало бы знать получше.

В спальне, как назло, оказалась Инуся: сама, будто труп, бледная, со скрещенными на груди руками, лежала на Бабвериной аккуратно застеленной кровати. На скрип двери сразу встрепенулась.

— Что-нибудь нужно? Я сейчас приду. Устала очень.

— Ничего не нужно.

— Тогда иди, полежи со мной.

Искать себе иное пристанище не осталось сил, но Инусина рука, проскользнувшая под плечо, и поцелуй, пахнущий винегретом, заставили отодвинуться на самый край.

— Что с тобой сегодня, Танюша?

— Ничего.

— Ты всех ненавидишь, дружочек?

Невозможно было поверить своим ушам! Как сумела Инуся так точно определить то чувство, которое весь день не давало дышать? Наверное, втайне она тоже страдала. Сдерживаемые весь день слезы хлынули ручьем.

— Инусь, и ты всех ненавидишь?

— Нет. Не плачь, дружочек! — Инуся нежно гладила по волосам, шептала слова утешения, а у самой по щекам катились слезы. — Тебе кажется, что все переживают меньше, чем ты, и тебе обидно за Бабверу? Ведь так?

— Да.

— Это потому, что ты ее очень любила. Нечто похожее происходило со мной, когда хоронили маму. Бабушку Нину. Но я больше всех ненавидела себя… за то, что я ничтожная, нищая, что у меня нет денег на достойные похороны. О господи! — Судорожно всхлипнувшую Инусю было невыносимо жалко, но она умела жалеть еще сильнее. — Не надо плакать, дружочек! Похороны — это внешнее. Я понимаю, ты еще маленькая, у тебя все чувства острее, но ты не должна ни на кого обижаться. Остальные не могут страдать так, как мы, это было бы противоестественно. Поверь мне: все, кто пришел сегодня, искренне любили Бабверу.

— Зачем же они там смеются?

— Во-первых, они не смеются, просто громко разговаривают, а во-вторых… — Теплыми ладошками вытерев щеки своей маленькой Танюшке, Инуся заглянула под мокрые ресницы и тихонько засмеялась. — Вот, что я расскажу тебе! Лет пять назад мы с Верой Константинной ходили хоронить Софу. Помнишь толстую Софу из пошивочного? Она была совсем одинокой. Театр, конечно, никаких поминок не устраивал, и мы из крематория приехали сюда, к нам. Тетя Шура Пантелеева, Алька Недодушенная, Настя и еще две старушенции. Выпили, поплакали, и Бабвера со свойственным ей юмором стала рассказывать, как Софа шила ей «шикарные» туалеты. Тетка она была очень славная, но волынщица невозможная. Все тянет, тянет. Завтра-послезавтра. В самую последнюю минуту Вера Константинна примчится к ней, а Софа, творческая натура, умудрилась присобачить на платье какой-нибудь немыслимый бант или отделать юбку кружевами. Вера Константинна злится, а Софа басом: «Верунь, ты ж заслуженная артистка! Ты должна одеваться шикарно!» Мы хохотали весь вечер, и Бабвера сказала: «Вот и я когда помру, не вздумайте, девки, рыдать! Я и так знаю, что вы все меня любите».

Инуся очень похоже передала интонацию Бабверы, и Бабвера ожила, — потрясая кулаками, она носилась по квартире и орала, что Софу давно пора удавить.

— Мам, а помнишь тот классный лапсердак с фестонами, который Софа сострочила Бабвере к семидесятипятилетию?

Инуся прыснула со смеху, и, обнявшись крепко-крепко, две самые близкие-преблизкие родственницы засмеялись и заплакали вместе.

— Я все думаю, Тань, Вера Константинна была такой маленькой, неприметной, а жизнь благодаря ей была наполнена великим смыслом… Ой, что это?

В сумке на подоконнике заиграл мобильник. Долгожданный звонок сейчас стал лишь еще одним испытанием: предстояло солгать Инусе.

— Это… мой мобильник. Наверное, Анжелка… Прости, я сейчас!

В столовой Жека с Павликом поили старушек чаем с ревеневым пирогом, в детской Лариса продолжала утешать папу, на кухне дружно мыли посуду мамины учительницы. На лестничной клетке, к счастью, уже никто не курил.

После ласковых улыбок милых, почти родных людей, после Инусиной трогательной нежности бодрый мужской голос, вырвавшийся из мобильника: «Привет, Татьяна! Я в Шереметьеве! Через полчаса буду в центре, давай выходи!» — показался голосом чужого, далекого во всех смыслах человека. Самоуверенно-безразличного, бесчувственного. Почему в ответ на печальное «да, я слушаю» он не спросил: что с тобой? Что у тебя случилось?.. Пусть он душевно черств, пусть ни капельки не влюблен и поэтому лишен интуиции, но с чего это господин Швырков решил, что может так по-хозяйски командовать? «Давай выходи!»

— Боюсь, Николай Иванович, я никак не успею через полчаса.

— Тогда подъезжай ко мне прямо в гостиницу! Я тебе классные подарки привез!

Сохранить насмешливое хладнокровие не удалось — в который раз за сегодняшний день предательски задрожали губы:

— Не нужны мне ваши подарки! Слышите? Не нужны! Я вам все верну! Все-все! И не звоните мне больше! Не звоните мне больше никогда!

— Татьяна, что с тобой?! Что у тебя случилось?! Ты пла..?

Истерически всхлипнув, она отключила мобильник.

7

В распахнутую форточку ворвались две гудящие жужелицы, пронеслись по пыльной берлоге и в поисках поживы устремились на кухню. Форточка была захлопнута, шторы задернуты, дверь закрыта. Антикварный диванчик заскрипел, застонал. Или это она сама застонала?

Ночь в поезде всегда была испытанием бессонницей, но обычно не давало уснуть радостное волнение. Вчера на верхней полке плацкартного вагона, впиваясь зубами в казенную подушку с сырой наволочкой, она еле сдерживала рыдания, — прокричав «не звоните мне никогда!», она погрузилась в пустоту, в черную, беспросветную пустоту, откуда одной, без него, было уже не выбраться. Ведь все эти ужасные дни она только и спасалась, что «легкими» мыслями о веселом, сильном мужчине из другого, счастливого измерения. Страшными предпохоронными ночами, чтобы забыться, отправлялась вместе с ним в «путешествие»: намечала маршрут и, перечисляя в уме, как считают «овечек», города, моря, реки, горы, океаны, засыпала иногда даже раньше, чем корабль приплывал в какой-нибудь Сидней или Рейкъявик… Солнце купалось в море, и сумасшедше обаятельно улыбался загорелый капитан в белом кителе и белой фуражке с золотым «крабом». Морская форма шла ему необычайно.

Имитация ночи — плотно зашторенное окно — не помогла уснуть: без лукаво-узкоглазого капитана все путешествия, не успев начаться, заканчивались в одном и том же месте — в Нижнем. Во вчерашнем дне. Между тем лежащий рядом, наготове, мобильник не подавал никаких признаков жизни. «Легкие» мысли, как и прочие, становились все более горькими: он больше не позвонит! Зачем? Такой обаятельный и состоятельный, он без особого труда найдет себе хоть тысячу юных блондинок!

С другой стороны, если взрослый, самолюбивый мужчина с характером — а он, безусловно, с характером — испуганно прокричал в ответ: что с тобой? Что у тебя случилось? — значит, он подумал: без очень серьезной причины такая девчонка, как Татьяна, не будет закатывать истерику.

Разбудила Жека — осторожно заглянула в приоткрытую дверь:

— Проснулась? Яичницу с одесской колбаской будешь?

— Нет, спасибо, я не могу…

— А ты через не могу! Нельзя, подруга, извини за выражение, сутками не жрать! Завянешь. Вставай-ка и айда на кухню!

Шваркнув сковородку с яичницей на липкий стол, Жека сполоснула грязную кружку и налила себе пивка.

— Теть Жень, давайте я вымою посуду.

— Дыши глубже, тимуровка ты наша! Беспокойная, прям как Инка! — Жека решительно пододвинула сковородку и по-инусиному заботливо намазала маслом кусок хлеба. — Лопай без разговоров! На меня не смотри, я в завязке. Нас Любаня укормила. Разменяла нынче наша молодуха пятый десяток. Гуляли по полной программе всем рынком! Обошлись всего одной «неотложкой»… Ну, посмейся, Танюх, а?

— Я бы с удовольствием, но не получается… Теть Жень, можно мне вернуться к вам?

— Какой вопрос, товарищ Таня? Обижаешь! Завтра у нас с тобой, чего, суббота? В воскресенье девушка вроде как выходная. Берем с утреца тачку, перевозим твое барахлишко, и все дела! Как говорил один мужик, в гостях хорошо, а дома Лушка!

— В воскресенье не выйдет, у меня в понедельник очень трудный экзамен. Завтра забегу к Анжелке, заберу учебники, а остальное как-нибудь потом.

— Хозяин, конечно, барин, но, как любил говаривать другой мужик, мой ненаглядный муженек Бориска, зачем откладывать на завтра то, что можно сожрать сегодня? Это я к тому, что не ровен час ты передумаешь и твоя престарелая тетка опять останется одна-одинешенька!

— Нет, не передумаю.

Прикончив бутылку «Старого мельника», «престарелая тетка» водрузила на табуретку длинные, стройные ноги с алым педикюром и, по-блатному закурив сигарету, принялась темпераментно подпевать Ларисе Долиной, прочному лидеру беспрерывной магнитофонной жизни соседней квартиры: Важ-ней все-го-оо по-го-да в дооо-ме! Зачем Жека притворялась пьяненькой? Ведь она обожала «приколистку» Бабверу и на следующий день после похорон не могла гулять по полной программе ни на каком дне рождения. Наверное, так ей было легче. У каждого своя защитная реакция организма.

Сорвавшись на высокой ноте — зонта-а-а-а! — Жека закашлялась и расхохоталась:

— Концерт окончен, бобик сдох! Кстати, как думаешь, «легко уладить с помощью зонта» — это об чём?..

— Не знаю.

— Вот и я башку сломала! Может, чегой-то из сферы жесткого сексу? Высший пилотаж? Чего девушка по своей жуткой неопытности пока еще не освоила? — Жека опять попыталась изобразить, что ей безумно смешно, но не сумела — болезненно сморщилась. — Долго мне еще нести всякую ахинею? Ну, чем мне тебя развеселить, Танюшечка, как утешить?.. Ой, забыла, старая идиотка, я ж тебе мороженого купила! Фэ эр гэ! От империалистов! С орехами! При советской власти мы б за такое партбилет отдали!.. Ха-ха-ха!.. Хошь анекдот из прошлой счастливой жизни? Историку может пригодиться. Значица, принимают мужика в партию, спрашивают: пить бросишь? Брошу. А курить? Брошу. И по бабам шастать не будешь? Не буду. А жизнь за партию отдашь? Запросто! На хрена мне такая жизнь?

Охваченная яростным желанием развеселить и утешить, Жека, хохоча, распахнула холодильник, засунула нос в морозилку: «Где ж оно, зараза?» — и не увидела, как губы печальной племянницы сами собой растягиваются в улыбку: в берлоге раздалось долгожданное «па-ра-ра-пам… па-ра-ра-пам!». Но недаром у тетеньки был абсолютный музыкальный слух — из-за дверцы холодильника выплыли два огромных, выразительно округлившихся светло-карих глаза.

— Или у меня слуховые галлюцинации, Танюха, или твой кадр страстно жаждет пообщаться! Чего сидишь? Беги давай!

Сердце колотилось как сумасшедшее, руки дрожали, и в панике, кажется, нажав не на ту кнопку, она перепугалась невероятно, услышала завораживающее «это я» и онемела…

— Татьяна, прошу, не клади трубку! Мне Анжела сказала, что… в общем, я в курсе того, что у тебя случилось. Прими мои соболезнования и, если что-нибудь нужно, обязательно скажи. Короче, надо увидеться. У меня самолет завтра в восемь вечера, приеду к тебе утром, в одиннадцать, говори адрес, записываю!

Не дав опомниться, он даже не дослушал, как на краю земли отыскать серую девятиэтажку: «Не волнуйся, найду!» — и так быстро отключился, что при всем желании уже невозможно было что-либо изменить. На это, видимо, и был сделан расчет. Однако господин-трусишка напрасно притворялся суперзанятым и потому лаконичным: никакого желания что-либо изменять не было. Была счастливая физиономия, расплывающаяся в стекле книжного шкафа… Такого старого и обшарпанного, что сразу же пропала всякая охота расплываться!.. Кошмар! Как же можно было приглашать его сюда, в столь убогое жилище? Что подумает человек, который привык к трехэтажным особнякам и пятизвездочным отелям, к тому же, не в пример большинству мужчин, всегда такой ухоженный, загорелый, свежий, будто только что наплавался в бассейне, когда увидит засиженные мухами книжные полки, выцветшие обои, желтый, протекший потолок, прожженный сигаретным пеплом палас, допотопную, пыльную стенку «Коперник», купленную еще до Жекиного замужества? Конечно, он подумает: мало того, что они нищие, так еще и жуткие грязнули!

Соседи выключили магнитофон, отгудели водопроводные трубы, простучала последняя электричка, а никакого разумного решения не находилось. Единственный альтернативный вариант — спуститься вниз и встретить респектабельного гостя у подъезда — представлялся более чем рискованным: бабки на лавочке и скучающие пенсионерки с нижних этажей не упустят ни одной детали нежной встречи «Женькиной Таньки» с приехавшим на «мерседесе» «шикарным мужиком» и в тот же день доложат Жеке. Жека может проболтаться Инусе, перепуганная Инуся помчится к папе!

В три часа ночи, когда от отчаяния полились слезы, гудящую голову внезапно посетила одна, на первый взгляд глупая, но вместе с тем, пожалуй, не такая уж и глупая мысль.

8

Желтой прессы, с помощью которой тетенька регулярно пополняет свой словарный запас, хватило на то, чтобы застелить коридор. Больше и не требовалось. «У нас на днях начинается ремонт!» Дизайнерская фантазия сконцентрировалась на Жекиной комнате. Буфет Эммы Теодоровны Орловой-фон Штерн говорил сам за себя. Как выразилась бы тетенька, это вам не у Пронькиных на даче! Остатки былого величия: извлеченные из недр буфета, отмытые и начищенные тарелочки, подсвечники, немецкие «пастушеские» статуэтки, серебряное ведерко для шампанского с гравировкой Глубокоуважаемому Алексею Ивановичу Орлову от коллектива сотрудников НИИСТРИ, 2 октября 1976 г. — были выдвинуты на передний план и частично расцветили «Коперника». Множество ярких пятен рассеивает зрительское внимание и отвлекает от созерцания дефектов!

С тетенькиной диван-кроватью вышла «непруха» в буквальном смысле этого Жекиного словечка: отчаянные попытки сдвинуть с места провальную, тяжеленную рухлядь, чтобы заменить ее на антикварный диванчик, закончились воплем, сломанным ногтем и кучей пыли и трухи. Спасти зеленовато-псивую вредину мог лишь синий томик издания пятнадцатого года, заложенный костяным ножом для разрезания бумаги и «случайно» забытый в изголовье. «А это что за книжка?» — «Это тетенька перечитывает Тургенева». — «Надо же!»

Проект «обитель страстных поклонников старины» все-таки сильно портили окна — не мытые, наверное, с осени, но не исключено, что и с позапрошлой весны. Если вы помешаны на статуэтках и подсвечниках, это вовсе не значит, что вы годами не моете окна… Извините, но у нас же ремонт!

В половине одиннадцатого осталось лишь переодеться. Легко сказать! А во что? Все летнее барахло застряло у Анжелки. В шкафу болтались на «плечиках» немыслимо красное рыночное платье и сшитая Инусей года три назад юбочка. Впрочем, очень миленькая. По-детски короткая юбочка и черная маечка в обтяжку сделали студентку второго курса похожей на восьмиклассницу, собравшуюся в кино со знакомым мальчиком. Причем на дневной сеанс… С накрашенными хлопающими ресницами, распущенными волосами и розовыми щечками, все еще пылающими после борьбы с проклятым Жекиным диваном, вид получился совсем уж одиозно кукольный. Фу!.. Или ничего?.. Сомнения вытеснило новое воспоминание об остатках прежней роскоши: где-то должны быть чайные ложечки — серебро, позолота, витые ручки.

Красная бархатная коробка отыскалась в тумбочке под телевизором. Только там были не ложки… Медаль «За взятие Берлина», «За победу над Германией», орден Славы, орден Героя Социалистического Труда. Награды дедушки Лени.

Осознание собственного ничтожества оказалось неожиданным и очень горьким. Хорошо еще, ничтожная внучка героического деда вовремя опомнилась, иначе, пожалуй, рядом с трофеями Второй мировой очутились бы его ордена и медали. Нет, на такое предательство она, конечно, бы не пошла, но вместе с тем, выставив напоказ памятные семейные вещи, она уже совершила предательство: у суперобеспеченного господина, исповедующего новое качество жизни, весь этот «антик» наверняка вызовет ироническую усмешку… Почему она не подумала об этом раньше? Зачем устроила этот дешевый, бутафорский спектакль? Надеялась, что жаркая суета избавит от душевных страданий? На час, на два, на три, и правда, удалось отвлечься, а что будет еще через час? Если уже сейчас хотелось плакать, то тогда, надо полагать, будет истерика. Потому что придет раскаяние. Неизбежное для той, которая сначала унижала себя, пытаясь изобразить перед богатым буржуа представительницу старинного дворянского рода, а потом превратилась в куртизанку. Если не хуже. Гораздо хуже! Ведь еще и двух суток не прошло с тех пор, как Бабвера, такая одинокая и беспомощная, лежала в гробу, а ее любимая Танька уже мечтает забыться в объятиях легкомысленного женатого мужчины! Кстати, где она собиралась забываться? Неужели на этой псивой развалюхе? Там, где Жека целуется со своим золотозубым Али-Бабой?.. Ой, какая же мерзость!

Противная самой себе — закомплексованная дурочка, предательница, просто дрянь! — она бросилась к двери, но в дверь уже раздались два коротких, интимных, звонка. Безысходность повергла в полную апатию и ледяное безразличие…

— Привет!

— Здравствуйте, Николай Иванович.

Его лучезарная улыбка съежилась в недоуменную трубочку. Раз десять вытерев чистейшие ботинки о коврик, он переступил через порог и робко протянул букет.

— Не знал, какие ты розы любишь… взял разные. Какие были… А у вас тут что, ремонт?

— Нет. Это я нарочно постелила газеты. Чтобы вас не шокировал наш драный линолеум.

— А-а-а… — Он не нашелся, что ответить, и не засмеялся. Пожал плечами и, кивнув в ответ на указующий кивок суровой хозяйки, послушно зашагал по газетам в Жекин будуар. Остановился в дверях и вдруг, чего уж никак нельзя было ожидать, восторженно присвистнул:

— Фью! Надо же, как у вас классно! А буфет откуда такой суперский? Он из музея, что ли? Можно посмотреть?

— Смотрите.

— Классная штуковина! — Большая загорелая рука осторожно, будто это действительно был музейный экспонат, коснулась старенького буфета, погладила столешницу с белесыми кругами от чашек и рюмок, любовно прошлась по закругленному краю. — Он из какого дерева? Груша?

— Карельская береза. Вы пока смотрите, что хотите, а я, с вашего позволения, пойду на кухню, поставлю в воду ваши цветы.

Медленно погрузив в вазу одну за другой одиннадцать роз — белую, бледно-розовую, густо-розовую, желтую, карминно-красную… почти черную, — она до боли сжала пальцами виски, пытаясь понять, в чем смысл, возможно и красивого, но, что ни говори, странного букета, потому что ответ на этот вопрос мог стать ключом и к другой загадке: почему мужчина атлетического сложения, с отличным цветом лица, явившись на свидание, ведет себя так, словно пришел в музей?.. Возникшая версия показалась вполне заслуживающей внимания. Во всяком случае, было бы ужасно жаль, если б она осталась на уровне версии.

Загадочного поведения господин тем временем с серьезным видом экскурсанта изучал большую черно-белую фотографию бабушки Нины, сделанную лет сорок назад: прикрыв от солнца бархатные глаза изящной рукой с тонким запястьем, красавица бабушка кокетливо улыбалась «интересному мужчине» — дедушке, который ее фотографировал.

— Какая красивая женщина! Это твоя мама?

— Бабушка.

— Бабушка? Надо же, как вы похожи!

— Вы первый, от кого я это слышу.

— Со стороны всегда виднее. Очень похожи! Улыбка такая же, руки, взгляд…

Гость бродил по комнате, ухал и охал, вежливо спрашивал: «Можно посмотреть?», — с великим интересом рассматривал бронзовые подсвечники, фарфоровые статуэтки и тарелочки, однако чересчур долго, рассеянно вертел их в руках. Чувствовалось, что он думает о другом. Его задумчивость окончательно подтверждала выдвинутую версию: он боялся снова совершить неверный шаг. Как позавчера, когда необдуманно скомандовал в телефон: «Давай выходи!», — а потом пригласил в гостиницу, пообещав подарки. Правда, сейчас уже казалось, что позавчерашний нагло-самоуверенный мужчина в трубке — всего лишь фантом, возникший из-за резкого несоответствия настроений.

— А это что за книжка? Ух ты, пятнадцатый год! — Тот человек, который сейчас машинально перелистывал Тургенева, был вовсе не уверен в себе. Разговор не клеился, и, усевшись на диван, он стал читать «Дворянское гнездо», по-видимому, рассчитывая на естественный вопрос: долго вы еще собираетесь читать? Вопроса не последовало, он пересел поближе, к столу, и перевернул вверх дном синюю, с золотом, чашку.

— «Майсен». И вы, что же, из таких чашек каждый день чай пьете?

— Нет, это исключительно для вип-персон.

— Тогда, может, поставим чайничек? Что-то у вип-персон в горле пересохло.

Сахар в чай он не положил, печенье не взял — тщательно избегал углеводов. «Иначе девушки любить не будут!»

— А сама почему чай не пьешь?

— Не хочется.

— А чего тебе хочется? — Недвусмысленно хмыкнув, он в страхе оглянулся на дверь, подался вперед и понизил голос до шепота. — Ты что, с ума сошла? Нельзя же прямо здесь, сейчас! Не-е-е, я боюсь! Вдруг твоя тетка придет?.. Ну что ты смеешься? Ей богу, боюсь!

Он застигнут врасплох притащившейся с рынка тетенькой! Что могло быть смешнее?

— Не обижайтесь, я смеюсь именно потому, что вас невозможно представить в подобной ситуации.

— В принципе можно… хи-хи-хи… но лучше бы в другой, как ты выражаешься, ситуации. — Веселые, все понимающие глаза подморгнули и наполнились задумчивой, теплой нежностью. — Очень тебе идет эта юбочка. Ты в ней похожа на куклу Барби… Пойдем отсюда, Татьяна. По-моему, не нужно тебе сейчас сидеть в четырех стенах. Правда, не нужно, я по себе знаю. Пошли! Сходим в ресторан, пообедаем или музыку где-нибудь послушаем.

— Музыку? Нет. Ресторан тоже нет. Но если вы готовы просто погулять… так, чтобы, кроме вас, было минимум людей…

Сказать, что он обрадовался, значило бы ничего не сказать — он просиял. На радостях допил залпом чай, подскочил и вдруг остановился — еще более смущенный, чем в ту минуту, когда переступил порог и протянул свой разноцветный, «безошибочный», букет.

— Я знаю, тебе сейчас не до того, но если ты все-таки надумаешь поехать… отдыхать… Короче, надо бы сегодня сдать документы на твой загранпаспорт. Пока я здесь… Ну не сможешь, не поедешь, нет проблем.

— И вы не обидитесь, если я не смогу поехать?

— Нет… точно нет.

— Хорошо, подождите минутку.

В лифте, как заведено, не горела лампочка. Возмущенный таким «бардаком» респектабельный господин искал кнопку первого этажа невыносимо, мучительно долго. На робкое, нежное прикосновение он ответил с ошеломляющей готовностью — та-а-а-ким поцелуем, что в мире не осталось ни горя, ни слез, ни страданий: вдвоем они пролетели весь земной шар насквозь и теперь парили в облаках по другую сторону планеты.

Двери лифта открылись, но не разжались объятия. Блестели в неярком свете узкие глаза, и радостно смеялись влажные от поцелуя губы:

— Может, прокатимся еще разок до девятого и обратно?

— Да-а-а… Ой, я же забыла ваши цветы!

— Какие цветы? А, эти… Да ну! Это твоей тетке. За то, что меня не застукала… ха-ха-ха!.. Пошли, пошли быстрей!

Не объяснишь же стремительному весельчаку, что тетка просто «выпадет в осадок», когда увидит антикварный магазин, сервированный на две персоны чай и, что самое удручающее, неопровержимую улику тайного свидания Танюхи с «каким-то упакованным кадром» — его одиннадцать роз, одна выразительнее другой…

В восемь часов пять минут небо над Анжелкиным домом было еще синим-синим, и где-то высоко-высоко в этой солнечной синеве уже шесть минут летел господин… господин-лучше-всех. Наверное, сейчас он тоже вспоминал о желтом от одуванчиков парке и грустной девочке, которую так бережно обнимал за плечи, словно боялся, что от одного лишь неосторожного прикосновения она может рассыпаться на мелкие кусочки. Взрослый человек, он знал о жизни и смерти гораздо больше какого-нибудь глупенького Павлика, увязавшегося позавчера провожать на вокзал и до самого отхода поезда тарахтевшего только о своих так называемых переживаниях.

Если бы не учебники, никакая сила не заставила бы подняться к Анжелке! После прекрасного, тихого дня, наполненного невысказанным пониманием, невозможно было встретиться с так похожей и абсолютно не похожей на отца Анжелкой, говорить с ней и, чего доброго, услышать какое-нибудь очередное порочащее его высказывание. Захочется заорать: «Какая же ты дура!», — а нельзя. Нельзя будет и затопать ногами, запустить в Швыркову первым попавшимся предметом и уйти, погромче хлопнув дверью, когда ее настойчивые, бестактные расспросы о похоронах — не из сочувствия, а из животного любопытства, свойственного зевакам, сбежавшимся на место происшествия, — перейдут в повторный рассказ о том, как «прошлый год» они ездили хоронить «отцову мать». В рассказ о шляпке, о черной вуальке, о перчатках и прочих тщательно продуманных деталях «скорбного» наряда безжалостной дочери…

Удивительный день решил выдержать свой непредсказуемый стиль до конца: у Анжелки произошло нечто экстраординарное — она забыла запереть дверь изнутри и валялась в чем пришла, включая пыльные туфли, на не застеленном с утра диване.

— Привет! Случилось что-нибудь или просто отдыхаем после трудов праведных?

— Отдохнешь тут, когда Сережка мне предложение сделал!

— А-а-а… И ты обдумываешь фасон подвенечного платья?

Подскочив, как ужаленная: «Сдурела, что ли?! Какое платье! — Анжелка со злостью отшвырнула подушку, обхватила голову руками и опять рухнула на диван. — Ой, дура я безбашенная! Зачем только я Сережке сказала, что как бы подзалетела?!»

После такого ошеломляющего сообщеньица пропало всякое желание подтрунивать над несчастной крошкой, хотя в голове не очень-то укладывалось, как это Швыркова, с ее супертрезвыми жизненными установками, могла стать жертвой чьих-то или даже своих собственных неуправляемых эмоций.

— Ты серьезно… или как бы? Ты действительно беременная?

Анжелка небрежно отмахнулась:

— Да это ладно, фиг с ним, разберусь, не в первый раз! Но я, дура такая, взяла и Сережке сказала, а он обрадовался и грит: давай жениться!.. Ну на черта мне с ним жениться? Делать мне больше нечего! Я ему говорю, отвали ты от меня со своим ребенком! Не хочу я никакого ребенка и жениться не хочу! А он, идиот, давай плакать!

Не ограничившись словесным предательством, Швыркова весьма артистично передразнила ссутулившегося, глотающего слезы Сережку. Безусловно, инфантильного, по большому счету, безответственного — какой из него муж? — но, судя по всему, безумно влюбленного в нее парнишку. Естественное сострадание к беременной окончательно сошло на нет. Впрочем, наивно было и предполагать, что жертвой данной любовной истории окажется не тот, кому априори уготована роль жертвы.

— Короче, поругалась я с ним! Придурок какой-то! Придумал — замуж! Достал меня прямо! В жизни столько интересного, а я буду ему каких-то там детей рожать!

Интересы в жизни, к которым апеллировала Анжелка, вызывали большие сомнения.

— А если бы Сережка был миллионером, ты отправилась бы с ним под венец?

Так и есть! Услышав про миллионы, крошка сразу просветлела лицом и закивала, будто китайский болванчик:

— Без вопросов! Ага! А чего? Классно! Я б тогда, знаешь, чего сделала? Этот чертов институт прям завтра бросила! Надоел он мне до ужаса! С тоски подохнешь, мура какая, а отец все: учись, учись! Послала бы отца куда подальше и отвалила с Серегой на Майами! Или еще куда… — «Миллионерша» мечтательно развздыхалась, а когда сеанс сладких грез закончился и настала пора распроститься с райскими кущами, где пальмы шелестят на ветру стодолларовыми купюрами, чуть не прослезилась. — Но он же не миллионер!.. А чего ты все лыбишься, я не пойму? Сама-то, небось, не пошла бы за нищего студента!

— Я? Конечно, нет. В том смысле, что я вообще ни за кого бы не пошла — ни за нищего, ни за миллионера. Ранний брак не согласуется с моими планами.

Ехидненько хмыкнув, Анжелка скорчила презрительную рожу:

— Да врешь ты все! Просто ты никакому миллионеру не нужна, потому так и говоришь!

В своей обычной манере, сказав гадость, Швыркова, как ни в чем не бывало, опять начала грузить своими проблемами и настойчиво требовать сочувствия. Притащилась следом в другую комнату и забралась с ногами на тахту. Сосредоточенная исключительно на собственной персоне, она даже не замечала, как учебники и конспекты с письменного стола перелетают в спортивную сумку…

— Таньк, слушай, позвони Сережке! Прям сейчас. Скажи: Анжелочке плохо до ужаса! Как бы выкидыш у нее на нервной почве. Ну, вроде это он меня до такого состояния довел. А я после аборт сделаю, и нормально. Он в этих делах все равно ничего не понимает. Представляешь, самому уже двадцать лет давно, а я у него первая!.. Чего ты на меня так уставилась?

— Жду, когда ты замолчишь, чтобы сказать тебе «пока». Пока!

Глава третья

1

Самолет оторвался от земли, и, безумная авантюристка, она вздрогнула от незнакомого ощущения полета. Вздрогнула и сразу же почувствовала, как пальцы сжала теплая, надежная рука. Внимательный к каждому движению, оху, аху, вздоху, взгляду, он зарылся лицом в волосы и, целуя — счастливый, не обремененный ни страхами, ни сомнениями, — тихонько засмеялся:

— Испугалась?

— Если честно, я лечу впервые.

— Не может быть!

— Может. Вы не будете возражать, если я полюбуюсь пейзажем?

Попытка хоть на минуту остаться наедине со своими сомнениями и, переборов их с помощью жесткого аутотренинга, наконец-то успокоиться и не портить настроение, в сущности, ни в чем не виноватому спутнику, не удалась: он придвинулся еще ближе, чтобы и пейзажем в иллюминаторе полюбоваться вдвоем. Его радостное дыхание в щеку: «Смотри, какие маленькие домики внизу!» — мгновенно парализовало собственное. Опасность погрузиться в глубокое обморочное состояние, перепугать весь самолет и прежде всего внушающего столь душные чувства мужчину, заставила выдумывать всякую ерунду — лишь бы отвлечься от несвоевременных мыслей.

— Сверху мир гораздо красивее. Там, на земле, все представлялось хаотичным, а сейчас у меня такое ощущение, будто кто-то очень умный все продумал и спланировал. Линии такие ровные, четкие. Действительно, великое видится на расстоянии. Правда?

— Никогда не задумывался. Но раз ты так говоришь, значит, так оно и есть.

Полетели облака, легкие, безобидные, и вдруг, соединившись вместе, они стали сплошной белой ватой. Земля обетованная скрылась. Вот и все! Самолет — не трамвай, из него не выпрыгнешь на ближайшей остановке!

— Похоже на Северный полюс.

— Ага! Я там был как-то раз. Проездом…

Погасло табло «Пристегните ремни». Необычайно предупредительный, он тут же склонился, расстегнул ремень на юбочке с ромашками и подбадривающе подмигнул:

— Короче, летим!.. Что будешь пить? Шампанское, вино, джин, мартини, кампари?

— То же, что и вы.

— Как ты любишь говорить, с вашего позволения, я ничего не буду. В принципе я и без выпивки жару плохо переношу. Так что будешь пить?

— Если можно, мартини с соком.

Два глотка мартини, для храбрости, — единственное, что удалось проглотить. К шоколадкам, конфеткам и орешкам, вместе с желтым стаканчиком в мгновение ока появившимся на столике, она притронуться так и не смогла, чем кое-кого, кажется, огорчила, однако, побоявшись показаться навязчивым, он с непринужденным видом отломил кусочек от длинной плитки швейцарского шоколада, весело закинул его в рот и с каталогом duty-free утонул в своем кресле.

Внизу, в иллюминаторе, сверкнуло море! Вне всякого сомнения, Черное. Сверху Понт Эвксинский выглядел лазурно-голубым. Воистину гостеприимное море! Золотисто-песчаный берег разрезали ниточки рек. Солнечная, безграничная, захватывающая дух красота волшебным образом изменила настроение: захотелось смеяться, грызть шоколад и целоваться.

Господин-лучше-всех, так терпеливо дожидавшийся улыбки от своей кисленькой подружки, к сожалению, не увидел ее повеселевшей физиономии: бедняжка, среди ночи приземлившийся в Домодедово, чтобы на рассвете вновь подняться в воздух, задремал. Либо думал о чем-то глобальном, нефтяном, — смуглая щека надулась так важно!.. Интересно, сколько на ней уместится поцелуев, десять или пятнадцать?

Щека неожиданно уменьшилась в размере, а брови нахмурились, сделав его профиль профилем человека, который обдумывает какой-то коварный план. Подозрение в тайном коварстве показалось весьма плодотворной темой — благодаря ей можно было с легкостью удержать веселый настрой до пробуждения самого привлекательного, даже когда он хмурится, пассажира бизнес-класса.

Первая «гипотеза», пришедшая в голову, — он не закупщик нефтяного оборудования, а торговец живым товаром, — конечно же, проистекала от еще не преодоленного на подсознательном уровне недоверия, но в то же время на удивление точно вписывалась в контекст истории о том, как сумасшедше обаятельный мужчина — каким, собственно, ему и положено было быть по долгу «службы» — долго заговаривал зубы одной юной блондинке, обещая ей голландские песчаные пляжи и суперские кабаки, а когда глупышка наконец-то решилась на романтическое путешествие, он, якобы по команде начальства, отправился в Нефтеюганск. Вернувшись в последнюю минуту, обманщик заявил, что шенгенскую визу оформить не успели, и повез доверчивую блондинку совсем в другую сторону. Чтобы продать в гарем или сераль какому-нибудь престарелому падишаху. Сегодня же на невольничьем рынке — цепи! вопли! стоны! слезы! — безжалостный работорговец сбудет с рук бедную Таню и, сорвав приличный куш — мешок золотых, — улетит к себе в Тюмень, а она до конца дней своих будет исполнять танец живота. В прозрачных шароварах, полуобнаженная, с тонким покрывалом на дурной голове, которая ногам покоя не дает… Но восточные танцы — это еще не самое плохое времяпрепровождение. Гораздо хуже, если на студентку наденут паранджу и заставят таскать воду из ближайшего арыка… Гюльчатай, открой личико!

Страх перед подобным развитием событий позволил пренебречь врожденной скромностью и, накрыв ладонью большую руку, отдыхающую на подлокотнике кресла, прильнуть губами к крепкому подбородку с мельчайшими точечками потенциальной бороды — дабы проверить истинные намерения загадочно задумчивого мужчины, пока блондинка еще находится на борту самолета, под защитой российских властей.

Левый глаз «работорговца» приоткрылся — блестящий, лукавый:

— Татьяна, не приставай ко мне. Иначе я за себя не ручаюсь… хи-хи-хи… боюсь, придется совершать аварийную посадку.

На выходе из вертящихся дверей гигантского здания аэропорта, наполненного многообещающей праздничной суетой, яркой пестротой одежд, радостным многоязычием, она, признаться, испытала состояние, близкое к шоку. Ничего себе заграница! Между пыльными машинами и автобусами слонялись усатые дядьки, как две капли воды похожие на тех, что торгуют на Жекином рынке. За провинциальной автобусной станцией тянулось мрачное, выжженное бешеным солнцем плоскогорье, а вдали, в раскаленном мареве, подрагивали серые пятиэтажные «хрущевки». Спрашивается, зачем было лететь так далеко?

— Ну, как, Татьяна, нравится? По-моему, классно! Располагайся, будем загорать. — Оседлав свой необъятный чемодан, он прикрыл макушку носовым платком и подставил солнцу расплывшееся в блаженстве лицо.

Никто здесь, разумеется, не загорал. Лишь один-единственный сотрясающийся от смеха шутник.

— Видела бы ты, какие у тебя растерянные глазки!.. Ха-ха-ха!.. Ладно, не боись, сейчас махнем на пляж. Постой-ка здесь, покарауль, а то эти усатые гаврики быстренько свистнут наше барахлишко. Им это как делать нечего!

Для публики надутый, высокомерный, этакий конкистадор в стране аборигенов, он сделал всего лишь несколько ленивых шагов и сразу добился желаемого результата — вся площадь пришла в движение: зазывно крича и отталкивая друг друга, к нему со всех сторон ринулись туземцы. Престарелый тощий дядька цвета головешки из потухшего костра первым цепко ухватил громадный чемодан и спортивную сумку и с торжествующим улюлюканьем понесся к длинной, будто крокодил, машине.

На заднем сиденье красного «кадиллака», наверняка сошедшего с конвейера еще во времена маккартизма, рядом с так счастливо возбужденным мужчиной, словно он только что удрал из тюрьмы, его тоже достаточно авантюрная спутница почувствовала себя героиней романов Чейза, которую ждет впереди полное опасных приключений путешествие по пыльным дорогам Техаса.

Лихо захлопнув багажник, водитель запрыгнул за руль, врубил магнитофон, и приключения начались! Упитанный, усатый дядька — копия Жекиного Али-Бабы, — отскочив от рванувшего с места в карьер «кадиллака», одним прыжком взлетел на тротуар и замер, дико выпученными глазами глядя вслед огненно-красному смерчу — столб пыли, бешеный ритм и сдавленный хохот.

— Во, наш пенсионер забубенивает! Небось, на всю жизнь мужика заикой оставил! С-с-аля-м-м-м а-а-а-лей-к-к-кум, а-а-алейкум с-с-с-алям…

Похоже, и правда опьяненный чувством свободы, а может, предчувствием счастья, серьезный бизнесмен, раскачиваясь из стороны в сторону, на все лады изображал восточного заику, в сидячем темпераментном танце тряс плечами, подпевал абракадабристой песне, ужасно смешно переиначивая на русский манер тюркские слова, и с громким причмокиванием целовал «жуткую баловницу Татьяну», когда она, нарочно повыше подпрыгивая на ухабах, как в сладкий омут, падала к нему на грудь, но при всей своей видимой бесшабашности остро сощуренным глазом зорко следил за водителем.

— Эй, Шумахер, я сказал — легче на поворотах! Не напрягайся!.. Не части, говорю!

— Мне кажется, он не понимает ни единого слова. Попробуйте по-английски.

— По-английски? Нет, из принципа не буду. Раз возит русских, значит, должен знать наш великий и могучий. Короче, хочет дед бабки зарабатывать, пусть купит себе букварь и читает по ночам в своей сакле: ма-ма мы-ла ра-му. У Шу-ры ша-ры, а у Маши одни галоши!

Колымага выскочила из грязного пригорода с чудовищными лачугами на шоссе и понеслась со скоростью японского экспресса. На округлившиеся в кокетливом страхе глаза беспечный весельчак отреагировал неадекватно: насупившись, молодой, сильный, он со злостью толкнул в плечо пожилого водителя:

— Долго я тебе буду повторять, придурок? Сбрось скорость!

Перепуганный водитель затравленно оглянулся, не понимая, чего от него хотят, выключил магнитофон и, низко склонившись к рулю, весь как-то сгорбился, сжался и превратился в тщедушного, бесправного бедняка в застиранной рубахе, вынужденного до гробовой доски заниматься извозом, чтобы прокормить семью: древнюю старуху-мать, вроде той, похожей на черный вопросительный знак, бестелесной старухи, которая, опираясь на клюку, тащила от колонки пластмассовое ведро с водой, кучу состарившихся жен, заведенных в молодости, и внуков — босых, тощих мальчишек, играющих в придорожной пыли на фоне таких кошмарных трущоб, что, по сравнению с ними, самое убогое российское захолустье покажется садами Семирамиды…

— Эй, Татьяна, очнись! Что с тобой? Укачало?

— Как вы могли толкнуть его? Он же старше вас лет на тридцать!

— А при чем здесь старше? На том свете паспорт не спросят. Сейчас увидишь, какая здесь дорога. Влетим в аварию на серпантине — костей не соберешь. Так что ты зря его защищаешь. Если старый, так лежал бы на печке… или что там у этих чурок? А он, видишь, разгонялся тут, как молодой. Ветеран «формулы один»! Короче, обычное дело — южная кровь играет, а мозгов нет!

— Что вы такое говорите? Ксенофоб несчастный! Я и слушать вас не хочу! Отодвиньтесь от меня сейчас же! Что вы меня все обнимаете?

— Нет проблем! — Непоколебимо уверенный в своей правоте, он даже и не обиделся, спокойненько снял руку с плеча и отодвинулся.

На узкой дороге высоко в горах, там, где далеко внизу сверкало море, а из-за крутых поворотов на космической скорости вылетали встречные машины, его безусловная правота, за исключением национальной составляющей, стала очевидной: у деда точно нет мозгов! И нет у него никаких голодных иждивенцев! В противном случае он бы как следует подумал, прежде чем молодцевато поигрывать рулем на серпантине, напевая «аля-баля-ля», сигналить «биб!биб!биб!», приветствуя проносящихся мимо таких же маньяков, и скалить зубы, обгоняя слабонервных.

Вот сейчас-то и надо было стукнуть его по плечу, а лучше — по тупому пепельному затылку, но господин драчун, видимо, собрался проучить капризную девчонку: скрестив руки на груди, он с тем невозмутимым выражением, которое обычно напускал на себя после какой-нибудь Анжелкиной истеричной выходки, безучастно смотрел в окно, где в стремительном калейдоскопе горы сливались в сплошную рыжую стену.

— Please, don’t drive so fast! — Тонкий девичий голосок прозвучал сладко-сладко, с тем расчетом, чтобы любитель быстрой езды от неожиданности не вывернул руль в пропасть, а этот старый осел стрельнул из-за плеча антрацитными глазами и разулыбался.

И все-таки горы замедлили свой бег. Окружающая действительность — желтовато-коричневая, с редкими зелеными пятнами — не вызвала бурного восторга. Живьем экзотика выглядела куда скучнее, обыденнее, чем в каталогах или на экране, но от ультрамариновой панорамы моря, искрящегося в лучах невиданно мощного солнца, захватило дух. Выдохнуть не удалось — вдали, под горой, возникла волшебная страна! Сверкающий голубизной и золотом кружевной дворец, белые шезлонги на изумрудных газонах, бассейны с синей водой, янтарный песок пляжа… Только попасть в этот Эдем, кажется, было не суждено! — вновь набравшая обороты колымага так резко накренилась вправо, что головокружительный вираж с горы мог стать первым и последним в жизни!

— Ой, мамочка!!!

Зажмурившись от страха, она бросилась на грудь к тому, кто обязательно, непременно спасет, а он, само собой, уже кинулся спасать. В результате они больно-пребольно стукнулись лбами. Ойкнули, протяжно охнули, снова в панике вцепились друг в друга — погибать, так вместе! — и расхохотались, когда «кадиллак», совершив заключительный пируэт на площадке перед отелем, застыл как вкопанный.

— Вот, циркач! Гастелло, ё-моё! С благополучным прибытием, Татьяна!

Шок от красоты был во сто крат мощ

нее первого сильного впечатления от заграницы. Кое-кто, привыкший отдыхать во дворцах, направился на ресепшен, а кое-кому пришлось мобилизовать всю волю, чтобы с улыбочкой «вообще-то ничего отель» откинуться в глубоком, мягко пружинящем кожаном кресле: по-восточному пышная роскошь — цветные фонтаны, бассейн с золотыми рыбками, яркие мозаики, остролистные пальмы — просто подавила. И адаптация, судя по всему, предстояла долгая.

Ничего подобного! Стоило перевести глаза на стеклянные лифты, откуда выходили загорелые, красивые, веселые люди, и, никогда прежде не видевшая так много счастливых людей сразу, она быстро зарядилась их мажорным настроем и ощутила себя участницей грандиозного, многонационального праздника.

Завсегдатай пятизвездочных отелей возвращался все той же вальяжной походкой, улыбаясь краешками губ.

— Как отель, нормальный? Если не нравится, можем рвануть в другой.

— Нравится — это не то слово! Здесь так красиво, что можно сойти с ума!

— Ну, с ума-то не надо. Хватит на сегодня и одного полоумного… хи-хи-хи… Ладно, пошли, раз нравится.

Его чуть влажная рука коснулась локтя, и яркие краски, позолота и серебро мгновенно потускнели. Фонтаны больше не журчали. Ослепшая и оглохшая, она вступила в лифт и замерла, парализованная теми чувствами, которые не поддаются описанию.

На четвертом этаже мягкий ковролин поглощал звук шагов, но, увы, не мог заглушить отчаянный стук сердца. Еще минута, полминуты…

— Ага, вот и наши! — Вытащив из кармана почему-то два ключа, он распахнул одну дверь, затем другую. — Выбирай, какой тебе больше нравится.

— Я… я не знаю.

— Тогда давай тебе правый, мне левый. Короче, заходи, а я пойду душ приму с дороги. Встретимся через полчасика. Пока!

И он ушел! Затряс воротом рубашки, будто умирал от жары в прохладном отеле, где повсюду работают кондиционеры, и сбежал! Потрясение было слишком велико, чтобы ограничиться тяжелым вздохом. Отвергнутая — кажется, уже в третий раз за полгода! — она не сумела сдержать слезы и, расплакавшись, упала на широченную двуспальную кровать, плотно, без единой морщинки, застланную зеленым шелковым покрывалом, которое сейчас должно было бы валяться на полу вместе со стремительно сброшенной одеждой… Как он мог уйти?! Или он надеялся, что в благодарность за предоставленные шикарные апартаменты Татьяна сама повиснет у него на шее?

Признаться, так думать о нем и о себе ужасно не хотелось, и мысли приняли другое направление: по-видимому, у взрослых мужчин иная поведенческая мотивация, нежели у мальчишек. В самом деле, что же сравнивать его с Павликом, который не ушел бы ни за что? Павлик, между прочим, никогда не задумывался о том, что, прибегая на свидание прямо с тренировки, своей прилипшей к телу футболкой и особенно запахом пота может сильно омрачить радость встречи. Взрослый мужчина не мог позволить себе после двенадцати часов в дороге — с самолета на самолет, потом в душной колымаге — накинуться на девушку с объятиями, вот и все… И сейчас, за стеной, разделяющей два номера, черноволосый после торопливо принятого душа, он уже наверняка скреб «станком» по щеке, то и дело оттопыривая ее языком. Затем он вскинет подбородок и прикусит нижнюю губу. Мужчины необычайно симпатично гримасничают, когда совершают этот свой каждодневный ритуал. Смахнув остатки пены, господин чистюля накапает в ладонь лосьона, с наслаждением похлопает себя по лицу и шее и, лукаво сощурившись, улыбнется своим счастливым мыслям…

Стук в дверь привел в полное замешательство: когда же это он успел побриться?

За дверью стояли два усатых дядьки цвета воронова крыла. Маленький держал на вытянутых руках вазу с цветами, высокий, похожий на Саддама Хусейна, прикатил столик с фруктами и шампанским.

Усатые уставились так, как будто дверь им открыла не студентка третьего курса Таня Киреева, а сама божественная Афродита. Застывшие в тупом восхищении взгляды, конечно, очень льстили, но когда низкорослый, ослепший от неземной красоты, зацепился за ковер и чуть не грохнул вазу, «Афродита» посчитала за лучшее отвернуться. Глаза нашли на стене картину местного живописца — парочка усталых верблюдов в пустыне — и решили на них и отдохнуть, пока излишне впечатлительные коридорные не выкатятся вместе со своим столиком… Ну, слава аллаху, выкатились!

Овальное блюдо с горой прозрачно-желтых абрикосов и черной, как глаза южан, черешни посылало импульсы страсти, а чарующий аромат колоссального — словно для примадонны! — букета роз, по-восточному пышных, вобравших все оттенки долгого солнечного дня, с бархатно-красной серединкой, придающей им сходство со спелым персиком, наполнил сердце сумасшедшей нежностью к сбежавшему мужчине: ему хотелось, чтобы это по-настоящему первое свидание было романтичным, сказочным, незабываемым!.. Что ж, да будет так!

Контрастный душ добавил пурпура в щеки, расчесанные щеткой колечки волос надо лбом распушились и образовали нимб. Новая бирюзовая маечка превратила серые глаза в почти синие и не так уж плохо сочеталась со светло-кофейными брюками, хотя безусловно не могла конкурировать с эксклюзивными нарядами тех стильных девчонок, что порхали внизу, в холле, словно яркие бабочки.

Тук, тук-тук!

Если она, неожиданно для себя самой, вдруг невероятно смутилась, услышав этот стук, то протиснувшийся в едва приоткрытую с перепугу дверь мужчина, кажется, был смущен еще больше. Либо великодушно подыгрывал.

— А я это… шел мимо. Дай, думаю, зайду. Ты не против?.. Нет?.. В принципе, ты такая куколка, что мне тут вроде и делать нечего.

— Почему? Вы тоже очень даже ничего себе.

— Точно? Вообще-то я старался!

На сей счет не возникло никаких сомнений. Выбритый до блеска, в свежей бледно-голубой рубашке, он выглядел на все сто! И с большим гаком.

Усевшись в кресло, он поставил на пол красный пакет SAKS FIFTH AVENUE и скосил глаза на блюдо с фруктами:

— Можно ягодку? А сама почему не ешь?

— Еще не успела.

— Это ты зря. В принципе можно и не успеть.

Черешни начали исчезать одна за другой. Надо думать, все с той же целью — разрядить напряженность. Не глядя на свой пакет, он постучал по нему носком ботинка.

— Слушай-ка, я тут чемодан разбирал, нашел кое-что. Вот принес. Только ты мне сразу скажи, что не разозлишься. Если разозлишься, тогда я все это барахло лучше с балкона выкину. Или обратно в Америку отвезу. Неграм отдам.

— Это, я так понимаю, те самые злополучные подарки из Америки?

— Угу, они, проклятые… — Вложив в глубокий вздох, кажется, всю меру своих «жутких страданий» двухнедельной давности, шутник задумался, насупился и, подхватив пакет, решительно направился к балкону. — Выкину, и дело с концом! Я такого больше не переживу!

Разве можно было допустить, чтобы довольно-таки внушительного вида пакет упал на чью-нибудь невинную голову?

— Успокойтесь! Зачем так горячиться? Дайте… ну дайте же!

— Нет проблем, держи!.. Но тогда давай уж примерь, а? Дверь в ванную в принципе можешь не запирать, я не буду подглядывать. Если только совсем чуть-чуть…

Тонкие бретельки завязывались на шее, а вся пока еще не загорелая спина оставалась открытой. Отражение в зеркале — и на общем плане, и на крупном — доказывало со всей очевидностью, что синий махровый сарафанчик идет так, как не шло ничто и никогда. Сшили Тане сарафанчик, нет такого у подруг… Волосы были закручены в толстый жгут и заколоты на макушке.

— Ух ты, какая хорошенькая! Обалдеть!

К янтарным трикотажным шортам с коротким топом больше подходила косичка, заплетенная тоже от макушки.

— Класс! Надо же, как тебе идет!

Стильный белый комбинезон с широкими брюками требовал раскованности — распущенных волос, рук, с вызовом засунутых в боковые карманы, приподнятых плеч.

Эффект получился ничего себе! — потрясенный зритель поперхнулся абрикосом.

— Кхе-кхе!.. Купальник не мерь, а то подавлюсь! Кхе-кхе! КХЕ!!! О-о-ох… вроде я уже подавился… Скорей стучи мне по спине! Умираю… Кхе-хе-хе-е…

Кто бы мог подумать, что хриплый, смертельный кашель — всего лишь хитрая уловка, что умирающий поймает на лету кинувшуюся к нему со всех ног доверчивую девчонку, подхватит ее на руки и долго-долго будет кружиться с ней по номеру! Целуя и смеясь. Смеясь и целуя.

С пляжа доносилась зажигательная музыка, но музыкальный мужчина не включился в ее ритм. Задумчивый, он ел экзотическую рыбу с салатом, отлично орудуя ножом и вилкой, отпивал из бокала минеральную воду и время от времени посматривал на свою молчаливую сотрапезницу каким-то странным, исподлобья, словно бы испытующим взглядом. Чтобы не встретиться с этим взглядом, не разгадать его смысл и вдруг не расстроиться, она сосредоточенно отрезала кусочки шашлыка, прятала глаза в бокале с красным вином или рассматривала пестрые петунии на балюстраде веранды.

Хотя мысль о том, что он, взрослый мужчина с определенным жизненным опытом — а если верить Анжелке, очень даже богатым опытом! — имеет возможность сравнивать, казалась нестерпимой и не следовало думать об этом, непослушная голова снова и снова задавалась вопросом: испытал ли он тоже нечто особенное, необыкновенное или «Татьяна» ничем не отличалась от других его подружек?.. Судя по его меланхоличному спокойствию, скорее всего, — ничего новенького.

На фиолетовую скатерть легла белая пачка «Парламента». Тонкая золотая зажигалка. Появился неплохой повод нарушить молчание, которое чересчур затянулось и могло уже сказать гораздо больше, чем лихорадочный блеск ревнивых глаз.

— Вы курите разве?

Меланхоличный мужчина, оказывается, только и ждал кокетливой улыбки, чтобы самому заулыбаться:

— В принципе нет. Просто чего-то со мной такое… сам не пойму какое. Короче, надо малость приземлиться. Как в анекдоте про выхлопную трубу. Но если тебе не нравится… — Сигарета тут же очутилась в пепельнице.

— Нет-нет, курите на здоровье!

Своим ответом он снял все вопросы и подвопросики. Почувствовав себя единственной и неповторимой, она наконец-то распробовала вкус густого, темного «бордо» и на радостях обмакнула большущий кусок горячего шашлыка в обжигающе острый соус.

Выпуская дым шутливыми колечками, он не отрываясь смотрел на жующие мясо губы. Полчаса назад такие податливые под его губами и такие самостоятельно настойчивые, что ого-го! Между тем его манера стряхивать пепел резким движением указательного пальца неожиданно напомнила о другом мужчине. О папе… Кошмар! Если папа когда-нибудь узнает, что его сугубо положительная дочь отправилась не в археологическую экспедицию, а отдыхать с женатым мужчиной, у папочки определенно будет инфаркт. Про Инусю и говорить нечего.

— Татьяна, ты опять загрустила? Что не так? Жалеешь, что поехала? Ну… я имею в виду со мной.

Прозвучавшая в его интонации нотка неуверенности в себе ошеломила настолько, что из головы мгновенно улетучились все мысли не о нем. Похоже, неотразимый мужчина сомневался в своей неотразимости. С ума сойти!

— Представляете, я вдруг вспомнила, что впопыхах оставила дома включенный утюг!

Он не захотел допытываться до истинных причин грусти — с готовностью рассмеялся:

— Ох, какая же ты приколистка! Почти как я. Что тебе заказать на десерт? Как насчет мороженого? Какое ты любишь?

— Всякое. И много-много!

Заговорщически подмигнув, он по-новорусски надулся, сделал отмашку официантам, и к столику мгновенно примчались два черно-белых джигита при галстуках. Один загремел грязными тарелками, другой, с сахарными зубами, склонился в ожидании распоряжений.

— Короче, кишкильдыр, притащи-ка нам мороженого. Много-много! И ходчей давай, одна нога здесь, другая там! — Командирский бас и суровое, непроницаемое лицо воинствующего славянофила ужасно смешно не сочетались с текстом, однако, чтобы не обидеть официанта, со смехом и веселым комментарием стоило повременить, дождавшись, пока белозубый парень не удалится на расстояние абсолютной глухоты.

— Интересно, а если бы мы с вами находились, скажем, в Буркина-Фасо, вы тоже изъяснялись бы исключительно по-русски?

— В Буркина-Фасо? Был я как-то раз в этом Буркине. Название больно занятное. Дай, думаю, смотаюсь на недельку, посмотрю, вроде никто не был, а я, один такой умный, был. Неслабая, я тебе скажу, жарища! Короче, я там вообще изъясняться не мог. Так всю неделю и провалялся в этом чертовом Уагадугу с мокрым полотенцем на голове.

Официант уже летел обратно, по-восточному держа высоко над головой поднос с двумя огромными порциями мороженого. Выставив их на стол, парень вдруг жадно сверкнул маслинами глаз, а по дороге обратно на кухню, воспользовавшись тем, что суровый русский господин сидит к нему спиной, совсем обнаглел — без конца оглядывался и скалил зубы.

— Вы не знаете, почему все работники местной сферы обслуживания смотрят на меня так, как будто хотят съесть? Какие-то ненормальные!

— А я разве что-нибудь другое тебе говорил, когда ты меня ксенофобом обозвала? Ты думаешь, наш полоумный водила чего так забубенивал? Перед тобой выпендривался. Вот я и разозлился. Жуть как к деду приревновал! Короче, ты смотри, Татьяна, без меня ни шагу! Чует мое сердце, украдут тебя эти чурки!

— Не волнуйтесь, никто меня не украдет. Ешьте лучше мороженое. Вы какое больше любите, шоколадное?

— Как это ты угадала?

— Во-первых, вы не сводите с него глаз и облизываетесь, а во-вторых, шоколадное априори вкуснее. Но ради вас я готова пожертвовать им.

— Ха-ха-ха!.. Ешь, ешь, не бойся, я пошутил! — Придвинув обе порции, он подпер кулаками щеки и начал выдумывать всякие смешные глупости, сопровождая их устрашающей мимикой. — Вот выйдешь без меня погулять, а эти темпераментные дети Востока как выскочат из кустов! Накинут тебе пыльный мешок на голову, на коня и — фью! — в горы. Будешь тогда кричать: Николай Иваныч, родненький! Помогите! Спасите! Ой, мамочка! Ой-ё-ёй! Ай-я-яй!.. Зря смеешься. Ты думаешь, они тут дураки? Уже, небось, прикинули, кто здесь самая хорошенькая девчонка.

— А вы, я смотрю, тоже уже успели разглядеть всех девчонок?

— Ну, это минутное дело. Когда глаз наметанный.

Ветер трепал светлые волосы. Словно Пенелопа, она вглядывалась в зеркальную даль Эгейского моря, и сердце разрывалось при мысли, что он не вернется. Когда солнце определенно сместилось правее, а море у горизонта по-прежнему осталось пустынным, охватил прямо-таки животный страх. И не в последнюю очередь уже за себя: а вдруг он, правда, не вернется? Что тогда делать — одной, в чужой стране, с мизерным количеством денег, без обратного билета и, кстати, паспорта, который заботливый спутник предъявлял везде вместе со своим и забыл отдать?.. Кроме околачивания порогов в российском консульстве воображение нарисовало еще и унизительный допрос в местной полиции: а вы, собственно, кем приходитесь господину Швыркову? Любовница? — и грандиозный скандал по возвращении в родное отечество. Как же можно быть таким безответственным эгоистом, черт бы его побрал!

У горизонта показалась малюсенькая точка. От сердца немножко отлегло, но затуманенный слезами взор еще долго был прикован к морю. До тех пор, пока точка не обрела отчетливых очертаний знакомой дурной головы. Теперь уже не потерянная, а страшно злющая из-за тех бессмысленных, горьких слез, которыми оплакивала утонувшего бедняжку, а он, здрассьте-пожалуйста, возвращается с того света неспешным, размеренным брассом, она поскакала на цыпочках по раскаленному песку немноголюдного в послеобеденный зной пляжа и уселась на лежак с твердым намерением устроить «Одиссею» крупное аутодафе.

Он вышел на берег, разбрызгивая ладонями искрящуюся воду, какой-то сам по себе счастливый, и повернулся лицом к солнцу. Капельки воды сверкали на широких, чуть вздымающихся после дальнего плавания плечах и мускулистой, загорелой спине. Вспомнился полутемный номер на четвертом этаже, сладкий запах роз цвета спелого персика, и, чтобы не утратить воинственного пыла, пришлось устремить взор в другую сторону — туда, где валялись две бронзовые особы того неопределенного возраста, который начинается после сорока и тянется до бесконечности, законсервированный пластическими операциями и прочими достижениями современной косметологии.

Подумать только! Несмотря на свои, по меньшей мере, сорок пять, одна из теток, та, что выставила на всеобщее обозрение колоссальную, не иначе как силиконовую грудь, едва прикрытую купальником, чрезвычайно заинтересовалась стоящим у воды мужчиной — беззастенчиво разглядывала его из-под руки. Мало того, что сама насмотрелась, проклятая, так еще и толкнула в бок уткнувшуюся носом в полотенце подругу:

— Жанк, глянь, какой мужик сексуальный!

Так называемая Жанка — курносый мопс в широком золотом ошейнике, стремительно оторвалась от надувного матраса, нацепила очки и скривилась:

— Морда не очень.

— Зачем тебе его морда? Ты глянь, тело какое! Супер! И с главным там все в порядке!.. Ха-ха-ха! Я б такому прямо здесь дала!

Впору было провалиться сквозь землю, а необузданное воображение, по-видимому, задавшееся сегодня целью выдавать сплошной негатив, еще и преподнесло иллюстрацию к услышанному: песок, жадные, кроваво-алые губы и он. Громкий смех за спиной повторился и стих: предмет вожделения вернулся на свой лежак.

— Ты чего такая красная? Ну-ка, быстренько намажься кремом!

— Вместо того чтобы без конца руководить, вы бы лучше задумались о собственном поведении! Зачем вы уплыли черт-те куда? Я из-за вас чуть с ума не сошла!

Изумленно вскинув брови, он тут же заулыбался, придвинулся вплотную и потерся прохладным лбом о сердито вздернутое плечо:

— Извини, не сообразил… Понимаешь, я не привык, чтобы за меня кто-нибудь особо волновался… Короче, я и представить не мог, что такая классная сероглазая девочка будет сходить из-за меня с ума! — Рассмеявшись, он откинул прядь волос с пунцовой щеки, и стал чувственно, не по-пляжному, целовать щеки, плечи, шею, губы.

— Не нужно, пожалуйста… смотрят.

— Кто смотрит? Эти две кошелки, что ли?.. Ишь, уставились! Видать, неслабо истосковались телки по мужику. Давай подзаведем их, а? Чтоб им мало не показалось. Пусть подергаются!

— Можете заводить кого угодно, только без меня! — Еле увернувшись от настойчивых ласк, после его неожиданно пошлых, плебейских выражений, вызвавших приступ брезгливости — и к нему, и к себе самой, она подскочила и передвинула лежак подальше. Однако через полсекунды поехала обратно.

— Я сказал, намажься кремом, обгоришь!.. Ах, мы не желаем? Ну заяц, погоди! Сейчас я тебя сам намажу! — Насев на ноги, он принялся водить ладонями по спине. Вовсе не так, как положено при размазывании крема для загара.

Бронзовые тетки, наверное, получали несказанное удовольствие, наблюдая, как по-хозяйски уверенно обращается «этот мужик» со спиной своей «девки» — именно так, скорее всего, они и определили ее статус.

— Отпустите меня сейчас же!

У кромки воды, прежде чем тоже уплыть черт-те куда, она повернула руки к солнцу белой-пребелой изнанкой и демонстративно застыла в позе вольной птицы, которая сейчас взмахнет крылами и улетит в голубую высь. В чистый, светлый мир, где нет ни телок, ни кошелок, ни сексуальных мужиков. Но… ах попалась, птичка, стой! Не уйдешь из сети, не расстанусь я с тобой ни за что на свете! — господин птицелов закрыл зону свободного полета своим выдающимся телом.

— Кончай загорать! Правда ведь обгоришь. Блондинкам в первый раз нельзя так долго на солнце. Давай-ка лучше уйдем. Погуляем в парке или смотаемся в поселок, купим тебе что-нибудь веселенькое.

— Веселенькое? Мерси, конечно, но с вами и так не соскучишься. Все-то вы знаете — и про блондинок, и про истосковавшихся телок! А насчет «купим» я, кажется, уже ясно дала вам понять, что эта тема меня не волнует!

По-кошачьи желтоватые на ярком солнце глаза превратились в щелочки. Как у Анжелки, когда она злится.

— Пардон, запамятовал. Обычно ведь девчонки сами пристают — купи то, купи это.

Вполне возможно, это была всего лишь очередная шуточка, но невыносимо обидная.

— Бедненький! Так ведь и разориться недолго! Девчонок-то у вас, говорят, несть числа, и каждой купи!

Он отшатнулся, будто от удара наотмашь:

— Кто это говорит? Кто?!

— Никто.

Конечно же, он догадался кто, презрительно хмыкнул — то ли «нашла, кого слушать!», то ли «какие же вы все дуры!» — и ушел на свой лежак. Растянулся на нем как ни в чем не бывало, однако его пятки с налипшим песком смотрели с укоризной: от тебя, Татьяна, мы такого не ожидали! Если честно, она и сама не ожидала, что способна на такую низость: непримиримая Анжелкина оппонентка, она не нашла ничего лучше, как использовать в ссоре с ним информацию, полученную от Анжелки.

Но он, между прочим, тоже был виноват. Еще как! Зачем он вел себя так развязно? Зачем нес какую-то пошлую чушь, намекал на каких-то там блондинок, девчонок? Будь он убогим коротышкой, тогда понятно. Нормальный, и даже более того, мужчина, по логике вещей, не должен хвастаться своими победами. И что это за странное желание подзаводить каких-то великовозрастных баб? Другого слова не подберешь!

Неожиданная догадка все расставила по своим местам, объяснила его развязность, пошлость и агрессию: он тоже слышал их гнусные комментарии в свой адрес и невероятно разозлился. Еще бы не разозлиться, когда тебя оценивают как животное!

Маленькие ладошки эротично помассировали горячую спину, добрались до влажной стрижки, и, как только обиженный на весь свет бедняжка обернулся:

— Ну что тебе? — нежные девичьи руки стальным обручем сомкнулись на его шее. Ого-го! И напрасно, зацелованный, он крутил головой, пытаясь вырваться, напрасно снова и снова молил о пощаде: — Татьяна… пусти… задушишь!

— Потерпите… еще чуть-чуть. Сейчас кошелки скончаются, и я вас отпущу… Ура! Смотрите, они спасаются бегством! Мы победили, и враг бежит, бежит, бежит!

Багровый, всклокоченный, он вытаращенными, ничего не понимающими глазами обвел пляж, увидел, как волокут за собой матрас и нервно оглядываются поспешно покидающие насиженное местечко ненавистные ему телки — в полный рост удивительно похожие на сохранившиеся от первобытно-общинного строя статуэтки тяжеловесных палеолитических венер — и, громко расхохотавшись, заключил свою мучительницу в наикрепчайшие объятия. Так, что косточки затрещали.

— Ух, какая же ты..! Короче, лучше всех!

Серебристое парео развевалось на ветру, ноги утопали в золотистом песке. Сильная мужская рука обнимала за талию «девочку-лучше-всех» в самом красивом на всем пляже перламутрово-белом купальнике очень по-хозяйски, но это отнюдь не раздражало. Напротив, создавало приятную возможность сначала завладеть вкусной-превкусной родинкой под смуглым ухом, потом переключиться на солоноватый подбородок с ямочкой. Оторваться от него можно было лишь в одном случае — если беспокойную голову посетит грандиозная идея.

— Предлагаю вместо шопинга залезть вон на ту гору!

— Ну, уж нет! Там жарища знаешь какая! Смертная.

— Пожалуйста! Оттуда наверняка открывается умопомрачительный вид, и потом, я ни разу в жизни не была в горах.

Соседняя подушка еще хранила гипнотический запах парфюма. «Я не смогу с тобой уснуть, а мне обязательно надо выспаться. Иначе я не человек. Пойду к себе, ладно? Ты не обидишься? Точно? Тогда пока, целую, спи».

Натура мучительно впечатлительная, она, само собой, тоже не могла уснуть. Ни с ним, ни без него. Перед закрытыми глазами взлетали самолеты, мелькали горы, волна набегала на берег, в одно яркое, бесконечное видео сливались все эпизоды и эпизодики необыкновенно длинного прошедшего дня, вместившего так много солнца, ветра, моря, серьезного и смешного.

Они все-таки полезли на эту чертову гору. По узкой, каменистой тропке. Выжженная трава, сухой ковыль, колючки. Жара. Градусов тридцать пять по Цельсию. Здорово! Горячий песок и острые камешки забивались в шлепанцы. Не беда! Ближе к вершине цеплялись руками за раскаленные камни — ни деревьев, ни кустов. Господин-великий-путешественник, покоритель Северного полюса и Центральной Африки, пытался непринужденно насвистывать сзади, но про себя, наверное, ругался отчаянно — жарища, и правда, царила смертная!

Однако мероприятие того стоило. Вид с горы действительно был умопомрачительный: за тонкой дымкой, далеко в море, словно уснувшие медведи, лежали острова.

— Да, Татьяна, классно! — Моментами весьма романтический мужчина, он обнял сзади, положил подбородок на плечо и замер, тоже зачарованный многомерной синевой.

— Знаете, я сейчас подумала… чтобы постичь величие мира, нужно взглянуть на него с высоты. Внизу нас отвлекает множество некрасивых, будничных деталей…

— Вроде мы в самолете это уже проходили? Или я чего подзабыл? — Вредный насмешник расхохотался, и громкий смех эхом прокатился по всей лысой горе. Но и его перекрыл истошный вопль:

— Змея! Ой, мамочка!

— Ты чего, Татьяна, какая змея? Небось, ящерица.

— Нет, змея! Кобра! Или удав! — Дрожа от ужаса, она вцепилась в футболку своего единственно возможного спасителя и в полуобморочном состоянии повисла у него на шее: по тому самому камню, на которой только что опиралась рукой отважная исследовательница гор, чтобы совершить последний шаг и достичь вершины, проползла здоровенная змеища! — Как хотите, я обратно не пойду. Все! Я больше вообще не сдвинусь с этого места!

— И что теперь делать? Вертолет вызывать? Говорил я тебе, нечего по джунглям шляться. А если б тигр вышел перекусить?

Господин-шутник все подхихикивал, чрезвычайно довольный тем обстоятельством, что теперь ему уж точно больше не придется шляться ни по каким раскаленным горам и джунглям, и игриво постукивал пальцами по голой спине глупой искательницы приключений, отправившейся в опасный поход в малюсеньком сарафанчике и шлепанцах.

— Умоляю, придумайте что-нибудь! Я панически боюсь пресмыкающихся!

В ту же секунду она почувствовала себя в полной безопасности — на руках у храброго мужчины, для которого и кобры, и удавы — тьфу, так себе, мелочь, ящерицы. Однако на всякий случай, чтобы снова не увидеть какое-нибудь ползучее чудовище, несчастная трусиха обвила руками горячую шею героя своего романа и спрятала глаза под его щекой. Осторожно переступая с камня на камень, милый, добрый, славный, истинный джентльмен, он начал спускаться вниз. Тесная близость двух тел под палящим солнцем очень скоро привела к тому, что пассажирке стало совершенно нечем дышать, а по его горячей щеке заструился пот.

— У вас есть носовой платок? Дайте, пожалуйста. Я давно собиралась провести некий эксперимент.

Багровая щека была насухо вытерта чистейшим носовым платком, и эксперимент начался. Приятный во всех отношениях. И змей не видно, и время в пути летит побыстрее.

— Надо же! На вашей правой щеке уместилось семнадцать поцелуев! Я была уверена, что никак не больше пятнадцати.

— Давай-ка теперь посчитай на левой! — Притормозив, он на миг опустил свою ношу на землю и — опаньки! — ловко перекинул с руки на руку. Зашагал веселее, не без иронии насвистывая: Лучше гор могут быть только горы… — чем нарушал чистоту эксперимента… — Так сколько?

— Восемнадцать с половиной! Сдается мне, у вас асимметричное лицо!

— Это ты считать не умеешь. По арифметике, небось, двойка была?

— Я отличница! У меня, между прочим, золотая медаль.

Последние шагов пятьдесят до шоссе, несмотря на повторные, проверочные подсчеты, скорость все уменьшалась.

— Слезай, отличница. Ишак сейчас сдохнет! — Усевшись прямо на пыльный асфальт, он обхватил голову руками и простонал нечто похожее на «зачем только я с тобой связался, идиот?».

Чувство солидарности и, разумеется, вины требовало приземлиться рядом, в пыль, атрофированными после подсчетов губами прошептать: «Извините меня, пожалуйста!» — и ласково отбросить слипшийся чубчик с сизого лба. Всего этого оказалось достаточно, чтобы в неживых глазах загорелись лукавые огоньки:

— Не, в принципе мне на этой горе очень понравилось!

Чтобы больше не огорчать его ничем и никогда, пришлось «с радостью» согласиться на вечерний шопинг. В каждой лавочке важный господин морщился: «Тоска!» — и тут же наметанным глазом высматривал что-нибудь «веселенькое». Длинную полосатую юбку из американского флага. Бейсболку с громадным козырьком — утиный нос. Белоснежную тунику, точно такую, как на римлянках в учебнике Древнего мира. Соломенную шляпу с большущим лиловым бантом. Восточный медный чайник — «придем, Татьяна, чайку попьем». Папуасский браслет из разноцветных ракушек. И, что уж никак не вписывалось в рамки «веселенького», толстую золотую цепочку.

— По-моему, мы с вами так не договаривались!

— Да это… это подарок от фирмы. Раз дают, надо брать. Что мы, дураки, что ли?

— Напротив, мы хитренькие-прехитренькие.

А какой был ужин! На белой веранде, увитой розами. Респектабельный мужчина в белом костюме от «Гуччи» и очень даже ничего себе блондинка в белом комбинезоне.

Впрочем, все это ерунда! Антураж. Гламур. Гораздо более важными были взгляды, улыбки и полуслова. И если это не любовь, то что это?.. В своем белом костюме он выглядел точь-в-точь, как тот влюбленный капитан, что снился.

За балконной дверью грозно шумело и вздымалось безобидное, плоское днем море и где-то далеко-далеко мерцали тусклые огни. Скорей бы утро! Утром все проще, легче, понятнее.

2

Щебетали птицы в кронах низких сосен, море сверкало, а глупенькие обитатели дворца все еще покоились в объятиях Морфея. Лишь какой-то парнишка в маске и ластах, будто неуклюжий пингвин, заходил в море возле горы. Ее тень делала воду черной. Раннее солнце еще не добралось туда и не успело прогреть песок пляжа.

Пестрые камешки у воды — плоские, продолговатые, круглые — были совсем ледяными. На сыром песке из них сложился кружок. Небольшой камешек посередине — нос, два длинненьких — узкие глаза. Каменные губы заулыбались: привет! — Привет, господин весельчак! — Это что еще за «господин»? — А как прикажете вас называть? Николаем? Доброе утро, Николай! Спокойной ночи, Николай! Извините, но это полный идиотизм! Колей вас тоже не назовешь. Согласитесь, ну какой вы Коля?

С именем, правда, крупно не повезло: утратив свою царственность вместе с крушением российского самодержавия, Николай без отчества ассоциировался исключительно с участковым милиционером или сантехником, Коля — с гундосым Колькой Бороненко, прозванным за свою выдающуюся тупость Коляном-Бараном.

Эврика! Колян-Баран, спасибо ему большое, подарил бывшей однокласснице отличную идею о прозвище. Ласковом или шутливом прозвище — разумеется, для внутреннего пользования — вместо скучного местоимения «он», в последнее время по понятным причинам вытеснившего «бизнесмена», «нефтяника», «Анжелкиного отца» и так далее.

Казалось бы, чего проще придумать производное от Николая? Так нет же, милицейское имя не поддавалось модификациям. Во всяком случае в голову не пришло ничего, кроме металлического никеля и вредного для здоровья никотина.

С Колей дело пошло веселее: колокольчик, колобок, колечко, колючка… Стоп-стоп-стоп! Между прочим, первый, незабываемый, поцелуй с небритым мужчиной в утонувшем в проливном дожде «мерседесе» был именно колючим. Сладостно-колючим. Однако Колючка звучало не ласково и не шутливо. Тогда — Колючкин! Господин Колючкин. Господин К. Из города N. Откуда ни возьмись набежала волна, сдвинула пестрые камешки, и весельчак заулыбался еще шире. Стало быть, ему понравилось!

Золотистый песок уже приятно согревал ступни, замерзшие после долгого топтания у воды, но по рукам все еще бежали мурашки. Быстро переупаковавшись в сухой сарафанчик и погрузившись в солнечный шезлонг, уже в который раз за сегодняшнее только-только начавшееся утро она испытала состояние легкой эйфории.

Парень у горы, похоже, нанырялся. Задом наперед выбравшись из моря, он стащил свои гигантские ласты и, засунув их под мышку, зашагал к единственному на всем пляже непустому шезлонгу. Длиннорукий и длинноногий, издали он казался гораздо старше своих пятнадцати-шестнадцати, не больше.

— Привет! Я — Кирив. — Контактный картавый мальчик, по масти напомнивший Павлика, но в отличие от Павлика некрасивый — узкий лоб, непропорционально тяжелая челюсть, — плюхнулся на песок и посмотрел на свою новую знакомую, лаконично ответившую: «Таня», — глуповато-небесными глазами.

— Тебе здесь нвавится? Да? А мне нет. Скучно. Я с отцом приехав. Он с утва до вечева режется в префеванс. На дискотеке одно старье немецкое. А ты в настовник игваешь? Свазимся сегодня? Ты с кем приехава? С водителями?

Вопрос насчет «водителей» мог бы насмешить, если бы не смутил необходимостью отвечать на него: сказать правду этому мальчишке, который, не задумываясь, обращался на «ты», было неловко, но любой иной вариант ответа стал бы малодушным предательством Колючкина.

Далекий парус первого серфингиста, очень вовремя выплывший из-за горы, позволил вместе с Кириллом заглядеться на него и промолчать. Парус одинокий недолго занимал внимание разговорчивого мальчишки: вероятно, посчитав, что наконец-то нашел себе подружку для совместного времяпрепровождения, он начал настойчиво приглашать пойти вместе завтракать и тяжело вздохнул, получив вежливый отказ с мотивировкой: завтракать еще, пожалуй, рановато.

— А я все время кушать хочу! Мама от меня даже ховодивник на замок заквывает. Здововый такой замок, как на савае!

Голод — не тетка! Мальчик с «фефектами фикции» подхватил ласты и понесся к отелю. Оглянулся, призывно махнул, но «подружка» решительно покачала головой: нет, нет и нет! Разве могла она потратить на какого-то мальчишку хоть минуту этого розового утра, наполненного радостью предстоящей встречи и предвкушением завтрака вдвоем с господином К? Он будет прихлебывать дымящийся кофе с густой пенкой, не сводя смеющихся глаз со зверски проголодавшейся после купания Татьяны, подносить к ее губам крупные, черные маслины, закармливать хрустящей пахлавой и потчевать трагическими историями из жизни великого путешественника и неутомимого выдумщика. К примеру, как в Индии упал со слона и переломал ребра, а в Китае «с голодухи» объелся сырых трепангов и чуть не помер. Но, в принципе, ему там очень понравилось!

В половине двенадцатого и белоснежная туника, и золотая цепочка, три часа назад превратившие девчонку с обгорелым носом в знатную римлянку, и высокая патрицианская прическа начали раздражать. Прежде всего своим явным смыслом — стремлением понравиться. Понравиться тому, кто вовсе не спешил постучать в дверь, проспал завтрак вдвоем и, кажется, собрался спать до ужина.

Растрепав волосы и избавившись от золота на шее, голодная и вследствие этого очень нервная, она решительно отправилась в соседний номер. Многократное сердитое «тук, тук-тук» наконец-то возымело действие: дверь открылась.

— А, это ты? Привет.

— Доброе утро. Вернее…

Мрачная спина в коричневом халате словно бы вернула в прошлое: в далекий зимний вечер, на Анжелкину кухню, где полное равнодушие ее отца неожиданно больно ранило растерянную квартирантку. Он и сейчас не нашел нужным улыбнуться, улегся на кровать и закрыл глаза. Что это могло значить?

В углу выстуженного кондиционером номера с плотно зашторенным балконом белел брошенный в кресле костюм от «Гуччи», с журнального стола дохлой змеей свисал рукав черной рубашки, шорты и велюровая футболка, те просто валялись на полу, вместе с полотенцем. Словом, в номере царил ужасный беспорядок, никак не совместимый с его аккуратным обитателем.

— Что у вас случилось?

— Ничего… просто голова жутко болит.

Жутко болит голова! Естественное желание сию же минуту обласкать его и утешить на всякий случай следовало подавить: еще неизвестно, как он отреагирует на бурное сочувствие. По некоторым наблюдениям, люди делились на две категории. Первые ненавидят свои хвори и пресекают все разговоры на эту тему. Ужасно гневаются, когда их спрашивают: «Как вы себя чувствуете?» — из последних сил пытаются остаться независимыми. Такой была Бабвера. Вторые — наоборот, страшно обижаются, если кто-нибудь отнесется к их насморку без должного пиетета. Это — папа. Достаточно красной ртутной ниточке подобраться к отметке «тридцать семь и одна» — полная ипохондрия. Папа укладывается в постель и просит Инусю почитать ему вслух «Войну и мир». Сцену смерти старого князя Болконского.

К какой категории относился данный больной, пока еще оставалось загадкой. Судя по свинцовым векам и упадническому настроению он был сродни папе, но, с другой стороны, не поспешил же он с утра пораньше оповестить всю гостиницу о своем недуге и сейчас не жаловался и не обижался, хотя мог бы, к примеру, сказать: я тут умираю, а ты явилась только в двенадцать часов!

За его видимой отрешенностью могло скрываться все что угодно: и тайное желание сочувствия, и его решительное нежелание, а может, и смущение — поехал с девушкой отдыхать и, на тебе, занемог! — но в любом случае первым делом не мешало навести у него в номере элементарный порядок. Однако, впервые в жизни оказавшись один на один с мужскими вещами и мужскими привычками, сообразить, что куда, было не просто. Пришлось действовать по наитию. Согласно общечеловеческим правилам.

— Что это ты там делаешь? — Один, недоверчивый, глаз слегка приоткрылся.

— С вашего позволения я немножко приберусь. Знаю по себе, что от беспорядка голова болит только еще сильнее.

Возражения прозвучали вяло. Чувствовалось, что забота не действует ему на нервы. Скорее наоборот. В общем, лед отчуждения подтаял и настала пора ненавязчиво перейти к психологической поддержке.

— У меня тоже голова болит частенько. Бывает, просто раскалывается. Однако, знаете, чем хороша головная боль? Она проходит. Это вам не зубы! В прошлом году у меня резался зуб мудрости, так я недели две не находила себе места!

На журнальном столе, под ворохом рекламных проспектов, был найден аппарат для измерения давления, явно спрятанный здесь впопыхах… Ага! Но давление, между прочим, — тоже не чума и не холера, что уж так комплексовать?

— Кстати, вы не пробовали измерить давление? Я, например, точно знаю: если у меня ломит затылок, так что хочется умереть, значит, давление поднялось выше ста пятидесяти. Обычно я спасаюсь папаверином, но можно и папаверин с дибазолом.

За спиной послышалось шевеление, хмыканье и в конце концов отчетливое «хи-хи-хи».

— Ох, какая же ты болтушка! Почти как я. Хватит наводить чистоту, иди, пожалей меня.

— С удовольствием!

Сухие губы, прохладный лоб, непривычная слабость господина-сама-мужественность растрогали чуть ли не до слез. Ответные нежности отличались великой осторожностью.

— Извини, я небритый… Может, лучше пойдешь погуляешь? Чего такой куколке с инвалидом сидеть?

— Не говорите глупостей! Какой вы инвалид? А извиняться нужно мне. Ведь это я во всем виновата. Но, честное слово, я совсем забыла, что вы плохо переносите жару, когда потащила вас вчера на эту идиотскую змеиную гору. Не огорчайтесь, я буду выхаживать вас, пока вы не поправитесь.

Спрятав улыбку, он изобразил подозрительный испуг:

— И как это ты собираешься меня выхаживать?

— Сейчас увидите. Ну-ка, подвиньтесь!

Подобно израненному в боях со свирепыми германцами римскому легионеру, вернувшемуся из многотрудного похода, по-пиратски небритый, он возлежал на взбитых подушках, а «белокурая рабыня» протирала ему лицо и шею холодным, влажным полотенцем, расчесывала щеткой волосы, легкими касаниями пальцев массировала виски, смачивая их благовониями. То бишь любимым парфюмом. Надо было видеть плутовато-самодовольное блаженство, написанное на лице легионера!

— Теперь измерим давление. Вдруг у вас уже сто двадцать на восемьдесят, а мы все еще переживаем.

Черный «рукав» плотно обхватил загорелое, мускулистое предплечье. У Бабверы он всегда сползал. И в ушах застучало совсем иначе — ровно, отчетливо. Белоснежная туника с успехом заменила белый халат доктора.

— Сто тридцать пять на девяносто. Многовато! Прописываю вам постельный режим до завтрашнего дня. Во избежание рецидива. А там — посмотрим.

— Ах ты, доктор Айболит! Надо было тебе, Татьяна, идти на медицинский, у тебя неслабо получается.

Благодарный больной, которого, похоже, никто никогда не выхаживал, точно так же, как никто никогда о нем «особо не волновался», послушно улегся на бочок, и его уютная, домашняя поза настроила на шутливую доверительность.

— Я вам открою маленький секрет: в детстве я страстно мечтала стать актрисой, исполнять роли положительных врачей и учительниц. Как в старых советских фильмах, помните? Ну и, конечно, принцесс, королев и прочих томных леди. Но папа отговорил меня поступать в театральный.

— И правильно сделал.

— Почему вы так считаете?

— Да какие леди? Видала, чего теперь показывают? Сплошной бардак, мордобой и перестрелка.

Интересно! Его аргументы, в сущности, совпадали с папиными, пусть даже он имел в виду и не совсем то, о чем говорил папа, когда убеждал свою упрямую дочь, «обладающую блестящими способностями к науке», отказаться от ее «абсурдной затеи»: «Учти, нет репертуара, нет и актера! В общем, если можешь не быть актрисой, то лучше и не будь». На все возражения: «Ну не вечно же не будет репертуара! Упадок всегда сменяется подъемом!» — не менее упрямый папа пессимистически качал головой: «Засилье масскультуры — явление для нынешней России далеко не случайное, если вспомнить об общем уровне образования и привычке к облегченным соцреалистическим жанрам, и потому не временное», — не желая признаться, что у него просто-напросто аллергия на театр, где папочка провел полдетства, сидя за кулисами в томительном ожидании, когда у Бабверы закончится спектакль или репетиция и они пойдут домой…

— Жалеешь, что не пошла в артистки? — Наделенный недюжинными телепатическими способностями, Колючкин похлопал по руке и, почувствовав, как невольно дрогнула эта рука, сам же удивился. — Правда, что ли? Да ну, ерунда все это.

— Если бардак, мордобой и перестрелка, то, разумеется, ерунда. Но если Шекспир, Мольер или Чехов, то позвольте не согласиться с вами. В таком случае актер, в отличие от простых смертных, имеет возможность прожить множество жизней. Причем в самом разном времени и пространстве… Однако вы ошиблись, я вовсе не горюю. Вряд ли из меня получилась бы выдающаяся актриса, а быть посредственностью в искусстве — самое страшное, что только можно себе представить!

— И кто ж это тебе сказал, что не получится? Раз ты так глубоко копаешь, думаю, получилось бы.

Столь неожиданная, ревностная, реакция помогла с легкостью вернуться к прежнему, шутливому тону и незаметно направить разговор в иное русло. Без подводных камней.

— Вы еще не заметили, что мне медведь на ухо наступил? Нет? Правда-правда, я не могу спеть ни одной ноты! Полное отсутствие музыкального слуха. Что для актрисы — огромный недостаток. Кроме того, выдающиеся таланты, они всегда помешанные, одержимые, а во мне нет одержимости. То есть сама по себе она присутствует, однако… как бы вам сказать?.. она многовекторная. В школе я периодически увлекалась то одним, то другим предметом. Собиралась поступать то на философский, то на прикладную лингвистику, то на психфак. В конце концов остановилась на истории. Как на наиболее устойчивом пристрастии. Кстати, и история, если заниматься ею всерьез, тоже позволяет существовать в разных измерениях — в настоящем и в прошлом… Не скрою, меня ожидало некое разочарование. Почему-то я была уверена, что лекции нам будут читать исключительно Грановские и Ключевские, а тут две «пары» подряд «бу-бу-бу, бу-бу-бу»! Мухи дохнут! Ни широты обобщений, ни исторических параллелей. Словом, катастрофически не хватает оригинально мыслящих, незаурядных личностей, энциклопедистов… Чему вы улыбаетесь?

— Да откуда же они возьмутся, личности, за такую зарплату?

Вступать в полемику с «больной головой» было по меньшей мере негуманно, и все-таки острое желание обратить ее в свою веру перевесило все сомнения.

— Мне кажется, вы заблуждаетесь. Во-первых, наши преподаватели по преимуществу люди немолодые, а личность, как известно, формируется в юности, если не в детстве, то есть значительно раньше, чем они стали получать такую зарплату. Во-вторых, согласно вашей логике, все богатые — непременно личности. Но разве это так? В-третьих, увлеченность наукой предполагает отрешение от внешних обстоятельств, а в-четвертых…

— А в-четвертых, пожалуйста, не волнуйся. Когда ты волнуешься, я начинаю нервничать, а мне нельзя. Я больной. — Чмокнув в плечо, он со вздохом: «Ох, вроде опять зашкаливает давление! Даже целоваться нельзя!» — отодвинулся подальше, перевернулся на спину и, нарочито крепко сцепив на груди руки, скосил глаза. — Короче, ты просто еще слишком молодая, потому так и рассуждаешь. Понимаешь, когда ты молодой, ты сам себе хозяин и в принципе можешь жить, как хочешь. Нравится, так читай книжки хоть целый день. А у этих твоих… бубнил, небось, семьи, дети. Какой из него Грановский, если его жена с утра до ночи пилит или дочка денег требует?

— Вы так говорите, потому что не знаете эту среду. У меня папа — преподаватель, и, уверяю вас, никто его не пилит и ничего от него не требует. Кстати, папин пример полностью опровергает ваши доводы. Папа постоянно читает, и именно поэтому сухая наука математика на его лекциях становится необычайно увлекательным предметом. Почти гуманитарным. За формулами и теоремами всегда стоят живые люди — их создатели. Папа знает о них все-все-все! И как они додумались до решения той или иной задачи, и с кем из современников дружили, и даже какие у них были привычки и чудачества. Аудитория всегда набита битком, и студенты ловят каждое его слово…

О папе можно было бы рассказывать бесконечно — о его философском складе ума, феноменальной памяти, гигантском интеллекте и великих, шутливо сформулированных принципах: «Преподаватели, врачи и священники — несчастные люди! Сан слишком ко многому обязывает», — но удержал страх перед скептической улыбкой, в которую в любой момент могли растянуться поджатые в сомнении губы.

К счастью, он не улыбнулся и не усмехнулся, лишь пожал плечами:

— Лично я таких не встречал. Хотя эту, как ты выражаешься, среду тоже совсем неплохо знаю. Обычная по нынешним временам среда! Зачет — пятьдесят баксов, экзамен — сто. Короче, за пять лет заочного обучения я на лекциях раз десять был. Все больше чай с тортиком пил с девчонками из деканата. Душевные были девчонки! Надо курсовую — пожалуйста, контрольную — да ради бога! На финишной прямой погудел с профессором в кабаке, мужик мне готовенький дипломчик притащил, и нет проблем!

— И вы с такой гордостью говорите об этом? Но ведь это не учеба, а профанация!

— Профанация? Может, и так. А с другой-то стороны, когда мне было сочинять эти курсовые и контрольные или на лекциях рассиживаться? И главное — для чего? Я в нефтянке с шестнадцати лет и знаю про это дело больше всех этих гавриков, профессоров-доцентов, вместе взятых! — Явно задетый за живое, он насупился, и его оппонентке, имевшей абсолютно иные «стартовые возможности», сделалось очень неловко за свою запальчивую «профанацию».

— Не обижайтесь, пожалуйста. Я всего-навсего хотела сказать, что жизнь имеет множество смыслов и они не могут быть вписаны в единый контекст. Как в денежный, так и в любой другой.

— Ха-ха-ха! — Уже не расслабленный больной, а прежний темпераментный весельчак, он обхватил свою «маленькую говорунью» и, сотрясаясь от смеха, зашептал в ухо: — Я не над тобой… я над собой… до чего я дошел. Лежу с девушкой в постели и беседую о смысле жизни. И, что самое прикольное, мне нравится. Классно излагаешь! Молодец!

3

Злые пенистые волны лавиной обрушивались на берег, но, не способные справиться с твердыней, как хитрый, изворотливый враг, подобострастно откатывались назад, чтобы, собравшись с силами, нанести новый сокрушительный удар.

Борьба стихий занимала недолго: из мглистой дымки, из ниоткуда, возник высокий силуэт. Ветер изгибал его, рвал ленты широкополой шляпы, закручивал подол длинного платья, и, подгоняемая штормом, по берегу скользила женщина-сюрр. Призрак. Впрочем, оттуда, издалека, от края залива, и девочка, в столь ранний час одиноко сидящая на пляже, наверное, тоже казалась миражом.

С каждым неспешным шагом загадочная незнакомка выглядела все менее по-импрессионистски романтично: в манерном изгибе руки, придерживающей шляпу, в остром колене, облепленном пестрым шелком, пожалуй, уже просматривался злой тулуз-лотрековский гротеск. Мадам а ля парижские подмостки остановилась, перевела взгляд с бушующего моря на пляж и — о ужас!!! — перестав быть незнакомкой, махнула рукой. Так, словно ошеломляющая, не укладывающаяся в голове встреча за тридевять земель ее вовсе не удивила.

— Доброе утро, Танечка!

— Здравствуйте, Людмила Трофимовна.

Соседний шезлонг зловеще скрипнул, потом исполнили похоронный марш тонкие золотые браслеты — это демоническая Людмила не спеша достала из бархатной сумки сигареты и зажигалку.

— Смею вам заметить, Танечка, вы замечательно выглядите. И одеты очаровательно. Очень рада, что вы прислушались к моим мудрым советам… Как вам отдыхается? Потрясающий отель, не правда ли? Не зря он самый дорогой в этой части побережья. И море сказочное, штормит впервые за две недели.

В каждом слове слышался намек. Людмила не попыталась заглянуть в глаза, проверить, какое впечатление производят ее фальшиво-вежливые, хорошо обдуманные фразочки. Очевидно, она и так была уверена в своей безграничной власти над зомбированной «Танечкой», у которой от страха язык прилип к горлу, а шлепанцы — к земле.

Но бывает же такое везение! — с верхней ступеньки лестницы прыжком летучей обезьяны слетел полоумный Кирилл. Взвизгнувшая от неожиданности Людмила так смешно замахала руками, спасаясь от облака песка, взметнувшегося из-под пяток экспансивного мальчишки, что сразу утратила все свое мистически-зловещее величие — обыкновенная суетная тетка, к тому же нервишки у нее ни к черту!

Возмущенное «поаккуратнее молодой человек!» Кирилл попросту проигнорировал.

— Тань, а ты чего вчева на дискотеку не пришва? Я тебя ждав-ждав!

— Я с друзьями ездила на экскурсию. Мы вернулись очень поздно.

Как и следовало ожидать, пустить Людмилу по ложному следу не удалось: она ничуть не заинтересовалась тем, кто, куда и с кем ездил. Курила себе и курила. Информации у нее и так было предостаточно. Еще бы! Ведь это только они с Колючкиным, помешанные друг на друге, не замечали никого вокруг, когда обнявшись гуляли по парку, целовались на пляже и, чуть-чуть навеселе от красного вина, громко хохотали за ужином в ресторане, привлекая всеобщее внимание.

Трепотню Кирилла о вчерашней дискотеке Людмила не дослушала: потеряв всякую надежду на запланированный разговор тет-а-тет — надо полагать, о сумме гонорара за будущее молчание, — она загасила сигарету в песке и криво улыбнулась:

— До свидания, молодые люди. К сожалению, у меня скоро самолет. Счастливого вам отдыха. Что передать Москве?

— Привет гоячий! — В восторге от собственного остроумия, придурочный мальчишка, не способный прочувствовать накал ситуации, по-идиотски загоготал и, выпучив глаза на нелепо-роскошную в ослепительном свете уже прорвавшегося сквозь тучи солнца, кафешантанную Людмилу, снова зашелся от смеха. Причем раньше, чем обалдевшая от его тинейджеровской наглости мадам продемонстрировала декольте до копчика.

— Ха-ха-ха!.. Это что еще за ставая кочевга? Пугаво оговодное!

— Тс-с-с! Тише ты! Замолчи наконец!

— Да вадно, она уже сто лет, как гвухая!

Людмила не оглянулась, но нервная рука на шляпе дрогнула, и, мгновенно сорванное ветром, соломенное колесо понеслось по песку к краю залива.

Автобус в аэропорт отходил в десять часов. Кирилл орал с пляжа: «Тань, ты куда? Ты чего, с ума сошва? Тань!», — а она, точно как сумасшедшая, неслась босиком по острому гравию, отталкивая всех, кто попадался на пути.

И успела вовремя! Милый Колючкин, склонившись к зеркалу, в последний раз перед завтраком вдвоем придирчиво исследовал свое симпатичное, гладковыбритое отражение. На звук повернутого изнутри замка он лукаво заулыбался и, обернувшись, как всегда, широко развел руки, чтобы заключить в объятия… В первые секунды откровенно страстные, потом — игривые, солнечные.

— Ух, какая ты хорошенькая! А почему запыхалась?

— Спешила к вам… Николай Иванович, сегодня море потрясающее! Такое, как вы любите. С большу-у-у-ущими волнами!

Расчет оказался верным: солнечный мужчина сделался мрачнее грозовой тучи.

— И долго ты собираешься величать меня Николаем Иванычем? Может, хватит, а? Или тебе нравится меня дразнить?

— Милый, добрый, хороший, славный, замечательный, пожалуйста, не сердитесь! У меня и в мыслях не было дразнить или обижать вас! Так сложилось… исторически. Сядьте, поговорим спокойно. Умоляю! Мне сейчас пришла в голову очень конструктивная мысль.

Для порядка гневно вздохнув, растаявший от ласковых слов и поглаживаний, он присел на кровать и тем самым предоставил отличную возможность обосноваться у него за спиной, чтобы в случае чего снова крепко обхватить его за шею.

— Собственно, у меня есть к вам предложение. Зовите и вы меня Татьяной Станиславной. Чтобы вам было не обидно…

Хмыкнувший Колючкин на секунду утратил бдительность, и потребовалось приложить минимум усилий, чтобы он упал на синее покрывало. Поверженный, он хихикал под обрушившимся на него каскадом веселых поцелуев и отнюдь не сопротивлялся, когда пальцы хитренькой соблазнительницы начали медленно, одну за другой, расстегивать пуговицы на его рубашке, а ее губы, скользя по открывающемуся перед ними грандиозному, любимому телу, зашептали с назиданием:

— Вам не пристало комплексовать. Вы и сами знаете, что, несмотря на свой «почтенный» возраст, запросто дадите сто очков вперед любому пацану. Я и впредь буду называть вас Николаем Ивановичем. Потому что, во-первых, вам очень идет — вы такой респектабельный! — а во-вторых… нет, во-первых, потому что так вас называю только я.

На электронных часах, между тем, высветилось «10:00». Бедняжке гипертонику больше не угрожали никакие стрессы. Вроде «приятной» встречи с хозяйкой Анжелкиной квартиры.

— Эй, Татьяна Станиславна! Ты чего-то отвлеклась… хи-хи-хи… называй, как хочешь, главное — не отвлекайся.

4

Спина накалилась, точно сковородка, еще чуть-чуть — и зашипит… Ну и пусть зашипит, пусть задымится! Так будет даже лучше. Заметив струйки черного дыма, Кирилл обалдеет и замолчит. Потом закричит. Какие-нибудь сердобольные российские гражданки кинутся за доктором. Раньше доктора прибежит перепуганный Колючкин, подхватит на руки, и не придется ничего объяснять ему. Уснула девочка на пляже, вот и все. Поэтому и не примчалась с моря, как всегда, в девять часов, чтобы растормошить господина-соню.

Время шло, а Колючкин — нет. Значит, он не задумался о причине нестандартного поведения Татьяны, не почувствовал себя виноватым… Но могло быть и по-другому: увидев с балкона, что «обиженная» преспокойненько загорает в компании с Кириллом, он тоже обиделся. Причем тем сильнее, чем сильнее ощущал себя виноватым. Так бывает.

Пожалуй, вариант с «возгоранием» устроил бы всех. Хотя бы временно. Вряд ли удастся раз и навсегда вычеркнуть из памяти вчерашнюю ночь…

В полночь волшебно кружилась голова после ледяного шампанского, губы пахли шоколадом, а новости CNN по забытому телевизору — сообщения о пожарах, наводнениях, катастрофах, — не сочетаясь с прекрасной реальностью, казались новостями с иной планеты. Вдруг все оборвалось. Заухал мобильник, и сильный, страстный мужчина с низким, эротичным голосом превратился в сюсюкающего отца с расплывшимся от умиления, смешным лицом: «Максимка, это ты, сынок? Я так без тебя скучаю! А чего это ты не спишь?.. Что ты, сказал, малыш?.. Нет, как я мог забыть? Обязательно куплю… Алло! Максим! Алло!»

Он еще долго смотрел в одну точку, совершенно забыв о той, которая лишь несколько минут назад, казалось, была для него всем на свете, всей Вселенной! — а когда очнулся, зачем-то вытащил из портмоне фотографию темноволосого, узкоглазого мальчишки, неприятно напомнившего Анжелку, и, впервые нарушив негласный договор умолчания, пустился в восторженные рассказы о своем «классном пацане». Кстати, не слишком-то убедительные. Но суть не в этом! Как же он не замечал, что в полумраке номера уже незримо присутствует его жена? Ведь детей без жен не бывает.

До него «не дошло» даже тогда, когда в его монолог вклинилась скороговорка на одном дыхании:

— Извините, что-то я невероятно

устала сегодня, вы не очень огорчитесь, если я пойду к себе? Тогда целую, пока!

У «себя», потрясенная его предательским «я так без тебя скучаю!», в порыве отчаяния она чуть не вышвырнула с балкона вазу с цветами, упала на кровать и, неожиданно вспомнив, как точно так же плакала в первый день, заплакала уже совсем по другому поводу: осталось только три дня! Вскоре послышался осторожный стук в дверь, но ответом ему была тишина…

Перед глазами забродили радужные круги. Солнечный удар, обретя конкретику, сразу утратил всю свою привлекательность. Этого еще не хватало!

Кирилл, чудо-юдо в маске, прыжками выбирался из моря. Стянув маску, повалился на песок и загундосил то ли испуганно, то ли с восторгом:

— Здововая такая выбина! Акува! Погнавась за мной!

— Не сочиняй.

— Пвавда! Гваз — как фава от «мевса»! Еле я от нее упвыв! — Завернувшись с головой в полотенце, несчастный триллероман с опаской оглянулся, словно «акува» могла выскочить на сушу и настичь его на пляже, и в страхе передернул плечами. — Чего-то меня ковбасит! Пошли на ковт? Ганс фашистский тоже игвать пригребет. Пошли! Пова этому ставому фрицу вога обвомать!

— Он не Фриц и не Ганс, а Хартмут, и никакой не фашист, а дантист.

— А дантист это кто?

— Дантист?.. Ну… дантист — это специалист по Данте.

— А-а-а… а данте чего такое?

— Ой, Кирилл, я даже не знаю, что тебе ответить!

Балкон на четвертом этаже был по-прежнему пуст. Колючкина не тяготило одиночество. Любитель поспать в сиесту, скорее всего, спал. Но, возможно, и бодрствовал. В прохладном спортзале, куда отправился снять напряжение на тренажерах.

Хартмут, естественно, не пришел. Какой дурак играет в теннис в самую жару? Только Кирилл и те, кому деваться некуда. Неприкаянные.

Забыв про встречу с акулой-каракулой, Кирилл носился по корту, будто метеор, и отлично отбивал подачи, однако фортуна изменила ему, как только он завопил: гол!!! Прохлаждавшиеся на лужайке за рестораном джигиты моментально встрепенулись, узрели блондинку в синем сарафанчике и, побросав свои подносы, повисли на металлической сетке. Обычный цирк! Воздушные поцелуи — направо, издевательские рожи с улюлюканьем — налево. За все время ни разу не дали спокойно поиграть, проклятые! Когда удавалось сразиться с Хартмутом, взрослым, солидным дядькой, чемпионом Гамбурга по теннису тысяча девятьсот какого-то там доисторического года, джигиты прохаживались вдоль забора, словно павлины в зоопарке.

Лихо поданный Кириллом мяч ударился в сетку. Кирилл взбесился — истерически затопал ногами, заорал: — «Пошли отсюда, козвы вонючие!», — и со всего размаха запустил ракеткой в сторону усатых. Чем лишь подзадорил их. Парни начали хохотать, показывая пальцами на бесноватого мальчишку, и выкрикивать в его адрес явно неприличные слова на своем тарабарском языке.

— Кирилл, я ухожу! Мне все это порядком надоело!

Чтобы не встречаться с вулканически чувственными взорами работников сферы обслуживания, стоило не полениться и сделать крюк, обогнув корт с другой стороны. За семь дней их масляные глазки просто осточертели!

За плотным кустарником вниз, к морю, уходила тенистая, безлюдная аллея. Скамейка в кустах, к которой вели три ландшафтные ступеньки, была вполне подходящим местечком, чтобы обмозговать здесь свое дальнейшее поведение. Но на гравийной дорожке раздался топот, и через секунду на скамейку плюхнулся приставучий Кирилл.

— Квассная вавка! — Развалившись, будто на диване у себя дома, он с малоприятной детской непосредственностью прижался ногой и голым, потным плечом. — Свушай, Тань, я тебя давно спвосить хотев, этот шикавный мужик тебе кто? Мы с отцом поспорили на десять баксов. Отец сказав, он твой любовник, а я думав, он твой ставший бват. А еще мой отец сказав, ты ховошенькая, как конфетка, и вутко сексуальная. Он на тебя в бинокв с бовкона все время гваза таващит.

Ничего себе разговорчики вели на досуге отец-картежник и ученик девятого класса! Пожалуй, их тематика выходила уже далеко за рамки простительной врожденной придурковатости.

— Знаешь что, Кирилл, катись отсюда! Уходи немедленно!

— Поцевуй, тогда уйду!

Слюнявые губы очутились так отвратительно близко, что если бы не отличная реакция, то потом не отплеваться бы всю оставшуюся жизнь!

— Отпусти руку! Сейчас же!

— А чего, твоему ставому козву можно, а мне нельзя?

— Что-что?! Ах ты!.. — Правая рука была свободна. Звук оплеухи получился очень звонким! Взбешенная, она размахнулась, чтобы влепить этому паршивцу еще, но не успела.

Ужасно жгло губы, язык. Из густого тумана выплыло лицо. Не лицо, а солнышко из детской книжки. Его выражение было точь-в-точь таким, как вчера — «я так без тебя скучаю!», — однако сейчас оно не казалось смешным. Совсем наоборот.

— Ну как, Татьяна Станиславна, жива? Лежи-лежи, не вставай! Давай-ка выпей еще… — Он поднес к губам стакан с темной, жгучей жидкостью, и резкий запах спиртного моментально разогнал остатки тумана.

— Ой, я что, упала в обморок?

— Вроде того. Я пошел тебя искать, а ты выскочила из лифта и упала прямо мне на руки. Наверное, тепловой удар. Но ты особо-то не переживай, я буду тебя выхаживать! — Лукаво подмигнув, он погладил по руке, и руку пронзила адская боль. Однако слезы полились не от боли.

— Почему ты плачешь?

— Потому что я ужасно глупая!

— Ну-ну, не придумывай. Никакая ты не глупая. В принципе нормальная, хорошая девочка. Если, конечно, ты не совершила ничего шибко криминального.

— Не шибко… Просто влепила Кириллу по физиономии, когда он полез целоваться. А он, представляете, заломил мне руку и толкнул изо всех сил!

Вместо слов негодования или утешения над склоненной повинной головой послышалось ироничное хмыканье.

— Что вы смеетесь? Нет, чтобы пожалеть!

— Да не смеюсь я. Хотя, вообще-то, смешно. Если представить. Детский сад!.. Э, э! Не вырывайся, ей богу, я жалею! — Прижав к себе так, что и не вырвешься, чтобы выразить свое возмущение, он начал усиленно жалеть: гладить по волосам, высушивать горячими губами слезинки и целовать в ухо, нашептывая: — Тише, Танечка, не плачь, не утонет в речке мяч… Ручка болит? Или маленькой драчунье жутко обидно?

— В основном «или»… Но и больно тоже. Очень! Кажется, я прилично разодрала ногу, когда полетела со ступенек.

— Где?!. Ой-ё-ёй! Что ж ты сразу-то не сказала? А вдруг гангрена? Жалко будет, если оттяпают такую хорошенькую ножку!

Ссадина на коленке загудела, когда ее коснулся мужской носовой платок, в преувеличенно жаркой суете политый виски. «Раненая» здорово повизгивала. Охала и, сцепив зубы, издавала стоны, потому что после каждого взвизгивания, стона, оханья и «ой, мамочка!» стоящий на коленях Колючкин, очень трогательный в роли доброго доктора, дул на царапины и целовал синяк на бедре.

— Ладно уж тебе, не хнычь. Подумаешь, упала! Вот я один раз упал так упал!

— Да, вы рассказывали. Со слона.

— С какого слона?.. А-а-а… Не, со слона, это что! Я как-то раз с Эйфелевой башни загремел. Фью — и в лепешку!

— Но, в принципе, в Париже вам очень понравилось?

— Угу… Особенно в Доме Инвалидов.

Шутник поднялся с коленей, начал бинтовать полотенцем вывернутую руку, и в глазах снова потемнело от боли: сила-то богатырская!

— Дайте мне, пожалуйста, еще виски. Кажется, я опять теряю сознание.

— Смотри не наклюкайся с непривычки… Ох, чует мое сердце, придется мне бежать за бутылкой.

Несчастная рука покоилась в рукаве коричневого халата, хранящего волнующие парфюмные пристрастия своего хозяина — морскую свежесть со сладкой, многообещающей «ноткой». Дурная голова утопала во взбитых подушках. Так хорошо! Но было бы значительно лучше, если бы милый доктор прилег рядом, а он зачем-то направился к двери.

— Куда вы?

— Как куда? За бутылкой.

Кажется, она и в самом деле наклюкалась. Веки слиплись и упорно не желали разлипаться. Хотя ничего удивительного! За последние семь дней она почти не спала. Боялась ночных кошмаров — похорон Бабверы, собственных слез и страданий, невольных криков во сне и вопросов разбуженного этими криками, испуганного Колючкина: что? Что с тобой? Скажи мне… Кроме того, если не спать, время летит не так стремительно: один день превращается в два, два — в четыре, три — в…

Страстный мужчина, который только что в неожиданно счастливом сне шептал слова любви, лежал на другом краю кровати с учебником английского на согнутых коленях, и когда его обняла перевязанная рука, отодвинулся. Не отрываясь от Reported speech, он сердито хмыкнул:

— Хм!.. Короче, рука больше не болит.

— Зато теперь у меня болит голова.

— Опять у нас лазарет? Говорил я тебе, не пей. Отличница называется.

Как будто бы полностью погруженный в английский, он время от времени сердито хмурил брови и покусывал карандаш. Редкий случай, Колючкин был сильно не в духе. Но почему? Что такого могло произойти за минувший час, чтобы его словно подменили?

— Где вы были, пока я спала? Расскажите. Английским потом позанимаемся вместе.

Он молча перелистнул страницу и вдруг со злостью захлопнул учебник.

— Чего рассказывать-то? Пошел прогулялся малость. Смотрю, на пляже твой знакомый загорает. Увидал меня и давай тявкать: Не твогай, не твогай! Она сама ко мне приставава! Отвали козев! Ну я ему и показал козла рогатого! Жалко объект попался хлипкий, а то бы я — ух! — вспомнил молодость! Любил я когда-то это дело. Вмажешь, бывало, кому-нибудь в челюсть, так что хруст пойдет! — Стукнув кулаком об ладонь, потом еще и еще, он изобразил, как вмазывал в челюсть направо и налево, очевидно, забыв о том, что, согласно собственным воспоминаниям, был пацаном тихим и незадиристым. Но, с другой стороны, откуда же тогда взялись эти грозные, до белых косточек сжатые кулаки и этот тяжелый, разбойничий взгляд?

— Так как, Татьяна, приставава или не приставава?

— Вы что в самом деле? Скажите еще, что вы ревнуете.

— К твоему Кириву недоделанному? Не смеши. А вообще, ревную. Ко всем твоим мужикам или — как там у вас? — к бойфрендам. Колись, пока пьяненькая, много их у тебя было?

Это была уже не ревность, проистекающая из другого, светлого, чувства, а элементарное хамство! Так ненавистное в нем прежде хамство! Получалось, что оно было отнюдь не формой, а сутью, которая дала о себе знать при первом же удобном случае.

— Если честно, я думала, вы цивилизованнее… и умнее.

— Уж какой есть!

— В таком случае я ухожу.

Он догнал только у самой двери, когда уже казалось, все кончено.

— Не уходи, Татьяна Станиславна! Ну, приревновал, ну разозлился, с кем не бывает? Понимаешь, чего-то мне так противно стало, когда я этому щенку разобъяснял, как надо вести себя с приличными девушками. Пвости, мужик, я бовше так не буду! Я к ней ни вазу бовше не подойду! Полчаса руки отмывал после его ушей! Думаю, на кого ж она меня променяла? На такое барахло!

— Не говорите глупостей! Ни на кого я вас не меняла!

— Ага! А кто все утро лежал с ним на пляже?

— Ну и что из того? Какая разница, с кем я там лежала?

— То есть как это, какая разница?

— Да так! Неужели вы сомневались, что в это время я думаю о вас? Я так ждала, что вы придете, а вы, вместо того чтобы проявить великодушие, целый день сидели здесь и злобствовали. А теперь еще задаете мне какие-то идиотские вопросы!.. Да, идиотские! Вам не стыдно? Мне, например, никогда бы не пришло в голову спросить, сколько у вас было… извините, не знаю, как вы там квалифицируете своих многочисленных знакомых!

Ну вот, опять ее занесло! А слово — не воробей, вылетело — не поймаешь! Пристыженный Колючкин моментально встрепенулся, однако, против ожидания, не обиделся и не разозлился, как в прошлый раз, наоборот, развеселился.

— А ты спроси! Да я тебе и сам все расскажу. Как на духу. Может, присядем обратно на кроватку?.. Не хочешь на кроватку, садись в кресло.

Примостившись на полу возле кресла, он взял за руку и начал загибать пальцы:

— Значит, так. Машка — раз. Наташка — два. Дашка, рыженькая, пухленькая, — три. Потом Дуняшка. Так, ни рыба ни мясо, встречу — не узнаю. Потом Парашка… эх, заводная была баба!.. Нет, вроде ее не Парашкой звали… Как же ее звали-то?.. Короче, разве их всех упомнишь? Но если по сусекам поскрести, в принципе штук сто пятьдесят наберется…

— Сто пятьдесят?! Это сколько же получается в год?

— А кто их знает? Ну… на круг, думаю, штук семь-семь с половиной.

— И что же вы делаете с половинками? Припрятываете где-нибудь на черный день?

— Угу. В старом сарае. Верхние половинки — фью! — направо, нижние — налево!

— Нет-нет! Вы прячете их в более надежном местечке. К примеру, в забытой на запасных путях ржавой цистерне из-под нефтепродуктов. Ночью, под проливным дождем, тащите по шпалам свою половинку за руку…

— Лучше за ногу. Так сподручней… Ха-ха-ха!

Каким же он умел быть разным! Нахохотался, высоко запрокинув голову, и вот, уже само раскаяние, сама нежность, осторожно коснулся губами раненного колена, поцеловал потемневший синяк и перебинтованной рукой ласково погладил себя по щеке:

— Ты случайно не знаешь, Татьяна Станиславна, почему мне с тобой так хорошо? Не переживай, ты у меня в другом списке. Под номером «один».

5

Купальник сушился на камне. Кроме купальника и лазурного моря, все вокруг было солнечно-желтым: узкая полоска песка в каменистой бухте, золотистый зонтик, два надувных матраса, персиковые руки и ноги, после череды злых обгораний почти сравнявшиеся по цвету с шортами и топом. Даже небо от стоящего в зените всепоглощающего солнца утратило свою голубизну. Впрочем, желтый цвет, особенно некоторые его оттенки, десять дней как символизировал счастье!

Но сейчас насладиться счастьем в полной мере уже не давало завтра: оно вторгалось ежеминутно, затягивало, безжалостно откусывало кусочки от сегодня… Почему голова устроена так нерационально, черт бы ее побрал?! Вместо того чтобы в блаженной неге ленивыми глазами следить, как далеко в море ловит рыбу любимый мужчина, и думать только о нем, обладательница дурной, беспокойной головы, она ворочалась с боку на бок. Села, встала. Побродила среди раскаленных камней и хрусткого ракушечника и вернулась на матрас с твердым намерением собрать воедино кусочки не дающих покоя мыслей и, сформулировав четкую программу, быть может, избавиться от них. До завтра.

Итак. Завтра, простившись с Колючкиным — если, конечно, удастся не умереть от разрыва сердца! — нужно прежде всего воспользоваться Анжелкиным отсутствием — ее присутствием на Майорке — и побыстрее забрать свои вещи и книги. Пусть даже Людмила и не проинформировала Анжелку — иначе уже давно разразился бы громкий телефонный скандал, — встречаться с ней очень не хотелось…

Лодочка приплыла. Загорелый, как туземец, Колючкин легко вытащил суденышко на песок и оградил от волны двумя огромными камнями, которые прикатил от подножья горы еще утром, как только они высадилась на диком бреге.

Соломенная шляпа с одной головы весело перекочевала на другую.

— Пойду заплыву.

— Умоляю, только не далеко! Я буду волноваться…

Послезавтра — домой. Откладывать больше нельзя, пора смириться. Но как смириться с пустой квартирой, с аккуратно застеленной кроватью в спальне?.. Нет больше на свете Бабверы, единственного человека, которому можно было бы рассказать о своей странной любви. Для Инуси с папой придется сочинить бодро-студенческую притчу о раскопках в Херсонесе…

— О чем задумалась, Татьяна? А я-то надеялся, у тебя уже стол накрыт. Умираю, есть хочу! — Подхватив из корзинки абрикос, он откусил и сморщился. — Горячий!

— Ой, это я виновата! Не догадалась поставить их в тень.

— Да ладно, бросим в холодильник на пару минут, и нет проблем. Загорай, сейчас приоденусь к обеду и сам все сделаю.

— Нет-нет-нет!

Совместные хлопоты тоже были одним из слагаемых счастья. Так здорово вместе расставлять тарелки, многозначительно улыбаться, коснувшись руками, обсуждать, что лучше съесть сейчас, а что потом, спорить из-за этой ерунды и, посмотрев друг на друга, рассмеяться.

«Сухой паек» был уничтожен. Наполовину. Вторая половина — «прощальный» ужин. Колючкин завязал в бумажную скатерть грязную одноразовую посуду и понес в лодку. К возвращению его ждал матрас без единой крошечки, с расстеленным на нем полотенцем, подушкой из сложенного вчетверо второго полотенца и вся-вся золотистая тень, которую только мог подарить большущий зонтик.

В тени морщинки возле закрытых глаз — результат активной лукаво-обаятельной мимики — казались как будто бы прорисованными светло-коричневым фломастером.

— Признавайтесь, вы опять спите или все-таки думаете?

— Угу… Дал себе зарок не думать, а в голове уже работа. Дел там, небось, скопилось — тьма. Завтра к вечеру прилечу и прямо из аэропорта — фью! — в контору.

— Вам нравится такой образ жизни? То есть нравится заниматься бизнесом?

— Нравится?.. Не знаю. Когда как… — На подозрительно апатичном лице появилась легкая усмешечка. — Помнишь, ты рассказывала, как мечтала быть актрисой? Я тебя раскритиковал, а сам-то в твои годы тоже кайф ловил, когда в армии в самодеятельности на барабане играл… Пара-ба, бум, бум, бум!!!.. Был у меня там дружок. Из Москвы. Фанат тяжелого рока. На ударниках шпарил — супер! Забрили пацана со второго курса Гнесинского. Он-то меня и приучил к этому делу. Решил, вернусь из армии, стану барабанщиком…

— Почему же не стали?

— Как тебе сказать? Не нашел поддержки. А может, и сам не очень хотел… ну, не настолько, чтобы лезть на рожон. Хотя переживал, помню, жутко. Чуть не плакал — ничего-то мне, горемычному, нельзя! А жизнь, видишь, как повернулась. Чего бы я теперь с этим барабаном делал? В подземном переходе бомжам Чайковского наяривал?

— Чайковского на барабане?

— Ну это я так… для образности.

Что и говорить, за десять дней он здорово пополнил свой словарный запас! Однако с заимствованиями он обращался не по-плагиатски уверенно, а с таким последующим энергичным взлетом бровей, словно поражался самому себе: надо же, какой я умный стал! Одним словом, подтрунивал над «первоисточником»… Пусть себе подтрунивает, лишь бы не уснул.

— Скажите честно, что привело вас в бизнес — желание зарабатывать деньги или стремление к самореализации?

Ответом стало нечленораздельное бормотание: господин-соня погружался в свое любимое послеобеденное состояние. Увернувшись от взбадривающей щекотки, он протяжно зевнул, извинился и с хихиканьем объявил, что готов продолжить интервью.

— Спасибо, обойдусь.

— Татьяна, не дуйся. Клянусь, не спал. Хотя очень хочется… — И он опять зазевал в ладонь, похлопывая ею по губам, как индеец: — Ва-ва-ва-ва-а!.. Короче, чем больше денег, тем быстрее само… о-о-о!.. реализация.

— Прекратите зевать, пожалуйста. У меня отнюдь не праздный интерес… Знаете, мама как-то рассказывала мне, что лет в шестнадцать она распланировала всю свою жизнь. Аттестат зрелости, диплом о высшем образовании, работа в архиве или в музее. Далее — замужество. Двое детей, щи-борщи в фарфоровых тарелках, пирожки с грибами, домашний «наполеон», в общем, все, как у бабушки…

— Чем тебе не нравятся пирожки с грибами? По-моему, классно. Домашний «наполеон» ни разу не пробовал, но тоже, небось, обалдеть какой вкусный?

— Очень вкусный. Но я не о том. Я об ощущении стабильности, неизменности жизни, ее предсказуемости. В отличие от мамы, я, например, смутно представляю свое будущее, поэтому и расспрашиваю вас о бизнесе. Как об одном из возможных вариантов.

Сонные глаза оценивающе сощурились и закрылись.

— Занимайся-ка ты лучше своим Иваном Грозным. Будь моя воля, я бы вообще женщин к бизнесу близко не подпускал… для их же пользы… не выношу деловых баб… а с предсказуемостью, по-моему, все нормально… Как ни крути, все равно выйдешь замуж, заведешь детей и тоже будешь варить щи-борщи…

Ссориться в последний, так стремительно убывающий день вовсе не хотелось, однако вся эта пещерная домостроевщина, озвученная сонно-мурлыкающим голосом, кого угодно могла вывести из себя.

— Мерси за интервью! Не буду больше мешать! Счастливых сновидений!

Запущенные в море один за другим камни не подняли так необходимого сейчас фонтана брызг — всего лишь проквакали: «Чпок-чпок-чпок», — и тогда руки начали сгребать сырой песок. Ладони неистово захлопали, возводя неприступную крепость. Грозный средневековый замок. Мощные стены. Высокий донжон. Ров с водой. Подъемный мост на тяжелых железных цепях. Цокают копыта, трубят рога, лают собаки. Слуги несут на шестах окровавленного оленя. Кавалькада въезжает в замок. Мрачный феодал в плаще, подбитом горностаем, резко натягивает поводья, и черный конь встает под ним на дыбы. Встречать супруга бежит юная белокурая леди. В бархатной шапочке, расшитой жемчугом…

Почему он так равнодушно сказал «выйдешь замуж»? Как будто ему все равно…

Длинная тень разрезала вотчину феодала на желтое и серое.

— Ты обиделась?.. Не обманывай! Я уж заметил, чуть что не так, ты сразу в бега! Теперь будем ссорится из-за Ивана Грозного?

— Что вы пристали ко мне с этим чертовым Иваном? Он меня абсолютно не волнует! Я уже говорила, но вам это, видимо, неинтересно, поэтому вы забыли, что собираюсь заниматься интеллектуальной историей. Но, если захочу, то преуспею и в бизнесе. С тремя языками и университетским дипломом меня возьмут на любую фирму.

— Взять-то, возьмут, только с твоим характером ты сама навряд ли там долго задержишься. Для начала могу спрогнозировать море слез. Ты вон какая обидчивая. Самолюбивая, независимая, и установки у тебя по жизни, может, и правильные, но не больно-то современные.

— Можно подумать, у вас современные! Вы же домостроевец чистой пробы!

— Кто, я домостроевец?!

Чайки-рыбо

ловы, испуганные громоподобным хохотом, дружно снялись с воды, закружились и с истошными криками унеслись в Грецию.

— Домостроевец! Да если хочешь знать, я полжизни у баб на побегушках был! Сначала у матери: Колька, айда за водой! Колька, сбегай дров принеси! Колька, у нас опять поросенок некормленый! После у жены: Николай, хватит хоккей смотреть! Быстро бери сумку и в магазин! Мойву дают!.. Короче, так мне надоели эти бабьи погонялки, что я решил срочно самореализоваться. А ты спрашиваешь, что привело меня в бизнес. Вот это-то и привело.

Смеющиеся губы горемыки Кольки-Николая пахли натуральной морской свежестью. Со сладкой, абрикосовой, «ноткой»…

Сплюнув крупинки песка: «Тьфу, где ни поцелуешь, сплошной песок! Что ж ты так перемазалась?» — он ласково вытер большим пальцем чумазую щеку и скосил глаза на бездарное песчаное сооружение:

— Куличики лепила? Или тортик? Как у бабушки?

— Если честно, это — замок. Но не получилось. Кажется, я очень четко все себе представляю, а руки почему-то делают совсем не то.

— Нет проблем! Хочешь замок — будет тебе замок.

Энергично взявшись за строительство, он наглядно продемонстрировал все те коренные изменения, которые произошли с ним за годы самореализации:

— Татьяна, притащи-ка мне ножичек! И ложку заодно!.. Ну что ты застыла? Подсыпай сюда!.. Татьяна, давай выкладывай ров камнями! И поаккуратней! Чтоб потом вода не ушла… Сбегай, принеси бутылку из-под минералки! И ходчей давай!

Мастер на все руки ползал на коленях, скакал на корточках, цокал языком, и наконец…

На берегу синего моря стоял замок. Самый настоящий! Средневековый. С донжоном, подъемным мостом и неприступными каменными стенами, которые заканчивались ровными, один к одному, острыми зубцами… С ума сойти!

— Слушайте, в вас же погиб гениальный зодчий! Художник, скульптор! Бросайте вы свой дурацкий бизнес и займитесь творчеством. Если бы у меня был такой талант, я бы…

Он только отмахнулся: ерунда все это, детские игрушки! — и, скинув шлепанцы, запрыгнул в море.

— Я буду воду в ров гнать, а ты, как наполнится, сразу вон там засыпай!

В эти минуты он был таким замечательным! Милым, смешным чудаком, который пригоршнями выкачивает море.

— Вот, дьявол, не идет! — Ленивая волна не желала взбираться на берег. — Принеси-ка мне весло по-быстрому!

Белое весло соединило протянутые друг к друг руки, но в творческой горячке Колючкин не замечал устремленного на него взгляда, полного восхищения и нежности.

— Подождите, очнитесь… я хотела вам сказать… вернее… словом, обещайте мне, что, когда я преуспею в бизнесе и заработаю кучу денег, мы снова приедем сюда. Обещаете?

Выпустив весло из рук, он взял в ладони вспыхнувшее от смущения лицо, шепнул «обещаю» в приоткрытые губы, и вдруг:

— Хм… в принципе, это ты классно придумала. К тому времени я как раз на пенсию выйду. Так что рванем на все лето.

— Ах вы!.. Фигляр! Жалкий комедиант! Иезуит! Вас утопить и то мало!

Фонтан брызг получился феерический!.. Но и второй оказался тоже ничего себе.

— Ой, мамочка!

На одном матрасе сушились две пары шорт, на другом — нос к носу, губы к губам — лежали завернутые в полотенца «два дурака» и расслабленно хихикали после яростной битвы и упоительного примирения под водой.

— Эх ты, девушка с веслом! А если б я захлебнулся? Еще малость, и — буль-буль! — на тот свет, к рыбкам. Ты, вообще, кто по гороскопу? Может, мне в принципе противопоказано с тобой дело иметь?

— Неужели вы верите во всю эту чушь? Допустим, я Лев, и что из этого следует?

— Во, а говоришь — чушь. Самая настоящая львица и есть. Глаза горят, грива дыбом!

— Что вы все инсинуируете? Вы сами-то кто по гороскопу? Не иначе, как ядовитый скорпион!

— Не-е-е, я — Дева.

— Дева?!! — Это было так нелепо, так неожиданно смешно, что она свалилась с матраса. Рука Девы подобрала и водрузила на место.

— Чем это я не Дева? Я такой доверчивый, слабохарактерный! — Низкий, басовитый голос стал тоненьким-претоненьким. — Говорила, отличница, интеллектуальной историей занимается, а сама — драчунья. Сначала несчастного шепелявого пацана отлупила, теперь за меня взялась. Чуть я не погиб! О-о-ох!

Милый притворяшка то охал, то всхлипывал, а его большая ладонь тем временем существовала отдельно — гладила притихшую подружку по мокрым русалочьим волосам…

— И когда же у тебя день рождения?

— Девятнадцатого августа.

— Что тебе подарить? Куклу? Или плюшевого мишку?

День рождения был днем из иной, оставшейся за морем жизни. Так не похожей на сейчас, что под ресницами закипели слезы. Уткнувшись в плечо господина К из ужасно далекого города N, она прошептала еле слышно, чтобы голос не сорвался от слез:

— Подарите мне… розы цвета спелого персика.

— Романтическая ты натура, Татьяна Станиславна. Почти как я.

Прекрасный день, как писали когда-то в старинных романах, уже догорал. Медленно опускалось к горизонту малиновое солнце: облака, море и горы стали розовыми. Если б это явление природы наблюдалось сегодня не в последний раз, то можно было бы сказать, что закат над морем был просто умопомрачительным.

Завтра самолет побежит быстро-быстро, оторвется от земли — и все! Захлопнется книжка с волшебными сказками, а замок из песка смоет первым же налетевшим штормом…

— Что, Татьяна, поплыли «домой»? Скоро стемнеет.

— Поплыли…

Глава четвертая

1

Серебристый «мерc» улетал к Охотному ряду. Сверкнул в лучах солнца на прощанье и растворился в потоке машин, размытом слезами. Темное стекло «оформление витрины» в ближайшем бутике помогло спрятать заплаканные глаза от косых взглядов прохожих, а уже через минуту и улыбнуться: длинноволосая особа в белом комбинезоне, с тупо-отсутствующей, манекенной физиономией очень даже неплохо оформила собой витрину.

Пока длинные гудки мобильника на всякий случай исследовали Анжелкину квартиру, за спиной возникли два мальчишки. Скорее всего, студенты-технари, изнывающие от безделья на каникулах. Перешептывались. Типа: Лех, давай спросим телефончик? Классная девочка! — Ты чего, Санёк, обалдел? Это артистка! Я ее по телику видел.

Дабы не разочаровывать Санька и Леху, «артистка» легко перекинула через плечо спортивную сумку и зашагала вниз по Тверской походкой телезвезды, той самой, что в кинематографической классике получила название «от бедра», хотя настроение оставляло желать много лучшего, а погода — много худшего: табло на Телеграфе переключилось с «14:45» на «+33°». Стандартная для Малой Азии температура в Белокаменной воспринималась как полоумная, изнуряющая жара, и по мере приближения к Анжелкиному дому жара все усиливалась: войти в квартиру на пятом этаже теперь казалось немыслимым! На тряпки, собственно говоря, было наплевать — черт с ними! Никакие тряпки на свете не могли компенсировать то унижение, которое предстояло пережить, судорожно собирая их и прислушиваясь к каждому шороху извне, словно ничтожный воришка. Но в ящике письменного стола лежали две книги из библиотеки бабушки Нины — Гамсун и томик из собрания сочинений Диккенса, с тонкой карандашной надписью в верхнем уголке форзаца: Приобретено 12.V.1962.

Воскресным днем, без отдыхающих на дачах машин, обычно заполняющих собой все пространство, включая тротуар, двор выглядел довольно-таки уныло. По пыльному асфальту бродили две длиннолапые, бездомные собаки. Почесывались и, лениво вылавливая блох, покусывали впалые бока. Обнюхав брошенные им кусочки швейцарского шоколада, вислоухие бродяжки отвернулись и поплелись дальше.

Подъезд встретил сырой прохладой только что вымытых полов, но Марьвасильна, по долгу службы оторвавшаяся от какого-то захватывающего чтива, все равно энергично обмахивалась пластмассовым веером.

— Девушка, вы к кому?.. Ой, Танечка, вы такая модная, загорелая, что я вас не узнала! На Канарах были? Или на Сейшелах?

— Не угадали, Марьвасильна. В Крыму, в экспедиции.

— В экспедиции? Счастливая! В молодости мы с мужем, он у меня биолог, каждое лето ездили в экспедицию. К Белому морю. Вот где сейчас, наверное, благодать. А в Москве что-то совсем дышать нечем. Скорей бы в отпуск и к себе на фазенду, в Электроугли! — Марьвасильна вздохнула, махнула веерочком — мол, заговорила я вас, идите-идите, — и углубилась в свой детектив.

Ее приветливый, свойский тон вернул ощущение принадлежности к этому дому, но не надолго: двери лифта на пятом этаже закрылись с незнакомым шумом, звук шагов был непривычно отчетливым, и оглушающе громким — позвякивание ключей. Тишина словно бы вымершего или погрузившегося в летаргический сон дома так взволновала, что, жалкая обманщица, она кинулась обратно к лифту. Лифт загудел и ушел прямо из-под носа. Обругав себя мямлей, рохлей, рефлексирующей интеллигенткой, она вернулась к Анжелкиной двери, сделала над собой еще одно усилие и вставила ключ в замок. Ключ почему-то не поворачивался, и вдруг, больно ударив по плечу, дверь распахнулась сама.

— Явилась? Расскажи-ка мне, тварь, где это ты так загорела? А шмотки фирменные кто тебе купил? — Разъяренная Анжелка замахнулась, чтобы ударить или вцепиться в волосы, и отпрянула: в квартиру полетели ключи, запущенные с размаха в отчаянной попытке спастись. Секунда замешательства, и теперь Анжелка уже не могла догнать и ударить.

Четвертый этаж… третий… Стремительно мелькали ступеньки под ногами, однако спастись не удалось: грязные ругательства и истеричные вопли резонировали в пустынном доме и весь гулкий колодец лестничной клетки был заполнен кошмаром бесконечного унижения. Похуже любых пощечин!

— Тварь! Дешевка! Гадина! Сок она у меня пить не хотела! Колбаску не ела! А отца раскрутила, шлюха поганая? Все решила захапать? На-ка, выкуси! …тебе! Ничего тебе не обломится! У отца таких подстилок, как ты, навалом! Поняла, сука? Проститутка!

Если это жестокая Судьба решила покарать за легкомыслие, сделав возвращение с небес на землю мучительной, изощренной пыткой, то она постаралась на славу! Жекина квартира, нет, грязное логово, приют для бомжей, горьковская ночлежка, была пропитана каким-то ужасным, тошнотворным запахом, и, вместо того чтобы после полутора часов гонки со стиснутыми зубами в метро и в электричке ринуться в свою берлогу и наконец-то разрыдаться, прямо с порога пришлось ринуться на кухню, настежь распахнуть окно и струей горячей воды разогнать полчища жирных, блестящих мух, облепивших покрытые плесенью тарелки, которые валялись в раковине. Не меньше, чем неделю. Получалось, девочка Таня — какая-то сирота казанская, безродная и бездомная. Ведь Жека знала, что она приезжает сегодня. Могла бы по крайней мере нацарапать записку: Танюха, миль пардон за бардак! Замоталась, как папа Карло. Цалую, тетка.

Бардак на кухне действительно был отменный, однако интерьер, представший перед глазами в зловонной тетенькиной «светелке» — перевернутые стулья, залитый какой-то липкой гадостью стол, блюдо с черной картошкой, сизым остовом курицы и костями, мутные рюмки и мухи, мухи, мухи! — поверг в отчаяние. Потому что объяснение напрашивалось лишь одно… С другой стороны, вряд ли тот, кто запил, не допьет бутылку. Просто Жека — фантастическая неряха! Полностью безалаберная, безбашенная тетка! Ей на все и на всех наплевать! И на «любимую» племянницу в частности.

Спасительная мысль о доме, где всегда ждут, где с первой же секунды можно обрести почву под ногами, снова почувствовать себя самой лучшей, самой замечательной, никакой не шлюхой, не тварью и не гадиной, не бездомной — показалась очень конструктивной, но для ее реализации требовались непомерные сейчас усилия: опять битком набитая дачниками воскресная электричка, опять вокзал, душный, суетный, с потными очередями возле билетных касс, и чужие люди вокруг на мучительно долгие часы.

Хочешь избавиться от душевных переживаний, хватайся за какое-нибудь энергичное дело! — послышался голос из далекого далека. Так Бабвера наставляла всех, кто по той или иной причине не находил себе места.

После мытья склизкой посуды, полов, раковин, с остервенением, до блеска, острота переживаний и правда заметно притупилась, но не настолько, чтобы забыться сном самостоятельно. Две таблетки пожелтевшего от времени димедрола — единственное, что удалось отыскать у здоровой как лошадь тетеньки…

Первым звуком, быть может, и вернувшим из забытья в темноту погрузившейся в ночь берлоги, стал тяжелый, густой гудок товарного поезда, ежедневно проползающего мимо станции в ноль часов пятнадцать минут. Щелочка света под дверью, между тем, отсутствовала. Значит, Жека так и не вернулась! Где же она?

В сохранившейся со времен Фрунзенской потрепанной записной книжке, исчерканной вдоль и поперек поверх красивого, аристократичного почерка бабушки Нины, страница на редкую букву «ш» выглядела почти первозданно: слабый след от вишневой помады и Шапиро Надя — 248-53…

Несмотря на поздний час, тетя Надя быстро взяла трубку, сразу узнала и…

— Такое несчастье! Женечка разбилась!

Зашатался пол под ногами, подкосились ноги: Жеки больше нет?!

Тетя Надя что-то кричала, громко-громко, и наконец докричалась:

— Женечка жива! Слышишь? Она в больнице! Ей уже лучше!

— В больнице? Правда? Как хорошо! То есть, конечно, плохо… А где же она разбилась? Как это произошло?

Из довольно сумбурного рассказа следовало, что Жека упала дома: зацепилась за коврик и поскользнулась. Поскользнувшись на коврике (непонятно каком!), легкая, спортивная, с отличной реакцией Жека умудрилась сломать руку и заработать сотрясение мозга. Видимо, тетя Надя хотела скрыть истинную причину падения, но, может быть, и сама ее не знала…

— А у меня, Танечка, сплошная черная полоса! Сначала Жека. Не успела опомниться, среди ночи звонят из магазина: Надежда Семенна, срочно приезжайте, с потолка льет! Алкоголик Водопьянов… смешно, да?.. со второго этажа опять сорвал кран с горячей водой. Утром возвращаюсь еле живая, Джузеппе — бледный как смерть: Надя, я умираю! Одним словом, завтра повезу его на консультацию к урологу. Ты передай, пожалуйста, Женечке, что я обязательно приду к ней во вторник. Если, конечно, сама не свалюсь на этой сумасшедшей жаре…

Далеко не каллиграфический, закапанный слезами адрес Жекиной больницы испортил страничку на букву «ш» — так вдруг невыносимо жалко стало всех: и разбившуюся Жеку, и ужасно невезучую тетю Надю, с ее дурацким магазином и еще более дурацким дедом, которого теперь, видите ли, надо возить к урологу! И себя. Но больше всего, до громких всхлипываний, жаль стало тех минут, что были потрачены вчера на обдумывание завтра в каменистой бухте на берегу синего моря.

Хлопнула рама на кухне. Бесконечную тьму за Кольцевой расколола чудовищная змееподобная молния. Будто по ее огненному сигналу, ветер подхватил занавески, и в распахнутые окна одинокой квартиры ворвался дождь.

2

Зонтик со сломанной спицей не спасал от косого дождя. Разозлившись на сей бесполезный предмет, она нашла ему достойное применение — затолкала в сумку, между болтавшейся из стороны в сторону кастрюлькой с котлетами и термосом с ненадежной пробкой. Вот и отлично! Теперь, лишь только в кармане заиграет мобильник, можно будет сразу же извлечь его и тем самым раньше услышать солнечное: Это я! Привет, Татьяна Станиславна! — и все наконец образуется, встанет на свои места. — Простите, что не предупредила вас, не сказала, что встретила Людмилу! Так получилось. Если честно, сначала я невероятно испугалась за ваше давление, а потом не было ни одной минуты, которую захотелось бы портить разговором на эту тему! — Да ладно, не переживай! Нет проблем. Короче, не бери в голову…

Дождь без зонтика оказался значительно противнее и холоднее, и она помчалась бегом, уворачиваясь от грязных брызг, летящих из-под колес машин скорой помощи, перепрыгивая через здоровенные лужи во дворе четырехэтажной больницы. Пока весьма загадочного учреждения. В больницах, к счастью, бывать еще не случалось, и вполне понятное любопытство даже отвлекло от всепоглощающего ожидания звонка.

С первых шагов по серому линолеуму длинного коридора стало ясно, что определение «загадочное» никоим образом не вписывается в контекст данного прозаического заведения — здесь господствовал материализм. Гиперказенность в сочетании с нездоровьем производили очень малоприятное впечатление, а Колючкин еще говорил: надо было тебе, Татьяна, идти в медицинский. Нет уж! Одно дело мерить давление любимому мужчине, и совсем другое — прикасаться к телам каких-то дряхлых старушенций, неряшливых, простецких теток или прокуренных дядек. Кстати, судя по линялой бумажке на двери душевой «Горячей воды нет», давно не мытым. Но суть даже не в брезгливости. Невозможно существовать в мире, где все больны.

В травматологическом отделении больных в коридоре бродило поменьше, однако вид у них был еще более впечатляющий, особенно у тех, чьи мрачные лица с заплывшими глазами хранили следы привычного для низших российских сословий образа жизни. На вежливый стук в дверь с табличкой «20» никто не отозвался. Незнакомая с местными порядками — со всякими там дурацкими неприемными часами — и примчавшаяся к несчастной тетеньке с утра пораньше, она потопталась в коридоре и с повторным легким стуком осторожно заглянула в палату. Чувство неприязни к этому люмпенскому учреждению достигло апогея: шесть кроватей! Она-то думала, что Жека здесь одна, ну вдвоем, ну втроем, а тут пять чужих теток!

Плотно забинтованная голова на ближайшей подушке — провальный рот и темные щелочки глаз — медленно повернулась:

— Дверь закрой. Сквозняк. Ты к кому?

— Я к Евгении Алексеевне… Орловой.

— К Женьке, что ль? Вон она, у окошка.

Тыканье и пренебрежительное «Женька» раздражили еще больше, но, поскольку на кровати у окна сопела с присвистом вовсе не Жека, а криминального вида личность, сине-желтая, одутловатая, скорее побитая, чем разбитая, особенно обижаться на фамильярность говорящей головы не стоило: та явно пребывала не в своем уме. И вдруг — о ужас! — фиолетовая губа очнувшейся «личности» растянулась: Та-ню-х!

— Теть Жень, это вы? — Все веселенькие, ободряющие слова, приготовленные заранее, были забыты напрочь. — Как же вы так?

— Да вот так. — Постаревшая лет на сто, Жека еле ворочала языком, и очень страшной была ее рука в гипсе до толстых, сосисочных, пальцев, лежащая поверх серого одеяла. — Возьми там… стул.

Драный стул еле втиснулся в узкий проход между кроватями. На соседней кровати кто-то, накрытый с головой, стонал во сне. Жека тоже застонала, неловко сдвинувшись поближе, чертыхнулась и здоровой рукой сделала знак наклониться.

— У меня там… дома занач…ка есть, ты знаешь где… принеси… тыщи две пока. Врачу надо отстегнуть… сестрам милосердия… а еще в Достоевском… во втором томе… пятьсот баксов. В случае чего… на похороны. — Жека, несомненно, шутила, но от ее черного юмора по коже побежали мурашки.

— Теть Жень! От вас ли я такое слышу?

В припухших глазах блеснули слезы. Жека отвернулась, чтобы их скрыть, шмыгнула носом и снова поманила. Жалобный шепот сквозь слезы: «Достала меня эта больница. Не могу больше. Танюх, забери меня отсюда!» — обнажил всю меру ее страданий. Но слабая, беззащитная, жалкая Жека — это нонсенс, явление временное, и очень скоро она будет страдать из-за своих малодушных признаний.

— Не нужно больше ничего говорить, я все отлично понимаю.

Собственно, что тут было понимать? Любой нормальный человек впал бы в отчаяние, очутившись на этой тюремной койке, в этой «палате номер шесть», наполненной холодным, серым светом дождливого дня, дыханием, сопением и судорожным похрапыванием пяти посторонних теток. Тем более человек с таким независимым характером, как у Жеки. Существование на просвет для нее наверняка было пыткой.

— Не волнуйтесь, теть Жень, скоро будете дома. От кого это зависит?

— От палатного врача… Николая Петровича… он такой… с бородой.

В ординаторской ни одного бородатого не обнаружилось. Охваченная страстным желанием побыстрее вызволить тетеньку из стен этого богоугодного заведения, пропахшего капустой, как во времена гоголевского Земляники, она нахально заглянула во все палаты. Безрезультатно!

Тем временем какой-то бородач покуривал на периферийной лестнице под названием «Запасной выход» в компании с густо накрашенной девицей в медицинской униформе. Правда, обтянутый светло-голубым халатом живот и высокий колпак на голове выдавали в нем, скорее, повара из больничной столовой, который целый день и тушит в подвале пресловутую капусту, чем врача, но вместе с тем повар, пожалуй, был бы поярче и пооптимистичнее. Он-он! От этого бесцветного толстяка, бесформенностью, унылостью и мелкими глазками напоминавшего «свадебного» медведя советского производства, найденного при разборке пыльных антресолей, веяло той же самой серой, беспросветной тоской, что и от Жекиной палаты. Интересно, розовеет ли доктор, когда больные отстегивают ему денежки?

— Николай Петрович? Добрый день.

За стенами больницы вряд ли пользующийся повышенным спросом, но здесь — царь и бог — парень, не затрудняя себя разнообразием, ответил «добрый», даже не взглянув на посетительницу. В другое время пусть бы упивался своей значимостью, пока не надоест, но не сейчас, когда с минуты на минуту должен был позвонить Колючкин.

— Извините, пожалуйста, Николай Петрович, мне нужно срочно поговорить с вами!

Загасив сигарету, парень тут же вытянул из кармана следующую и чиркнул зажигалкой, а коричневолицая, намакияженная медсестра смерила естественно-загорелую блондинку полным классовой ненависти взглядом и с возмущением, надо полагать, означавшим: при такой зарплате еще и покурить спокойно не дадут! — зло швырнула окурок в металлическую плевательницу.

— Так чего, Николай Петрович, ставить бабке из двадцать первой капельницу или перебьется?

Несчастной бабке крупно повезло: в присутствии посторонних доктор постеснялся кивнуть «перебьется», кивнул «поставь». Маловероятно, чтобы он вдруг, ни с того ни с сего, вспомнил клятву Гиппократа. Медработники перекинулись какими-то терминами не для средних умов, и сердитое цоканье шпилек по кафелю возвестило о начале аудиенции.

— Я племянница Евгении Алексеевны Орловой… перелом правой руки и сотрясение… Когда можно будет забрать ее домой?

— Орловой?.. А-а-а… да. Не знаю. Недели через две.

Так и подмывало ответить ему: да за две недели у вас здесь спятишь! А ради чего? Если вы не в состоянии вспомнить, кто такая Орлова, которая валяется в вашей идиотской больнице уже пятые сутки, то вряд ли вы и через неделю вспомните о ней! Однако сия гневная тирада была бы непростительной тактической ошибкой.

В конце концов, чего не сделаешь для спасения любимой тетеньки? Нет, чего-то определенно не сделаешь — бр-р-р! — от одного лишь предположения замутило, но подавить в себе отвращение к этому ватноплечему мздоимцу и улыбнуться ему кокетливой жемчужной улыбочкой она, безусловно, могла.

— Николай Петрович, а нельзя ли пораньше? Обещаю вам, что дома обеспечу тетеньке отличный уход. Пожалуйста!

Надо же! Вспыхнув ярко-розово, парень потупился и в смущении, с повадкой купца третьей гильдии, очутившегося за кулисами Художественного театра, пригладил свою бородищу.

— Ну… мы насильно никого не держим, и лечить нам особенно нечем. Импортных препаратов у нас почти нет. Они очень дорогие.

— Дорогие, это как? Цифры какого порядка? Сотни, тысячи или десятки тысяч? Признаться, в последней раз в аптеке я была, кажется… не помню когда. И вообще далека от медицины.

— Ваше счастье! — Доктор криво улыбнулся, и дело пошло на лад. В принципе в каждом человекоподобном априори должно присутствовать что-нибудь человеческое…

Ожидавшая решения своей участи, Жека даже привстала навстречу, и ее взволнованное: «Ну что, Танюх?» — прозвучало почти без запинки.

— Николай Петрович обещал мне, что отпустит вас в следующий понедельник, а дома я быстро поставлю вас на ноги!

— Тебе в Нижний… надо. Там скоро сорок дней по Вере Косан… Контан… ой, черт! Инка тебя ждет.

— Инуся очень просила, чтобы я осталась с вами, но я и сама бы не уехала.

— Спасибо вам… девчонки… — Жека смотрела такими несчастными глазами, полными благодарных слез, что у любого, кто знал ее, невольно защемило бы сердце.

— Теть Жень, все будет тип-топ, честное слово!

— Не верю… как говорил один чувак… Ладно, верю. Иди домой, Тань…юшечка.

* * *

Две ходячие бабы уползли в столовку. Три лежачие с нетерпением дожидались больничной баланды. Не пожрать ли и нам для разнообразия жизни? Доскакалась девушка, допрыгалась — ноги с койки спустить, крышку с кастрюльки снять дрожащей рукой, откусить котлету — все проблема!.. А котлетки-то Танькины вкусные! Не из собачьего мяса. Классный закусон! Теперь бы еще бульончика из термоса нацедить — и можно в циркачки записываться… Фиг с маслом! Расплескала, инвалидная команда.

О, вот и нянька, швабра пропитущая, прикатила со своей телегой! С приветом от Минздрава. Борщечок цвета куриного помета, пшенная каша с рыбьим хвостом и чайковский со свежезаваренными тараканами.

От халявных разносолов она, само собой, отказалась. Взгромоздилась на свое ложе — башка разгуделась от жевательных движений. Как колокол на башне вечевой во дни торжеств и бед народных. Смежить бы веки, расслабиться, куда там! Опять развопилась какая-то зараза: «Кто Орлова? Николай Петрович велел капельницу поставить!..» Ага, та самая эсэсовка, что намедни. Глаза горят: щас заколю, замучаю, как Полпот Кампучию!

Краски на девке — килограмма два, не меньше. Можно подумать, не в больницу к убогим собралась, а на Тверскую, мужиков отлавливать. Вон, в кино, когда показывают про первую империалистическую, сестрички в платочках по самые брови, скромненькие, ласковые, а эта шалава размалевалась по-дискотечному, прихренячила, не глядя, к здоровой орловской руке длинную стеклянную фиговину с проводками и отвалила, не глядя. Лежи теперь пластом, подопытный кролик, и не петюкай, пока в твой измученный организм не выльется вся эта дрянь. Только внутренними монологами и спасаешьси…

Видать, запал Петрович на Танюху. То, бывалыча, денег не дашь, так эти оторвы раскрашенные в твою сторону и не посмотрят, а сегодня носятся, как наскипидаренные. Прямо покоя от медицины не стало! Капельницу тебе, таблетки прут горстями, мази фирменной на рожу не пожалели. Так, глядишь, и правда вылечат, эскулапы хреновы.

Втюрился бородатый, ясное дело. Еще бы, красотка такая! Только на черта он Таньке нужен? Со своей зряплатой? И какой чудак на букву «м» придумал, что с милым рай и в шалаше? Небось, Ильич в Разливе. Прищучивал вождь мировой революции в своем шалаше чухонок на халяву и вешал им лапшу на уши про бесплатную любовь при коммунизме. Задурманивал народное сознание… Эх, это пока все тип-топ, так и без бабок перебиться можно, фиг с ними! А как унизит тебя какая-нибудь рвань, опустит ниже плинтуса, и ощутишь ты свое полное, безграничное бесправие, сразу вспомнишь, что не в деньгах счастье, а в их количестве! Так что, с учетом форс-мажора, надо выходить за богатого. Вот она, дурища, вышла бы, к примеру, за кагэбэшного Андрюшку, так при любом раскладе не загремела бы теперь под фанфары в районную богадельню. Поправляла бы здоровье на Рублевке, в больнице Управления делами президента. А чего? Без вариантов. Тут недели три назад врубила она «ящик» и отпала. Ё-хайде, Андрюха! Вещал Андрей Никифорыч с экрана о российско-каких-то там, хрен знает каких, отношениях, точно она от неожиданности не въехала. Дипломат! Крутой, холеный.

Не, зря Петрович напрягается! Танюха ему не по зубам. Совсем очумел! С его-то харизьмой на Таньку заглядываться! Перебьется. Тем более вакантное место уже занято. И заплывшим глазом видать: влюбилась девочка. Похорошела дальше некуда. Загорела. Дураку ясно, ездила наша Танюшечка не черепки копать, а отдыхать по высшему разряду с каким-то кадром. Не иначе с тем самым, из-за которого все старье тогда из шкафов повытаскала. Девушка в тот вечер домой приперлась, как увидела, что в коридоре газеты разбросаны, так и села у двери: мама дорогая! Ограбили! Отдышалась чуток и давай хохотать: вот, идиотка старая! Чего тут грабить-то? Короче, картина событий восстановилась без напряга: в коридоре — ремонт, в комнате — бомонд. Закомплексовала Танюха! Значица, мужик упакованный… Упакованный, факт. Розы на столе стояли просто охренительные. И Тамарка с восьмого этажа в момент объявилась, паразитка: дай, Женьк, двести рублей до аванса. Вы теперь, небось, богатые. К твоей, говорит, Таньке мужик сегодня приезжал на серебряной машине. Пьянь пьянью, а углядела, зараза! Только не на ту нарвалась.

— А твое какое собачье дело? Хоть на золотой! Давай вали отсюда, задрипа краснорожая… тра-та-та-та-та!

Тамарка глаза вытаращила — не ожидала, родная, от интеллигентной девушки такого знания русского языка, думала, только им, гегемонам проклятым, всякую дрянь лепить можно, — задом-задом и загремела вниз по лестнице. Так к себе на восьмой на жопе и доехала!

— Эй, Тамара Викторовна, ты как там? Не ушиблась? Смотри, в другой раз чего вякнешь, я тебе пасть порву! — Дверью с хохотом хлопнула, а саму трясет от злости. До того распсиховалась, дурища, что позвонила Тамарке да как гаркнула в трубку:

— Хрен ты у меня теперь на пиво получишь!

Не отлегло. Обидно было за Таньку до обалдения: и за ее комплексы, и за то, что приходится такой классной девчонке обретаться в вонючей девятиэтажной халупе вместе со всякой пьянью одноклеточной.

Ничего-ничего, у Танюшки все будет хоккей! Она девчонка умненькая, хорошенькая, с характером. Правда, жизнь, подлюка, — сплошная лотерея. Кому как повезет. Бывает, и экстерьер получше многих, и характера не занимать, и дурой не назовешь, а в результате окажешься у разбитого корыта. С разбитой мордой. Без мужа, без сына, без семьи.

Кто б спорил? Наворочала девушка глупостей немерено, но разве она одна виновата, что развалилась их с Борькой семейная жизнь? А Борька? Он не виноват? Тоже ведь был фрукт! Жил чувак в свое удовольствие, ничего в голову не брал. Дрых до одиннадцати, жрал за троих. Для отмазки изображал из себя диссидента: советскую власть нес по кочкам с утра до ночи, растлевал комсорга «второй» лаборатории. Хотя сам-то навряд ли бы когда-нибудь на баррикады полез. Сказал бы: ты чего, подруга, совсем без юмора? Эти суки еще и стрелять не начнут, а мы уже обделаемся по уши!

К баррикадному времени Борискин след вообще давно простыл. Смылся пламенный революционер! С другой-то стороны, правильно сделал, что смылся. Теперь Бориске здесь была бы полная хана! Конечно, при социалистическом разгуляеве никто из мужиков особо не упахивался, в основном — ляля-бубу, но Борька был сачок из сачков. Приносил, паразит, за свою халтурную писанину хорошо если сто рублей в месяц, и хоть трава не расти! Что дома теснотища, грязь, нищета — все по фигу! Лишь бы ни хрена не делать. А чуть что, ярлыки навешивал: обывательница, филистерша, мещанка! Хотя об чем таком уж сильно мещанском она мечтала? Хотелось всего лишь жить по-человечески. Одеться, обуться, поменять квартиру на двухкомнатную, купить новый холодильник вместо треклятого обледеневшего «Севера», провонявшего Розиными лекарствами, отдохнуть поехать в Прибалтику. Но, мечтай не мечтай, на Борькины сто плюс сто сорок рэ начинающего специалиста, вместе с кварталкой и «тринадцатой», — не расскачешься. Финансы распевали громкие романсы! Понятное дело, мама с папой подкидывали, но не будешь же все время стоять с протянутой рукой?

Борькино безделье, глядишь, она и перетерпела бы, подкалымила где-нибудь, подзаработала. Во-первых, мужик он был сильнейший, во-вторых, с юморком товарищ, с прикольчиками, не соскучишься. Но имелась еще Роза Соломонна! Как говорится, в одном флаконе. Сиамский близнец, загреби ее в пыль! Ненавидела Роза девушку лютой ненавистью и, естественно, получала в ответ горячую взаимность. Это сейчас, с высоты птичьего полета, уже кумекаешь, что чокнутая свекруха так ненавидела не лично ее, Женьку, а невестку вообще. Как институт. Что не могла Роза делить своего ненаглядного Бориску ни с какой бабой, потому что обожала его до потери пульса. А тогда в тринадцатой квартире не затихала кровавая коррида.

Роза была боец! Вроде толкни чуток — рассыплется, а молодую, здоровую бабу, комсомолку, спортсменку, отличницу, могла запросто в гроб вогнать. Короче, Кабаниха отдыхает! Только сядешь вечерком на кухне с Надькой по телефону потрепаться, щас выскочит: «Т-с-с-с! Тише, тише, Женя! Борис пишет!!!» — и так это скрюченным перстом в небо указует, будто сынок у нее не самый обыкновенный хреновый журналист, а по крайней мере Уильям Шекспир.

— Уже сколько можно звонить? Вы же замужняя дама, а не телефонистка!

За эту «замужнюю даму» хотелось Розу придушить. Получалось, вышла замуж — все, кончилась твоя молодость! Забудь про подруг, про друзей, про все радости жизни. Теперь у тебя одна радость — обслуживать ее драгоценного Бориску. Днем и ночью. Но больше всего бесило свекрухино непоколебимое убеждение, что сыночек у нее — выдающаяся личность, а невестка — дерьмо собачье. Вот и сражалась девушка за место под солнцем.

— Да я таких говенных очерков, как сочиняет ваш сынок, могу настрочить пять штук в день! Причем левой ногой! Хоть под духовой оркестр!

— Ай, Женя, и в кого вы такая грубая, я уже не знаю? Ваши родители таки производят впечатление вполне интеллигентных людей.

— Катитесь вы отсюда!

Выкатится, а через две минуты опять свой крысиный нос на кухню высунет — мол, ты еще трепешься, хабалка? А как Борька закончит тарахтеть на своей портативной развалюхе и выползет на кухню пожрать в третий раз за вечер, тут уж Роза оттянется по полной программе. Для начала усядется напротив Бориски и совершает вместе с ним глотательные движения. Так что смотреть тошно. Налюбоваться не может на своего красавчика:

— Ай, Борис, какой ты стал интерестный! — Будто дешевая кокотка, строит ему глазки, хлопает в ладошки после каждой его хохмы. — Ты у меня ужастный юморист! — Дождется, когда Борька «накушается», загадочно вздохнет, родная, сделает для большего эффекта паузу и рассчитается по всем долгам. — Боря, сынок! Я прочла-таки сегодня твой очерк про этих, которые высоко на крана'х работают. Я плакала, Борис! У твоёй мамы гениальный сын!.. Женя, вы не хочете вымыть посуду?

Так унизит, артистка, что после полночи не спишь — все сочиняешь, чем бы с утречка бабку порадовать. По-честному, бывали минуты, когда хотелось повторить подвиг Раскольникова. Сколько энергии ушло на эту битву титанов! Ну, она-то, ладно, молодая была, норовистая, а эта старая дура чего выкаблучивалась?

В один прекрасный день не вынесла душа поэта позора мелочных обид. Борька в двухдневный дом отдыха смылся по халявной соцстраховской путевке — не побрезговал преимуществами развитого социализма, ну и женушка, не будь дура, тоже решила себе в выходной расслабон устроить: завалилась почитать «Новый мир». Так Роза все мозги вынула!

— Женя, мне так кажется или вы забыли? Борис в понедельник идет в газету! Может, Роза Соломоновна и не такая грамотная, как некоторые, но, если б у ней был муж известный журналист, она не пустила бы его ходить к самому главному редактору без свежей сорочки!

Страницы, злыдня, не дала прочесть. Заколебала так, что плотину прорвало.

— Роза Соломонна, идите вы на… вместе со своим известным журналистом! Он будет в доме отдыха прохлаждаться, а я должна ему рубашки стирать? Сейчас! Думаете, ваш сыночек меня так сильно осчастливил? Да мне давно все осточертело! И квартира эта убогая! И шифоньер ваш времен первых пятилеток! И кровать гремучая! А главное — ваши ценные указания! Не могу больше!.. Илюшка, пошли! — Илюшку за руку схватила, а он вырвался и — к Розе:

— Роза, не отдавай меня! Я хочу с тобой!

— Ай! Ай! Ай! — Бабка такой хипеж устроила! Завалилась на пол — накрыла Илюшку собственным телом. Визжала, будто ее режут, на весь дом: — Не отдам! Не отдам! Не отдам! Лишите меня жизни, не отдам!..

Илюшка, предатель, теперь стал совсем большой. Здоровенный, красивый мужик. Прислал фотографию — обалдеть! Маленький был похож на Борьку, а тут — копия дед Леня в молодости, на военных снимках. Только темненький. И голос по телефону в последний раз словно дедов. Даже страшно сделалась. Характером-то парень точно в деда пошел — не бездельник, не циник, не балабол. Преподает математику, чемпион университета по шахматам. Что говорить, хороший мальчишка! Воспитанный. На Рождество американское и шестого марта, в день рождения своей непутевой матери, обязательно звонит, поздравляет. Все время путает, дурачок, русские слова с английскими и под конец весело так кричит: кам, мама, плиз!

Не поедет она, нет! Если вдуматься, на фиг она Илюшке? У него все о’кей! Была б очень нужна, сам бы давно приехал… Хотя, кто его знает, может, он тоже шибко гордый? В мать. Боится признаться, что страдает без нее… Хренушки! Насчет страданиев не обольщайтеся, товарищ Орлова, не заморачивайтесь, и переться в Америку вам никакого резону нету, кроме как для того, чтоб продемонстрировать Илюшке с Борькой свою полную, культурно выражаясь, невостребованность. Во всех смыслах. Не хватало еще услышать от Борьки: ну ты даешь, чувиха! Выпендривалась, выпендривалась, и чего? На рынке лапшой торгуешь? Сам-то он, не хухры-мухры, нехило устроился: четыре спальни, лужайка, жена Рая, программистка из Питера, дочка Джейн… Видать, не забыл Бориска увлечений юности! Интересно, Рае своей сказал, чья это кликуха — Джейн, — или стихушничал?

По-честному, Борьку тоже так просто из башки не выкинешь: в отличие от других товарищев, с кем довелось делить ложе, он был свой в доску. Трусы в полоску. Может, если б не Роза-разлучница, жили бы они с Бориской долго и счастливо и умерли в один день. Два сапога — пара! Но свекруху она давно простила: фиг справишься с этой полоумной еврейской любовью к своим чадам. А сейчас даже кажется, — видать, у инвалидки очень крупный сдвиг по фазе, — войди Роза в палату, жутко обрадовалась бы бабке. Про Цилю и говорить нечего. Ведь все кругом — встречные-поперечные, а они вроде как свои. Пожалели бы, родимые, покудахтали, посочувствовали. Принесли бы фаршированной рыбки… с Розиными волосами… Да хоть бы и с волосами! Но нет уже на свете ни Розы, ни Цили.

Эх, с этой чертовой капельницей и слезы не утрешь! Короче, Таньке — наше отдельное комсомольское спасибо.

Небо за окном серенькое, будто детская кроличья шубка. Мамуля была не далека от истины: младшая дочь у нее кукушка. Правда, мама и не знала всей подноготной их с Борькой «счастливой» семейной жизни — бешеное самолюбие не позволяло признаться ей в своих ошибках и поражениях. Да девушка лучше б сдохла, чем смирилась с мыслью, что кто-нибудь, пусть даже свои, близкие, считают ее неудачницей! Еще чего? Это вы бросьте, ребята! У Женьки все всегда тип-топ… Пофигизм — удобненькая по жизни маска. А может, это никакая и не маска? Может, она и есть самая настоящая пофигистка? По-честному, не особо-то она убивалась, когда увозили Илюшку, хотя расставалась с ним навсегда. Это ведь сейчас Нью-Йорк — вот он, рядом, всего-то восемь часов лететь. Не дальше Колымы или Туруханского края, где пол-России перебывало. А тогда эмигрировал на Запад — все, с концами!

Ну не было у нее никакого сумасшедшего материнского инстинкта! Что поделаешь, если она такой родилась? Природа схалтурила — наваляла бабу вместо мужика. Ох, не повезло! Мужикам ведь все дозволено — рога «любимым» наставлять, разводиться по десять раз, бросать опостылевших жен, маленьких детей. Никто их за это не предаст анафеме, никто не зашушукает за их спиной: представляешь, какая сволочь, бросил своего ребенка! Мужички — птички вольные. Вот и она по молодости жаждала воли. Вырвалась из Розиных лап и расцвела махровым цветом. Ренессанс!

Раз, два — и выбилась в ведущие инженеры. Поступила в заочную аспирантуру, без напряга сдала кандидатские. Снова занялась шахматишками. Да мало ли приятственных занятий найдется для раскрепощенной женщины? Классное времечко было, золотая пора! Родители живы-здоровы, полная свобода, от денег карман оттопыривается — купить-то нечего, один тыквенный сок в трехлитровых банках. Настроение у всех отличное, критическое — перестройка, и пока еще без антиалкогольной заморочки. На работе каждую неделю чего-нибудь отмечали, праздновали. Травили в курилке анекдоты про Михал Сергеича, а по вторникам, когда привозили продовольственные заказы, никто вообще ни хрена не делал: с утра толпились на первом этаже, у буфета, потом растаскивали по этажам, по отделам ящики с тушенкой, взвешивали дохлых кур на безмене — не дай бог, кому лишние перья достанутся! Раза два в неделю торчала удалая молодежь в Бирюлеве, на овощегноилище. Веселуха! Перекидывали дипломированные специалисты с места на место гнилую капусту, жрали грязную морковь, крысами не доеденную, и поддавали по чуть-чуть, чтоб не околеть от холода.

Закрутилась она, завертелась. Еще и любовь на башку свалилась — совсем крыша поехала! Не до разборок было. Подписала Борьке все бумаги и даже не проводила Илюшку до Шереметьева. Посадила его в такси, рядом с Розой, махнула рукой и забыла — понеслась на свиданку к Виталику.

Что на нее тогда нашло? Совсем ума лишилась, идиотка! Ведь к тому времени проработали они с Виталиком вместе уже несколько лет, так что знала она своего завлаба, товарища Прохорова, как облупленного, и, между прочим, в отличие от многих подчиненных ему дамочек, особо на него не реагировала — кадр был не в ее вкусе. Сладенький. И говнистый. А разве нет? Притащился чувак, как Ломоносов, откуда-то из-под Архангельска, женился на девке страшней войны, на сову похожей, и сразу оторвал, помор горемычный, и прописку, и кооперативную хату на Профсоюзной. Кандидатскую защитил в два счета благодаря Совиному папашке из Совмина и стал начальством. Первое время бабцы перед синеглазеньким завлабом здорово хвостами крутили, только, как говорится, пустые хлопоты! Дохлый номер. Виталик, хитрый змей, всем улыбался, пальтишки там в раздевалке подавал, карамельками угощал, но чтобы по-крупному — это ни-ни! Не ровен час кто Сове настучит и тестюшка сильно разгневается!

Девушку-передовичку тогда как раз выдвинули в профком — заведовать культмассовой работой. Ну, уж Женька-то Орлова развернулась там в полный рост! Всей лабораторией, только что без Виталика, почти задарма исколесили весь Союз. Прохоров в таких мероприятиях не участвовал. Сова — мудрая голова своего розовощекого голубка от себя далеко не отпускала: глядишь, ненароком загуляет ее Виталик и родит на стороне ребенка, которого Совиха никак не могла произвести на свет. Поэтому все прибалдели, когда сколотилась большая компашка ехать на Девятое мая под Смоленск, по местам боевой славы, и вдруг Виталик очень по-деловому поинтересовался:

— Ребят, по сколько сбрасываемся?

— По четвертному и по две бутылки водки.

Затруханный профсоюзный пансионат на берегу хиленького под Смоленском Днепра, небось, вздрогнул, увидев такую разудалую компанию. Тридцать итеэровцев во главе с кадровиком Макаром Солонинкиным в момент выгрузились из «львовского» автобуса и рванули прямиком в столовку. Действительно, чего время-то зря проводить? Сдвинули столы — и понеслась! Вроде как ничего особо и не пили, а от шестидесяти пузырьков водяры часика через два уцелело не больше половины, и вопрос о том, переться ли по местам боевой славы, отпал сам собой. Тем более что единственный ветеран Великой Отечественной, доблестный майор в отставке Солонинкин — весь пиджачишко в орденах и медалях — не высказал горячего желания осмотреть места героических боев с немецко-фашистскими захватчиками. Поддатый Макарушка с бесноватостью самодеятельного артиста нажаривал на баяне. Фальшивил, паразит, жутко!

Поначалу народ прикалывался над Макаровой гармошкой, но, как следует приняв на грудь, утратил критический взгляд на мир. Всем дружным коллективом проорали «Катюшу», вспомнили и про долины, и по взгорья, и про экипаж машины боевой. Солонинкин на радостях охабачил еще стакан, снова-здорово принялся за «Катюшу», и кирная молодежь, опрокидывая стулья, понеслась плясать «русского» вприсядку.

Неслабо гуляла техническая интеллигенция! Виталику, видать, понравилось.

— Ну-у-у, ребят! Как же с вами весело! Жалко, я раньше с вами не ездил!

— Да, много потеряли, Виталий Юрьевич.

— Ой, Женечка, ты? Давай потанцуем?

Смех! Пьяненького Макарку развезло, слезу пустил ветеран, так что топталась она с Виталиком в темном углу столовки под надрывные фрагменты «Ромашки спрятались, поникли лютики». Потом молодежь магнитофон запустила. На полную мощь: Без тебя, любимый мой, лететь с одним крылом!

— Женечка, можно тебя пригласить?

Как говорится, короче, ближе к ночи, пошли танцы-шманцы-обжиманцы, а когда коллектив снова решил поднять градус, завлабчик оказался на соседнем стуле. Бабы лабораторные прямо тронулись от зависти, изъерзались все, испереживалиь: сколько лет за Виталика бились, а тут Женька Орлова взяла и заклеила его как делать нечего! То ли реакция потрясенного коллектива так подстегнула, то ли водка была не сильно разбавленной, но, помнится, общалась она с Виталиком на берегу Днепра, среди дубов с шершавыми стволами, с большим энтузиазмом. Пока не рассвело. Откуда только у мужичка силенки взялись? Не иначе, поднакопил за десять лет любви со своей амебой очкастой.

После двух дней загула возвращался народ в Москву с жутко помятыми рожами. Откинулся на спинки мягких кресел и дрых без задних ног. Один Макар, старая гвардия, крутил седой башкой в надежде отыскать желающих распить чудом уцелевшую бутылку «Старки» и ежеминутно будил:

— Девчат, рванем по маленькой? За Победу?

— Не, Макар Ильич, мы в завязке.

Еще и от Надьки не было покоя. Вместо того чтобы подрушлять за компанию с подругой, склонившейся к ней на плечо, Надюха бубнила нервным шепотом:

— Жек, ну зачем тебе этот Виталик? Во-первых, он стукач, все говорят, во-вторых, карьерист, вроде моего Толика. Он же никогда не разведется со своей Совой.

— Надьк, ты чего, совсем шизнулась? Да какая мне вчера была разница — стукач он или нет? Лишь бы стучал нормально. Порцион здорового сексу на свежем воздухе, и все дела! Кончай агитировать за советскую власть, уже проехали!..

Ан, не проехали! Втюрился завлабушка по самое не могу, а любовь, паразитка, — штука заразная. В Витальке было то, чего вроде как не хватало с Борькой, — нежность. Навалом! Подчиненным тоже было чем блеснуть перед начальством. Короче, до того затащился Виталик от темпераментной, высокотехнологичной подруги, обученной Борькой всяким там камасутрам, что позабыл зятек совминовский про всю свою гребаную конспирацию. После работы дожидался коллегу за углом родного «почтового ящика», и они вместе неслись к нему на Профсоюзную. Никого не стесняясь, как малолетки, целовались в метро. У ресторана «Черемушки» Виталик убыстрял шаг. Минут через десять, без лишнего ажиотажа, и она отправлялась в подъезд ближайшей пятиэтажки. Неторопливо, чтобы не привлекать внимания бдительных Виталькиных соседей, с мусорным ведром спешащих на помойку, поднималась по лестнице и пулей влетала в приоткрытую дверь малогабаритного приюта любви. И так каждый вечер того полоумного мая, наполненного дурманом цветущей под окном черемухи. Сова вместе с предками каталась на белом пароходе по Черному морю. Побывала, родная, аж в Стамбуле. Ух ты! Рядовому «совку» такое и присниться не могло.

С приездом Совушки любовь не угасла — разгорелась со страшной силой. Ясное дело, запретный плод, он сладенький. Охваченный одной, но пламенной страстью, Прохоров проявлял чудеса героизма: брал ключи у всех знакомых, отваливавших в отпуск, не дрейфил привести подругу в высотку на Пресне, в душные, зачехленные апартаменты совминовцев, где любимому зятю велено было поливать цветы, пока номенклатура дышит кислородом на госдаче в Барвихе, а когда было совсем уж замуж невтерпеж, гнал свою «шестерку» за Кольцевую, в лес, не обращая внимания на сигналы светофора.

Зимой преобладал секс-экспресс. Ровно в семь ноль-ноль из Виталькиного подъезда вываливалась неповоротливая, как тюлень, законная супруга. В новой турецкой дубленке до пят, в запотевших на морозе очках, Совиха еле ползла по обледеневшему тротуару, придерживая варежкой лисью шапку «стожком», падавшую ей на глаза, и не замечала шустренькую шатенку в куртке из сурка и ангорском беретике, которая, перетаптываясь с каблучка на каблучок, разглядывала прессу в киоске.

Очумела девушка от любви! Пошла она на фиг, аспирантура эта, вся эта культмассовая деятельность, загреби ее в пыль, шахматы и прочая мешпуха! Только не учла, дура, что начинается-то все классно: ах, Женечка, любимая моя, почему мы с тобой не встретились раньше? — а заканчивается одним и тем же: Жек, извини, сегодня никак не могу. Моя чего-то приболела, надо ей микстурки купить. Дальше — больше: — Женьк, а давай послезавтра?.. Нет, лучше послепослезавтра. Хотя нет, в пятницу точно не получится. У тестя юбилей. Неудобняк, старикан обидится. На следующей недельке, а? Не грусти, детка, пока!

Бабы погасили в палате свет. Все-таки больница — самое поганое место. Хуже кладбища. Там хоть ни черта уже не болит и никакая дрянь, вроде Виталика, в башку не лезет. А впереди еще одно неслабое испытаньице — ночь. Заснуть страшно: вдруг в разбитой голове чего лопнет и больше уже не проснешься? Не спать — совсем труба. Наваливаются воспоминания, бередят душу, а плакать в коллективе девушка не привыкла. Бабка на соседней койке, которой любимый сынок по пьяни череп проломил, сразу услышит: всю ночь не спит, зараза. Тоже, видать, боится сдохнуть. Но как сдержать слезы, когда гадко, тошно и не дают дышать ощущение мерзости и грязи, чувство стыда перед самой собой, старой дурой, докатившейся до такой жизни? Перед собой — еще фиг с ним! Невыносимо стыдно перед теми, кто верил в тебя, любил, несмотря ни на что, свою Женечку и кого уже больше нет. Особенно перед мамой… Ой, мамуля, прости свою идиотку дочь! Если бы ты только знала, как без тебя плохо…

— Женьк, что плачешь? — Это Фатимка заволновалась. — Голова сильно болит?

Фигушки вам! Спит Женька. Спит. Хр-р-р! Слышите? Похрапывает, посапывает себе в две дырочки. А вы, небось, думали, Женька здесь самая разнесчастная?

Фатимка поохала-поохала и тоже засопела. Шебутная баба! Полезла дурища окна мыть: дочкин жених знакомиться придет! Стол накрыть нада, тутырма делать нада, чельпек печь нада — заморочилась и — бултых! — вывалилась со второго этажа. Фейсом об асфальт припечаталась, так что фейса, считай, уже нет, и все никак не успокоится: свадьба нада, деньги нада, мать в больнице, ай, как плохо! Вдруг Равилька жениться раздумает?.. А дочь, паразитка, не навестила ее ни разу. Вот и расти их, спиногрызов.

Чем кумушек считать трудиться… Сама-то, можно подумать, не отходила от папы, когда он, прооперированный, лежал в больнице. В белой-белой одноместной палате. Мужественный, героический, седой папуля. После операции ему, наверное, было очень худо, но он улыбался и шутил. Чтобы не огорчать маму. Просил почитать ему «Известия» или книжку про разведчиков. Мама кормила его с ложечки и тоже улыбалась. Шалава-дочь забегала редко: привет! как дела? ну, я пошла!

Очумевшая от ветра свободы, разгулявшегося над Москвой, она все таскалась по каким-то собраниям, демократическим тусовкам, митингам, демонстрациям. Радовалась, когда все стало трещать и рушиться — Берлинская стена, КПСС, «империя зла». Упивалась сказочками о новой России. Империя-то рухнула, а зло никуда не делось. Расползлось. Идиотка! Вспомнить смешно, как защищали права прибалтов: перлись всем отделом с утра в воскресенье на демонстрацию с такими же придурками — научно-технической и прочей наивной интеллигенцией — выразить протест против событий в Вильнюсе. Где он теперь, этот Вильнюс? Начхали эти литовцы и прочие жертвы «пакта Молотова и Риббентропа» на своих слабоумных «братьев» с высокой колокольни. Уже, небось, и думать позабыли, как вся Москва с лозунгами в их защиту вышла на улицы. Наорались тогда ребята, нагулялись по весенней столице, и — привет горячий! — благодарные по гроб жизни «жертвы», как свободу хапнули, так сразу и обули защитничков — визы ввели и вообще оборзели. Теперь в Прибалтику дикарем фиг съездишь.

Папа умирал, а она, попрыгушка, все дни и ночи околачивалась возле Белого дома. Счастливая, румяная. Через неделю они с мамой скулили в опустевшей, темной квартире, где, будто знак смерти, одна за другой перегорали лампочки — их всегда покупал папа, сам вворачивал, и никто не задумывался, почему в доме светло. Загреби их всех в пыль с их революциями! Зачем свобода, если папы больше нет?

Мудрое изреченьице насчет того, что революции первым делом лакомятся своими детьми, вспомнилось очень скоро. Не успели борцы за свободу расслабиться, как их взбодрили шоковой терапией. С гегемонов-то, ясное дело, что возьмешь? У них зарплата не залеживается — пропили у первого ларька. Значит, давай опять тряси вшивую интеллигенцию. Обидно было не за себя, Веру Засулич местного разлива, — за папу. Сколько лет он, трудяга, откладывал деньги на книжку — чтобы после его смерти мама ни в чем не нуждалась, и Таньке на приданое, а все сбережения в одночасье превратились в пшик. Остались его девки по нулям: маленькая пенсия плюс грошовая зарплата, которую в «ящике» не выдавали по несколько месяцев.

Не желала она мириться с нищетой! Хватит уж, с Борькой нахлебалась! Уговорив сначала Надьку — ехать, потом мамулю — сдать в комиссионку последнюю немецкую картину, обменяла рубли на доллары, повесила первоначальный капитал между грудей, и бывшие комсомольские активистки рванули «челноками» в Стамбул. Классные дела! И отоварились под завязку, и на грязный Босфор наконец-то нагляделись. Собрались снова, а как с работы смоешься? Противно было до обалдения, но пришлось бить челом Виталику. «Давайте, девчонки, валите! Я вас прикрою. Ну уж и вы меня не забудьте. Водолазочку хоть начальнику привезите. Коричневую. Сорок восьмой размер. Четвертый рост». Привезли. Виталик быстро сориентировался: «Девчонки, когда отбываем в Стамбул? Я вам тут списочек приготовил». Нехилый был списочек: Сове — легинсы, золотую цепочку, ему — кожаную куртку, кроссовки, теще — десять метров тюля. Вскорости Виталик захотел войти в долю. Согласились.

Первое время дела шли неслабо — пообносившийся на подступах к коммунизму пипл хавал все подряд. На рынке в Лужниках народ толпился, прямо как на похоронах Сталина. Не продерешься. Товар улетал со свистом, и девушка воспряла духом. Хотя, по-честному, в отличие от аккуратной, дотошной Шапиро, которая и нитку не стеснялась поджечь — шерсть или фуфло? — и подкладку подпороть — кожа или заменитель? — она оказалась фиговой бизнесменкой. Напаривали ее все кому не лень. Да еще приходилось отстегивать вконец обнаглевшему Виталику. И все-таки она сумела скопить чуток и вложила бабки под сумасшедшие проценты в «Тибет». Жизнь пошла! Как говорил первым подсуетившийся Виталик: халява плиз! Сиди, отдыхай, потом за процентами в очереди часа три ногами посучишь — и нормалек!

От таких легких денег не у одной Женьки Орловой, у всех крыша поехала. Капитализьм настал! Дождалися! Смекалистый русский народ сразу скумекал: опять можно ни хрена не делать! Вот класс, ребята! — и валом повалил в банки, в разные там АО. Причем всем, паразитам, было мало, хотелось еще и еще.

Отношения с Виталиком к тому времени носили исключительно деловой характер, и вдруг как-то ярким весенним утречком, столкнувшись нос к носу у проходной, Прохоров заулыбался по-старому:

— Привет, Женечка! Как жизнь молодая? Может, прокатимся после работы ко мне?

— Ну ты даешь, Виталик! Чего это с тобой? Весна, что ль, на тебя так подействовала?

— Поедем, Жек! Поедем, а?

Виталька уговаривал жутко ласково. Пальтишко в раздевалке помог снять, на лестнице все заигрывал, приобнять пытался. По-прежнему холостая, она в конце концов согласилась: хрен с ним, пуркуа бы и не па?

Малогабаритную квартиру на Профсоюзной было не узнать. Ёшкин кот! Стену передвинули, и из пятиметровой кухни и закутка-спальни (где когда-то, в эротическом экстазе свалившись с тахты, они с Виталиком бились всеми частями обнаженных тел о полированный трехстворчатый гардероб) получилась кухня-столовая с потрясной деревянной мебелью. Спальня — вообще двинешься! Белая. Толстый синий палас. Французские шторы. Виталька томно улыбался, гладил по спине, нацеловывал, облизывал, но вместо того чтобы заняться делом, опять потащил на кухню и усадил за стол с салфеточками. Фрукты достал из высоченного холодильника — видать, не забыл, что подруга не любит сладкого. Налил «Абсолюта». Умереть, не встать!

От таких интерьеров она, естественно, прибалдела и, хлопнув рюмашку, не удержалась:

— Прохоров, ты никак наследство отхватил? Ремонт отгрохал, мебель такая!

У Виталика аж зубы вспотели от удовольствия:

— Какое наследство? Откуда? — и снова небрежно плеснув водочки, он напустил на себя загадочный вид. — Дельце одно провернул и сразу срубил кучу бабок. Будешь сегодня меня как следует любить, и тебя научу.

— Виталь, кончай обниматься, давай выкладывай, где деньги валяются?

Прохоров, артист поганый, тут же придуриваться начал — изображать, что, мол, очень сомневается, стоит ли посвящать ее в свои делишки: все репу чесал, похихикивал. Под юбку полез, вроде как жутко по одному месту истосковался.

— Не тяни волынку, Виталик, времени на любовь не останется!

— Ты чего, детка, торопишься очень?.. Ладно, Жек, в общем так. Нашел я одного надежного человечка, взял у него крупную… ну, так приличную сумму под проценты. Вложил в АЛД. И человечку хорошо, а мне — еще лучше. Теперь сижу, стригу купоны.

В принципе, когда она не тащилась от любви, башка у нее работала будьте-здрассьте!

— А почему этот твой человечек сам не может вложить деньги в АЛД?

— Женьк, ты чего? Люди светиться не хотят. Дошло?

— Не очень.

Прохоровские гешефты не вызывали особого доверия. Чего-то финтил товарищ: где это он нашел таких благодетелей? Но раз так прибарахлился, значица, не врет. А Виталька уже засуетился с калькулятором.

— Вот, смотри… рассчитаем, к примеру, на десять тысяч баксов… Как? Неслабо?

Получалось очень даже неслабо! Заметив реакцию подочумевшей подруги, Виталик опять забегал пальцем по кнопкам:

— Теперь попробуем на двадцать… Убиться веником! Так как, годится?

— Вообще… вроде годится. — Она и без калькулятора уже прикинула, какую астрономическую сумму можно наварить, если… — А сколько берет за свои услуги твой человечек?

— Нормально, после обсудим. Сведу тебя с ним, если хочешь. Давно хотел тебе помочь, детка. Ведь мы с тобой не чужие люди… Ну, мне еще отстегнешь малость. За посредничество, а?

Кто б сомневался, что именно к этому Виталик и клонит? Но тогда его патологическая жадность скорее обрадовала: вдвоем как-то спокойне'е, не так стрёмно, если Прохоров будет в доле.

Лысый хмырь в сером пальтугане советского пошива запрыгнул в «жигули» на троллейбусной остановке возле метро «Электрозаводская» и сразу отвернулся к темному стеклу. Как будто боялся обнародовать голос и рожу. Виталька дал по газам. Когда минут через десять гробового молчания он припарковался на Измайловском проспекте, мужик кинул на сиденье сверток в газете:

— Считать будешь?

— Не знаю… давайте.

За два дня, прошедших после свиданки на Профсоюзной, она, идиотка, порядочно завелась, все подсчитывая навар, и, пока ехала на Электрозаводскую, сидя за Виталькиной спиной, жутко перепсиховала: вдруг «человечек» не явится и сделка, которая могла сильно поправить материальное положение, не состоится? Теперь сдрейфила: мужик-то явно из-под темной звезды! — но дать задний ход было вроде как неудобно. Руки дрожали. Новенькие стодолларовые купюры посыпались под сиденье. Лысый и ухом не повел. Наконец все сошлось.

— Я должна написать вам расписку?

— Зачем мне твоя расписка? Мы с ним не первый день знакомы, так ведь, Виталий? — Мужик пнул в плечо ни разу не обернувшегося Витальку, хлопнул дверцей и испарился. В миг… Ёлки-моталки! Но, с другой-то стороны, чего особо дергаться, раз он хороший знакомый Прохорова?

С утреца, прижимая к груди, чтоб не сперли в троллейбусе, по-конспиративному драную сумку, она понеслась на Пушкинскую. Отстояла минут сорок в очереди, сдала баксы, получила бумагу с печатью и по дороге на работу стала прикидывать, как разберется с той кучей бабок, которую огребет: перво-наперво натаскает мамуле целый холодильник вкусной жратвы, опосля прикупит косметики, приоденется, а на будущий год — ух ты! — махнет отдыхать к Средиземному морю.

Махнула, как же! Сейчас! Через три месяца приплинтухала раскрасавица за своими процентами, а банк аккурат в эту летнюю ночь накрылся медным тазом. Продравшись сквозь толпу, она в отличие от других, раззявивших варежку, вкладчиков сразу скумекала — все, полный абзац! Классная такая картинка: двери настежь, ни мордатых банкиров в малиновых пиджаках, ни шустрых накрашенных девок, которые принимали денежки, — одни бумаги с печатями сизыми голубями порхают на сквозняке в пустых коридорчиках.

Наорался тогда народ всласть, до хрипоты: Верните наши деньги!!! Безобразие, почему не принимают деньги?!! Чтобы малость облегчить душу, она тоже выкрикнула чего-то густо-матерное и, еле отвязавшись от бабки, приковылявшей из Медведкова за своими «гробовыми» и то и дело хватавшейся за сердце, выбежала на Страстной и поймала тачку.

Прохоров, как и положено большому начальству, восседал за столом в личном кабинете. (А хрен ли не дослужиться до начальника отдела, когда все мужики с хорошими мозгами к тому времени из «ящика» давно подразбежались?) Увидев ворвавшуюся с воплем: «Виталик, наш банк прогорел!» — подругу, Виталька сделал глухое ухо — уставился в служебные бумажки. От такого приемчика она, сказать по-честному, оторопела.

— Ты что, не соображаешь, о чем я говорю? Банк накрылся!

— Все я соображаю. — Виталька и головы не поднял, все листал свою макулатуру. — Надо было думать, я свои бабки оттуда давно забрал.

— Забрал? А я? — У нее, балды доверчивой, задрожали губы, и впервые в жизни она, Женька Орлова, разревелась на работе. — Что же мне теперь делать?

— Откуда мне знать? Я-то при чем? Ты деньги брала, сама и разбирайся.

— Как сама? Ты же втравил меня в это дело! А теперь, скотина, делаешь вид, что ты не имеешь к этому никакого отношения! — Она уже не плакала — визжала так, что Прохоров, сволочь невозмутимая, струхнул — перешел, сорняк, на шепот:

— Слушай, Жек, кончай базарить! Успокойся. Успокойся, говорю! Может, все еще образуется. Давай завтра нормально поговорим? Сегодня у меня работы навалом. Завтра встретимся вечерком в непринужденной обстановке и все обсудим. Постараюсь к тому времени чего-нибудь выяснить. Договорились, детка?.. Ну и ладушки!

Назавтра Виталика на работе не оказалось. В отделе кадров Макарка раза три повторил, что Виталий Юрьевич с сегодняшнего дня в очередном отпуске, а она все никак не врубалась. Зависла… Не мог же Виталик вот так взять и бросить ее на произвол судьбы? После всего, что между ними было? Любовь-морковь и вообще…

В тот жаркий денек колотило ее, как на лютом морозе. За неделю подуспокоилась: хмырь не появлялся, значица, перед отъездом Виталька как-то договорился с ним. Вернется Прохоров только через месяц, а там, глядишь, и банк снова заработает. Расслабилась кретинка, запоролась в выходной к Надюхе в гости и протрепалась с Валентиной Степанной за картишками под винишко до последнего поезда метро.

В ночи у подъезда с бледной лампочкой поджидали два бугая. Бритоголовых и небритых в соответствии с постсоветской криминальной модой. Прежде чем, обалдевшая, она успела что-либо сообразить, один схватил за воротник, почти придушив, затащил в подъезд, бросил перед собой на колени, а второй, поигрывая ножичком, вроде как случайно — ой, прости, тетка! — скользнул лезвием по щеке. Бандюки популярно, через слово мат, растолковали, что если жить не надоело, то деньги надо вернуть, и чем раньше, тем лучше. И с такими полоумными процентами, что, совсем очумев, она взмолилась писклявым голоском:

— Вы чего, ребят? Где же я возьму такие деньги?

— Какие вопросы, тетка? Квартира у тебя есть, значит, и башлы будут. Кончай скулить! Заткнись, а то я тебя щас сам заткну!

Ой, как же она истошно завопила: мерзкий скот с уродским свиным рылом уже расстегивал брюки. Забилась в угол, под лестницу.

— Ха-ха-ха! Размечталась! Да ты мне… старая, на… не нужна!

Дверь хлопнула, но она еще долго по-припадочному тряслась под лестницей. Потом… Вот бы кто посмотрел, как ярая демократка Женька Орлова в разорванной кофте ползет на четвереньках к лифту! Беззащитная, униженная, оплеванная. Кто пожалеет и спасет? Может, кремлевские соратники по партии?.. Ха-ха-ха! Ты им теперь тоже на… не нужна! Отработанный материал… Милиция?.. Ха-ха-ха… ха-ха-ха… Ма-му-ля!!!

Мама вскрикнула, словно ей в сердце вонзили кинжал. Подхватив свою растерзанную дочь, захлебывающуюся от истерического хохота и рыданий, отвела в столовую, уложила на диван, а когда поняла, что ее Женечка не избита и не изнасилована, с облегчением вздохнула: «Ох, как же я напугалась!» — и побежала за валокордином. Вернувшись, поднесла к губам рюмочку, из которой после смерти папы постоянно пила лекарство:

— Выпей, дружочек. И не плачь. С квартирой жизнь не кончается. Переедем в другую, поменьше. Нам с тобой вдвоем, в сущности, и не нужна такая большая квартира, правда?

Мамуля как будто бы без сожалений расставалась с Фрунзенской. Наверное, там ей было тяжело — все напоминало о прошлом. Неузнаваемая после смерти папы — замкнувшаяся в себе, равнодушная ко всему, что происходит в мире, — мама вдруг ожила: суетилась, упаковывая вещи, с воодушевлением расставляла в маленькой, задрипанной квартирке свою библиотеку, до полночи перемывала давным-давно не мытые сервизы, статуэтки, бокалы, стаканчики. Но когда в столовой все, за исключением проданного впопыхах, за бесценок, старинного немецкого пианино, стояло точно так, как в столовой на Фрунзенской, она задернула шторы и больше никогда их уже не открывала.

— Мамуль, ну нельзя же так! Что ты целые дни сидишь в заточении? Вышла бы хоть на улицу, погуляла. Погода такая хорошая.

— Женечка, пожалуйста, дружочек, можно я никуда я не пойду?.. Понимаешь, когда я в этой комнате, мне кажется, что я дома…

А через полгода, двадцать седьмого февраля: «Женечка, что-то мне очень плохо! Нечем дышать, дружочек». За черным окном в минуты невыносимого, беспомощного ожидания, не переставая мела пурга. Скорая все не ехала: богом забытую окраину завалило снегом… Как же это? Такого не может быть! Только что мамина рука с надеждой сжимала твою, и вдруг: ах, Женеч..! — пожатие ослабло, и мамины глаза тебя уже не видят…

Папу хоронили — цветы, венки, речи. Бабы институтские рыдали — обожали своего директора, Алексея Ивановича Орлова. Человек сто было на поминках. С мамулей прощались в Митинском крематории семь человек. Одно бабье. Славка грипповал, не приехал хоронить тещу, так и гроб из автобуса вытащить было некому. Кругом метель, лед, холод. Шофер: «Ну, чего? Забирайте!» А кому забирать? Все-таки подхватили. Они с Инкой, Танька маленькая — с огромными, испуганными глазами, Надюха, Вера Константинна, царство ей небесное, еще бодрая была, и две немощные вдовы — тетя Галя Балашова с клюкой и одышкой и трясущаяся от «паркинсона» Лия Абрамовна. Чуть не уронили. Шофер сжалился, помог.

У младшей дочери, подлюки, руки тряслись посильней, чем у тети Лии. Поначалу она здорово мандражировала. Боялась с кем-нибудь взглядом встретиться: вдруг тетя Галя или Лия Абрамовна скажет: «Как же ты так, Женя, нашу Ниночку до смерти довела? У тебя есть совесть?» Никто ничего не сказал. Косо не посмотрел. Публика культурная! Еще и жалели сиротинушку, целовали, гладили по плечу. От их сочувствия сделалось совсем тошно. Лучше б уж они набрались смелости и высказали все, что думали. Та же Инка взяла бы по-простому, по-бабьи, развернулась и съездила сестрице по роже: «Ах ты, сволочь! Что ж ты, тварь, наделала?» Тогда, может, прорвались бы наконец рыдания, бросилась бы она на колени, на снег, и попросила у всех прощения. Глядишь, стало бы легче. Не въехала интеллигенция, не унизила — не помогла.

Обошлась она без помощничков. Закиряла по-черному. А чего еще делать одной, без мамули, в этой ненавистной квартире? День и ночь — сутки прочь. Телефон вырубила: чтоб всякие там знакомые и не думали лезть со своей дурацкой жалостью! На работу ноги не шли: не могла никого видеть. И еще боялась, что как-нибудь махнет для храбрости стакана два, ворвется в кабинет к Прохорову и придушит эту гниду. Отомстит. Не за себя. За маму! Ясно ведь, как божий день, что гарантией той сделки в Измайлове был мамин дом. Прохоров, сволота, ничем не рисковал. Короче, и банкиры смотавшиеся, и эти квартирные кидалы — одна шайка. Как это, интересно, Прохоров сообразил забрать деньги из банка? Он чего, самый умный во всей Москве? Фигушки! Его свои же и предупредили.

На сорок дней Инка с Танюхой притащились. Застали «тетю Женю» в полной нирване — отрубилась она на половичке у двери. Так хорошо было! А Инка, зараза, растолкала:

— Женечка, милая, что с тобой?

— Да отвали ты от меня!

Слез накапало! Океан. Инка переполошилась, смех, Надьку высвистала. Вдвоем принялись девушку в чувство приводить, наставлять на путь истинный. Очухалась она малость, просохла и увидела Танькины невинные глаза, полные жалостливых слез. Так чего-то поплохело! А вдруг они, и правда, Женьку не презирают? С ума сойти! Неужто еще и любят?

— Хрен с вами, завязываю!.. Не, по-честному. Прям завтра, с утреца.

Очень хорошие они девчонки — и Надька, и Инка, и Танюха, но, как говорится, из другого теста сделаны. Так ведь и не поняли, родимые, чего это она подалась на рынок торговать. В грязи валяться. А ей в грязи тогда было в самый раз! Народ кругом простой, незамысловатый. Попадаются, конечно, неудачники с красными дипломами, но в основном шуруют те, кому по жизни там самое место: манкурты, ворье всякое мелкое и шакалы разноцветные. Лексика подходящая, в душу никто не лезет, и никого не волнует, какого ты роду-племени. Женька и Женька! Такое же дерьмо, как все.

Только чересчур заигралась она в эти народные игрища — вывалялась в грязи по самые уши. Дальше вроде уж и некуда.

3

Шестой день, как солнце не садится в далекий лес за Кольцевой дорогой. О наступлении вечера оповещает дождь: унылый и равнодушный днем, часам к восьми он начинает сердиться, ночью будет со злостью барабанить по крыше. В сумраке все предметы выглядят такими печальными, что, кажется, вот-вот и они заплачут за компанию с девчонкой-не-в-своем-уме, которая сомнамбулически бродит по квартире и все ждет, ждет, ждет. Хотя, собственно говоря, ждать уже нечего. Может, хватит?

Тусклый свет мутного бра над Жекиным диваном, преданно хранящем запах сигаретного дыма и пряных духов, добавил ко всеобщему минору унылые тени. Не помогла разрядить обстановку и найденная на подоконнике среди развлекушной макулатуры книженция о старом знакомом — отважном, как тигр, крепком, как гранит, лорде Клевеле. Несмотря на отдельные забавные фразочки: последним усилием Мури попыталась не поддаться Клевелю, но было уже слишком поздно или он поднял глаза, и его взгляд встретили две лошади, — книжка про сексуально озабоченного лорда вместо смеха вызывала брезгливое раздражение и в конце концов полетела в коридор и шмякнулась у входной двери: чтоб вы все провалилась! И леди Гертруда, обожавшая заниматься любовью на конюшне, и та леди, которая сочинила эту дрянь, и автор идиотского, ставшего расхожим выражения заниматься любовью! Разве любовью можно заниматься? Любовь — это когда человек ничем не может заниматься! Любовь — это когда он выпивает склянку яда, чтобы умереть вместе с возлюбленной! Когда вызывает соперника на дуэль! Когда в отчаянии бросается под поезд! Или медленно сходит с ума, не в силах понять, почему кончилась история его любви.

Кажется, она опять вернулась к тому, от чего ушла, — к сводящему с ума вопросу почему? Не имеющему ответа. Объяснение, утешавшее в первые дни, насчет разнотекущего времени — здесь ход времени замедляется одиночеством, бездельем, монотонностью дождя и самим ожиданием, а в далеком городе N оно летит стремительно, подгоняемое ритмом напряженной работы, — больше не годилось. Шесть дней — чересчур долгое молчание! Особенно если вспомнить, что перед поездкой к синему морю суперзанятой человек звонил каждый день. Дважды в день, а иногда и трижды…

— Татьяна, ты где сейчас? Доложи подробно. — Докладываю. Возле университета. В парке. Сижу на скамейке. — Одна? — Нет… с учебником. — Так-так… а о чем думаешь? — Исключительно о Генрихе. — О каком еще Генрихе?! — О Генрихе…Четвертом и о бедняжках гугенотах, которых зарезали в Варфоломеевскую ночь. — Счастливая! А я, вот, не могу думать о гугенотах. В принципе. — Отчего же? — Оттого, что думаю только о тебе!

И версия номер два — он не звонит, потому что ужасно обиделся, — заставившая в понедельник, примчавшись из больницы от Жеки, позвонить ему и сразу же в панике отключиться, услышав в трубке сварливый женский голос: «Вам кого?», — возможно, и не имеющий к Колючкину никакого отношения — телефонная связь иногда дает сбои, но окончательно отравивший существование, так вот, и эта версия, если вдуматься, была полной ерундой. Он не мог рассердиться или обидеться. По одной простой причине: расчетливая Анжелка, конечно же, утаила от него свой источник информации. Зачем ей стравливать отца с Людмилой? Невыгодно. Выдав Людмилу, крошка могла лишиться квартиры в престижном доме, в престижном районе, а в престиже для Анжелки весь смысл жизни. Да и сама Людмила, безусловно, предпочла остаться инкогнито. Для чего ей ссориться с тем, кто платит деньги? Не Анжелка же их платит. А раз Людмилино имя не фигурировало в потоке обвинений, значит, встречи на пустынном пляже просто-напросто не было и у Колючкина нет никаких оснований обижаться на свою Татьяну Станиславну, хотя она очень виновата перед ним и уже целую неделю клянет себя за беспечность. Но, честное слово, она была больше чем уверена, что пожилая тетка, какая-никая, а все-таки литературоведка, не опустилась до того, чтобы вступать в сговор с ничтожной Анжелкой. И жестоко ошиблась! В очередной раз подвела привычка мерить всех на свой аршин.

Кстати, и в поисках ответа на вопрос, почему он не звонит, вместо того чтобы моделировать ситуацию на себя и выдумывать всякие глупости, вроде смертельной болезни, авиакатастрофы или неожиданной командировки на какую-нибудь Огненную Землю, где нет мобильной связи, следовало бы, наверное, распахнуть глаза пошире и посмотреть на ситуацию с другой стороны. С позиции женатого мужчины. Можно не сомневаться, дома его ожидал грандиозный прием. Если уж Анжелка не поехала отдыхать на Майорку и, затаившись, день-деньской караулила под дверью, чтобы раз и навсегда отбить у бывшей квартирантки всякую охоту приближаться к ее отцу меньше чем на километр, то нетрудно себе представить, какой оглушительный скандал был организован ему. Неверный муж растерялся, испугался, покаялся во всех грехах и, получив прощение, решил, что лишние проблемы ему не нужны. Действительно, к чему менять привычный образ жизни из-за какой-то, пусть даже очень миленькой, девчонки?

Ответ, похоже, был найден, но, странное дело, сколько она ни напрягала воображение, разъяренная мадам Швыркова бушевала в одиночестве. Испуганного Колючкина рядом не было… И не могло быть! Испуганный, растерянный, кающийся — это не о нем!

Перед глазами возник иной, милый образ: господин-лучше-всех с девчонкой на руках, насвистывая, спускается с горы, с азартом выкачивает большими ладонями море на берег, а в минуты перед расставанием вымученно смеется и морщится от невыносимой боли.

Полностью сумасшедшая — ну и пусть! что за беда? — она кинулась к телефону и набрала номер своего мобильника. Мобильник ожил, обрадовался, заиграл.

— Привет, Татьяна Станиславна! Прости, никак не мог тебе дозвониться. Я так без тебя скучаю! — Я тоже! — Короче, я не могу без тебя жить! — Это я не могу без вас жить! — Я тебя ужасно люблю! — Я люблю вас еще больше!

Вытерев ладонями слезы, уставшая от иллюзий, смертельно надоевшая себе в роли жалкой, слезливой неврастенички и отдаленно не напоминающей девочку Таню, она отыскала среди хлама в стенном шкафу тяжелый ржавый молоток, бросила на пол проклятый «фетиш» — кусок черной пластмассы с кнопками, и не более того, — примерилась, размахнулась и ударила по нему изо всех сил: прощайте, господин… никто!

4

Беспросветное ненастье осталось за порогом: в ярко иллюминированной квартире бурные аплодисменты семейного ток-шоу заглушал заливистый смех. Ощущение праздника не покидает Жеку с той самой минуты, когда неделю назад племянница влетела к ней в палату с долгожданной вестью: «Петрович выписывает вас сегодня!» — и, скорее, это жизнерадостная тетенька-разбитая-голова поставила на ноги племянницу-разбитое-сердце, чем наоборот.

— Танюх, ты пришла? Иди глянь, какую ахинею показывают! Сдохнешь!

— Спасибо, пока как-то не хочется.

— Не, я в смысле наоборот — жутко вселяет оптимизьм! Так поглядишь на народ и думаешь: вроде я еще не самая последняя идиотка! Сдается мне, подруга, эволюция дала задний ход. Скоро опять на четвереньки и по пальмам!

Телевизор замолк. Потешная, тюремного вида тетенька — в тельняшке, тренировочных штанах, с перевязью на шее и синяком под глазом — пришлепала на кухню, в соответствии с жанром придавила батон гипсом и здоровой рукой ловко отломила горбушку.

— Эх, Танюха, чего б я без тебя делала? Не иначе копыта бы с голоду откинула. Хлеб вкусный, зараза! Тепленький! Щас жахнем кефирчику, а к семи, глядишь, медицина подтянется, тогда чайку рванем с больничными конфетками. Уму не растяжимо, чего это парень так волнуется о моем здоровье? — Жека подмигнула припухшим глазом, и, очень близкие в последнее время родственницы, они принялись хихикать, дружно прыская кефиром.

— Теть Жень, как думаете, долго еще доктор собирается пользовать вас? Какие перспективы?

— Мрачные! Боюсь, долго. Влипли мы с тобой, подруга, по-крупному! Ладно, не дрейфь, сегодня беру Петровича на себя. Нехай с инвалидкой в шахматишки перекидывается! — Приколистка-тетенька свела глаза к носу и завертела пальцем у виска. — Вроде как для восстановления утраченных при падении функций моего головного мозга. Только смотри, как бы нам с тобой не пролететь мимо кассы! Сама понимаешь, такие женихи, как Петрович, на дороге не валяются. Растолкуй популярно, почему Николай не пробуждает в тебе нежных чуйств?

— Во-первых, я ненавижу имя Николай.

Вскинув бровь, Жека явно зафиксировала подтверждение каким-то своим тайным догадкам, но сделала вид, будто не заметила раздражения в голосе племянницы, которую имя Николай, похоже, взялось преследовать до конца жизни.

— Ну, это уж фигня! Вот если бы его звали Хусдазадом, тогда я бы прониклась твоими глубокими сомнениями. Кому охота, чтоб его дети откликались на Хусдазадовичей? Поехали дальше!

— Дальше, я не выношу бородатых, тем более курящих. Как с ними целоваться?.. Фу! Кроме того, не знаю, как на ваш изысканный вкус, но на мой — кадр несколько тучен.

— Тучен? Ой, не могу! Главное — несколько! Сдохнешь с тобой! Ха-ха-ха! — Жека расхохоталась, хотя ничем таким уж особенно остроумным порадовать ее опять не удалось, залихватским жестом опрокинула в рот кружку с остатками кефира и протянула через стол — одну на все про все — руку. — Дай пять… и будет десять!

— Ваши контраргументы, теть Жень?

Вытянув шею, тетенька выглянула в коридор, приложила к губам ладонь лодочкой и перешла на шепот — сие должно было означать, что в ожидании семи часов Петрович уже толчется под дверью.

— Бороду мы с тобой ему запросто сбреем! В первую брачную ночь. Он и охнуть не не успеет. Тучность тоже ликвидируем как делать нечего. Ради вашего счастья я готова целый день тереть ему морковку.

— Да-а-а, особенно с гипсом хорошо!

— Во имя любви, подруга, я и одной левой ему целое корыто настругаю! Нет, ты давай все-таки на досуге мозгами-то пораскинь. Представляешь, выдали бы мы тебя за Петровича! Такой удобняк! В поликлинику не надо таскаться, в очереди штаны просиживать. Классные дела! Опять же экономия средств — конфетки халявные, коньячок даровой, цветочки друзьям на аменины. В больницу загремим — твой Николай нам завсегда по блату лишнюю капельницу организует.

— Вы что, опять собрались падать? Лично я, после первого же посещения вашей замечательной больницы, твердо решила беречь здоровье.

— Мало ли чего? Вдруг какая экстремалка? Короче, ставлю вопрос ребром… — Грозный матрос в тельняшке, этакий персонаж из «Оптимистической», Жека стукнула гипсом об стол. — Ты решительно отказываешься от такой выгодной партии?

Звонок в дверь не дал ответить: самым категорическим образом!

— Во, зараза, какой пунктуальный! Видать, прям невтерпеж! Вот любовь-то, а? Чего теперь делать? Иди, впущай медицину!..

Жених занял весь дверной проем. Морковки надо много! Одним корытом не обойдешься!

— Добрый вечер, Танечка! — Кокетливо улыбаясь в бороду, мелкий взяточник очень крупных размеров протянул коробку «ассорти» в лопнувшем целлофане и потрепанные дождем и ветром красные гвоздики — подношения несчастных калек.

— Здравствуйте… — Еле удалось сдержаться, чтобы не добавить «батюшка», до того бородатый Петрович, принарядившийся по случаю непогоды в черный безразмерный плащ и доисторического вида шапку, походил на батюшку, вернувшегося после всенощной к своей попадье. Но по сути больше чем на купца третьей гильдии он все-таки не тянул.

— Милости просим-с! Уж мы с Евгенией Алексевной все глаза проглядели. Куда же это, говорим-с, запропастились наш Николай Петрович? Без четверти семь-с, а его все нет-с!

Вместо того чтобы обидеться, уйти и больше никогда не возвращаться, этот ничтожный тип улыбался, будто глухой. Удивительно, как люди меняются в предлагаемых обстоятельствах! Идол инвалидных теток и бабок, доктор суетился, не зная, куда пристроить мокрый зонтик, посшибал задом все щетки и рожки для обуви, висевшие у двери, и кинулся их поднимать.

— Ой, извините, простите…

— Ничего-с. Сущие пустяки-с. Мы так рады-с! Дайте мне ваш зонтичек, я поставлю его посушиться.

Ужасная нахалка — но надо же как-то отвадить «женишка»! — она заперлась с черным поповским зонтиком в ванной и, зажимая рот руками, нахохоталась до изнеможения. Продолжительный смех, подобно долгим слезам, привел к резкой смене настроения: да как смеет этот куль с овсом рассчитывать на взаимность?! Пугало огородное!

Все точки над «и» поставила демонстративно захлопнутая дверь в берлогу, однако стоило лишь поклясться себе не выходить ни под каким предлогом и погрузиться в изучение французских артиклей, как зазвонил телефон. Надоедливые гудки зудели и зудели в упрямо заткнутых ушах. Наконец вместо ожидаемого «Чапаев слухает!» за стенкой задребезжал Петрович:

— Да-да… кого?.. одну минуту, — и в дверь протиснулась борода. — Можно, Танечка? Это вас.

Выхватив трубку у вконец обнаглевшего доктора — с какой это стати он подходит к телефону в чужом доме? расхозяйничался! — она не преминула с силой прихлопнуть за ним дверь…

— Да? Алло? Я слушаю.

— Привет… Кто это сейчас подходил к телефону?.. А почему у тебя отключен мобильник?.. Что ты молчишь?

Это был он! От звука его низкого, завораживающего голоса голова пошла кругом, однако мужчина, обладающий гипнотическим голосом, ни в коем случае не должен был догадаться о полном смятении брошенной им, но по-прежнему влюбленной в него девчонки.

— Вам не кажется, что вы задаете чересчур много вопросов? И вообще, почему вы разговариваете со мной таким гэпэушным тоном, можно узнать?

Он не ответил. В трубке послышались оживленные мужские голоса: деловой человек одновременно общался с кем-то еще…

— Короче, давай бери машину и подъезжай к «Редиссон-Славянской». Часа через два. У меня пока еще дел полно. Утром улетаю.

— Нет, я не подъеду.

— У тебя там гости, что ли?.. Ладно, я сам приеду. Минут через сорок спускайся вниз.

Короткие гудки ошеломили еще больше, чем сам звонок: он приедет через сорок минут! Но почему через сорок? Ведь только что он заявил, что у него дел на два часа. Что сие значит? И зачем он приедет? Просить прощения? Непохоже… Может, он считает, что, когда бы ни позвонил, хоть через год, когда бы ни приехал, Татьяна встретит его с распростертыми объятиями? Если так, то он излишне обольщался!

Между тем от сорока минут уцелело только тридцать пять, и вновь охватила паника: распростертых объятий не будет, а что же будет? Как его встретить? Высказать все свои обиды, поведать о горючих слезах? Ни за что! Сделать вид, что ничего не случилось? А зачем? Чтобы все начать сначала? Не получится. Ничего уже не получится! Восемнадцать дней страданий и восемнадцать дней абсолютного равнодушия к ним не выкинешь из памяти. Так с каким же лицом встретить его? С веселым, сердитым или непроницаемым?

С чужим! И, кажется, он сам подсказал, как не сфальшивить. Налетевшие фантазии, будто пазлы, сложились в картинку: брошенная так соблазнительна, так хороша, что он ахнет: ах, кто это?! Откуда эти огромные серые глаза? Эти длинные, веерообразные ресницы? Эти притягательные губы? Словом, ужель та самая Татьяна? И далее по тексту Модеста: О жалкий жребий мой! — потому что вся эта умопомрачительная красота предназначена другому. Неважно кому! В квартире на девятом этаже собралась большая компания, и все ждут не дождутся возвращения очаровательной хозяйки.

Комбинезон с Пятой авеню или римская туника не могли иметь места, тем более что и погода выдалась мерзопакостная. Духи, так же, как помаду и темно-красный лак для ногтей, следовало позаимствовать у Жеки: ее «Опиум для народа» не спутаешь ни с чем.

Затянув широкий пояс на черном «коктейльном» платье на самую последнюю дырочку, она распахнула фрамугу и перегнулась через подоконник. Далеко внизу серебрилась мокрая крыша затормозившей у подъезда машины… Ага, прибыли-с! Но, извините-с, придется подождать-с! Для начала пусть Петрович ахнет и, есть надежда, наконец-то сообразит, что куль с овсом — не пара Бриджит Бордо. Причем, в зените ее всемирного обожания.

В кухне, где клубился сизый дымище, вишневые губы, сладкие-пресладкие зрелые вишни, растянулись в обольстительную улыбочку:

— Доктор, угостите даму папироской!

Петрович оторвал тупой взгляд от шахматной доски — Жека, со своей больной «башкой», опять поставила медицине мат — ахнул и в обалдении приподнялся навстречу. Спохватился, протянул пачку сигарет. Пламя зажигалки в его пухлой руке трепетало так, словно к кухне приближался шторм. Еще бы! Из-под веерообразных ресниц, не мигая, на доктора смотрели суженные от дыма, страстные глаза. Правый глаз не удержался и зазывно подмигнул… О господи, боже ты мой! Очумевший Петрович закачался, ухватился рукой за край стола и, увлекая за собой шахматную доску, с грохотом приземлился на пол! Все попытки поднять его под дикий хохот зрительного зала потерпели фиаско: толстяк застрял между столом и холодильником, как Винни-Пух в норе у Кролика.

— Ха-ха-ха!.. Сдохнешь с тобой, Танька! Тянем-потянем, вытянуть не можем! Давай вставай, Епиходов ты наш! Местного разлива! Часом, кий не сломал?.. Ха-ха-ха!

Сумасшедший дом! Жекиного зонтика не оказалось ни на вешалке, ни под вешалкой, ни за вешалкой. Пришлось схватить свой, со сломанной спицей. Черт с ним! Главное — не переиграть. Или, еще хуже, не расплакаться.

Классный светло-серый костюм. Внушительный темно-серый зонтик. Смуглый мужчина, прогуливающийся под мелким дождиком на фоне «мерса» с личным водителем, выглядел потрясающе. С мятым Петровичем не сравнишь. А если честно, то не сравнишь ни с кем! Но, увы, он не собирался просить прощения: если бы речь шла о прощении, то сейчас он уже летел бы навстречу, широко улыбаясь и протягивая какой-нибудь необыкновенный букет. Букета не было, и эмоций тоже: обернувшись на звук захлопнутой двери, он не спеша, гуляючи, свернул на дорожку к подъезду.

— Привет.

— Здрассьте! — Кокетливая, веселенькая, она, пританцовывая, затянулась сигареткой, отшвырнула окурок в мокрые кусты и улыбнулась так, как должна была бы улыбнуться самая что ни на есть легкомысленная девчонка, к тому же, слегка подшофе:

— Пардон, задержалась! Тетка отбыла в Штаты, и мы уже третью неделю подряд празднуем День независимости… хи-хи-хи… Чуть не забыла, что вы должны приехать.

Господин Швырков (а как же еще следовало теперь называть его?) и не думал ахать. Хмыкнул, отступил на шаг и смерил ироничным взглядом:

— Футы-нуты! Надо же, куколка какая! А я смотрю, что это за улетная баба из подъезда выползла! — Вдобавок к плебейской лексике он, который никогда-никогда не был пошлым, с недвусмысленным напором стиснул зонтики и вжался светлым ботинком в мысок черной туфли… Ужас! Что это с ним?.. Заметив, как вздрогнула «куколка» (от изумления забывшая о своем амплуа), он словно бы смутился, поспешил отойти и, высоко вскинув голову, так что выражение его лица стало тайной, принялся разглядывать окна на девятом этаже. — Ну, раз в гости не приглашаешь, тогда пошли в ближайшую забегаловку. Не под дождем же торчать?

— Хорошо, пойдемте… ненадолго. Меня, как вы понимаете, ждут.

Тучеподобный зонтик навис над маленьким, хлипким. Локтя коснулась горячая рука, и сразу знакомо ударило током. Вспыхнувшая, как порох, влюбленная дурочка, она капризно увернулась и побежала вперед, будто и в самом деле страшно торопилась побыстрее вернуться домой, в теплую компанию.

В полуподвальном баре царил полумрак. Копна светлых волос, контрастное черное платье и африканские вишневые губы, по-видимому, смотрелись ого-го! даже в приглушенном свете. Чтобы впредь не привлекать внимания трех вытаращившихся парней, визуально знакомых по электричке «7.45» — не дай бог, запомнят и начиная с первого сентября будут терроризировать каждое утро! — она поспешила сесть за ближайший к выходу, не самый уютный столик. Впрочем, и самый уютный столик вряд ли бы сильно изменил необъяснимо хмурое настроение мужчины в светло-сером костюме, который направился к стойке. Вальяжной походкой, манерой общаться с барменом и большой загорелой щекой (когда-то на ней уместилось целых семнадцать поцелуев!) он невероятно, до слез, напоминал Колючкина.

Пустое! Колючкина здесь быть не могло — он остался в волшебной стране у синего моря. Что и понятно, ведь он — персонаж сказочный, мифологический, выдуманный одной страшно самолюбивой девчонкой. Уж если герой ее романа, то непременно лучше всех!

Вернувшись с двумя стаканами сока, насупленный двойник Колючкина уселся напротив и брезгливо сощуренными глазами стал изучать интерьер, не посчитав нужным улыбнуться «сероглазой девочке», хотя бы в память о тех прекрасных днях, что они провели вдвоем… Ну что ж! Непринужденно положив ногу на ногу, она предалась созерцанию своего грандиозного маникюра. С трудом сдерживая слезы. Слезы жалости и к себе, и к человеку, который за восемнадцать дней из обаятельного весельчака, шутника и балагура превратился в столь надутую, стандартную, пресыщенную жизнью личность. Правда, можно было рассудить и по-другому — это его естественное состояние. Полгода назад, зимой, он, собственно говоря, таким и был. Потом пришла весна, зажурчали ручьи, зачирикали птички, и дальше все элементарно. Как у пернатых. Брачный период закончился, и больше нет необходимости распускать хвост. Но зачем он тогда приехал?.. Загустевший Жекин лак на левой руке лег на удивление ровно.

— Классные ноготки! И макияж суперский. А чего раньше так не красилась?

— Не было подходящего случая.

На безымянном кусочек лака уже отслоился. Барахло, а не лак.

— Так уж и не было? — В неожиданно близком, тихом голосе, несомненно, прозвучала обида, но достаточно было с надеждой поднять глаза, чтобы еще раз убедиться в иллюзорности своих надежд: если кто-то кого-то и хотел здесь обидеть, то прежде всего он — язвительно-насмешливый. — Неслабо! Но, в принципе, умытая ты гораздо лучше.

— Это следует расценивать как комплимент?

— Как нравится, так и расценивай. Короче… — С неожиданно серьезным видом, по-деловому, будто вся предыдущая пикировка была ничего не значащей прелюдией к чему-то гораздо более важному, он достал из внутреннего кармана пиджака записную книжку и щелкнул ручкой. — Продиктуй-ка мне адрес дачи Анжелиного пацана.

Спроси он сейчас, почем сегодня акции на московской товарно-сырьевой бирже — или как там она называется? — то озадачил бы меньше.

— Какая дача? О чем вы? Я не понимаю.

Хмыкнув — дескать, все ты отлично понимаешь! — он, тем не менее, не решился произнести этого вслух, отвернулся и нервно забарабанил пальцами по столу.

— Почему ты не сказала мне, что Анжела ждет ребенка? Что она бросила институт и выходит замуж?.. Короче, она сбежала на дачу к своему пацану, и я не могу ее найти. Дай мне адрес, ты ведь там, кажется, была.

Так вот зачем он приехал! За адресом. Разыскивает заблудшую дочь… Только бы не расплакаться!

— Может, уже хватит любоваться ногтями?.. Ты не догадываешься, почему Анжела больше не хочет меня видеть?.. Зачем ты рассказала ей… о нас с тобой? Зачем хвасталась какими-то тряпками, которые я тебе купил, самым дорогим отелем на всем побережье? Объясни, чего ты добивалась?

Гром, молния, ядерный взрыв — что это было? Подземный толчок? Нет, и потолок не потрескался, и скучающий бармен, облокотившись на стойку, все так же смотрел «Ментов» по рябому «Сони». Все так же гоготали и матерились за спиной пьяные парни. А ощущение такое, что мир перевернулся!

— Я рассказала Анжеле о вас и о себе?!. И вы поверили?

— А почему я должен не верить?

Разве скажешь человеку прямо в лицо: потому, что ваша дочь — лгунья, каких свет не видывал?! Интриганка! Гнусная шантажистка! Вы думаете, она глубоко потрясена вашей изменой? Ошибаетесь! Если бы она дорожила вами, ценила вас, уважала, любила хоть чуть-чуть, она не орала бы на весь дом: у отца таких подстилок, как ты, навалом!

Вслед за этим Анжелкиным воплем, ранившим больше всех оскорблений, вспомнились и другие, еще недавно казавшиеся импульсивными, отчасти объяснимыми и потому почти прощенными ей. Но теперь этой маленькой дряни не будет прощения! А ля гэрр ком а ля герр!

— Вы спросили, почему я не доложила вам насчет Анжелиного замужества и ребенка? Отвечаю: во-первых, доносительство не в моих правилах, а во-вторых, докладывать было не о чем. Она собиралась избавляться от ребенка и категорически не собиралась выходить замуж за нищего студента. А из университета ее просто отчислили за неуспеваемость. Все, что вы от нее услышали, — сплошной блеф! Вранье! Так же, как мои «рассказы» о тряпках и дорогом отеле! В этом самом отеле, в то же самое время отдыхала хорошо известная вам Людмила Трофимовна Васкова. Как-то ранним утром на пляже она подошла ко мне, и я ужасно перепугалась, а сейчас думаю, как же мне повезло. Если бы Людмила себя не обнаружила, мне не оправдаться бы никогда. И вам, вполне вероятно, тоже. Потому что в таком случае Анжела наврала бы мне, что купленными тряпками и отелем хвастались вы!

Теперь и он, будто громом пораженный, смотрел через стол круглыми от изумления глазами. Но, к сожалению, всего лишь считаные секунды.

— Да откуда там могла взяться эта… Людмила? Не придумывай! Короче, я тебе не верю, и на Анжелу давай зря не наговаривай. Конечно, она взбалмошная, нервная, сгоряча может наболтать черт-те чего, но в принципе она хорошая девчонка. Она и врать-то как следует не умеет.

— Значит, это я плохая? И я, по-вашему, умею врать? — Под накрашенными ресницами защипало нестерпимо больно. Лучшим обезболивающим, и единственным, были три ступеньки к двери. — Прощайте, нам не о чем больше говорить!

Дождь перестал, лишь с деревьев падали крупные капли в черные, бездонные лужи. И на пылающую голову…

— Татьяна, подожди!

Каблуки застучали по мокрому асфальту, как барабанная дробь: драма должна заканчиваться на высокой ноте! К чему этот жалкий фарс? Типа: оболганная благородной барышней гувернантка понеслась топиться, а отец благородного семейства вдруг подхватился и рванул за ней вдогонку! Публика в шоке: плакать или смеяться?

Угодив в лужу на мостовой, она перескочила на тротуар и понеслась так, что быстрее не бывает, однако страстное желание навсегда избавиться от подлой барышни и ее глупого, бесхарактерного отца не осуществилось: у самого подъезда запястье сковал стальной «наручник».

— Подожди, не уходи! Я хотел сказать… короче, я не могу забыть наши с тобой десять дней… и в принципе мне все равно, встретила ты эту Людмилу или нет.

Он так и не поверил! Фактически снова обвинил во лжи и предательстве.

— Подумаешь, десять дней, которые потрясли мир! Извините, меня ждут, я и так задержалась. Отпустите руку! Пока!

Двери лифта приоткрылись и закрылись. Приоткрылись и закрылись. Опять сломался, проклятый!.. Или это знак Судьбы? Это был знак задуматься. Задуматься и вдруг понять, что запыхавшийся после пробежки, взволнованный, растерянный, он вовсе не обвинял — он признавался. В чувстве, которое оказалось даже сильнее его самолюбия…

— Стойте! Не уезжайте! Подождите! Пожалуйста!

Ветер на пустыре подхватил отчаянные крики, унес их далеко-далеко, но красные габаритные огни улетали во тьму с недоступной ветру, неземной, космической скоростью.

— Что ж ты так рыдаешь-то? Уже целый час. Давай-ка вставай, подруга, умойся, переоденься, чайку попей. Сразу полегчает… Эй, кончай пинать инвалидку! У, ёшкин кот!.. А хочешь, я тебе сюда чайку притащу? С вареньицем? Мне Надька привезла банку клубничного. Сказала, Гарибальдыч варил. По итальянскому рецепту. Не хочешь вареньица, давай внакладочку, с нашим, мантулинским рафинадиком, а Танюх?

— Не хочу я ничего, как вы не понимаете? Я умереть хочу!

— Ну вот, приехали. Подумай, чего ты несешь? Умирать из-за какого-то мужика! Да его, паразита, самого прикопать надо! Большой совковой лопатой. Такую девочку до истерики довел, зараза!

— Я вас очень прошу, не говорите так о нем!

— Ладно-ладно, не буду, ты только не плачь.

Настольная лампа погасла, и свет из коридора исчез. Одной в темноте сделалось еще хуже, еще страшнее: опять стала мерещиться хитрая, злорадная Анжелка, выкрикивающая отцу в телефон: Танька мне все рассказала! Классно, грит, я твоего отца раскрутила! Еще хвасталась, тварь, каких ты ей шикарных тряпок накупил! Спроси кого хочешь, все знают, что она шлюха! Это она только прикидывается такой гордой, а сама, дешевка, ни одного богатого мужика не пропустит!

Но вот опять послышались легкие, скользящие шаги. Скрипнул старый диванчик. Когда дрожащие руки обвились вокруг теплой тетенькиной шеи, неожиданно ласковая, Жека погладила по спине и с несвойственной ей телячьей нежностью потерлась губами о мокрую щеку:

— Успокойся, Танюшечка. В твоей жизни всяких мужиков будет еще миллион, из-за каждого плакать — слез не хватит.

— Не нужен мне миллион… и он не каждый… он замечательный! Понимаете, он всегда такой веселый, а они его там замучили… до неузнаваемости. И я… я тоже… как я могла быть такой жестокой? Я, правда, хочу умереть, честное слово! Все равно я не смогу жить с мыслью, что он считает меня лгуньей и шлюхой!

Жека охнула и, отстранившись, испуганно перекрестилась:

— Чур тебя! Как он может про тебя такое подумать? Он же не полный идиот! Не плачь, все образуется.

— Нет, не образуется. Я так жестоко ответила ему! И он уехал.

— Как уехал, так и приедет! Причем чем дальше послала, тем быстрей вернется. Обратно пропорциональная зависимость, доказанная экспериментальным путем. Клянусь своим хреновым здоровьем! Дай-ка я тебя утру, а то ты у меня на клоуна похожа…

— Я и есть клоун. Зачем только я накрасилась? Как дура.

— А нам с Петровичем понравилось. Еще как!

Напомнив о Петровиче, который уселся мимо табуретки, и в конце концов рассмешив, инвалидная тетенька-МЧС подтянула об бок полосатый рукав, вытерла им слезы, перемешанные с идиотской тушью и помадой, высморкала хлюпающий нос и с чувством выполненного долга перебралась со скрипучего диванчика на стул.

— Кстати, а не этот ли замечательный преподнес нам однажды букетик из разных роз? Да?.. Тогда ваще кончай кукситься. Нестандартный букет — признак нестандартных чуйств. Обалденные были цветочки! А у меня, Таньк, такая непруха! Представляешь? Когда за девушкой бродило целое стадо мужиков, роз ни хрена не было, теперь роз навалом, а мужиков нет… Ой, щас, подожди, айн момент!

Не калека, а веселый кузнечик, Жека поскакала к себе, тут же прискакала обратно, включила верхний свет и протянула открытку с кремлевскими курантами и С Новым, 1980 годом! Однако прочесть не дала, отдернула руку.

— Погодь! Даю предвариловку. Да будет молодежи известно, к этому самому восьмидесятому году Хрущев грозился построить нам коммунизьм. Так вот, как раз накануне коммунизьма приперся мой Бориска домой со здоровенным букетом. В бумаге, в газетах. Вроде мороз — сдохнуть можно. И открыточку к букету привязал. Все как у порядочных. На открытку я, естественно, ноль внимания, понеслась ставить цветы. Обрадовалась, дурища! А как не обрадоваться? Сказать по-честному, досель мой скупердяистый муженек меня букетами особо не баловал. В общем, разворачиваю я газеты, а там… Вот отгадай, подруга, чего там было? Слабо?.. Веник! Как будто я Баба-Яга! Размахнулась я этим веником: ах ты паразит! А Борька — шасть в сортир, заперся и гогочет: Джейн, ты чего, оборзела? Это же страшный дефицит! Прочти мои гениальные строки… Щас, Танюх, я тебе зачту. Значица так: Борис Орлов-Соловейчик «Помело для Женевьевы». Сонет.

Роз нема, нема и денег.

Фиг с ним! Купим милой веник.

Ветер воет, пурга свищет,

Борька бабе веник ищет.

Околел совсем чувак:

Мать вашу так!

На подходе к коммунизму

Не разыщешь даже клизму!

Очевидно, надо было жить в ту эпоху, знать реалии и самого поэта Орлова-Соловейчика, чтобы расхохотаться так заливисто, от всей души, как Жека. Позавидуешь!

— Теть Жень, почему применительно к дяде Боре вы всегда используете только негативные эпитеты? Мне кажется, он человек с неплохим чувством юмора. Наверняка вам с ним было очень весело.

— Не то слово! Не, поприкалываться, похохотать — это без проблем. Лишь бы ни черта не делать. Такой был сибарит, загреби его в пыль! Я вот оклемаюсь малость, подкоплю баксов и смотаюсь провентилирую, какими такими трудовыми подвигами потряс Соединенные Штаты Америки мой Борис Моисеич. Не хило ведь устроился! В доме с четырьмя спальнями! Но, думаю, и Америке не сильно обломилось. Бориску голыми руками не возьмешь! Небось, это его Рая пашет там, как слон, а Соловейчик на лужайке зернышки клюет, прохлаждается. В полной нирване… — Томно потянувшись с полузакрытыми глазами, Жека изобразила, как классно проводит время дядя Боря в окрестностях Нью-Йорка, встрепенулась, и ее лицо приняло совсем иное, шутливо-самодовольное выражение. — Зато у моего Борьки были такие скрытые достоинства! Ну, о-о-очень большие! А на определенном жизненном отрезке это немаловажный фактор. В общем, есть об чем вспомнить на старости лет… Ладно, пойдем-ка взбодримся, подруга. Рванем чайку по маленькой! С больничными конфетками. Петрович сегодня был не в форме и сожрал всего полкоробки.

— Вы же знаете, я не ем больничных конфет.

— Пойдем, пойдем, моралистка ты наша! Не хошь конфет, тогда рискнем, попробуем Гарибальдова заделья.

Заделье оказалось вполне съедобным, но Жека, с ее упорным неприятием «Надькиного деда», лизнув с кончика ложки, сморщилась, сплюнула в раковину:

— Тьфу! Только добро перевел, паразит! — и попросила наколоть ей сахарку.

Любительница крепкого чая вприкуску, однорукая тетенька-матрос кидала в рот кусочек сахара, отхлебывала из кружки, отставляла ее и переворачивала страницу «Анны Карениной» — согласно семейному преданию, настольную книгу бабушки Нины в самые трагические жизненные моменты. Похоже, она совсем забыла о несчастной племяннице.

— Теть Жень, только не говорите, пожалуйста, ничего Инусе, хорошо?

Есть ли еще на свете человек, который, не отрываясь от чтения, по-блатному чиркнет ногтем по зубам: «Гадом буду! Век свободы не видать!» — и тем самым сразу избавит от всех сомнений? Нет, только Жека. Разумеется, она никогда ничего не скажет Инусе и о племяннице вовсе не забыла, просто не хотела лишний раз лезть в душу. Однако если желаете, то, пожалуйста, она готова захлопнуть «Каренину» и продолжить обсуждение последних событий. Но непременно с залихватски закуренной сигаретой.

— Вы бы курили поменьше, вам вредно.

— Эх, Танюха! Все вредно — курить, пить, жрать… — Не выносящая никакого диктата, Жека, редкий случай, вняла умоляющему взгляду, сломала сигарету в пепельнице и с обреченным вздохом кинула в рот сахарку. Причмокнула:

— Кстати, сахар — тоже яд. Белый. Но лично для меня нет ничего вреднее сексу! Жутко пагубно влияет на мой организьм! Вплоть до черепно-мозговых травм… — Явно намекая на то, что история с ковриком, о который она зацепилась, — сплошь выдумка, Жека постучала себя пальцем по лбу: бум-бум-бум! — и утвердительно закивала: — Правильно рассуждаешь. Хотя ты уж, небось, давно все скумекала? Догадалась, кто в тот роковой вечерок тут вместе со мной водку пил и курицу жрал?

— Али Мухаммедович?.. Но, если честно, то я ничего особенно не скумекала, кроме того, что, раз он не звонит и не приходит, значит, вы поссорились.

— Поссорились?.. Ха! Это, подруга, словечко для тебя. Обиделся! Поссорились! Тут требуются выраженьица покрепче. Ща я воспроизведу тебе сей эпизод, и ты сама их подставишь куда надо, не маленькая! — Ни с того ни с сего язвительная, жесткая и уже не терпящая возражений, Жека вытряхнула из пачки сигарету, чиркнула зажигалкой и немножко успокоилась, лишь выпустив из легких дым. — В принципе, началось все по схеме: девушка не дожарила картошку, джигит выразил свое неудовольствие. И вдруг, уж не знаю, что на меня нашло, может, переполнилась чаша народного терпения, только проснулась во мне революционерка. Ах ты, думаю, паразит! Жрешь, пьешь на халяву, мужик из тебя, как из козла Карузо, да еще и выступать изволишь! Взяла и закурила в знак протеста — его кавказское величество этого жуть как не любят! Прогулялась по комнате так нахальненько, с сигареткой, плавно покачивая бедром: ля-ля-ля, траля-ля-ля… На том беспощадный русский бунт и закончился. Приобняла, идиотка влюбленная, мужичка за широкие плечи, а он такую брезгливую рожу состроил — фу-у-у! — и оттолкнул меня.

— То есть как оттолкнул?

— Да так. Молча. Не боись, смертоубийства не планировалось. Кишка тонка у фраера! Просто сзади стул стоял, я не удержалась и мордой прям — хрясь! — о край буфета и, видать, сознание потеряла. Глаза разлепила, кровь из носа хлещет, боль в руке такая, что легче сдохнуть сразу, гляжу, а Алика моего ненаглядного и след простыл! Сдрейфил джигит и смылся. А ты говоришь — поссорились!

— Он убежал? Не помог вам, не вызвал скорую? Какой мерзавец! Ничтожество… — Близкие слезы помешали высказать все свое презрение и ненависть, жалость и любовь, и опять фантастически мужественная Жека принялась утешать рыдающую у нее на груди малодушную девчонку, чьи страдания не шли ни в какое сравнение с ее собственными.

— Не перживай, Танюха! По-честному, я даже рада, что все так случилось. Рука, паразитка, заживет, зато в моей дурацкой башке вроде как все встало на свои места. Мысли посещают глобальные. Я вот тут, к примеру, подумала: как же классно зверям в зоопарке! Сидят в клетке исключительно своей компанией, все друг про друга знают, рычат на одном языке… Понимаешь, об чем я?.. Понимаешь! Ты умненькая. А уж хорошенькая какая! Как сказал бы мой Бориска, самая клевая чувиха на всем постсоветском пространстве! Так что не сумлевайси, объявится твой замечательный. Вот увидишь, позвонит…

Тетенька еще и договорить не успела, а в коридоре уже зазвенел телефон. Радость была такой захватывающей, такой жаркой, такой безграничной!.. Но вместо низкого, завораживающего голоса послышался слабый, тоненький. Сил ответить не нашлось, и трубка полетела к Жеке.

— Чапаев слухает!.. Инк, ты, что ли?.. Ничего с Танюшкой. Все нормалёк! Вареньицем малость подавилась, Надькин дед наварил, постарался. Как говорится, во рту тает и сразу обратно просится… Нормально, говорю, у нас все! Лучше не бывает. А у тебя чего там духоподъемного?.. Чего??? Вот сволочь!.. Молчи! Самая настоящая сволочь и есть! Не было б тут Таньки, я б тебе сказала!

Жекина терминология сама по себе не являлась чем-то из ряда вон выходящим, но только не применительно к разговору с Инусей.

— Что случилось, теть Жень?

— Отстань!.. Инк, ты чего, совсем сбрендила? Конечно, приезжай!.. Да хрен с ним, с твоим барахлом! Только шмотки возьми… Какое, к дьяволу, постельное белье? Пусть эта курва подавится твоими пододеяльниками!

Жека кричала в телефон, ругалась, но, когда она заплакала:

— Инуся, не унижайся, я прошу тебя, слышишь? Приезжай немедленно! — и, промокнув рукавом слезы, уставилась в одну точку, догадка, поначалу показавшаяся абсурдной, перестала казаться абсурдом.

Секундная стрелка на будильнике стучала громко, как никогда. Как никогда громко, ругались за стеной соседи, под свою любимую песенку: Есть я и ты, а все, что кроме, легко уладить с помощью зонта…

— Теть Жень?

— Да, Танюх, в нашем полку прибыло. Славка ушел к этой, к своей… к Лариске.

К Лариске?!! Кто-то из них определенно сошел с ума — либо Инуся, либо Жека! Только сумасшедший мог выдумать такую чушь!

— Вы что? Лариска же тупая, как пробка! Папа мне сам говорил.

— Тупая, зато молодая.

Если бы Жека стала бурно возражать, приводить доказательства, не поверить ей было бы легче, чем после этих слов, содержащих простой житейский реализм. На глазах по-больничному постаревшая, она еле поднялась, взяла кружку с сушилки, но вместо того чтобы запить свои таблетки кипяченой водой, из чайника, с силой рванула кран. Во все стороны, на пол и на гипс полетели брызги.

— Какие же мужики предатели! Ну ладно, допустим, я сама хабалка, пожинаю то, что посеяла, но Инуся, она же святая! Два года от старухи не отходила! Умоталась в дым! На черта стала похожа, и вот, на тебе, получила! Дождалась благодарности! Выходит, и в своей клетке все та же херня! Нигде не спасешься от этих сволочей!

5

Хотелось поговорить с мамой именно здесь, сейчас, пока они сидят друг против друга в полупустом вагоне стремительной ранней электрички, однако начать разговор по душам мешало чувство незнакомого прежде отчуждения, возникшее полчаса назад, когда из поезда «Нижний — Москва» на перрон, вопреки ожиданиям, спрыгнула вовсе не заплаканная, убитая горем Инуся, в домашнем халате и стоптанных тапочках, а на удивление похорошевшая, помолодевшая Инуся в джинсах и ветровке. Наверное, следовало бы обрадоваться такой метаморфозе, но обрадоваться не получилось. Получилось обидеться. А как не обидеться? Сначала долго скрывали правду — оказывается, все, включая Жеку, знали об истинной роли аспирантки Лариски, теперь же, когда преисполненная сочувствием дочь примчалась на вокзал, чтобы утешать брошенную папой маму, появляется шустренькая Инуся, которая выглядит так, будто она несказанно счастлива, что избавилась от папы.

Такого, безусловно, быть не могло, и все-таки мама явно пребывала в мажорном настроении: радостными глазками провожала новые многоэтажные дома, покачивала головой и кокетливо поправляла прическу — стильное «каре» из темно-каштановых, без седины волос, сделавшее ее неузнаваемой. Вернее, прежней — самой симпатичной из всех мам, приходивших когда-то в школу на родительские собрания.

— Как же за два года преобразилась Москва! Необычайно красиво! Замечательно! Съездим на днях в центр? Я так мечтаю побродить по нашему переулку, вспомнить детство. Там, должно быть, тоже все изменилось?

— К счастью, нет.

Пораженная столь мрачным ответом, Инуся в недоумении замерла и, наконец-то сообразив, что есть темы поважнее изменений в архитектурном облике Москвы, подалась вперед, так что одни колени в джинсах коснулись других.

— Дружочек, ты словно сердишься на меня?

— Да, сержусь! Почему ты не рассказала мне про Лариску? Думаешь, мне не обидно было узнать обо всем от Жеки? Выходит, Жека тебе ближе, чем я?

Решив, что ее маленькая, несмышленая Танюшка сейчас расплачется, мама спешно извлекла из сумки белоснежный платочек с кружевом и тоном ласковой няни попыталась внушить «капризному ребенку», что в поезде неловко обсуждать подобные вопросы.

— Нет, будем обсуждать! Именно здесь! Дома вмешается Жека, а ты отлично знаешь, что у нее все мужчины — сволочи, заразы и паразиты. Я не желаю слышать такое о папе!

— Тише, тише! — Хотя подслушивать было некому, деликатная Инуся десять раз оглянулась, прежде чем придвинуться еще ближе и зашептать: — Я плохо представляю себе, что мы с тобой могли бы перемывать папе косточки.

— Но с Жекой же ты перемывала!

— Конечно, нет, что ты! Жека догадалась сама. На поминках. Заметила, какими влюбленными глазами смотрит на папу Лариса Геннадьевна, и велела мне срочно гнать ее в шею. Пока не поздно. Но уже давным-давно было поздно! — Инуся печально вздохнула, и стало понятно, что весь ее мажор — напускной: она просто-напросто не хотела волновать любимую дочь. И совершенно напрасно!

— Мам, я не понимаю, как папа мог променять тебя на эту дуру Лариску?

— Давай, дружочек, договоримся называть ее Ларисой Геннадьевной. Не будем уподобляться простонародью, тем более, в сущности, она неплохая женщина. Глуповата, конечно, есть грех. Зато весьма восторженная особа. Постоянно восхищается папой, а я уже давно не восхищаюсь… словом, я сама во всем виновата.

Своим неизбывным, несокрушимым, интеллигентским комплексом вины перед всем миром Инуся кого угодно могла довести до белого каления. Она еще и виновата! Во всем виновата Лариска, вот кто! Однако высказаться по поводу изощренного коварства Лариски, которая втерлась в дом, поздравляла маму со всеми праздниками, припералась с цветами и конфетами, без конца звонила, «волнуясь» о здоровье Бабверы — ночей не спала, бедняжка! — для того, чтобы обаять и увести папу, не удалось: Инуся уже не слушала. Полный сострадания взгляд был прикован к ввалившимся в вагон «несчастненьким» нищим: загорелому дядьке с кепкой для сбора подаяний и увесистой тетке с чумазым ребенком на руках. Мальчишка лет четырех, кстати, уже вполне бы мог топать самостоятельно.

— Люди добрые! Помогите, кто сколько может! Сами мы люди неместные…

Рассказ о несчастной доле на чужбине, утерянных документах и необходимости срочного хирургического вмешательства повис в воздухе. Компания грибников с азартом резалась в карты, работяги и старухи-дачницы продолжали спокойненько дремать. Не осталась равнодушной к чужому «горю» лишь Инуся: суетливо, будто боялась опоздать со своим вспомоществованием, она вытащила из сумки с потрепанным ремешком столь же древний кошелек, а из него — десять рублей.

— Мам, прекрати! Просто смешно — они в сто раз богаче тебя!

— От хорошей жизни, Танюша, по вагонам не ходят. Мы же с тобой не пойдем?

— Не пойдем, потому что у нас есть совесть, а у них — нет! Как им не стыдно собирать деньги в электричке, где ездят нищие пенсионеры и учительницы вроде тебя?! Шли бы клянчить куда-нибудь к казино!

— Тс-с-с! Что ты так разбушевалась? У них же больной ребенок. Ты слышала, какой страшный диагноз?

— Слышала! И не единожды. Эти жулики года два, не меньше, пасутся на нашем маршруте. Как говорится, за время пути младенец успел подрасти. Мам, больных детей годами не таскают по электричкам!

Толку никакого! Сердобольная Инуся не успокоилась до тех пор, пока не избавилась от своей десятки. Пусть мысли отвернувшейся к окну дочери были чересчур злыми, но она не желала понимать такой доброты! Доброта должна быть во благо, причем во благо хороших людей, а не каких-то пройдох, циничных настолько, что они не боятся выдумывать смертельные болезни своему мальчишке, или бездарных аспиранток, стремящихся любой ценой доказать окружающим свою значимость. Жека правильно сказала: надо было гнать в шею эту так называемую Ларису Геннадьевну! Нет, добренькая Инуся принимала ее у себя и поила чаем. И допоилась!

Электричка поползла еле-еле. От созерцания бетонного забора с торчащей ржавой арматурой и омерзительными граффити замутило. Поблуждавший по вагону взгляд с неизбежностью вернулся к Инусе. Кошмар! В глазах, беспомощно устремленных на злющую дочь, дрожали слезинки.

— Ой, мам, прости меня, пожалуйста!

— Ничего, ничего, я не обижаюсь, я понимаю, как тебе тяжело. — Смахнув слезы, Инуся опустила голову и сложила на коленях руки, определенно решившись на исповедь, но тонкие пальцы с перламутровым маникюром так нервно затеребили носовой платок, что желание знать подробности показалось постыдной прихотью безжалостной девчонки.

— Инусь, не надо! Мне неинтересно, честное слово!

— Нет, я все же должна объяснить тебе… в чем моя вина. Чтобы ты зря не сердилась на папу. Ты уже взрослая, и теперь я… Видишь ли, наверное, я недостаточно любила папу. Я… как бы лучше сказать?.. в общем, романтическая сторона любви всегда была для меня более привлекательной, чем… — Инуся запнулась, и ее щеки запылали.

По правде сказать, жарковато стало не ей одной. Интимная жизнь родителей представлялась запретной, табуированной темой, хотя невольно, сам собой, в голову и приходил вопрос: почему мама с папой спят в разных комнатах? А сейчас Инусино признание породило совсем уж крамольную догадку: вдруг ей не повезло с папой? Такое бывает. За примерами, в сущности, далеко ходить было не нужно: раньше, при Павлике, она и сама считала себя натурой исключительно «романтической». И страшно переживала по этому поводу. Мучительные раздумья о собственном несовершенстве давно канули в Лету. Кажется, в ту самую минуту, когда она пришла будить Анжелкиного отца и увидела в полумраке комнаты его смуглое, сильное тело. Одни мученья сменились другими…

— …Может быть, потому, что я так долго мечтала о ребенке, родила тебя так поздно, любовь к тебе вытеснила все иные чувства, даже ревность. Меня совершенно перестали волновать записки от влюбленных студенток, молчаливые звонки, словом, папины романы. Благодаря тебе исчезла тоска, жизнь наполнилась смыслом…

В Инусиных признаниях промелькнуло нечто такое, что заставило прислушаться и перебить ее:

— Подожди, мам! О каких романах ты говоришь?.. Ты хочешь сказать, что Лариска — не первый случай?.. Да?.. Нет уж, ты теперь договаривай! Так первый или нет? Говори!

— Ну что ты меня пытаешь?.. Хорошо. Не первый. И, думаю, не последний. — Мама шутливо улыбнулась, и перед потрясенной дочерью разверзлась бездна: получалось, она всю жизнь прожила в иллюзорном, выдуманном мире!

— А как же папины принципы?

Моментально очутившись рядом, побледневшая, перепуганная Инуся обняла за плечи и принялась уверять сбивчивым шепотом, что со студентками у папы безусловно, никогда никаких романов не было. Это исключено! Но, вообще, папу нельзя судить строго. Если мужчина так красив, он обречен на повышенное женское внимание. Тем более папа — преподаватель. Умный, интеллигентный, обаятельный. Все кафедральные тетки до сих пор сходят по нему с ума, и их можно понять… Понять можно было кого угодно, только не Инусю.

— Я бы не смогла так жить. Почему ты не ушла сама? Или ты действительно святая?

— Ты напрасно всех нас демонизируешь, дружочек. Я не святая. Наоборот, я жила не по совести. По совести надо было уехать в Москву, но я не могла разлучить тебя с твоим любимым, выдающимся папой. С Бабверой. Тебе ведь было хорошо с ними?

— Ты из-за меня?.. Да?.. Мне было замечательно, но тебя так жалко!

Всплакнуть вдвоем с Инусей — самый верный, апробированный способ исцеления от любой боли: зубной, головной или душевной.

— Не плачь, дружочек! Мне тоже совсем неплохо жилось в компании с тобой, Верой Константинной и папой. Не мне тебе говорить, какой папа интересный, талантливый человек. Согласись, ведь это счастье — больше тридцати лет прожить с таким человеком? Сколько же на свете пустых, ничтожных людей… — (И эта обманщица еще уверяла, что давно не восхищается папой, что недостаточно любит его!) — А каким удивительным человеком была Вера Константинна! Я ей очень обязана, и прежде всего тем, что у меня есть такая хорошая девочка. Когда ты была маленькой, Бабвера постоянно ругала меня: Инуся, успокойся, держи себя в руках, иначе ты своей полоумной любовью искалечишь ребенка! Вырастишь морального урода и испортишь себе жизнь. А я все думала: господи, скорей бы уж Танюшка выросла! Тогда мне не придется скрывать свою страсть! — Инуся тихонько засмеялась и прижалась еще теснее. — В последнее время я много думала о любви и пришла к выводу, что подчас это абсолютно необъяснимое, даже иррациональное чувство. Вот, например, у нас в школе есть одна учительница. У нее две очаровательные внучки-близнецы, но когда бы я ни спросила о них, она отмахивается «растут!» и начинает с упоением рассказывать про свою собаку: «Вы не представляете, какой красавицей стала моя Тинка! Когда мы с ней идем по проспекту Гагарина, все оборачиваются!» А собака доброго слова не стоит — рыжая, беспородная моська, к тому же страшно злющая…

— Ты на кого намекаешь, мам? — Распростившаяся с горькими обидами, она, как в детстве, с силой чмокнула Инусю в мягкую щечку. — Рр-р-р! Тяв-тяв! — никак не ожидая, что симпатяшка вдруг возьмет и надуется. — Инусь, ты что?

— Скажи на милость, почему, как только я заговорю о чем-нибудь серьезном, вы тут же меня выдуриваете? Я, что, такая глупая?

— Это я, я глупая! Но я так рада, что ты приехала! Я устала без твоей любви, Инусечка!

Счастливая, зацелованная мамочка снова с очень серьезным видом стала излагать свои соображения о любви. Вовсе не глупые, но какие-то… бестелесные.

— Кому, Танюшка, что на роду написано. Кто-то больше всех на свете любит своего ребенка, кто-то — родителей, как наша Жека — маму…

— Жека?

— Да. В отличие от меня у Жеки было множество увлечений, но, мне кажется, по-настоящему, глубоко, она любила только маму… А ты, Танюшка, кого любишь больше всех? — Вопрос прозвучал шутливо, однако бархатные глаза светились такой страстной надеждой на безоговорочную взаимность, что не ответить: тебя, тебя, тебя! — подхватив чемодан, было бы просто свинством.

— Инуся, что ты сидишь? Наша остановка! Бежим быстрее!

6

Теплый ветер с еле уловимой прохладной ноткой — августовской, почти осенней — шевелил тонкие шторы, солнце отражалось в зеркальных стеклах буфета, и солнечные зайчики плясали на «Копернике». Старикан-буфет, за последние дни помолодевший лет на пятьдесят, улыбался что есть мочи, пытаясь развеселить печальную новорожденную, которая, в день рождения проснувшись на раскладушке, между «стенкой» и свисающей со стола бархатной скатертью с кистями, вдруг со всей отчетливостью осознала, что детство кончилось. Не детство, целая эпоха! Не будет больше светлой, милой детской, полной игрушек и книжек. Никогда уже не прискачет поздравить внучку с днем рождения Бабвера. Вместе с Петрушкой, который декламирует смешные стишки в честь новорожденной, а потом торжественно вручает шоколадку, спрятанную в рукаве у Бабверы. И папа не войдет к своей Таньке, держа под мышкой толстую, очень умную книгу. Не прибежит ровно в десять часов Павлик с охапкой белых флоксов и синих астр…

Любимые синие астры стояли рядом, на краю стола. На стуле лежал толстый франко-русский словарь, а на нем — шоколадка с яркой картинкой… Петрушка! Неожиданно защекотавший нос запах ванили тоже был точь-в-точь таким, как прежде, когда в духовке начинали подниматься праздничные булочки с изюмом… Ах, Инуся!

Булочки, это что! К девятнадцатому августа Инуся ухитрилась превратить ночлежку в Дом. В Дом, где предстоит жить трем энергичным, преисполненным грандиозных планов женщинам, готовым на любые жертвы ради процветания «тройственного союза». Они теперь — одна команда! Роли распределены: «Значица, так. Танюха работает на перспективу — с остервенением грызет гранит науки. Плюс обучает иностранной грамоте подрастающее поколение. Девушка пашет у Надьки в шопе. Осваивает бухгалтерию как делать нечего. Инка — на хозяйстве. Создает трудящимся крепкие тылы. Экономика должна быть экономной! Вместо колбасы жрем борщ. Годидзе, ребята? — Годится!!! — В случае катаклизьмов: цунами, землетрясений, временной потери трудоспособности, Танькиной свадьбы и прочего форс-мажора — загоняем за сумасшедшие деньги буфет Эммы фон Штерн. Кто за?.. Танюх, ты чего, против? — Нет, но у меня ремарка: я категорически не собираюсь замуж. — Не зарекайся, подруга! Как говорится, дело молодое. Верней, тело. Так кто, товарищи, за?.. Единогласно!»…

— Танюш, ты проснулась? — Из-за деликатно приоткрытой двери появился носик, потом блестящая прядь «каре» и, наконец, взволнованная Инуся с крепко зажатой ладонью телефонной трубкой. — Это Павлик! Хочет тебя поздравить.

На часах было ровно десять. Время астр и белых флоксов.

— Привет, Павлик!

— Поздравляю с днем рождения! Желаю здоровья, счастья… чтобы ты всегда была самой красивой… самой… этой… — Мальчик явно сбился с текста. Как в школе, у доски, когда вдруг напрочь забывал вызубренное вдвоем стихотворение. Небесные глаза в таком случае с надеждой устремлялись к девочке на предпоследней парте в среднем ряду. Прячась за широкой спиной Коляна-Барана, она темпераментно растягивала губы, жестикулировала, дополняя беззвучные слова школьной азбукой глухонемых. Небесный взгляд приобретал васильковую осмысленность, но тут раздавался грозный голос: «Киреева, угомонись!» Зато в решении задачек по физике хроническому негуманитарию Павлику не было равных…

— Куда ты пропал?.. Алло!

— Я не пропал… Ты теперь когда приедешь?.. Если хочешь, я бы сам мог приехать.

— Нет, Павлик, я не хочу. Спасибо за поздравление, привет всем нашим! Пока!

Вот и оборвалась еще одна ниточка с детством!.. Не оборвалась, а оборвала, а это — две большие разницы.

Прекрасный воскресный день, воистину Спас-Преображение, — с высоким, загадочным небом и звоном колоколов где-то далеко за станцией — тянулся мучительно долго. В бесконечность его опять растягивало ожидание. Но ведь если Колючкин не позвонит сегодня, он не позвонит уже никогда! Надежда сменялась отчаянием, отчаяние — раздражением: попробуй тут дозвонись! Каждые десять минут разгипсованную и в связи с этим ставшую дико активной тетеньку осеняет «потрясная» идея по поводу организации шубного бизнеса, и она по полчаса вынимает тете Наде мозги…

— Дружочек, торт готов, застывает в холодильнике. Пойдем погуляем? Погода замечательная.

— Нет, я не пойду. Я жду звонка от папы. Должен же он позвонить?

— Конечно… Но если не позвонит, ты не обижайся, папа частенько забывает и про свой собственный день рождения. Ему всегда напоминала я. Знаешь что, позвони папе сама, у меня где-то есть телефон Ларисы Геннадьевны.

— Мам, я тебя сейчас убью, честное слово!

Схватив спасительную тряпку, Инуся понеслась по десятому разу вытирать пыль. Бедняжке не повезло: у сестрицы выдался перерыв в генерации идей и она валялась на диване в рассуждении, чем бы поразвлечься.

— Мадам, кончайте гонять пыль! Вы нас уже затрахали своей уборкой!

Тряпка беспомощно упала на пол.

— О, господи! За что мне все это? Как же вы мне надоели! Пожалуй, я тоже устроюсь на работу. Так, чтобы с утра до ночи, до поздней! Жек, ты, кажется, решила окончательно извести меня своим сленгом?

— Не рефлексируйте, товарищ борец за чистоту русского языка! И вообще, пора тебе, Инесса, завязывать со своими интеллигентскими примочками. Зачем они нам, трудовому народу? Как говорится, графьев мы передушили еще в семнадцатом году! — Изловчившись, Жека ухватила возмущенную Инусю за фартук и насильно усадила на диван. — Сядь, передохни, стахановка ты наша! На фиг тебе сдалась эта пыль? Давай лучше о высоком. Как думаешь, кто выше: жираф, когда лежит, или кенгуру, когда бежит?

— Отстань ты от меня, ради бога, со своими глупостями! — Инуся вырвалась, умчалась на кухню, а Жека, разочарованно вздохнув, опять потянулась за телефонной трубкой.

— Теть Жень, может быть, уже хватит? Так папа ни за что не дозвонится!

— Да идите вы все на фиг!

«Тройственный союз» трещал по швам. Впрочем, этого и следовало ожидать. Если три человека, пусть даже самые близкие родственницы, почти месяц изо дня в день толкутся на одном пятачке, причина для взаимного раздражения обязательно найдется. Тем более когда у каждой на душе скребут свои собственные кошки.

Прошел час. И еще полчаса. Телефон молчал. Не стоило ссориться с Жекой, гораздо легче было бы думать, что дозвониться невозможно, чем сходить с ума от тишины, уединившись с франко-русским словарем в своей бывшей берлоге.

К традиционному вечернему чаепитию, без которого не обходится ни один день рождения Танюши — главный для Инуси праздник в году, — все успели порядком соскучиться друг без друга. Воцарилась атмосфера всеобщей любви и согласия.

Ощутив колоссальное облегчение оттого, что день рождения подходит к концу и можно уже ничего не ждать, «счастливая новорожденная» одним махом задула все свечки на огромном круглом торте с цифрой «19» из воздушного, как сон, крема.

Бурные аплодисменты стихли. Небывало ярким, торжественным светом, всеми пятью рожками, вспыхнула над овальным столом под кипельно-белой скатертью еще вчера подслеповатая люстра. Суперторжественны были и синие астры в фарфоровой вазе, необыкновенно удачно сочетающиеся с кобальтом старинного майсена, и крахмальные белые салфетки в начищенных серебряных кольцах, и, конечно же, выдающееся Инусино произведение — шоколадный торт с грецкими орехами и полузаварным кремом. Форма соответствовала содержанию. Еще бы! Ведь в каждом кусочке — частица Инусиной души.

— Рухнуть с дуба, какая вкуснотища! Ну, ты даешь, подруга! Не оскудела еще талантами земля русская! — Стряхнув крошки с берета Че Гевары на своей красной маргинальной майке, Жека еще разок закатила глаза от восторга и, незаметно подмигнув, хлопнула себя по лбу. — Народ! И чего ж это, спрашивается, мы, три дуры, сидим без бабла, когда оно — я не побоюсь этого слова! — у нас под ногами валяется? Все, замётано! С завтрашнего дня приступаем к выпечке тортов. Торговать предлагаю в электричке. Кусками! Танюха с лотком будет чесать впереди, а мы с тобой, Инк, сзади — с большим железным чайником. Мужики, как узреют нашу Таньку, прибалдеют на фиг и весь товар расхватают как делать нечего! Ты будешь кофий разливать, а я бабки подсчитывать. Сознавайся, сколько штук могёшь наваять в день?

Обалдевшая от водопада обрушившегося на нее арго, Инуся застыла с открытым ртом, куда собралась положить конфетку, и вдруг весело рассмеялась:

— Пожалуй, я приму твое деловое предложение! Сколько нужно наваять? Два, три?

Столь неожиданный ответ тетенька восприняла по-бойцовски, лишь на секунду помрачнев: вот жалость, не вышло поприкалываться над Инкой! — она снова пошла в наступление:

— Два-три — это фигня! Нерентабельно. Надо пять! Остановимся пока на пяти. Танюх, тащи карандашик и бумажку, сейчас подсчитаем, какой у нас будет навар. Для начала прикинем себестоимость, может, и затеваться-то нечего.

С очками на носу, по-учительски четко разделяя слова, Инуся диктовала по тетрадке список ингредиентов своего торта и по привычке косила глазом: нет ли грамматических ошибок? Но великий математик Жека оперировала исключительно цифрами. Записав в столбик оптовую цену двух пачек масла, трех стаканов сахара, ванили, орехов и всего прочего и приплюсовав шестнадцать копеек за щепоть соли и сорок две за чайную ложку соды с уксусом, она моментально выдала результат, умножила его на пять изделий, потом на триста шестьдесят пять. И все в уме! Не побитая голова, а калькулятор!

— Итак, братва, чего мы имеем? Если пахать без выходных и очередного отпуска, в месяц можно забашлять не меньше штуки баксов. Раскрутимся, тогда масло заменим на маргарин. Святое дело! Как любил говаривать один мужик у нас на рынке, чтоб наполнить свои, не доложим в чужие желудки. Теперь, гуманитарки, шевелите мозгами! Нашей фирме треба имя, шоб рейтинг был ломовой!

— Женечка, может быть, по принципу «тройственного союза», что-нибудь вроде «Трио» или «Тройка»?

— Ага, «Троечницы»! Поэпатажней давай!

Вслед за «Тройкой» посыпались «триумвираты», «триады», «триумфы», мушкетеры, сестры, поросята, товарищи и медведи, составляющие неразлучную троицу, и очень скоро детская игра в слова захватила всех, особенно Инусю. В поисках все новых и новых вариантов мама, которой, несомненно, хотелось лидировать — как-никак она филолог! — терла виски, морщила лоб, шевелила губами и подпрыгивала на стуле, когда ей в голову приходило нечто остроумное — на троих!

— Учительница называется! И как только тебе доверяют воспитание подрастающего поколения?

После еще одного асаже, на сей раз с французско-одесским прононсом: «Ваш товарчик, мадам, сильно попахивает нафталином!» — Инуся побежала за энциклопедическим словарем, но и там не отыскав ничего, что соответствовало бы высоким интеллектуальным запросам младшей сестры, решительно захлопнула толстый том.

— А что, если просто «Три пирожницы»?

С остервенением вздохнув, Жека собралась высказаться по поводу тупости своей команды, но пробормотала лишь «ограниченная ты личность», язвительно сощуренные глаза критикессы стали как чайные чашки, а голос — утробным, как в ее анекдотах про Брежнева:

— Ма-ма да-ра-гая…

— Женечка, что, что?

— Теть Жень, скажите нам! Не томите!

— Ребята, вызывайте скорую, я щас сдохну! «Три пирожницы», а сокращенно — «Трипир»! Представляете, вваливаются в электричку три бабы в колпаках «ООО Трипир»!

Самое уморительное — громче всех расхохоталась Инуся. Переглянувшись, остальные члены общества с ограниченной ответственностью, что называется, поползли под на стол.

— Ха-ха-ха!.. Учти, Инка, колпаки за тобой! И, как говорится, вперед с песней!

— Ой, девочки, не могу! Жек, а какую песню будем петь?

— Постой, паровоз, не стучите, колеса, кондуктор, нажми на тормоза… — Истошно-жалобное пение опять перешло в гомерический хохот… — Эту нельзя! Не ровен час, какой-нибудь мужик из сострадания к больным девушкам возьмет и дернет за стоп-кран!

— Теть Жень, мам! Предлагаю «Марш юных пионеров»: Взвейтесь кострами, синие ночи, мы пионеры, дети рабочих! В колпаках, с лотком и чайником, думаю, будет самое оно! Помнишь, Инусь, как мы с Бабверой маршировали?

— Ой, помню!

— Подождите ржать! — Сердито ткнув в бок похрюкивающую Инусю, Жека оттопырила ухо и насторожилась. — Кажись, какая-то зараза в дверь звонит? Тамарка, небось, приперлась деньги на бутылку просить. Танюх, пойди глянь! Скажи ей, паразитке, Женьки дома нет, и ничего ей не давай, пьянице проклятой! Мол, не обессудьте, дорогая соседка, денег нет, потому как сами все пропили. Дверь к нам прикрой, не то запеленгует!

Звонок тем временем повторился, и был он отнюдь не Тамаркиным, длинно-нахальным, а коротким. Одновременно и решительным, и нерешительным.

Смех и голоса исчезли, уплыли потолок и стены, ноги стали ватными…

Ласковое прикосновение рук, губ, сладкий аромат роз вернули сначала в прошлое и лишь потом в настоящее.

— Татьяна Станиславна, что с тобой? Давай-ка успокойся.

— Не могу! Я так ждала вас… так ждала… чуть с ума не сошла!

— Точно? А я думал, ты меня опять выгонишь… — В счастливом голосе уже появились знакомые шутливые нотки. — Не плачь, а то я сам сейчас заплачу. Ты же знаешь, какой я плаксивый.

Слезы снова закапали в букет: ведь вполне могло случиться так, что он никогда бы не сказал «ты же знаешь, какой я». Потому что просто не приехал бы, и все. Но он приехал! Такой трогательно-торжественный — впервые при галстуке, нарядном галстуке в полоску, и с огромным, сказочным букетом.

— Ведь этих роз не бывает в Москве, где вы нашли их?

— Ну, это дело техники! — Колючкин лукаво подмигнул, рассмеялся и больше уже не хотелось плакать, хотелось смеяться. Всем вместе — с ним, с Инусей, с Жекой! Будет так здорово!

Однако стоило распахнуть дверь, как Колючкин замотал головой:

— Не-не-не, я не пойду, неудобно! — и, чтобы затянуть его в квартиру, потребовались немалые усилия, после чего он опять прилип к полу. — А я твоим гостям не помешаю?

— У нас сегодня все свои. Самые близкие. Подержите, пожалуйста, букет, я сейчас!

Продолжавшие хихикать, склонившись друг к другу, «пирожницы», как и следовало ожидать, выглядели далеко не лучшим образом: растрепанные, красные, ужас!

— Инусь, быстренько причешись! Теть Жень, у вас тушь расплылась под правым глазом! Даю вам две минуты. У нас гость!

Две минуты давно прошли, а Колючкин все никак не мог расстаться с зеркалом: уворачиваясь от подбадривающих поцелуев, он с самым серьезным видом поправлял узел галстука, откидывал волосы со лба, приглаживал виски. Делать нечего: пришлось развернуть его, снова всучить букет — для вящей неотразимости — и слегка подтолкнуть в спину…

— Познакомьтесь, пожалуйста, это Николай Ив… — «анович» застряло в горле: вытянувшееся мамино лицо стало белее праздничной скатерти, и, если бы ее глупая Танюша, радостно выглядывающая из-за плеча неотразимого мужчины, вовремя не прикусила язык и отрекомендовала Колючкина еще и как «Николая Ивановича», Инуся наверняка погрузилась бы в глубокое обморочное состояние.

— Это Николай! — Не выговариваемое прежде имя — о, чудо! — прозвучало на удивление мелодично, и теперь можно было не рефлексировать хотя бы по этому поводу.

— Добрый вечер. Поздравляю вас… — К несчастью, Колючкин правильно оценил впечатление, которое произвел на маму, — сквозь его темный загар проступил густой румянец.

— А это моя мама, Инна Алексеевна.

Мертвенная бледность опрокинутого личика сменилась свекольным пыланием. Такая любезная со всеми, включая свою проклятую Ларису Геннадьевну, Инуся не то что не поднялась со стула навстречу гостю, как положено в любом приличном доме, но даже не сумела внятно пробормотать «здравствуйте».

Одна надежда оставалась на непосредственную тетеньку — эта обязательно разрядит обстановку! — но, взглянув на нее, впору и самой было грохнуться в обморок. За отпущенные минуты чертова тетенька успела повязать голову кухонным полотенцем на манер Солохи, нацепить на кончик носа Инусины очки, и теперь, щурясь поверх очков, с улыбочкой «а у нас рассеянный склероз» исследовала Николая: мол, а кто это, а что это, откуда? Выпрямившись в струну, она кивнула с видом светской львицы:

— Евгения Алексеевна Орлова-Соловейчик. Урожденная фон Штерн.

— Очень приятно… Николай.

— Располагайтесь, мон шер. У нас без церемоний.

Жекин спектакль никого не развеселил: Инуся вообще ничего не соображала, а бедняга Колючкин от такого политеса совсем стушевался и стоял посреди комнаты, в растерянности прижимая к груди гигантский букет, как какой-нибудь артист «на выходах», оглушенный неожиданно свалившимся на него успехом… Но это не его амплуа!

Пронзительно-обиженный взгляд все-таки вывел Инусю из коматозного состояния. Подскочив, она выдвинула стул из-под стола:

— Садитесь, пожалуйста, Николай! — и наконец-то освободила гостя от изнуряющего букета. — Какие удивительные розы! Танюша, дай мне, пожалуйста, бабушкину вазу! Танюша, достань, дружочек, еще одну чашку и тарелочку! И ложечку! И салфетку!

Пытаясь скрыть свои подлинные чувства, Инуся отчаянно крутилась, вертелась, бегала на кухню и обратно, но в этой жаркой суетности ее отношение к гостю проявлялось еще отчетливее, чем в ледяном оцепенении. Наблюдательный и очень неглупый, Колючкин наверняка заметил, как мама, поспешно водружая букет на стол, торопливо разливая чай дрожащей рукой и раскладывая торт по тарелочкам, прячет глаза, и догадался, что ей неловко встретиться с ним взглядом, потому что в душе она порицает его — взрослого мужчину, который, судя по всему, прошел сквозь огонь, воду и медные трубы, а теперь надумал соблазнить ее девятнадцатилетнюю дочь. Разве Инусе могло прийти в голову, что ее «маленькая Танюша, в сущности, еще ребенок», только и мечтает, как бы поскорее очутиться в объятиях «соблазнителя»?.. Кстати, кто кого соблазнил — это еще вопрос!

Однако, абстрагируясь от собственных чувств, Инусю можно было понять: Николай (чья внутренняя скованность всегда выражалась во внешней надутости разной степени) ужасно напоминал героя отечественного телесериала из жизни российского криминализированного бизнеса, а в этих сериалах, между прочим, кроме занятий безнравственным сексом, злодеи-бизнесмены только и делают, что убивают друг друга, а заодно, под горячую руку, и своих знакомых девушек. Они не пощадят и Танюшу! И все-таки Инуся, с учетом ее интеллигентского менталитета, должна была бы проявить побольше толерантности и великодушия. Где же ее хваленое уважение к личности ребенка? Почему она не подумала: вероятно, этот Николай — достойный человек, раз он нравится Танюше? В конце концов Инуся — ведь не Жека, которая, если уж закусила удила, то ее ничем не проймешь — ни тайными пинками под столом, ни умоляющими взглядами.

Великосветская ma tante с Че Геварой на груди упорно валяла дурака: далеко оттопырив мизинец, подносила чашку к сложенным бантиком губам и с блаженно-отсутствующей улыбкой юродивой витала в облаках. Как будто ее волновали проблемы исключительно высшего порядка… Ха-ха! В упрямой голове, повязанной голубым полотенцем, конечно же, давно прокрутились и сложились воедино все имеющиеся данные о Николае, и про себя, вне всякого сомнения, тетенька «не от мира сего» злорадно усмехалась: ага, явился, паразит! Как миленький. Еще бы ему не явиться! Он же не полный идиот!

Как ни старались девятнадцать пышных роз цвета спелого персика своим оранжево-розовым сиянием создать атмосферу праздника, у них ничего не получалось: серебряные ложечки с витыми ручками постукивали о тонкий фарфор десертных тарелочек в унылой тишине… Так глупо, так обидно! Три славных, милых человека, закрывшись в своей скорлупе, казались совсем не такими, какими были на самом деле, и поэтому Колючкин, наверное, думал, что Инна Алексеевна — какая-то экзальтированная дамочка с беспочвенными снобистскими установками, а Евгения Алексеевна — и того хуже. Полная клиника! А Инуся с Жекой и не подозревали, что «молчаливый, потому что сказать-то, собственно, нечего» Николай — невозможный весельчак и балагур и, не в последнюю очередь, сумасшедше обаятельный мужчина.

Он отлично управлялся с тортом, несмотря на то, что для его большой руки ложечка была совсем по-детски крошечной, не спеша отпивал чай, короче говоря, выглядел очень даже цивилизованно, но вместе с тем что ему стоило хотя бы раз лукаво сощуриться, улыбнуться своей дон-жуанской улыбкой? Тогда никто не устоял бы перед его обаяниям.

Хорошо еще, сладкоежка с явным удовольствием ел торт. Чем, кстати, потряс Инусю. Осторожный бархатный взгляд исподлобья выразил изумление: подумать только, ест торт! Кажется, похож на человека.

Не успел гость промокнуть губы салфеткой, как Инуся опять засуетилась:

— Разрешите, я положу вам еще?

— Нет-нет, благодарю вас! Удивительно вкусно, но, пожалуй, достаточно.

Обычно не злоупотребляющий изысканными речевыми оборотами, Колючкин так постарался, что захотелось расцеловать его… Когда же закончатся эти никому не нужные, занудные посиделки?! Видимо, никогда. Мама, внезапно проникнувшись симпатией к Николаю, так высоко оценившему ее кулинарные способности, опять потянулась за его тарелочкой.

— Ну, еще кусочек? Пожалуйста, Николай, вы не стесняйтесь.

Вежливый гость побоялся обидеть хозяйку, а счет, между прочим, пошел уже на четвертый «кусочек». Какой-то заколдованный круг!

Помощь пришла оттуда, откуда ее совсем не ждали.

— Позволь спросить тебя, ма шер, давно ль не перечитывала ты историю о том, как потчевал сосед Демьян соседа Фоку?

Длинный нож застыл в креме. Инуся посмотрела на сестрицу и, кажется, лишь сейчас по достоинству оценив Жекин маскарад, прыснула от смеха. Но в присутствии гостя хохотать было неловко. Смешливая мамочка закусила губу и, сделав над собой неимоверное усилие, все-таки отрезала здоровенный кусище — как сказала бы Бабвера, собака не перескочит! Только она собралась подцепить его лопаткой, как блюдо с тортом уплыло у нее из-под рук.

— Не комильфо, ма шер! — Голубое полотенце взметнулось и, на глазах у изумленной публики описав дугу под потолком, приземлилось на диван. Не дав Инусе опомниться, Жека стремительно подхватила ее под руку и поволокла за собой. — Айда, Инесса Армандовна, на кухню! Посмолим «беломорчика»! Так сказать, антерну. Отведем душу!

Из коридора раздался Жекин хохот, затем не менее громогласное: «Ой, Инк, я уж подохренела изображать Анну Палну Шерер!» — и Инусин сдавленный смех.

Ему вторил возле уха сдавленный смех Колючкина:

— А у вас тут весело, как я погляжу!

— Вы не обиделись?

— Нет… в принципе, мне очень понравилось. Классно закусил… ха-ха-ха!

За проявленный героизм в борьбе с тортом он получил традиционный поцелуй в подбородок. По понятной причине поцелуй был коротким, полусекундным, и, тем не менее, из-под светло-серого пиджака навстречу сразу же хлынула жаркая, мощная энергия.

— Татьяна Станиславна, может, сбежим? Это удобно?

— Конечно, сбежим. Я только переоденусь.

Старания не прошли даром: увидев «римлянку», Колючкин, в ожидании опять поправлявший узел галстука, заулыбался из зеркала и восторженно присвистнул: фью-ю-ю! Но когда окрыленная успехом, она, подобно белому лебедю, влетела на кухню, то поняла, что совершила непростительную ошибку. Инусино лицо застыло в великой скорби: мама отнюдь не пришла в восхищение от туники неизвестного происхождения и особенно от толстенькой золотой цепочки.

— Мам, не ты ли говорила, что детям нужно доверять? Вот и доверяй! И не волнуйся, я тебе обязательно позвоню. Пойди, пожалуйста, попрощайся с Николаем.

Лучше было бы уйти по-английски!

— До свидания, Николай. — До свидания, Инна Алексеевна. — Приходите к нам. — Спасибо, обязательно. — Очень приятно было познакомиться. — Мне тоже. — Приходите. — Обязательно. — Всего доброго, Николай. — До свидания, Инна Алексеевна. — Приходите…

— Все, Инусь, пока! — Вышло не очень-то вежливо, но желание оказаться в лифте вдвоем с Колючкиным перевесило искреннее сочувствие к Инусе, которая, конечно же, не могла не отпустить свою взрослую дочь, но и отпустить тоже никак не могла.

Вот черт! На лестничной клетке в ожидании лифта топталась соседская старуха со злобным пекинесом на руках.

Мало того что весь пролет в девять этажей наглая старушенция беззастенчиво разглядывала «расфуфуренную» соседскую девчонку и ее «шикарного хахаля», так еще и на выходе из подъезда почти наступала на пятки. Колючкин усмехнулся:

— Неслабый конвой! — Незаметно, но очень крепко сжал руку, быстрыми шагами направился вперед, к машине, и распахнул заднюю дверь. — Прошу!

Его темпераментное пожатие заставило забыть обо всех любопытных старухах, пучеглазых собаках и вообще обо всем на свете. Кроме… В прострации опустившись на сиденье, она откинула голову и замерла в ожидании первого после бесконечной разлуки страстного поцелуя.

Прождала, надо сказать, довольно долго. Пока не сообразила, что машина давным-давно едет. Коварный обманщик, Колючкин сидел впереди, рядом с «немым» водителем Геной, и был всецело поглощен разговором по мобильнику:

— Короче, цена пока стабильная, но, думаю, тянуть особо не надо…

Мелькали желтые окошки электрички, контуры деревьев, слепящие фары машин. На несколько секунд все заволокло черным дымом, но извергающий его грузовик быстро остался позади. Пролетел на невероятной скорости пустой автобус-«гусеница» — в парк. «Мерс» вырвался на Кольцевую. Деловой человек, сменив уже по меньшей мере двух собеседников, продолжал общаться исключительно с внешним миром. На каком-то своем, далеком, чужом языке. Непонятная лексика поначалу раздражала ужасно: а какое, собственно, отношение имеют все эти вертлюги буровые и краны шаровые ко дню рождения девочки Тани? — однако спустя некоторое время чужой язык оказался вполне переводимым, а виртуальные собеседники Колючкина благодаря разнообразию его интонаций обрели плоть и кровь. Игорь Тимофеич? Прошу прощенья. Николай. Я не поздно? Вы велели позвонить, докладываю… — это, безусловно, большое начальство, мафиозного вида дядька лет под шестьдесят, мается от бессонницы. Юрок? Как здоровье? Получше? Молодец! Ну что там у нас в конторе? Доложи поподробней — это сослуживец, больной, заспанный, однако ни болезнь, ни два часа ночи по местному времени — не в счет, дело превыше всего. «Михалыч» — молодой, страшно бестолковый парень, еще не спит, но соображает хуже, чем спросонья. Короче, Михалыч, слетаешь туда дня на два. Понял? Разведаешь обстановку, и не больше. Понял? Лишнего на себя не бери. Все! Отцу привет передавай…

С каждым новым звонком не очень-то понятная, но, скорее всего, его прозаическая деятельность представлялась все более увлекательной. Хотя речь шла по преимуществу о неодухотворенных железках, эти железки составляли основу большой азартной мужской игры. Причем игры в бешеном темпе. Выигрывал, по-видимому, тот, кто был способен выдержать этот темп и обладал бо'льшим количеством информации, то есть мог просчитать «партию» до конца. То, что Колючкин должен был лидировать, не вызывало сомнений. Во-первых, темперамента ему не занимать — ого-го! — а во-вторых, в его голове помещалось просто дикое количество всевозможных данных. Жаль, Инуся с Жекой не слышат, как компетентно, с ходу — без проблем! — он решает все вопросы!

Чтобы не скончаться от все жарче разгоравшихся чувств, она заставила себя оглохнуть и отвернулась к окошку. Иначе ведь умрешь и не узнаешь, какой сюрприз он приготовил своей Татьяне Станиславне! Наверняка что-нибудь грандиозное, вроде этого фантастически красивого города, наполненного мириадами мелькающих огней, никогда прежде, из подземки, не виданного. Из света огромной магистрали машина-птица — что там Гоголь со своей тройкой! — проваливалась в темноту переулков, разрезая черную августовскую ночь, выныривала на расцвеченную рекламой площадь и улетала вниз, в тоннель…

«Деловая» часть поездки закончилась: бархатные кусочки таинственных, безлюдных бульваров затопила музыка: Et si tu n’ existais pas… Сверкнули лукавыми огоньками узкие глаза, и голос Джо Дассена словно бы исчез — его сменил другой проникновенный мужской голос, подпевающий еле слышно: Если б не было тебя… Увы, присутствие водителя не позволяло обнять Колючкина за шею и, чмокнув в родинку под ухом, прошептать: а если б не было вас… я бы!.. я бы!.. я бы утопилась в Москве-реке!

Рубиново-яркий «красный» и жгучий «зеленый», растиражированные светофорами Тверской, ослепили, вернули в иное измерение, и сразу же посетила очень неприятная мысль: они едут к Анжелке. Машина уже неслась вниз по Тверской, в направлении Анжелкиного дома, а задать вопрос, куда мы едем, не поворачивался язык. Опять-таки из-за водителя. Еще подумает: ну дают эти современные девчонки! Даже не знает, куда ее везут.

Ура! «Немой» Геннадий, дай бог ему здоровья, неожиданно притормозил и свернул направо, в бабушкин переулок. Сделанное тут же, на радостях, просто так, смеху ради, предположение: вряд ли Алжелкина месть простирается так далеко? — забавляло ровно до тех пор, пока машина не остановилась.

Открыв заднюю дверь, Колючкин, как ни в чем не бывало, протянул руку:

— Ты уснула? Просыпайся, приехали… Ген, что там у нас в багажнике?

Вот, значит, какой он приготовил «сюрприз»! Невозможно было поверить, что он мог поступить так жестоко, но факт оставался фактом: во всем старинном сером доме не горели только три окна на третьем этаже. Те самые…

— Татьяна, ты где?.. Куда ты?! Стой! Подожди! Вернись!

Мертвые листья вывороченной с корнем сирени, чернильно-угольные в тусклом свете далекого фонаря, шуршали, прямо как живые. Их зловещий шелест и подрагивание вместе с неясными, извивающимися повсюду тенями наводили леденящий ужас: змеи! «Змеи» лениво передвигались по дорожке, заползали в зияющие черной пустотой канавы, скрученные в кольца, до поры до времени дремали на кучах земли, а к фонарю — ой, мамочка! — словно руки мертвецов из разрытых в полночь могил, тянулись гигантские сорняки-мутанты… Сумасшедшая! Зачем она примчалась в этот садик, похожий на кладбище из-за нарытых повсюду канав под трубы теплоцентрали, на который со всех сторон надвигаются нежилые дома с подозрительными белесыми полосками света на лестничных клетках? Зачем забилась в эту темную беседку, заунывно поскрипывающую при малейшем движении или даже вздохе? Зачем вообще убежала?.. А затем, что не нашла в себе мужества возмутиться в открытую и задать те вопросы, что и сейчас еще рвались из души: «Почему вы не предупредили меня, куда мы едем? Или вы считаете, что у меня нет ни элементарной гордости, ни чувства собственного достоинства? Как вы могли подумать, что я соглашусь провести с вами ночь в квартире, где жили мои предки, а теперь будет жить Анжела и ваша жена?»

Попробуй-ка, произнеси такое! Особенно насчет жены. Да и озвучивать все эти гневные филиппики, в сущности, было незачем — так, сотрясение воздуха. Раз он привез сюда, стало быть, считает, что все это в порядке вещей.

Свеженький кладбищенский ветерок, прогуливающийся по листьям и раскачивающий фонарь, в конце концов прочистил мозги: не может он так считать! Скорее всего, он вообще не знает предысторию своей новой квартиры. Анжелка, чья месть бывшей квартирантке простерлась столь далеко, эту подробность, естественно, скрыла.

В схеме имелись кое-какие изъяны, но времени на логические построения уже не осталось: послышались отдаленные хлопки шагов и это мог быть вовсе не Колючкин. Вжавшись спиной в столбик, она дождалась, пока мимо беседки не пробежит некто сильно запыхавшийся, и осторожно, сквозь решето дощечек, выглянула наружу: в дальнем конце сада, от дерева к дереву, от куста к кусту метался мужчина в светлом костюме. На бегу перескочив через низкую ограду, он с силой рванул дверь пустого дома, дверь затрещала, но не поддалась, он рванул другую, третью, бросился налево, за угол, и растворился в темноте.

Следовало обязательно догнать его! Пока он не растворился в темноте навсегда. Скрипнули доски под ногами, и тут вдалеке, возле угла единственного жилого дома, на той площадке с полукругом света, где она надеялась очутиться через минуту, появилась громадная тень. Тень метнулась, исчезла за выступом дома, и вдруг возле клумбы с сорняками, под самым фонарем, возник Колючкин. Но такой потерянный и несчастный, что выйти из беседки сейчас, когда его душа была как на ладони, показалось немыслимым… Пусть он уйдет! В сущности, зная здесь все закоулки, можно легко опередить его и, встретив у подъезда, объясниться честно и откровенно. Он простит, поймет и не станет уговаривать подняться наверх.

О нет!.. Ржавый гвоздь в трухлявом столбике намертво вцепился в шелк, и одного непроизвольного движения белого-белого в ночи рукава оказалось достаточно, чтобы Колючкин насторожился, заметил и неспешной походкой направился к беседке.

— Неплохой наблюдательный пункт.

— Нет-нет, я увидела вас только что, честное слово!

— Пошли, Гена отвезет тебя домой.

Он шагал впереди, не оглядываясь, все быстрее и быстрее, и не обернулся даже тогда, когда, неловко перепрыгнув через канаву и поскользнувшись на мокрой земле, она ойкнула. Когда споткнулась на асфальте о звонкую железку. Когда, не в силах сдержать слезы, громко всхлипнула.

В проходном дворе-колодце раздавался звук лишь одних шагов, других, семенящих, было не слышно вовсе. Словно девочки Тани уже не существовало на свете. Как, может быть, уже не существовало той маленькой звезды, которая подрагивала на квадратике мглистого неба. Впереди чернела труба последней арочной подворотни, но и эта подворотня стремительно ушла в прошлое.

Он уже стоял у подъезда, на том самом месте, где когда-то встретились дедушка с бабушкой и полюбили друг друга с первого взгляда. В его взгляде было лишь усталое безразличие.

— Ну, все, пока, садись в машину, Гена ждет.

— Подождите минутку… — Сквозь пелену слез и упавших на лицо волос его светлые ботинки казались почти черными. Это они так испачкались после долгих поисков, прыжков по «могилам». — Я только хотела сказать вам… на прощание. Наверное, у меня ужасный характер, но я… — Собравшись с духом, она подняла голову и… чуть не потеряла сознание: прикрыв ладонью рот, он сотрясался от смеха. Проглотил смех и изобразил на лице святую невинность:

— Что ты на меня так смотришь? В принципе я согласен. Насчет характера.

В изумлении вытаращенные на него глаза метнулись в сторону, промчались по всем машинам, припаркованным с обеих сторон мостовой. Серебристого «мерса» и в помине не было! А Гена, надо полагать, видел уже третий сон.

— Ах вы!.. — Непослушные руки отказались сложиться в кулаки и, вместо того чтобы как следует поколотить притворщика, лебедиными крыльями обвились вокруг его шеи. — Обманщик, жалкий комедиант…

— Ага, иезуит… — Губы под губами счастливо смеялись. — Но надо же было проучить тебя за твои фокусы? Ты вообще соображаешь, что делаешь? Шпаны кругом полно, парни какие-то поддатые шляются по переулку, а если б они тебя затащили, к примеру, в тот пустой дом?.. А?

— Вы собирались растерзать их на мелкие кусочки? Ну, когда ломали там двери… Да?.. Вы мой герой, мой Робин Гуд! И я вас обожаю… — Родинка под правым ухом была еще вкуснее, чем прежде.

— Хи-хи-хи… не, я не Гуд. Просто очень разнервничался, когда такая куколка взяла и сбежала от меня на ночь глядя! — Расхохотавшись на всю ночную Москву, он обнял с такой силой, что чуть не остановилось сердце. Все-все эмоции, накопившиеся за сорок четыре дня невыносимой разлуки, наконец-то вылились в у-мо-пом-ра-чи-тель-ный поцелуй. И ум помрачился…

Да-да, все это определенно уже было когда-то. И таинственная комната, не имеющая стен — стены сливались с мраком летней ночи за окном-эркером, — и огромная в пустоте кровать, и голубой шелк подушки, холодящий щеку. Но когда же? Генетическая память, даже если всерьез поверить в ее существование, была здесь ни при чем: гостиная прапрабабушки или бабушкина комната в коммуналке никогда не выглядела так, как сейчас, спальней и, следовательно, такой не могла закодироваться в генах памяти.

Перевернувшись на бок, поближе к букету темно-лиловых флоксов, она вдохнула их тонкий, сладковатый аромат, закрыла глаза и еще раз медленно провела рукой по прохладному шелку… Сны! Майские сны! Конечно!

Тождественность яви и тех чувственных снов, что мучили весенними ночами, ошеломила, но не испугала, наоборот, породила счастливую мысль о предопределенности свидания здесь… Впрочем, все это дежавю могло быть и результатом большого желания избавиться от вновь нахлынувших сомнений и угрызений совести.

Тонкая полоска света из двери расширилась, добежала до окна.

— Татьяна Станиславна, где ты там? Я уже побрился, смыл все грехи… хи-хи… а ты все о чем-то размышляешь. Короче, пошли на кухню, будем праздновать твой день рождения.

— Мой день рождения закончился полтора часа назад… Но, так и быть, я сейчас приду…

Коммунальная кухня, еще месяца три назад страшная, обшарпанная, заваленная пыльными мешками с кусками старых досок и штукатурки, превратилась в террасу с плетеной мебелью. За воздушными занавесками, казалось, спит ночной сад, а на месте бывшего Пелагеиного чулана, в глубокой нише, стояли самые настоящие садовые диван-качели.

— Это вы так замечательно здесь все оформили или дизайнер?

— Нет, я сам. — Обернувшись, Колючкин не без удовольствия огляделся и снова захлопал дверцей холодильника. — Понимаешь, сама квартира просторная, красивая, в принципе и ломать-то ничего было не надо, а кухня, как гроб. Темная, страшная, окно узкое, какой-то чулан с тараканами. Странно даже при такой-то квартире.

— Ничего странного. Это в наше время кухни приобрели статус столовой, а в начале прошлого века, когда строился этот дом, они использовались по своему прямому назначению. Кухня была вотчиной кухарки. Она жила в чулане, на рассвете растапливала дровами плиту и день-деньской варила и жарила. После революции большинство таких кухонь стали коммунальными, а кухарки переквалифицировались в соответствии с лозунгом: любая кухарка должна уметь управлять государством.

Колючкин иронически хмыкнул в ответ и не более того. Продолжал с увлечением хозяйничать. Почти нулевая реакция только лишний раз доказывала, что он «ни сном ни духом».

— Давайте я вам помогу?

— Не-а… Если скучно, лучше покачайся.

Сервированный на двоих стол подъехал к качелям. Придвинув себе ногой плетеное кресло, Колючкин подхватил бутылку шампанского и, внимательно посмотрев на нее, сделал вид, что страшно удивлен:

— Надо же, «Вдова Клико»!.. Вот жизнь пошла.

— Действительно. Если бы кто-нибудь сказал мне, что в половине второго ночи почти что у стен Кремля я буду качаться на качелях и пить «Клико», я бы ни за что не поверила… да еще в доме своей прапрабабушки.

Второй «пробный шар» катился до него долго — пока он медленно, по краю бокала, не наполнил шампанским сначала один, затем второй бокал.

— Слушай, я чего-то не въехал? О какой это бабушке ты говоришь?

— Не о бабушке, о прапрабабушке.

А он уже и забыл, о чем спрашивал! Принялся угощать в своей обычной манере:

— Попробуй салат, из Елисеевского, может, не отравимся…

Чувствовалось, что ему не терпится поесть, выпить шампанского, послушать музыку, однако держать его в неведении показалось нечестным. Вместе с тем правдивый рассказ подразумевал присутствие в нем Анжелки, а выговорить ее имя не было сил…

— При каких обстоятельствах вы купили эту квартиру?

Окольный, наводящий вопрос получился серьезным до смешного, и Колючкин, воспользовавшись случаем поподтрунивать, тут же испуганно подался вперед:

— Криминал какой-нибудь?.. Нет, это не ко мне! У меня все чисто. Короче, я здесь ни одной прабабушки не видел. Тут одни рыжие мужики толклись, полный коридор.

— Рыжие?.. Это, скорее всего, дети или внуки Пелагеиного сына. Дело в том, что она влюбилась в рыжего солдата…

— Не понял. Кто влюбился в солдата? Прабабушка?

— Да нет! Послушайте, история такая. У моей пра-пра-бабушки, Эммы Теодоровны, была горничная, Пелагея. Сначала она жила в том самом чулане, где впоследствии обосновались тараканы. Пелагея влюбилась в революционного солдата, и у нее родился сын, тоже рыжий, а те рыжие, которых вы видели, его дети или внуки.

Колючкин перестал посмеиваться, с недоверием сощурился: разыгрываешь, да? — и, наконец, в изумлении покачал головой:

— Ну и дела-а-а… Купил мужик квартиру для тайных свиданий с девушками, а тут целая «Сага о Форсайтах»! Неслабо… Ну, раз так, тогда за твое возвращение к родным берегам! С днем рождения, Татьяна Станиславна!

Бокалы отзвенели. Один был выразительно выпит до дна, другой, несмотря на изысканность напитка, лишь пригублен. Алкоголь затуманивает, а хотелось бы разобраться еще кое в чем. По логике вещей, он должен был спросить: а Анжела что, тоже не в курсе, чья это была квартира? Но он не спросил. Получалось… в том-то и дело, что ничего не получалось.

Судя по тому, как приподнимались, опускались и сходились у переносицы его брови, Колючкин тоже думал не исключительно о красочных кубиках «греческого» салата. Мыслительный процесс не затянулся: брови вернулись на место.

— Ага, так вот почему ты от меня убежала! Не хотела идти в дом своих предков? Вообще-то правильно. Вдруг в самый ответственный момент явится призрак твоей прабабушки? Я бы знал, сам бы сюда ни за что не пришел. Мне от нее точно досталось бы по первое число… хи-хи-хи… Эх, и сложная ты натура, Татьяна Станиславна!

— Сложная — это плохо?

— Не, нормально. В принципе мне нравится. Побегал по всем дворам, аппетит нагулял… — Рассмеявшись, он перепрыгнул на качели и страстным шепотом признался, что обожает сложных девочек, после чего диван взлетел и врезался в стену.

— Ух, ты! Если у нас с тобой и дальше так пойдет, скоро опять придется ремонт делать. Пока все не доломали, пошли, посмотрим квартиру прабабушки. Не бойся, в тех двух комнатах никаких призраков нет, там вообще пусто. Ремонт только в среду закончился. Во, работнички у нас! Полгода здесь околачивались, даже больше, с декабря…

С декабря?!! Дальнейшую ворчливую критику в адрес работничков приостановил пылкий, на бегу, поцелуй. Никакие призраки больше не пугали. Анжелкин сгинул, а призраки предков — людей деликатных — вряд ли сочтут возможным появиться.

Каблучки застучали по гулкому пустому коридору. Прямо как деревянные башмаки Пелагеи, своим полоумным топотом редкое утро не будившей несчастную барыню на рассвете. Машина времени набирала обороты!

Важной даме в шляпе с торчащим вверх пушистым перышком — такой она осталась для потомков на коричневатом снимке, сделанном в 1910 году в ателье «К. Фишеръ. Кузнецкiй мостъ» и хранящемся в семейном бархатном альбоме, — пожалуй, понравились бы благородные синие обои и деревянные евроокна, не пропускающие уличного шума. Но главное — пыли. Как известно, Эмма Теодоровна была страстным борцом с пылью.

— Сдается мне, будуар прапра выглядит ничуть не хуже, чем сто лет назад!

— Будуар, говоришь? Хм… а я хотел здесь биллиардную сделать. Но можно и будуар. Давай-ка рассказывай про бабушек, про рыжих, про барона…

— Про какого барона?

— Как это про какого? Про Иоганна Себастьяна Баха.

— А-а-а, так вот на чем вы меня подловили!.. Кстати, зря ухмыляетесь. Рюриковичами похвастаться не могу, а какой-то фон барон на самом деле имел место быть. Но так давно, что ни его имя, ни род занятий не отразились в устных семейных хрониках. Вот я тогда, в ресторане, и насочиняла всякой чепухи. Чтобы потрясти ваше воображение. Думаете приятно, когда мужчина, который нравится, не обращает на вас ни малейшего внимания?

— Ты меня спрашиваешь? Вообще-то, к мужикам я в принципе равнодушен.

— Не буду я вам ничего рассказывать! Вы все время надо мной смеетесь.

Вечный насмешник, он моментально собрал губы в трубочку — для примирительных «чмок-чмок-чмок» по руке, от плеча до запястья.

— Я не над тобой… я с тобой. Веришь, полтора месяца не смеялся. Чуть не спятил! Не сердись, пошли дальше. Там что было?.. Ах, детская! Ну, этим я готов заняться прямо сейчас. Чайку попьем и сразу приступим.

— Какой же вы все-таки болтунишка! Редкостный!

Поразительно, но с детской он тоже угадал: свет яркой лампочки выкрасил обои в цвет сливочной помадки, отлакировал паркет, выбелил потолок и широченный подоконник.

Внизу, в переулке, спали машины. Смутные, сливающиеся с ночью очертания домов вдалеке приобрели геометрическую четкость — это Колючкин выключил свет. Выключил и сел рядом, на подоконник.

Его губы, целуя, шептали что-то, как будто бы о чем-то спрашивали, но, растаявшая, оглохшая в колдовских объятьях, она не слышала ничего и ровным счетом ничего не соображала, пока хрипловатый голос не произнес возле уха:

— Ты останешься здесь со мной?.. Ну, я имею в виду… навсегда.

— Я… я не знаю. Если честно, я никогда не думала об этом… То есть, нет, конечно, думала, но как о чем-то нереальном, быть может, далеком… И папа мне не разрешит.

— Папа?.. Ладно тебе, не придумывай.

Это шутливое «не придумывай» неожиданно ранило больно-пребольно… А что если она действительно придумывает? Почему папа ни разу не позвонил, даже вчера, в день рождения? Вдруг его и правда больше уже не волнует судьба любимой дочери?

Чуткий к малейшим оттенкам настроения, Колючкин взял за руку и стал осторожно перебирать пальцы.

— Я что-то не то сказал? Извини…

Ласковый поцелуй стал таким страстным, что чаша весов резко склонилась в пользу «да», однако чуть в голове прояснилось, опять перевесило «нет».

— Дело не в том, что папа мне не разрешит. Это я оговорилась от неожиданности. Если я… скажем так, изменю образ жизни, папа будет ужасно разочарован. Решит, что я легкомысленная, неблагодарная… и будет прав. Понимаете, он потратил на меня массу времени — читал разные умные книги, рассказывал, словом, усиленно образовывал. Вряд ли я закончила бы школу с золотой медалью и поступила в университет, если бы не папа. Он занимался со мной и математикой, и историей, и литературой, и философией. Чтобы взять мне репетитора по английскому, продал свою коллекцию старинных монет. Папа считает, что у меня уникальные способности к науке… И вообще, мы с ним друзья, единомышленники. Наверное, я чересчур зависима от его мнения, но для меня всегда было очень важно, что папа подумает обо мне…

Мысли радостно-неразумные исподволь теснили разумные, и в результате получился какой-то сумбурный детский лепет, однако Колючкин воспринял его на удивление серьезно. Задумался и вздохнул так тяжело, как не вздыхал, кажется, никогда.

— Счастливый у тебя отец! Позавидуешь!.. А я, вот, своим детям не нужен. Вернее, очень нужен, но не так… Знаешь, я неделю не спал, все думал: как я Максимке скажу, что подал на развод? Мямлил-мямлил, а мой пацан мне и говорит: чего ты, пап, так переживаешь? Все нормально. Главное — ты нам денежек побольше приноси. И убежал играть с ребятами… — Усмешка у него вышла горькая. Еще бы! Ведь он обожал этого ничтожного мальчишку. Видимо, такого же ничтожного, как Анжелка… Но, может быть, и нет.

— Не огорчайтесь, ваш Максим еще маленький, а дети — существа гордые, они прячут свои чувства, когда им кажется, что родители их разлюбили.

— Думаешь?.. А я не уверен. В принципе, я ведь сам виноват, что и ему, и Анжеле по большому счету чужой. Сначала молодой был, дурень дурнем. Вернулся из армии — Анжеле полтора года. Не знаю, может, есть такие пацаны, кому в двадцать лет охота с коляской прогуливаться, но это точно не про меня. Мне бы на барабане в клубе постучать, c дружками побалагурить, покрасоваться перед девчатами. Мир посмотреть… Но это так, мечты. У моей супруги особо не расслабишься. Вроде два года в армии прохлаждался, теперь давай крутись. Вот, я крутился. Работал в две смены, и дома, как электровеник. И воду носил, и кашу варил. Одна радость — во время отпуска — ту-ту! — проводником на дальнем, от Урала до Амура. За деньгами и за запахом тайги. Под руководством тестя-бригадира… Так что, ни книжки я Анжеле не читал, ни сказки не рассказывал. А когда Максим родился, я уже в бизнес вдарился. Опять не до сказок. Пахал от зари до зари. Думал, денег заработаю, дом построю и… — Не договорив, он задумался, все так же глядя в сторону и не замечая, что прямо перед ним, на стене, черная ночь, свет фонарей и оконный переплет нарисовали иллюстрацию к его воспоминаниям — мрачную решетку.

Решетка решеткой, однако ностальгическая задумчивость явно свидетельствовала в пользу его прошлой жизни. Похоже, прошлое еще крепко держало Колючкина, не отпускало. И, между прочим, могло запросто материализоваться в Анжелку, которая на правах законного родства однажды позвонит в дверь и быстренько превратит необыкновенное в самое что ни на есть обыденное…

— О чем задумалась, Татьяна Станиславна?

— Я?.. По-моему, это ваши мысли где-то далеко-далеко… Так вы построили дом?

— Дом?.. Какой дом?.. А-а-а… извини, отвлекся… — Энергично притянув к себе, он с жарким шепотом: «Я не далеко, я близко!» чмокнул в щеку, и его голос приобрел сугубо деловую интонацию. Оказывается, он всего лишь забыл отзвонить Вениамину, прорабу тех самых работничников, которые прооколачивались здесь полгода и смотались, оставив кучу недоделок, и прикидывал, как бы теперь отловить этого проходимца Веньку. Завтра понедельник, его днем с огнем не сыщешь… А дом он построил. Двухэтажный (Анжелка, помнится, хвасталась тремя этажами), шесть комнат (стало быть, крошка приврала ровно вдвое), гараж, сауна… Попарился разок и — фью! — в гостиницу…

— В гостиницу? В каком смысле?

— В самом прямом. Счастливо оставаться, по газам — и прямиком в гостиницу. Надоело все, сил нет… Как бы тебе объяснить? К тому времени я уж полшарика облетал, в Америке на стажировке почти год пробыл. Короче, другой я стал, а никто этого вроде и не замечает. Я имею в виду дома. Хоть тресни! И, сколько ни заработаю, разговор один: а чего так мало-то? Вовка Пантелеев и тот, небось, больше зарабатывает… Вовка — это дружок мой бывший, малость придурковатый… Теперь-то мне все эти сказки о рыбаке и рыбке, в принципе, по барабану, а на первых порах, пока в себе был еще не больно уверен, бесился жутко. Но молча. Ведь качать права — себе дороже. А так обидно было, ты не представляешь как!

— Почему не представляю? Очень даже представляю. Только у меня все наоборот: дома я самая замечательная, и, вероятно, именно поэтому, когда посторонние люди недооценивают меня, тоже начинаю беситься. Как, например, бесилась в начале нашего знакомства.

Все! Прошлое для Колючкина больше не существовало: его лицо расплылось в улыбке.

— Не горюй, уговорим мы твоего отца, нет проблем!.. Ну, а в крайнем случае заплачу за тебя калым… Ха-ха-ха!

Громкий смех — в пустой квартире поздней ночью — кажется, перебудил весь переулок: в доме напротив вспыхнули два окна. Ерунда, конечно, совпадение, однако достаточно смешное, чтобы одновременно в испуге округлить глаза и, спрятавшись в объятьях друг у друга, похохохать вполголоса…

— Что, Татьяна Станиславна, смешинка в рот попала?.. Поделись.

— У моей бабушки, среди прочих, была замечательная история про калым. Когда она жила в эвакуации во время войны, к ней посватался какой-то узбек. Бабушка ему отказала, и тогда он пришел к директору театра и предложил за нее мешок урюка. Если бабушка сердилась, она обычно говорила: вот вы, дураки, меня не цените, а за меня, между прочим, давали мешок урюка! По тем временам это было целое состояние!

— Ничего бабушка, с юмором. Это — которая? Та, красивая, на фотографии?

— Нет, другая. Вера Константиновна. В молодости она была актрисой. Говорят, необыкновенно талантливой, но из-за маленького роста и хрупкого сложения бабушке пришлось играть исключительно мальчиков и девочек, зайчиков и белочек. За двадцать пять лет ей это так осточертело, что она ушла в помощники режиссера, а еще лет через пятнадцать — в бабушки. Но, сколько я себя помню, мы всегда играли с ней в театр. Она мечтала, что когда-нибудь я получу те роли, которые не достались ей… Увы, я не оправдала ее надежд — актрисы из меня не вышло. Я ведь поступала в театральный. Меня не приняли. Хорошо еще, что никто, кроме бабушки, не знает об этом, иначе я сгорела бы от стыда… — К горлу подступил комок: теперь и Бабвера не знает. Вскоре после провала бездарной внучки она заболела и больше уже не выздоровела…

— Перестань-перестань… Умная девочка, а плачешь, как глупенькая! — Колючкин, конечно же, посчитал, что слезинки на ресницах, которые он высушивает горячими губами, — результат уязвленного самолюбия. — Разве можно в наше время воспринимать все так всерьез? Да у этих гавриков, в твоем театральном, все места запроданы на корню. Такая же лавочка, как везде. Хочешь, проверим? Бабки заплатим, и примут, нет проблем. Хоть в театр, хоть в кино, хоть в балет!

— Вы еще скажите, в оперу.

— В оперу не обещаю… боюсь, денег не хватит… хи-хи… Короче, я так и не понял, чем я тебе не нравлюсь? — Лукаво сощуренные глаза сделали его таким обаятельным, что слезы сразу же высохли, а все оставшиеся возражения — о стремлении к независимости, о великих планах и Инусиных хозяйственных генах, которые разгуляются в благоприятной среде и превратят эти планы в тлен, — показались занудным мелкотемьем.

— Пожалуйста, обсудим это завтра утром. Когда я с вами вдвоем в темноте, я вообще плохо соображаю, а сегодня и подавно. Просто голова идет кругом от всех этих, по меньшей мере, удивительных совпадений! В мистику я, естественно, не верю, но ничем другим, кроме вмешательства потусторонних сил, не могу объяснить себе тот факт, что вы купили именно эту, а не какую-нибудь другую квартиру.

На сообщение о вмешательстве потусторонних сил он отреагировал неуловимой улыбкой, серьезной озадаченностью и великолепно исполненным прозрением:

— Риелторша! Точно! Как же я сразу-то не сообразил? Рыжая такая, патлатая, и один глаз косит… Но, в принципе, толковая женщина. Подобрала мне штук пять квартир, я выбрал, где стены потолще, — и по рукам.

— Странный критерий. Зачем вам понадобились такие толстые стены?

— Чтобы держать оборону. В случае если моя супруга появится… хи-хи-хи… А если серьезно, жутко хотелось тишины и одиночества. Был такой момент.

Наверное, это был очень сложный для него момент: он вздохнул, ушел в себя и вдруг, хитренько скосив глаза, захмыкал в кулак, с явным расчетом, что его загадочное «хм-хм» не останется без внимания.

— О чем это вы?

— Да так, ни о чем… Просто вспомнил, как первый раз шел смотреть эту квартиру… Спускаюсь вечерком по переулку, снежок такой классный лепит, и губы у меня сами собой расплываются: какая девочка! Ну, думаю, и дурень ты, Николай. Увидел сероглазую девочку, и все, больше уже не хочется одиночества. Пропал мужик!.. Эй, эй, Татьяна Станиславна, ты чего закачалась? Давай-ка ты тут посиди, отдохни. Минут десять. Соберись с мыслями. А я пойду пока, поставлю чайничек.

Золотистые витражи плотно закрытых дверей на кухню были почти черными.

Незаметный снаружи, слабый, желтоватый свет исходил от стола, над которым, совершая какое-то загадочное действо, склонился хозяин дома. Вздрогнув от легкого прикосновения, он резко обернулся, раскинул руки в попытке скрыть то, что находится у него за спиной, и уронил их со вздохом глубокого разочарования:

— Ну вот, накрылся мой сюрприз! Я же просил: минут через десять.

— Сюрприз? По-моему, сюрпризов на сегодня более чем достаточно.

Рассмеявшись, он подкинул спичечный коробок и жестом фокусника высек из него огонь, чтобы зажечь две последние из девятнадцати свечек на фантастическом по красоте и габаритам торте.

— Нравится? Но учти, придется тебе все съесть самой. Твоя мама так меня накормила, что я сладкое уже видеть не могу… Ты чего побледнела? Не бойся, я пошутил, выкинем на помойку, и нет проблем.

— Я не из-за торта, я вспомнила, что забыла позвонить маме! А она ни за что не уснет, если меня нет дома. Где у вас телефон? Скорее, пожалуйста!

— Пожалуйста! — Но прежде чем протянуть трубку, он многозначительно задержал ее в руке. — Только не у вас, а у нас…

Еще не отзвучал и первый гудок, а в трубке уже послышалось взволнованное: «Танюша, Танечка, это ты?»

— Мам, прости, что не позвонила тебе раньше! Так вышло. Но ты не волнуйся, у меня все замечательно. Более того — сплошные чудеса в решете! Я тебе потом все расскажу.

— Да-да, конечно, дружочек… а когда… когда ты вернешься? — Вопрос прозвучал так обреченно, словно Инуся уже догадалась, что ей ответит ее неразумная дочь.

Content

Ксения Велембовская
Пятое время года

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая