Потом была победа

ОБ АВТОРЕ И ЕГО ГЕРОЯХ

Путь писателя в литературу сугубо индивидуален. Но при этом каждый, в той или иной мере, опирается в своем творчестве на собственный жизненный опыт; личность автора, как правило, присутствует в каждом его произведении, проглядывается в характерах и поступках героев, в их оценке, размышлениях и многом другом. Гражданская значимость творчества писателя определяется масштабностью его личности, глубиной и серьезностью его раздумий над жизнью.

Жизнь и литературная работа Михаила Ивановича Барышева (1923—1979) представляют собой прочный сплав, в котором опыт человеческий и опыт художнический спаяны воедино и отмечены печатью большого таланта.

Впервые мы встретились почти четверть века назад в редакции журнала «Молодая гвардия». В кабинет на шестом этаже дома на Сущевской, где тогда размещался отдел прозы, вошел крупного сложения человек лет сорока, внимательным взглядом из-под больших очков окинул нас — редакторов и представился. И это спокойствие, достойная уравновешенность вошедшего сразу понравились нам.

В ту пору нашего первого знакомства главное дело Барышева, как он сам говорил, было не в области литературной: он занимал пост директора издательства юридической литературы, имел кандидатскую степень, напечатал более сотни научных статей, три монографии, участвовал в создании двух учебников, наконец, сам преподавал. Однако, несмотря на столь обширную и достаточно длительную научную и педагогическую деятельность, он к тому времени уже успел выпустить в свет пять книжек рассказов и повестей: «Маленькие поморы» (1958), «Выстрел в камышах» и «Голубой песец» (1961), «Пан-озеро» (1963), «Особый патруль» (1964).

Эти книги по-настоящему трогали душу. В них действовали герои, которые, как мне казалось, были сродни самому Барышеву — широкие, добрые, отзывчивые. И вместе с тем в них словно бы прослеживались главные этапы жизненного пути писателя, его становления как человека и художника.

Родился М. И. Барышев на Беломорье, в селе Малошуйка Архангельской области, а детство и юность его прошли у самой кромки Ледовитого океана, на берегу Баренцева моря, в рыбачьем стане Териберка. Уже сами названия таят в себе очарование поморского быта, северной красоты, удивительного фольклора и не менее удивительных суровых и нежных людей — рыбаков Беломорья и Мурмана, характеров цельных и мужественных, чьи привычные дела сопряжены с гигантским трудолюбием и постоянным риском.

Если в первой книге героями были, как явствует из ее названия, дети поморов, народ веселый и забавный, на плечи которого сызмальства ложились вполне взрослые заботы, то в последующих сборниках автор открывает читателям мир их отцов и дедов, вводит в атмосферу главного труда их жизни. Вот, скажем, суровый старовер, рыбак-одиночка Андрон Горелов («Андрон из Мерзлой губы»), спасший едва ли не ценой собственной жизни колхозный мотобот; или тетка Устинья из одноименного рассказа, человек сложной и противоречивой судьбы, жертвующая своим самым необходимым, личным во имя спасения общего дела; наконец, Захар Варзугин («Голубой песец»), утверждающий в сознании ненцев — охотников и оленеводов ту великую правду, что пришла в тундру вместе с советской властью.

Потом в рассказы и повести Барышева врывается тема войны и послевоенного труда и быта. Писатель рассказывает о своем поколении, том самом, которому, едва вышедшему из юношеского возраста, уже было предуготовлено вместе со всем народом взвалить на плечи тяжелейший груз и великий долг защиты Родины, познать горечь невосполнимых утрат и потрясающее воинское братство, боль и счастье Победы. Среди них и Андрей Логинов («Три копны сена»), вернувшийся с войны с тощим вещмешком и не юношеской мудростью и верой в человеческую справедливость, молодой учитель, воспитывающий в своем ученике неодолимое мужество всегда смотреть правде в глаза.

Надо сказать, что много позже, будучи уже признанным писателем, автором нескольких романов и доброго десятка повестей, Михаил Барышев постоянно возвращался к рассказам. В одной из последних его книг — «Вороний мыс» (1978) были собраны наиболее яркие и сильные, на мой взгляд, рассказы писателя. В них в полный рост встают те люди, которых Михаил Иванович хорошо знал и искренне любил, кому верил, ибо их человеческая цельность и духовная возвышенность были первыми и необходимыми качествами, которым всю жизнь стремился следовать и сам Барышев. Таков бывший солдат Матвей Шульгин («Пушица»), чью жизнь оборвал застаревший фронтовой осколок возле аорты, человек скромный и простой, совершивший свой первый подвиг в Заполярной тундре еще в сорок первом году. Близок ему по духу и отставной полковой капельмейстер Узелков («Музы́ка полковая»), одержимый высокой идеей музыки, красоты и фронтового братства. Таковы и поморы Николай Шайтанов и Игнат Добрынин, по чьим судьбам жестоким скребком прошла война («Капитан «Сайды»).

Была у Барышева их резкая непримиримость ко всякой лжи и фальши, поморская доброта и товарищество — от сердца, врожденные, впитанные, что называется, с молоком матери, с пронзительным, очищающим душу северным ветром. Точно так же был он страстен и граждански активен по отношению и к делам литературным и общественным.

А в тот день Михаил Иванович Барышев принес в «Молодую гвардию» рукопись своего первого романа «Листья на скалах». Забегая вперед, скажу, что сразу после выхода в свет журнального варианта роман был замечен в прессе, о нем писали много и хорошо, имя Барышева получило признание, его приняли в Союз писателей СССР.

Конец 50-х — начало 60-х годов дали нашей литературе образцы высокохудожественной прозы, посвященной ратному подвигу советского человека в годы Великой Отечественной войны. К читателям пришли «Батальоны просят огня» и «Тишина» Юрия Бондарева, «Пядь земли» и «Южнее главного удара» Григория Бакланова, «Самый далекий берег» Анатолия Злобина и многие другие прекрасные романы и повести, составившие золотой фонд «военной» литературы. Это были книги, в которых война отразилась во всей своей жестокости и трагичности, книги о рядовых, о взводных и комбатах. Локальные события отвлекающего удара на Днепре — у Бондарева, или штурм ледового озера под Старой Руссой — у Злобина, или, наконец, бои местного значения среди заполярных сопок под Мурманском — у Барышева, — все это были, в сущности, только эпизоды великой битвы. Но они повествовали о самой главной тайне войны — почему и как мы победили врага. Они говорили о тех малых родничках святой веры и мужества, что вспоили великий народ, дали ему силы на свершение бессмертного подвига.

Война сошла со страниц этих книг в серых солдатских шинелях, прожженных и простреленных, не в парадном строю, оконтуренном победными реляциями, она явилась прямо из затопленных талой водой окопов, грязная, изнуренно усталая, обмотанная окровавленными корками бинтов. Нужна была правда о тех, кто не вернулся в свои дома, кто «за Вислой сонной лежат в земле сырой», говоря словами поэта. Вот эта правда и хлынула мощным потоком, и стала определяющей реальной силой в дальнейшем развитии нашей литературы. Авторами этих книг были вчерашние бойцы и комбаты, ушедшие на войну мальчишками и ставшие зрелыми мужчинами в двадцать два года. Одним из них был и Михаил Барышев.

Романы «Листья на скалах» (1966) и «Потом была победа» (1968) составили дилогию о войне. Подобно объединяющему их герою Николаю Орехову, Михаил Барышев тоже юношей ушел на фронт от стен Мурманска и завершил боевой путь под Кенигсбергом. Долгой и трудной была эта дорога в четыре года. Бои, ранения, госпитали, излечение в Средней Азии и снова передовая. И думы, думы о жизни, о товарищах, о страшной жестокой несправедливости войны. Наверно, потому мы с таким уважением относимся ко всему, о чем рассказывает писатель, что жизнь его героя — это его собственная жизнь, вторично прожитая в романах.

Вчерашний десятиклассник Николай Орехов в составе стрелковой роты лейтенанта Дремова принял свой первый бой на самом северном участке советской земли, в мурманских сопках. Плохо вооруженная и необученная дивизия вступила в смертельную схватку с отборными частями специально подготовленных для ведения войны в Заполярье горными егерями гитлеровской армии «Норвегия». Дивизия против армии. Поразительно не то, что она устояла, не дала себя уничтожить, она победила, не пропустила врага к Мурманску. Юноша стал опытным, закаленным воином в этой битве. Подробно и предельно достоверно рассказывает Михаил Барышев, как происходил процесс возмужания молодого человека, и не война, как таковая, но глубокое внутреннее перерождение, психологическое взросление героя интересуют его в первую очередь.

Много внимания уделяет Барышев пейзажу. Любимая им с детства своеобразная северная красота, самобытная природа Заполярья — тоже становятся действующими лицами романа, беспощадными к врагам и словно по-своему заботливыми к своим. Листики полярных березок, угнездившихся в гранитных скалах и переживших ураганный огонь фашистских шестиствольных минометов, становятся как бы символом жизнелюбия и стойкости человека. Все пылает и плавится, а они живут, эти листья на скалах, давшие название роману и раскрывшие его главную идею, его гуманистический пафос. «Листья на скалах» — охватывают первые месяцы войны. Второй роман «Потом была победа» рассказывает историю полкового разведчика Николая Орехова от первого ранения до последнего драматического разведпоиска, окончившегося уже после капитуляции гитлеровцев. Солдат, воин, а по сути еще юноша, он волею случая попадает на излечение в глубокий тыл, где войны, конечно, не было, но где она прошла своим гребнем, выбрав самое сильное и ценное, обнажив при этом плесень, охотно взрастающую на ослабленном человеческом организме. Встречаясь на передовой лицом к лицу с врагом, привыкнув отчетливо различать правду и кривду, Николай Орехов никак не может понять, приспособиться к неизвестной ему тыловой жизни, с ее бедами, голодом, заботами. Он хоронил после боя своих близких друзей, сам не раз возвращался с того света, но только тут, в глубоком тылу, впервые столкнулся с изнанкой войны — ее «похоронками», черным смерчем врывающимися в опустевшие дома. Старая колхозница Буколиха, у которой, словно сын родной, жил Орехов, вдова-солдатка Василиса, не по возрасту мудрый мальчишка-почтальон Валетка, агроном Оля — эти люди, конечно, запоминаются. Верный своей фронтовой правде, Николай включается в борьбу с ворами и спекулянтами, греющими руки на общей всенародной беде. Но это — только эпизод, передышка в его боевой биографии. Возвращаясь на передовую, Николай словно наполняется новой для него силой, крепостью, поразительной народной стойкостью в общем и личном горе. Он возвращается на фронт готовым идти до самой победы, которая будет, обязательно будет… потом. А шагать до нее еще долго, целый год. И снова перед нами война — форсирование Днепра, штурм вражеских укреплений, освобождение Белоруссии, бои в Прибалтике.

Читатели, конечно, прочтут опубликованный в этой книге роман и смогут в полной мере оценить высокий героизм, беззаветную храбрость советских солдат, которые и невозможное делают возможным, несомненно, ощутят за всеми рассказанными событиями абсолютную достоверность, жестокую, но необходимую правду войны, почувствуют атмосферу военных лет, величие духа героев Барышева.

Война, как это ни парадоксально, не только не убила, но, напротив, предельно обострила самое главное качество характера Николая Орехова — его человечность. Именно эта черта его души с особой яркостью высвечивается в заключительном эпизоде романа, когда Николай, еще не зная о капитуляции крупной фашистской группировки в Померании, продолжает выполнять важное задание командования и теряет при этом своего лучшего друга. «Дорого нам… победа досталась, — говорит он. — Крепко ее теперь надо беречь». И он еще не догадывался, как трудно придется ему искать себя, нового, в новой, мирной жизни.

Нелегко было и Михаилу Барышеву. После нескольких ранений он закончил войну под Кенигсбергом, был направлен во Всесоюзный институт иностранных языков Красной Армии (ВИИЯКА), где изучал немецкий язык. Но пришла Победа, а следом и демобилизация. И Барышев уезжает в Воронежскую область, в Борисоглебск, школьным учителем. Об этом периоде жизни напоминают многие рассказы Барышева. Один из самых ярких — «Ватник с дыркой на плече». Невероятно трудно было вчерашнему фронтовику, покалеченному войной, объяснять мальчишкам, пережившим ужасы фашистской оккупации, необходимость изучения немецкого языка. Это было горьким напоминанием о безвозвратных потерях. И это надо было пережить, чтобы шагнуть к мирной жизни.

Уча детей, Барышев учился и сам — в Московском заочном юридическом, а потом и в аспирантуре. В 50-х годах в его жизнь вошел Новокраматорский машиностроительный завод имени Ленина. Один из первенцев советской тяжелой индустрии, НКМЗ богат замечательными трудовыми традициями, у истоков которых стоял Серго Орджоникидзе. Работая начальником юридического бюро, Барышев, естественно, досконально изучил биографию и дела уникального предприятия, постоянно общался с рабочими, познавая «тайны» индустриального производства, нравственный климат крупного трудового коллектива.

Вскоре после выхода в свет его романа «Вторая половина года» (1973) мне довелось побывать с группой писателей на Новокраматорском машиностроительном, который, собственно говоря, явился прямым прототипом Южного завода, где происходит действие романа. Директор завода Евгений Александрович Мацегора встретил нас, как встречают самых дорогих друзей. А причина такого радушия оказалась проста. Незадолго до нас на заводе довольно длительное время находился Михаил Иванович Барышев, собиравший материал для своего романа. Увидевший, как работал писатель, Мацегора потом мне говорил: «Он почти ни о чем не спрашивал, так как сам знал наше дело досконально, как опытнейший специалист. Как высокий профессионал. Он никому из нас не мешал, но всегда оказывался именно там, где возникал сложный для решения узел противоречий… С ним было легко советоваться, потому что он знал дело. Дело».

Да, дело для Барышева на протяжении всей его жизни было главным мерилом человеческой ценности, и сам он никогда не был дилетантом в своем творчестве. Вот и в романе «Вторая половина года», делая как бы вертикальный срез, обнажающий основные пружины, движущие крупным предприятием, писатель раскрывает не только важнейшие производственные и социальные проблемы, но, прежде всего, стремится найти в них место каждого конкретного человека, озабочен его успехами и просчетами, радостью и тревогой, его творческим трудом. Наверно, поэтому история с внеплановым заказом, который добровольно взял на себя коллектив завода, — такова одна из главных сюжетных линий романа — в конечном счете перерастает в широкое полотно, живописующее биографию рабочего класса в нескольких его поколениях.

Рабочая тема становится ведущей в творчестве Барышева. Он пишет романы «Легко быть добрым» (1976) и «Дорога в гору» (1979). Писатель стремится всегда находиться на острие важнейших задач времени.

Лет десять назад, после поездки в Ярославль, на «Автодизель», Барышев написал небольшую документальную повесть «Дизелисты» (1975). Она была вполне самостоятельным произведением и в то же время глубокой разведкой писателя в новую для него рабочую область. Впрочем, слово «новая» здесь вряд ли подходит. Новым было для Барышева лишь само производство: труд литейщиков, кузнецов, сборщиков, испытателей и конструкторов мощных дизелей для большегрузных автомобилей, тракторов, экскаваторов, буровых установок. Но по-прежнему хорошо известны ему были люди, творящие свое нелегкое рабочее дело. Позже из этой маленькой документальной повести и родился роман «Дорога в гору». Задача, которую поставил перед собой автор в романе, была сформулирована еще в повести. Один из ее героев, секретарь парткома завода, говорил: «Только на месте не стойте, не обрастайте равнодушием, не становитесь служаками. Инженер должен мыслить. В этом его главная обязанность». Удивительно, насколько точно ложатся эти слова в сегодняшние документы партии, призывающие, обязывающие государство выходить на новые ступени научно-технического прогресса.

Работая на заводе, в научно-исследовательском институте и ряде учреждений, Барышев постоянно сталкивался с широким кругом партийных, хозяйственных, научных руководителей разных уровней, глубоко вникал в существо стоящих перед ними социально-нравственных проблем. Предметом самого пристального внимания писателя были вопросы взаимоотношений коллектива и личности руководителя, государственного подхода к решению производственно-экономических задач, воспитания рабочей смены, ускорения процесса стирания граней между физическим и умственным трудом. Причем, решая эти задачи, автор предельно разнообразен в выборе изобразительных средств. Он серьезен и даже лиричен в романах «Дорога в гору» и «Легко быть добрым». Но его тональность резко меняется, когда он говорит о так называемых «бездельниках в науке». Перо становится едким и саркастичным, стоит зайти речи о тех, кто «отсиживает» свое рабочее время, пытается ловко замаскировать всякого рода «инструкциями» и «положениями» собственные никчемность и бездарность.

Интересны в этом смысле две повести Барышева — «Кривая роста» (1971) и «Весеннее равноденствие» (1983). Последняя была подготовлена Барышевым к печати, но увидела свет уже после его смерти. Повести написаны смешно, весело. Но очень скоро за юмором автора читатель ощущает его убийственную иронию по отношению ко всей околонаучной братии, якобы занятой серьезнейшими изысканиями. Эти повести правдивы. Писатель сумел создать типические характеры и, ставя важные проблемы современности, твердо отстаивал партийные позиции.

Со скрупулезностью подлинного исследователя была создана М. Барышевым повесть о героической жизни и деятельности большевика-чекиста В. Р. Менжинского. Она называлась «Особые полномочия» и вышла в серии «Пламенные революционеры» в Издательстве политической литературы в 1976 году. По сути, на сухом документе писатель сумел выстроить великолепный, остродинамичный сюжет, оставаясь при этом строгим исследователем жизни своего героя, жизни целой эпохи нашего государства.

У Михаила Ивановича Барышева были большие планы, которым — увы! — не суждено было сбыться. Много сил отдавал партийной и общественной работе, без которой не мыслил себя. Много времени отнимали друзья-писатели, и казалось, что так будет всегда, потому что был он человеком общительным, щедрым на добро. Жизнь постоянно бурлила в нем, как вешний сок в березе, льющийся от преизбытка из каждой царапины, от каждого толчка сердца.

А вот сердце-то, к сожалению, оказалось у него вовсе не таким сильным, как думалось. Добрым, большим, но больным. И он умер за рулем мчавшегося по центральному столичному проспекту своего автомобиля, но успел последним движением, вместе с последним ударом сердца, нажать на тормоз и отключить зажигание. И это был последний его подвиг.

Таким он и остался в памяти, писатель-коммунист Михаил Иванович Барышев.

Виктор Вучетич

ПОТОМ БЫЛА ПОБЕДА

Роман

ГЛАВА 1

Костыли тяжко втыкались в землю. Когда наконечник попадал на камень, костыль пронзительно взвизгивал.

Николай шел по городскому базару и удивлялся. Здесь продавали невиданные для военного времени пластины сала. С прожилками, с морозным блеском крупитчатой соли. И жмых — макуху, разложенную горстками. Пузатились глечики с топленым молоком, темнели ржавые гвозди, разложенные десятками, и старые подковы. В одном ряду лежали штабелем бараньи ободранные туши, в другом — пиленый сахар продавали поштучно.

За продуктовыми рядами гомонил толчок. Там трясли ношеную одежду, царапали подошвы сапог, совали в руки ненужные подсвечники.

Базар притягивал как магнит. Николай злился на себя и двигался вдоль рядов.

Дядька, до глаз заросший щетиной, продавал колбасу. Он постукивал по столу ножом с резной ручкой и в такт кричал сиплым голоском:

— А вот домашняя!.. С дымком, с чесночком!.. А вот домашняя!..

От колбасы пахло паленой соломой и сытостью. На срезах белели сальные звездочки и маслился прокопченный фарш.

Кусок такой роскоши умять с краюхой хлеба — два дня сыт будешь.

Николай сунул руку в карман и тронул единственную десятку. У него был большой выбор. На десятку можно купить одно яйцо или два соленых огурца, горсть макухи, половину селедки или десяток картошек, которыми торговала кроткая узкогубая старушка.

Орехов шагнул к объемистому чугунку, прикрытому куском пестрядинки. Картошки были без обмана. Крупные, хорошо проваренные, аппетитно присыпанные крошеной травкой.

Отсчитав десяток, старушка покосилась на костыли и решительно подцепила пару картошек в добавку.

— Это что же, милостынька, бабуся? — Николай уперся в старушку глазами. — Милостыню подаешь?

— Ишь какой ндравный! — Желтые глаза старушки заморгали. Она сунула под пестрядинку добавку и загородила чугунок локтем. — По-доброму тебе хотела, — голос старушки окреп. — Эвон народ-то как мается…

— Ты, бабуся, не милостыньку подавай, — посоветовал Николай, разглядывая сухонькую, по глаза увязанную платком торговку, — ты цену сбавь… За десяток картошек по червонцу берешь. Двугривенный ведь цена твоей картошке по мирному времени…

Старушка пожевала губами и прикрыла глаза морщинистыми веками.

— Купил, так проваливай, — сказала она. — Нечего рассусоливать. Немцу землю отдали и прикатили к нам со всей Расеи… Мы, чай, не трехжильные всех голодранцев кормить…

«Вот сволочь!» — удивился Николай, сунул картошку в карман и ушел на площадь. Он пристроился на приступке за дощатым ларьком, где торговали мочалками и литыми печными дверцами.

В вещевом мешке нашлись соль и кусок хлеба. Еда получилась на славу.

Первые три картофелины Орехов проглотил с маху, а остальные ел с расстановкой, долго переминая во рту клейкую кашицу. Крупинки соли попадали на зубы, хрустели и покалывали язык. К такой бы картошке еще малость жиров. Самый пустячок… для запаха…

Базарная площадь была заставлена телегами с поднятыми оглоблями, пароконными коваными бричками, ручными тележками на разнокалиберных ходах.

Николай скрутил цигарку. Торопиться некуда. Базар кончится часа через три. За это время он найдет попутную подводу, которая отвезет его, Николая Орехова, восемнадцатилетнего инвалида войны, в Зеленый Гай на иждивение колхоза.

Он медленно посасывал самокрутку и перебирал в памяти три долгих месяца с того момента, как выписался из госпиталя и поезд привез его в теплые края, где в феврале за железной оградой вокзала цвел урюк.

Он вспоминал еще многие вокзалы, где в пыли, в липкой грязи сидели и лежали неразговорчивые люди. Вспоминал унылые коридоры собесов и расспросы о зарплате, которую Николай никогда еще не получал. Триста рублей назначили пенсион, а на базаре буханка хлеба стоила пятьдесят, спичечная коробка махорки — тридцать.

Орехов поднял голову и поглядел на изломанные сумрачные хребты Тянь-Шаня с белыми шапками ледников.

Приехал он в далекую, не тронутую войной иссык-кульскую землю, где, по рассказам случайных попутчиков, курица на базаре стоила пять рублей, где на трехсотрублевую пенсию люди не живут, а как сыр в масле катаются.

Николай недобро усмехнулся. Повстречать бы сейчас такого брехуна да ткнуть его носом в базарные цены.

Обратно не повернешь. Нога последнее время пухнет и ноет — нет никакого спасения. Видно, застудил, когда добирался через перевалы на грузовых машинах сюда, к Иссык-Кулю.

Николай поморщился, потер колено и поудобнее положил ногу на забрызганный шелухой приступок ларька.

Больше он никуда не поедет. До чертиков надоела дорога, надоели ночевки в чужих домах, жалостливые взгляды, разговоры о неприкаянных и бездомных, которых теперь носит из края в край, как перекати-поле. Настойчивые вопросы: «Скоро ли замирение будет? Сказывают, немца дюже холода берут, к лету он, может, и замирится, а, солдатик?..» Утром натягивать лямки вещевого мешка, благодарить за ночлег и уходить из теплой избы. Потом вспомянут люди, что проходил, мол, раненый и говорил, что не будет к лету замирения, не скоро кончится война…

Николай держался до последнего рубля. Почти месяц жил в каморке Дома крестьянина, надеясь, что окрепнет нога, пройдет боль, спадет опухоль. Тогда он подыщет работу и осядет на место. Дни шли за днями, а с ногой становилось все хуже.

Пенсию базар сжирал за полторы-две недели. Три дня назад, когда был проеден последний рубль и кончился самосад, Николай отправился в исполком и сказал, что ему надо поговорить с председателем. Надо поговорить — и баста!

Грузный, бритоголовый председатель сказал сердито:

— Зачем же у забора усаживаться? Теперь медяков у людей не водится, а бумажки в шапку кидать еще не привыкли.

— Что же посоветуете? На триста рублей не проживешь.

— Не проживешь, — согласился председатель. — Времечко стало крутое.

Он отодвинул в сторону груду бумаг и сказал, что отправит Николая на иждивение колхоза.

— Как это — на иждивение?

— Не горячись, — председатель подошел к Николаю. — Ко мне в дом иждивенцем ты не пойдешь? Верно?.. Государство тебе больше трехсот рублей дать не может. У исполкома денег нет. Самое лучшее — в колхозе поселиться. Колхозы у нас крепкие. Подкормишься, отойдешь малость, а там и работать начнешь… Посевная у меня, брат, на носу.

Орехов хотел запротестовать, сказать бритоголовому с одутловатым, будто сонным, лицом председателю, что ему лишь бы отделаться, от себя бы только человека отпихнуть.

Но руки, упертые в подлокотники кресла, вдруг задрожали, стены колыхнулись и стали раскачиваться.

Очнулся Николай на диване. Женщина в белом халате совала под нос противно пахнущую вату.

— Голодный обморок, — скупо объяснила она.

Председатель дал Николаю стакан воды и обложил матом.

— Ты свою амбицию в карман спрячь, — выговаривал он. — От нее сыт не будешь… Есть же на свете такие босяки!

— Чего вы лаетесь? — без злобы сказал Николай и поставил на стол пустой стакан. — Посидели бы на одной махре…

— Зачем же ты сидел, идол ненаглядный? — уставился на него председатель. — Несчастненьким решил прикинуться? Не выйдет у тебя этот номер, парень! Не дадим мы тебе под забором сидеть.

Из исполкома Орехов вышел с направлением в колхоз и сотней рублей в кармане.

Попутную подводу в Зеленый Гай Николай нашел быстро. На площади сразу откликнулась молодая женщина в нагольной шубейке с выпушкой по подолу.

— Подвезем, — сказала она. — Порожнем едем, отчего не подвезти.

Николай принял руку, протянутую женщиной, и залез на подводу.

— Сюда, в передок, подвинься, — сказала женщина, — здесь мягче… Сейчас Федор Маркелыч придет, и тронемся… Не признаю я тебя, паренек. У нас в Зеленом Гаю вроде таких не бывало…

— Первый раз к вам, — неохотно ответил Николай. — На иждивение послан, как инвалид войны.

Женщина еще хотела что-то спросить, но к подводе подошел пожилой мужчина в полушубке. Квадратное лицо наполовину закрывала борода в жестких завитках. Из-под завитков по правой щеке тянулся бугорчатый шрам.

— Попутчик вот напросился, — сказала женщина. — В Зеленый Гай едет. На иждивение к нам.

— На иждивение? — переспросил густобородый, которого звали Федором Маркеловичем, и покосился на костыли Николая. — Здравствуй, коли так. Звать-величать как?

Орехов назвался. Женщина улыбнулась, выпростала из варежки теплую ладонь и сказала, что зовут ее Антонидой.

Федор Маркелович уложил костыли Николая, забрал вожжи в руку и уселся на передке, ссутулив спину, обтянутую дубленкой. Между лопатками разошелся шов, и в прореху выбился свалявшийся клок шерсти, круглый и серый, как бельмастый глаз.

Когда выехали из города, бородач остановил лошадей, взглянул на Николая и сунул руку под полушубок.

— Вот, случаем подвернулось, — он положил на колени Антониды шелковый с разводами платок. — По теплу носить будешь… Баской, аж в глазах пестрит…

Антонида пунцово вспыхнула.

— Не надо мне, Федор Маркелыч, — испуганным шепотом попросила она. — Отступитесь вы, ради господа…

Бородач скомкал платок и сунул под полушубок. Невидимо поиграл скулами, отчего рубец на щеке дернулся, будто живой. Затем понукнул лошадей, и колеса загрохотали по булыжнику. Подвода забилась сухой дрожью. Антонида схватилась за боковины и откинула голову назад. От тряски голова ее мелко вздрагивала.

Мохнатые лошадки проворно бежали по шоссе. До Зеленого Гая от города было двадцать пять километров, три часа хорошей езды.

Каков он, этот Гай?.. Не думалось, что придется побывать в нем. Зеленый Гай… Был бы Гай желтый, красный, рябенький — все равно пришлось бы вот так трястись на подводе, потому что другого выхода нет.

По обочинам шоссе свечками стояли тополя. Темные ветки их жались к стволам. Трепетали редкие листья, до звона иссушенные холодом и ветром.

Слева тянулись бесконечные горы. Темнели провалы ущелий, зубатились ребра отрогов. Среди гор, уходящих вершинами в поднебесье, светилась, как налитая в громадную чашу, вода Иссык-Куля. У ближнего берега она отливала бирюзой, потом линяла и уходила к горизонту, отбитому фиолетовой нитью. Не поймешь, фиолетово ли кончалась вода или начиналось небо.

Горы на дальнем берегу были затянуты дымкой и казались нарисованными. Стоит задуть ветру, и горы исчезнут, растают без следа, как летучие летние облака.

По сторонам от дороги расстилались ровные просторные поля. Захолодевшие от зимних стуж, пустые и скучные, они терпеливо и привычно ждали весну.

Вокруг была тишина. Она лежала на полях, окутывала деревни, выглядывающие из-за увалов серыми щетками садов, поднималась в небо лентами дыма из печных труб, пахла конским навозом, прелью раструшенных клочков сена, мокрыми чертополохами вдоль арыков, дубленой овчиной Антонидиной шубейки и колким клевером, наваленным в подводе.

Федор Маркелович свернул на проселочную дорогу. По глинистой супеси колеса покатились ровно и мягко.

— Скоро приедем, — сказала Антонида и поправила платок.

Уже виднелась деревня: беленые мазанки, протянувшиеся вдоль единственной улицы, журавли над колодцами, плетни. Нестрашно и гулко лаяли собаки.

Впереди по проселку вышагивал человек. Антонида вгляделась и попросила Федора Маркеловича подстегнуть лошадей.

— Вроде Валетка?

Бородач с силой хлестнул кнутом. Лошадки обиженно замотали головами и прибавили ходу.

Валетка оказался мальчуганом лет тринадцати. На лице белесыми пучками топорщились брови. Из-под них глядели серые глаза. Большие и глубокие, не очень подходящие к его лицу с толстогубым ртом, угловатыми скулами и широким носом с охряными конопушками.

Через плечо у Валетки висела кожаная сумка с металлической окантовкой по краю.

Валетка был зеленогаевским почтальоном.

Антонида впилась взглядом в кожаную сумку.

— Пишут вам еще, тетя Антонида, — деланно сказал почтальон и стеснительно улыбнулся. Ему неловко было говорить эти слова, скучные и тусклые, как старые, с прозеленью пятаки. Не подходила по нонешнему времени неуклюжая шутка почтальонов. Но другого придумать Валетка не мог и прятался за эту шутку как за дырявый забор.

— Кабы знать, Валетка, что пишут, — вздохнула Антонида, — тогда и подождать можно…

Валетка шагал рядом с подводой. И валенки его, подшитые кусками автопокрышки, оставляли на суглинке нарядные, в четкую елочку следы.

В Зеленом Гае все устроилось быстро и просто. На жилье Николая поместили к высокой, с морщинистым лицом колхознице. Костлявая и плоская, похожая на неструганую доску, она ухватила Николая за рукав, вытащила из разноязычного бабьего гомона в конторе и повела в хату.

— Звать меня Анна Егоровна, — сказала она. — А на деревне по-уличному Буколихой кличут.

Потом Николай сидел в просторной хате, где было по-домашнему укромно от беленых стен, выскобленного, в щербинках стола и широкой кровати с цветастыми наволочками. Анна Егоровна совала в печку пригоршни камыша. На загнетке что-то трещало, шкворчало и пузырилось. От этого в комнате плыл добрый домашний дух.

— Двое у меня на войне, — неторопливо рассказывала Анна Егоровна. — На одного похоронная в сундуке лежит, зимой получена… Младшенький еще при мне. Володей зовут. С поля придет, встренетесь… Дочь — та отдельно живет, Антонида. Ехал ты с ней… Родом-то откуда будешь, Коля?

Николай ответил, что с Белого моря. Анна Егоровна не знала, где такое море, и Орехову пришлось долго объяснять. Она терпеливо слушала, облокотившись о приступок костистым локтем.

— С дальнего, значит, севера, — сказала она. — А у нас тепло. Сады цветут — дух заходится. Богатимая у нас земля. Пашеница иной раз вывалит — шапку кинь, удержится. Труда много берет, но и на отдачу не скупится, хлеба сами в полную досталь едим и людей кормим… Мы в Зеленом Гаю все владимирские, переселенцы. До революции еще переехали и прижились…

Когда над озером затемнело небо, в хату пришел «младшенький». Плечами он загородил дверной проем.

На столе оказались наваристый борщ, миска с пельменями и глечик с самогоном.

— С прибытием тебя, Коля, — Анна Егоровна разлила самогон по пиалам. — Со встречей, за житье-бытье хорошее.

За житье-бытье хорошее! Кажется, он таки добрался до него.

На улице была тишина. Николай ее слышал, видел, вбирал в себя. За окнами светила луна, и длинными рядами стояли, как солдаты в шеренге, высоченные тополя. Они сторожили тишину.

ГЛАВА 2

В апреле бродила соками земля родящая. Во влажном мареве дрожали тополя, неистово цвели сады, и скорлупки лепестков сыпались на саманные дувалы. В арыках клокотала вода, кидала на берега каменные окатыши. Мощно взялись в рост хлеба, на задворках вымахали роскошные чертополохи. В мае наплывали душные с ветром облака. Долго собирались дождем, затем, словно раздумав, отваливали в стороны, не уронив ни капли.

Созревшее солнце удушливо колыхалось в пыльной мгле и жестоко било землю. На пригорках зазмеились широкие, в ладонь, трещины, пожухли и истощились кураи. В арыках желтело дно.

Каждый день зеленогаевцы уходили на поля, на фермы, на плантации мака, на полевые станы. Дома оставались босоногая ребятня и древние старики и старухи, караулившие дождь.

Николай с утра отправлялся на пруд к облюбованному дуплистому карагачу. Здесь было тихо и прохладно. Солнце разбивалось об узорчатый лиственный шатер и огнистыми осколками падало на воду.

Пруд цвел, зеленел скользкой ряской, и со дна тянулись хвостатые водоросли.

Нога вязала Николая, как лошадиные путы, вспухала, наливалась болью. «Калека, инвалид, — стиснув зубы, думал он. — Теперь на всю жизнь».

Иногда к пруду приходил Тихон Катуков, племянник Анны Егоровны, по болезни освобожденный от армейской службы. Сухопарый, с медлительными руками и сонным подбородком, Тихон устраивался рядом с Николаем и свертывал огромную цигарку. Прикурив, густо сплевывал в воду и с натугой растирал низ живота. Тихон страдал пуповой грыжей.

— Ночью опять прихватило, — жаловался он. — По полу катался… Жженую шерсть со скипидаром пил, не помогает… Днем легчает, а как ночь, хоть слезьми реви от хворобы.

У Тихона были немигающие, с крохотными зрачками глаза.

— Под пулю нехитро сунуться, — растолковывал он Николаю. — Тут не ум, а глупость нужна. А я ведь от старательности надорвался… Соображаешь разницу?..

Тихон считал себя несправедливо обиженным. Пришлому калеке колхоз дал полный пенсион, а его, коренного зеленогаевца, не признали инвалидом, заставили помогать конюхам.

— Жарынь несусветная, — говорил Тихон. — Спалит хлеба, все как есть… Вчера председатель опять с мирабом собачился. Отдал мирабишко воду чиракскому колхозу на полив мака, а нам шиш под нос… Я ведь говорил, что в мирабы надо нашего деревенского пристроить.

— Сам, что ли, нацелился?

— Хоть бы и так, — Тихон затянулся самокруткой и густо отхаркнулся в воду. — Надо и мне в люди выходить… Перед мирабом в наших краях за три дома шапки ломают. А ты, значит, все на спине сидишь?

— Лежу, — подтвердил Николай.

— Житуха, — вздохнул Тихон, — а мне вон по жаре каждый день за палочку с четвертью на конюшне толочься…

Он встал, швырнул в пруд обмусоленный окурок и лениво потянулся.

— А осенью выпишут по тем палочкам шиш с маком… Новость слыхал? В Калиновке колхозный амбар почистили… Пудов пятьдесят, сказывают, увели пашенички. Ловкачи!

— Я бы таких ловкачей без ссуда к стенке ставил, — нахмурился Николай.

— Скорый ты на расправу, — усмехнулся Тихон. — Изловить сперва надо…

Он натужно улыбнулся верхней губой и ушел.

* * *

Вчера Николай, поддавшись на уговоры Володьки, пошел в клуб.

Клуб помещался рядом с колхозной конторой. Саманное строение с подслеповатыми окнами и глинобитным полом походило больше на сарай. В одном конце высилась скрипучая сцена с остатками занавесей. Вдоль стен стояли колченогие скамейки.

Два раза в неделю в клуб приходил прицепщик Димка Валовой с хрипатой от старости «хромкой». Тогда в клуб собиралась молодежь: девчата и подростки.

Танцевали девчата друг с дружкой. Старательно кружились сиротливыми парами и все поглядывали в угол, где, зажав в руке костыли, сидел рослый парень.

К Николаю подсаживались на перекур тонкошеие подростки, неожиданно оказавшиеся в первых кавалерах. Но стоило гармонисту растянуть мехи, и вокруг Николая возникла пустота. Не дождавшись конца танцев, он ушел.

Ночь ложилась тяжело и душно. Давило не похожее на северное, засыпанное близкими звездами небо. Николай никогда не видел такого множества звезд. В небе было тесно от них, некуда уткнуть глаза, чтобы спрятаться от их тревожного мерцания. Где-то назойливо брехала собака. Ей сонно отвечали другие. Лай взлетал над деревней и пропадал в ночи.

На другой стороне улицы Николай приметил колхозного кузнеца Федора Маркеловича Воронова, который шел, держась в тени деревьев.

После работы Федор Маркелович переодевался в сатиновую косоворотку и через день, как по календарю, отправлялся к Антониде.

Несколько раз Николаю довелось видеть эти посещения. Федор Маркелович степенно входил в дом, здоровался и старательно вытирал о половичок ноги. Если не было работы по хозяйству, кузнец стеснительно усаживался на лавку и курил. Антонида заводила разговор о погоде, об урожае, о садах. Кузнец изредка поддакивал, отвечал немногословно, а больше помалкивал. Смущаясь, иногда соглашался выпить чаю.

Перед войной Антонида вышла замуж за тракториста Семена Панченко. Прожил Семен с молодой женой два месяца, а в первую неделю войны получил повестку. Написал с дороги три письма и с тех пор как в воду канул. Будто и не было его на свете, будто не строил он хаты, не ждала его жена, не тосковала по нем, не высматривала каждый день Валетку-почтальона…

После каждого посещения Федора Маркеловича Антонида со страхом думала, что незаметно привыкает к этому молчаливому чернобородому человеку, который был старше ее на два десятка лет. Приехал кузнец в Зеленый Гай года три назад откуда-то из Сибири. Сначала болтали по деревне, что, мол, из тюрьмы он убег. Когда Федор Маркелович стал работать в колхозной кузнице, разговоры утихли. Увидели деревенские, что от роду он работник, большой умелец своего мастерства. Такого у тюремных или шатущих бродяг никогда не заводится.

Обжился кузнец в деревне. Дом выстроил добрый, бревенчатый, с наличниками на окнах. По фасаду резьбу пустил с фасами и выемками, на воротах кованую щеколду приспособил.

Спроси Антонида Федора Маркеловича, тот, наверно, бы полный ответ дал. Но Антониде спрашивать было страшно. Иной вопрос обернется на манер веревочки и саму опутает…

Днями Антонида забывалась в деле. Работала в полевой бригаде до ломоты, до красных попрыгунчиков в глазах. Надеялась, что вечером, едва доберется до постели — и заснет. Но ничем нельзя было утомить горе, и Антонида ночей боялась. Задремлет на час-другой, а потом слетятся мысли, уцепятся, как репей за подол. Мается сердце без ласкового слова, хозяйству нужны мужской догляд, мужские руки. Тянулись к ней такие руки. Твердые как лемеха.

Николай проводил глазами кузнеца, свернувшего в проулок. В окне у Буколихи горел огонь. Уж не приключилось ли чего? Анна Егоровна обычно ложилась с потемками и вставала со светом. Николай заторопился. Нашарил в темноте щеколду, вошел в дом и увидел Антониду.

Анна Егоровна сидела за столом и, поджав губы, смотрела на дочь. Антонида растерянно жалась в углу. Платок сбился на сторону, ворот кофточки был косо застегнут.

На столе стояла початая бутылка самогону.

Буколиха разлила по пиалам самогон, подвинула тарелку с салом. Лицо Анны Егоровны было темно, будто состарившаяся и захватанная кора карагача.

— Похоронить тебе Семена надо, — сказала Буколиха. — Похоронишь, легче будет… Не то изведешься ты, Антонида. Человек должен к берегу прибиваться, а ты посередь реки болтаешься. Силы кончатся — ко дну пойдешь. Помяни мое слово, доченька… Ни девка ты теперь, ни вдова, ни мужняя жена. Прибивайся к берегу.

— К какому берегу-то, маманя? — выдохнула Антонида и уставилась на Анну Егоровну. — К какому?

— К какому ближе, — обрезала Буколиха. — Случай тебе подходящий выходит…

— Советуете согласье дать? — горько спросила Антонида и сбила платок на затылок. Волосы ее повисли прядями.

Она поднесла ко рту пиалу с самогоном. Запах мутного зелья ударил в лицо. Антонида мучительно сморщилась и поставила пиалу обратно. Затем схлестнула пальцы в замок и громко хрустнула суставами.

— Скажи и ты, Коля, — заговорила она чужим голосом и, приблизив к Николаю лицо, спросила: — Выходить мне за Федора Маркелыча?

Орехов отшатнулся. Самогон плеснулся из пиалы на стол.

— Не порти добро-то, — сказала Антонида и ребром ладони смахнула на пол самогонную лужицу. — Сватался он. Месяц сроку для ответа дал… Один день уж прошел. Выходить мне за кузнеца?

Николай растерянно поглядел на Антониду. Лицо ее, крупное, с запавшими щеками, было близко. В глазах отчужденно и холодно отсвечивал язычок керосиновой лампы. Стиснутые пальцы хрустели так, будто Антонида выламывала их из суставов.

— А Семен как? — спросил Николай. — Он-то как?

— Ты тоже об этом? — криво улыбнулась Антонида. — Все вы только о нем… Вдруг Семенушке будет плохо, вдруг его обидит кто…

Она взяла пиалу и выпила самогон.

— Все о нем, — повторила она. — А мне каково? У меня душа насквозь прознобилась… Обо мне хоть кто-нибудь попечалился, пожалел бы мою головушку.

— Не греши, Антонида, — сказала Анна Егоровна. — Не греши на людей. Раз не жалеют, значит не за что. Бабье дело наше такое… Пока на ногах стоишь, пока до крайности не дойдешь — не за что нас жалеть.

Буколиха сидела неподвижно, словно оледенела.

Глаза ее были непроницаемы, так же как у Антониды. Узловатая, с твердыми ногтями рука комкала край передника.

— Человеку иногда надо и помучиться, — сказала Анна Егоровна. — Опосля он светлее станет… Всех вас на ноги поставила своими руками. Отец-то, знаешь, какой был. По гулянкам больше да насчет женского полу. Век в обиде прожила, а выдюжила. Вот и ты мукой помучайся, тверже станешь.

— Что мне со сватовством-то делать? — спросила Антонида.

— Гоните его к черту, старого дурака! — Николай зло стукнул по столу кулаком. — У вас муж на фронте, а вы о сватовстве болтаете. Подлость это, гадость какая-то!

— Не ругай меня, Коля, — попросила Антонида. — Живые мужья откликаются. Похоронила я его умом. Не признавалась никому, а похоронила. Чую, что нет Семушки на белом свете…

Плакала Антонида долго, взахлеб, в голос. Утирала глаза кулаками, сморкалась в платок, гортанно всхлипывала. Потерянно дрожали плечи, обтянутые ситчиком — красный горошек по белому полю, а между ним синие цветочки вразброс.

Анна Егоровна прикрутила фитиль — огонь резал глаза. Даже прикрыв глаза, она ощущала нестерпимый керосиновый свет. Ничего-то сейчас не хотела она видеть, сидела молча и ждала, пока выплачется дочь.

Ушла Антонида за полночь. Проводив ее до калитки, Николай остановился, чтобы выкурить цигарку.

Погода переменилась. С гор прикатил тугой ветер. Он раскачивал верхушки тополей, бурчал в вишеннике, тормошил на крыше сухие камышины. За дувалом скрипел надломленный сук старой ветлы. Надо бы его давно срубить, но на конце сука зеленела горсть листьев, и рука не поднималась. Сук скрипел надсадно: то ли жаловался на судьбу, ощущая близкий конец, то ли просил помощи.

Душу наполняло одинокой тревогой. Ветер черствел. Небо было черным, будто задернули его из края в край валяной мохнатой кошмой.

Николай подумал, что наливается гроза и хлынет на землю долгожданный дождь.

И будто в подтверждение, вдали, где угадывались невидимые горы, полыхнули молнии. Ослепительные зигзаги кинулись с поднебесья к земле. На мгновение располосовали тьму, выдернули из ночи зубчатый силуэт гор и исчезли. От этих вспышек ночь показалась еще безлюднее и чернее.

Николай ждал грома, но не дождался. Видно, гроза бушевала далеко в горных ущельях среди отвесных скал и отрогов.

Орехов долго смотрел на беззвучные молнии, уже понимая, что в эту ночь ни одной капли дождя не упадет на иссохшую землю.

Скрип сука за дувалом охолонью царапал по сердцу. Почти до рассвета Николай проворочался на кровати и решил, что днем срежет к чертовой матери скрипучую загогулину.

Утром снова было огромное безжалостное солнце. Прихватив топор, Николай выбрался за дувал, где медленно умирал от сухоты вишенник, объедаемый проворными зелеными черепашками.

Остановил его шум. Хруст веток, приглушенные крики, удары. Николай пробрался сквозь вишенник. Возле саманного дувала Валетка-почтальон дрался с Ленькой Катуковым, Тихоновым сынком.

Минуты три Николай смотрел на драку, потом махнул на костылях к дувалу.

— Цыц, петухи! Чего не поделили?

Валетка опустил руки. В этот миг Ленька с наскоку ударил его в лицо и перепрыгнул через дувал. Валетка охнул и кулем ткнулся под ноги Николаю. Тот помог ему встать, вытер кровь с губы и усадил рядом, на краю пересохшего арыка.

— Чего дрались? — спросил он.

Валетка нагнул голову, старательно зализывал губу и примерял к плечу полуоторванный рукав.

— Теперь я его каждый день бить буду, — хрипло сказал он и всхлипнул, но не расплакался. — Он меня, дядя Коля, зауголком дразнит, — признался мальчик. — Говорит, что меня мамка за углом пригуляла.

Валетка вскинул на Николая глаза, похожие на дымчатый хрусталь, с радужными кружочками зрачков. Они глядели доверчиво и с болью. Николай почувствовал, что сердце мальчишки сжимает огромная цепкая обида, подступающая к самому горлу. Он обнял мальчугана за плечи. Тот доверчиво приник к нему.

Жил Валетка по соседству с Николаем в саманной мазанке. Где нагуляла сына телятница Дарья, неведомо было и всезнающим бабам. Коротконогая, с большими руками и жидкими космами волос, Дарья и в девках-то не прельстила ни одного парня, а в тридцать лет оказалась беременной.

— У каждого человека есть отец, Валетка, — сказал Николай. — Без него бы ты и родиться не мог.

Валетка зажмурил глаза и облегченно вздохнул. Николай ощутил, как отмякло у него под рукой плечо мальчика.

— Я как раз и говорил, что без отца никто не родится. Мамка сказывала, что папка был, только он заболел и умер, когда я еще в зыбке качался… Жалко, что умер. Одной матери человеку мало.

Валетка замолчал. Он думал, наверное, о своем отце. Он не знал, кто тот был, и воображал его то трактористом, то конюхом. Иногда сладко и невероятно мечтал: а вдруг отец его был летчик или моряк? Воображал так отчетливо, что верил себе.

— Вот у Ваньки Савохина весной отец помер, — заговорил Валетка. — Выходит, Ванька теперь зауголком стал?.. Разве я виноват, что мой папка помер? Пусть теперь Ленька на улицу не выходит. — Глаза мальчугана захолодели. — Я и матери скажу, чтобы его матку на порог не пускала.

Николай невольно улыбнулся. Дарья умела раскладывать карты. Подсмеивались раньше над ее гаданием, а как стала война забирать мужиков, не одной Дарье захотелось вперед заглянуть.

Никому не отказывала Дарья, и карты в ее руках большей частью выпадали так, что получалось скорое свидание и дом родной. А если и удар — туз трефовый посредине оказывался, — то рядом непременно была девятка или король какой-нибудь, которые удар тот делали легче…

За гадание Дарья денег не спрашивала, но знали бабы слабость телятницы и оставляли на столе шкалики и поллитровки.

Выпив, Дарья требовала, чтобы сын был при ней. Она обнимала его, говорила всякие бестолковые слова. Иной раз пела частушки, тяжело топотала короткими ногами.

Пьяной матери Валетка стыдился. Он запирал дверь и захлопывал окно. Хмуро ждал, пока мать наговорится и выпляшется, потом укладывал ее спать и рядом ставил миску с огуречным рассолом или взвар.

— Не взяли еще фашисты Севастополь, дядя Коля, — неожиданно сказал Валетка. — Я вчерась на почте радио слышал. Ожесточенные бои. Наши пятнадцать танков подбили.

— Пятнадцать? — переспросил машинально Орехов и снял руку с плеча мальчика. — Пустяк это, Валетка… До Дона отступили, а тут пятнадцать танков…

— Ничего, дядя Коля, — Валетка покосился на костыли, брошенные у арыка. — Скоро мы их погоним. На почте заведующий говорил, что скоро начнется наступление. Как хлеб уберем, так и будем наступать.

В голосе Валетки слышалась убежденность, и Николай пожалел о своих словах. Пусть хоть желторотые ребятишки верят, что скоро пойдем на фронте в наступление. Пятнадцать танков подбито, а сколько целехоньких утюжат землю, рвут ее снарядами, полосуют людей? Некуда ведь дальше отступать… Некуда!

Орехов свернул цигарку и долго бил кресалом, пока не взялся искоркой трут.

— Дядя Коля, на фронте больше убивают или ранят?

Николай пристально взглянул на Валетку. Тот любил расспрашивать про фронт, про бои, про пушки и про разведчиков. И каждый раз задавал этот вопрос.

— А к Антониде вчерась кузнец сватался, — неожиданно сказал Валетка. — Полушалок принес. Красный, и с белыми цветочками.

— Писем ей нет?

Валетка покачал головой.

— Не будет Антониде писем, — сказал он.

Мальчонка сидел, опустив плечи. Губа его распухла, время от времени он облизывал ее. Руки механически крошили сухую ветку. Хруст ее был отчетлив и короток.

— Откуда ты знаешь? — спросил Николай. — На картах, что ли, мать наворожила?

— Брешет она со своими картами. Разве по картам что узнаешь? Радио бы провести… Вы чего с топором?

— Ветлу пришел рубить.

— Ветлу? — переспросил Валетка и вскочил. — Прямо сейчас?

— Сейчас, — подтвердил Николай. — Откуда ты знаешь, что Антониде не будет писем?

Глаза Валетки испуганно ворохнулись и задержались на костылях Николая, на искалеченной ноге, туго спеленатой обмотками.

Он вздохнул так, будто собирался кинуться в омут, и сказал чуть слышно:

— Я письма писал.

— Какие письма?

Вместо ответа Валетка подошел к ветле, сунул по локоть руку в дупло и подал Николаю несколько мятых конвертов со штампами полевых почт. Письма были адресованы Валентину Ивановичу Каданову. Николай не сразу сообразил, что Валентин Иванович и есть широколицый, с конопушками зеленогаевский почтальон Валетка.

В двух письмах сообщалось, что данных о красноармейце Семене Петровиче Панченко часть не имеет.

— Вот последнее, — сказал Валетка. — Позавчера получил.

В письме сообщалось, что по дополнительно наведенным справкам красноармеец Панченко С. П. погиб под Ленинградом в августе сорок первого года.

— Она знает?

— Нет, никому не сказывал, — признался Валетка. — Я, дядя Коля, сам пишу, когда кому-нибудь долго писем нет. Уж две тетради исписал.

У Николая защемило в груди. «Сам пишу»… Мальчуган мой хороший! Значит, прячешься ты где-нибудь в закутках от любопытных взглядов и пишешь, разыскивая тех, от кого не приходят вести. Пишешь до тех пор, пока, не получишь вот такое письмо, пока не станет ясно, что писать больше некому.

Валетка взял у Николая письма, завернул их в холстинку. Сверток получился объемистым. Видно, не только о Семене Панченко наводил справки зеленогаевский почтальон.

— Что еще в дупле?

Валетка замялся, потом сказал, что в дупле хранятся «блескучие» камни. Он сунул руку и вытащил пригоршню разноцветных камешков. Осколки кварца, красный гранит, обломки хрусталя, мелкозернистый на изломе гнейс, отшлифованные водой окатыши сланца и еще какая-то каменная разноцветь.

— Зачем это тебе? — удивился Николай.

— А так, — ответил Валетка, перебирая на ладони свое богатство. — Когда я на почту хожу, завсегда камешки высматриваю. Они ведь, дядя Коля, как люди, — все разные…

Орехов слушал Валетку и вспоминал то невероятно далекое время, когда еще не было войны и когда он, как и Валетка, собирал камни и мечтал, что будет геологом. Обрезала война мечту.

— Спрячь камни, — сказал Николай, встал на костыли и пристроил под ремнем топор.

— А ветла?

— Не стану рубить. Может, еще поправится сук.

Через несколько дней Валетка принес Николаю письмо.

Письмо было от Евгении Михайловны, врача далекого уральского госпиталя, которая выходила Николая, сохранила ему ногу, хотя по всем врачебным правилам ее полагалось ампутировать.

По приезде в Зеленый Гай Орехов написал ей, что осел на месте. Писал и думал, что вряд ли военврачу будет интересно читать его письмо. Тысячи таких, как Николай, прошли через ее руки.

Евгения Михайловна в письме поругала Николая за долгое молчание и написала, что была рада получить от него весточку.

От торопливых размашистых строк повеяло чем-то знакомым и близким. Как наяву, увидел Николай госпиталь. Вспомнился староста палаты Белобаба и Петр Михайлович Барташов, отец Сергея, погибшего осенью прошлого года в Заполярье. Вместе с Барташовым похоронили они Сергея на берегу озера, а потом Николай неожиданно встретился с майором в госпитале. Евгения Михайловна писала, что Петр Михайлович три месяца назад выписался в часть. Писала, что рапорт ее о переводе в действующую армию удовлетворили и она тоже едет на фронт. Не забыла она и врачебные советы. «Больше солнышка, Коля, — писала Евгения Михайловна, — теплый песок тоже на Иссык-Куле найдется. Это очень нужно твоей ноге». По старому адресу просила не писать, новый обещала сообщить.

«Все на фронт, — подумал Николай. — Все воюют, а ты сиди в Зеленом Гае с костылями. Сало жри, самогон лакай. Иждивенец несчастный, калека, нахлебник…»

— Чего пишут, дядя Коля? — боязливо спросил Валетка. — Худое письмо?

— Нет, все хорошо, — ответил Николай и, помолчав, добавил: — У меня теперь уж хуже не будет.

— Зря вы так говорите, — мальчик подошел к Николаю и заглянул ему в лицо. — Вот когда похоронная приходит, тогда всего хуже.

— Кому похоронная? Кому…

— Никому, — вяло ответил Валетка. — Это я просто так сказал, к слову.

Он повернулся и, словно боясь расспросов, вышел на улицу. В окно было видно, что Валетка уходил по длинному узкому проулку, огороженному плетнями. Он поднял с земли прут и принялся гулко выстукивать по кольям. Но в его фигуре была какая-то придавленность. Будто пустая сумка невероятно потяжелела и пригибала Валетку к пыльной, пересохшей в прах земле.

Вечером Орехов пошел в колхозную контору. Там можно было узнать новости и прочитать единственную на всю деревню «Правду». Новости в газете были невеселые, но так уж устроен человек, что всегда ждет хорошего. Сегодня нет, так, может, завтра будет.

Газету вслух читал бухгалтер колхоза, седой, глуховатый, с тяжелой одышкой, которого все звали дядя Петя. Читал он громко и с выражением. Начинал со сводки Информбюро, потом прочитывал страницу за страницей. Прочитанные газеты подшивал в папки. Однажды колхозный сторож выдрал оттуда газету на самокрутки. Дядя Петя ухватил его за воротник, налился кровью и рассвирепел, как племенной бык.

— Понимаешь, телячья вша, что ты наделал! — орал бухгалтер на весь Зеленый Гай. — Какую газету ты, хошь знать, на раскурку пустил? В ней же каждая буковка кровью обмыта. Люди на такие газеты потом как на иконы глядеть будут, а ты ее раскурил, морда неумытая!

Сторож даже не пытался оправдываться.

Возле правления колхоза Орехов встретил участкового агронома Олю Барьян. Николай знал, что Оля эвакуировалась с Донбасса и ей пришлось немало помыкаться.

Агрономша была расстроена. Она шла, покручивая в руках ременную камчу.

— Что случилось? — спросил Николай.

— С Остроуховым поругалась, — ответила Оля. — Не хотел акты на апробацию подписывать. На трех массивах определила я урожайность в четырнадцать центнеров с гектара, а он уперся на десяти.

Да, председатель колхоза Осип Осипович Остроухов был мужик упрямый. Уроженец Зеленого Гая, он лет пять проработал в райземотделе. Как началась война, попросился председателем в родную деревню и крепко взял в руки колхозное хозяйство. Сейчас, когда не хватало мужиков, когда ломались изношенные тракторы, а колесную мазь и сбрую приходилось добывать из-под земли, здорово пригодилась хозяйственная ухватка Остроухова.

— Чем же спор кончился? — полюбопытствовал Николай.

— На двенадцати сошлись, — усмехнулась Оля. — Три часа говорили… Хорошо, дядя Петя меня поддержал… Засуха тяжелая. Горит хлеб. Колос плохо наливается. На щуплости зерна центнеров пять с гектара потеряем… Неужели я на апробации ошиблась? — задумчиво продолжала Оля. — Все как положено сделала.

— Массивы большие?

— У мельницы двести гектаров и за Калиновским сазом полтораста.

— Триста пятьдесят, — Николай удивленно присвистнул. — Два центнера разницы на гектаре, значит, выйдет семьсот центнеров… Серьезный у вас спор с Осипом Осиповичем.

— Серьезный, — согласилась Оля и вздохнула. — Семьсот центнеров излишков может получиться.

Она покачала головой и пошла к своей лошадке, которая терпеливо ожидала у коновязи.

Орехов поднялся на крыльцо. В распахнутое окно был слышен голос дяди Пети, читавшего очередную сводку Информбюро:

«…на Курском направлении продолжаются ожесточенные бои…»

ГЛАВА 3

Буколиха варила самогон. Дело это было тонкое, требовало внимания и сосредоточенности. Анна Егоровна сидела возле каменки в бане. Выпростав из-под платка ухо, прислушивалась к утробному ворчанию котла, подливала в змеевик воду и следила за прозрачностью капели, сочащейся в чашку.

Самогон в Зеленом Гае варили к праздникам, к именинам, про запас и по привычке. Буколиха, кроме того, самогоном приторговывала, продавала за зерно. Своих покупателей, наведывающихся обычно вечером, Анна Егоровна не уважала, называла их «калаголиками», заставляла долго себя упрашивать, пока соглашалась на мену.

Захаживал за самогонкой и Тихон Катуков. Однажды явился он с большим жбаном и взял пятнадцать бутылок.

— Не обопьется? — спросил Николай после его ухода.

— Нет, — спокойно отозвалась Анна Егоровна. — В Калиновку понесет… Там у него компания. Женин свояк Артемий Лыков да еще дружки. Гуртом враз вылакают.

Николай ни разу не видел, как Тихон рассчитывался за самогон. В ответ на его вопрос Буколиха коротко ответила:

— У нас с ним своя сряда… Ты в эти дела лучше не встревай… Не чужой мне Тихон, родной племянник.

Вырученные пудовики Буколиха ссыпа́ла в закром. Не раз Николай видел, как, перегнувшись через перегородку в углу амбара, она засовывала руки в окатное, сухое до звона зерно и бережно переливала его. Брала в пригоршни и высыпала тяжелыми, шуршащими ручейками. Морщинистое лицо ее в такие минуты светлело. Казалось, не руки Анны Егоровны окунуты в зерно, а вся она по шею купается в нем. Припадает, как к силе своей.

— Хлебушко наш, — шептали жесткие губы. — Хлебушко родимый… Он, Коля, начало всему, всему голова и опора.

Николай неодобрительно смотрел с крыльца на возню хозяйки в курной бане. Уходя гнать самогон, Буколиха напяливала кацавейку с бесчисленными заплатами, изодранную юбку, немыслимо обтрепанный платок.

В проеме двери виднелась ее согнутая грязно-серая фигура. Лицо, освещенное кирпичными отблесками огня, было резким, с густыми тенями в глазницах, на впалых щеках и на подбородке. Из-под сдвинутого на ухо платка выбивался клок волос, пепельный, с охряным отливом пылающего камыша.

Оглянувшись, Буколиха поманила Николая.

— Попробуй изделие, — она налила в пиалу теплого самогона. — Вроде удалась водочка?

Николай выпил обжигающую жидкость и заел огурцом.

— Крепкий, — похвалил он.

— Разбавлю, в самый раз будет. Им, калаголикам, ни к чему такой. Обопьются еще, на мне грех будет… Послабее сделаю. Цена все одно одинаковая, а я бутылок пять выгадаю.

— Откуда они пшеницу-то берут? — спросил Николай.

Анна Егоровна сунула под казанок очередную пригоршню камыша.

— Заработанный хлебушко на водку не станут менять… Заработанный-то каждой косточке дорог, каждой жилкой помнишь… Сколько я хлебушка вырастила, Коля, не сосчитать. А теперь и вовсе вдвое ворочаем. Мужицкая-то доля тоже на нас. Наверное, краденую мне меняют, проклятущие.

— Как же так можно, Анна Егоровна? — с неловкой укоризной сказал Николай.

Буколиха передернула плечами, будто на нее пахнуло сквознячком, и ответила глухо:

— На мне грех, перед смертью покаюсь… Только надо и с другой стороны глянуть. Я самогон из свеклы стряпаю, а за него хлебушко чистый добываю… Кабы тот хлеб я на базаре расторговывала, а то ведь…

Она не договорила, но Николай понял.

Хлеб был в большой цене. Кое-кто из зеленогаевцев возил на базар пшеницу и обменивал ее эвакуированным на отрезы и обувь, платья и невиданное в здешних местах шелковое белье. Буколиха не уважала базара. Только в крайних случаях отвозила туда полдесятка гусей или тазик топленого масла. Пшеницу она до зернышка ссыпала в закром.

— Два куска себе в рот не суну, а хлебушко всегда нужон. Не мне, так людям достанется. Голодных ртов теперь вокруг сколь хочешь… Сам знаешь.

Анна Егоровна собирала хлеб, как в пустыне собирают воду. Работала для хлеба, не зная отдыха. От зари до зари пропадала в полеводческой бригаде. Кетменем чистила арыки, ворочая спекшуюся землю, пробивала бесконечные поливные канавки, чтобы спасти тронутые засухой хлеба.

— Жарынь несусветная, а тут еще возле огня париться надо, — сказала Анна Егоровна, утирая уголком платка вспотевшее лицо. — Ногу-то сегодня грел?

— Два часа в песке держал, — ответил Николай.

Николай неукоснительно выполнял советы Евгении Михайловны. В полдень, когда солнце разогревало песок на берегу пруда, Николай закапывал в него ногу, надвигал на лицо соломенную шляпу-бриль и просиживал полтора-два часа на оглушающем солнцепеке. Три дня назад во время такого сеанса он вдруг ощутил, как в бесчувственной, вялой голени вздрогнула живая жилка и кольнуло так, что Николай охнул от боли.

— Лет пятнадцать у нас такого пекла не бывало. — Анна Егоровна шумно отдулась и прибавила в каменке огня. — Палит и палит день за днем… Вполовину меньше хлеба возьмем…

— Агрономша беспокоится. — Николай сел на перевернутую колоду. — Говорила, что с председателем поспорила. Хотела на апробации урожайность записать с гектара по четырнадцать центнеров, а Осип Осипович только на двенадцать согласился.

— Жидкий нонче хлеб, чего и говорить, — отозвалась Анна Егоровна. — Кто его знает, сколько возьмем, еще два месяца до косовицы… Кое-где центнеров по четырнадцать и будет. У мельницы там пониже, и полив хорошо угадал…

— Про это поле у них спор и был.

— Зря агрономша в драчку лезет, — усмехнулась Анна Егоровна и сменила чашку под аппаратом. — Осип Осипович кого хошь на кривой объедет. У него и родитель такой был… Может, хлебнешь остаточек?

Она поднесла Николаю чашку, где на дне светлел пахучий самогон.

— Не буду.

— Как хошь, — Анна Егоровна с хрустом смяла пучок камыша и сунула в каменку. — Бутылок пятнадцать с этого казана возьму, барда нонче хорошо доспела… Придет вечером Володя, угощу вас.

Продавать самогон на этот раз Буколихе не пришлось. Валетка привез в Зеленый Гай повестки из военкомата. Одна из них была выписана Владимиру Ивановичу Букалову, Володе, младшенькому, последнему… Валетка скрипнул калиткой, тихо прошел по двору и положил на стол рядом с кувшином молока и надрезанным караваем синий листок бумаги.

Анна Егоровна побледнела, вытерла фартуком руки и, уставясь на бумагу, пошла к столу. Шла она не прямо. Завернула за печку, прошла вдоль задней стенки, придерживаясь за деревянную кровать. При каждом шаге она высоко поднимала ноги, словно переступала через невидимые камни.

— Последнего, значит, — споткнувшимся голосом сказала Буколиха, взяла синюю бумажку и грузно осела на скамейку.

— Расписаться надо, тетка Анна, — сказал Валетка. — Велели без росписи не отдавать.

— Распишись, Коля, — попросила Анна Егоровна, — не могу я, руки не владеют… Распишись, сынок.

Когда Николай отдавал расписку Валетке, тот отчаянно заморгал, делая знак выйти на улицу.

«Что там еще стряслось?» — встревожился Николай.

— В контору схожу, — нарочито громко сказал он.

Валетка выскочил за калитку и остановился в глухом проулочке, огороженном покосившимся плетнем. Возле плетня рос тополь с щелястой корой.

Николай увидел, что Валетка плачет.

— Что случилось? — спросил он. — Чего ревешь?

— Тетку Анну жалко, — Валетка не стыдился слез. Всхлипывая, вытирал их рукавом, кривил губы и тер глаза. Николаю уже расхотелось торопить, выспрашивать почтальона.

— Вот, — Валетка подал Николаю конверт. — Вот еще тетке Анне…

— Ну и что? — отрывисто спросил Николай, скользнув глазами по адресу.

— Похоронная это, — с усилием разомкнув губы, выдохнул мальчик.

— С чего ты взял? — с угрозой в голосе спросил Николай.

— Угадываю я их, дядя Коля, — беспомощно признался Валетка и захлопнул сумку. — Сам не знаю, почему угадываю…

Треск разрываемого конверта был как короткая очередь над ухом: «…геройски погиб в боях за социалистическую Родину…» — глаза сразу разыскали беспощадную строку, потом уже прочитали остальное. Похоронная извещала, что месяц назад сержант Михаил Букалов убит на Западном фронте.

Дышать стало трудно. Пыльные листья тополя над головой пологом закрыли небо, сжали воздух.

— Я отдавать боялся, — услышал Николай голос Валетки и только тут сообразил, что похоронная датирована прошлым месяцем.

— Давно пришла? — спросил он.

— Одиннадцатый день ношу.

— Вот и доносился, дурья голова, — рассердился Николай. — Мне бы хоть сказал. А теперь в один день и повестка и похоронная.

По стволу тополя ползла гусеница. Волосатая, жирная и солидно медлительная. Перед глазами Николая она остановилась, приподняла кольчатое туловище и угрожающе пошевелила рожками. Орехов сбил ее на землю и раздавил каблуком.

— Вот что, — сказал он Валетке и спрятал похоронную в карман гимнастерки. — Никому ни слова. Проболтаешься — голову оторву!

Валетка торопливо кивнул. Намучился он за эти одиннадцать дней, будто угли каленые в сумке носил.

Орехов ушел в колхозную контору и возвратился домой часа через два.

Во дворе он увидел Антониду и жену Тихона, приземистую, плотную, как дубовая колода, Варвару.

Из дома доносился плач. Николай понял, что дошла худая весть. Не удержал, значит, Валетка язык за зубами.

— Мишу убили, — сказала Антонида. — Василий Пахомов из Калиновки в письме написал. Они с Мишей вместе воевали… Надо ведь подгадать в такой день еще и письму…

Антонида стояла, прильнув к стене дома. Черная на белом. Сжатые кулаки приткнуты под подбородок. Одичалые глаза томительно и странно мерцали.

— Мама голосит, — сказала Антонида, уставясь под ноги Николая. — Слушать страшно, нет сил в дом войти… Надо же такое враз.

Она разжала кулаки, провела скрюченными пальцами по щеке и тут же, словно стряхнув с себя оцепенение, заплакала. Прижалась затылком к беленой стене, плакала и шарила руками, искала опору.

— Может, ошибка какая в письме, — сказала Варвара. — Два дня назад Каданиха карты на Мишу раскидывала. Хорошие карты вышли. Дама треф и интерес с дорогой.

— Может, и ошибка, — отозвался Николай и пощупал в кармане похоронную.

* * *

Вечер был неподвижен и сух. Солнце тлело в тусклой дымке, оранжевое и обжигающее. Возле сарая возились в мусоре куры. Седое облачко, поднятое ими, упрямо торчало в воздухе. Возле крыльца на утрамбованной глине косоротились трещины. Земля дышала, как натопленная печь.

В закатной стороне неба расползалась и густела мгла. Горячая, как окалина, смахнутая с наковальни.

Анна Егоровна лежала, уткнув голову в подушку, и голосила. Глухо, заунывно выливала наружу горе, которое нельзя утешить, нельзя принять, нет сил затаить.

Седые волосы ее рассыпались по мокрой наволочке. Руки вцепились в ситцевое, в многоцветных лоскутках одеяло. Мяли его отвердевшими пальцами.

Крик бился в доме, метался под низким потолком. Он копился, а выхода не было. Распахни настежь двери, раскрой окна, а все равно останется здесь. Будет висеть под потолком, густой и холодный, осядет в углах, забьется в каждую щелочку этот материнский, бабий одноголосый крик.

Дрожала от плача голова, жалобно скрипела кровать. Нестерпимо било в окно кирпичное огромное солнце.

Последнего забирают. Вдруг через месяц, через два принесет почта страшную весть? Принесет в дом к ней, к старой женщине… Пожалейте Анну Букалову, а то хрустнет ее сердце и сломается, как веточка под подковой. Есть же предел страданиям, есть же правда на миру…

Прошла ее жизнь, высохло тело. Четверых родила она на свет. Родила в муках, от немилого, стискивала зубы и подчинялась, потому что хотела детей.

Миша был третьим. До последнего дня работала она на жатве. Как учуяла, что подошла минута, потихоньку ушла к арыку. Вода в нем была теплая, прозрачная… Сама со всем и управилась. Когда бабы спохватились, Мишутка уже лежал спеленатый на руках.

А теперь вот… Черно в глазах, сумеречно. Будто свет перемешался, перевернулось все, истолклось, словно в ступе огромной. Холод и жар — все вместе. Звон в ушах, сухота страшная, виски ломит да глаза болят. Болят глазыньки, мочи нет… И тьма почему-то кружится.

— Воды мне, — чуть слышно простонала Анна Егоровна. — Холодной воды испить…

Володя сорвался со скамьи и звякнул ковшом о край ведра. Анна Егоровна пила жадными глотками. Николай слышал, как зубы дробно стучат о край ковша.

— На сердце словно дернину положили, Володенька, — Анна Егоровна схватила сына за руку. — Давит она, грудь душит… Будто шерсть наросла.

Володя понимал и жалел мать.

— Уймитесь, мама. Изведетесь ведь так. Может, Тоню позвать?

— Не надо. Ты посиди рядом, я и отойду чуток. Измучилась я сердцем.

Николай нащупал костыли и вышел из хаты.

На следующий день Анна Егоровна поднялась с постели, заплела волосы и низко, по самые глаза, повязала платок.

— Хлеб буду стряпать, — сказала она Николаю. — Сухари надо сушить, подорожники печь… Тех было легче отпускать… Совсем меня, Коля, война ограбила.

Николай подал ей похоронную.

— Долго держал?

— Вчера Валетка принес. — Николай отвернулся, чтобы не видеть серого, словно присыпанного золой лица Буколихи, не видеть прозрачных, подтаявших глаз. — Не мог мальчонка вам отдать.

— Куда мальцу такие бумажки носить… У большого и то духу недостанет… Вторая теперь у меня.

Она спрятала похоронную в сундук, где, завернутые в платок, лежали ее документы. Метрики о рождении детей, удостоверения сельскохозяйственной выставки, квитанции об уплате налога, школьные похвальные грамоты, билет МОПРа, извещения об обложении мясом. Теперь прибавились еще и похоронные.

Мешок был большой, из домотканой холстины. Анна Егоровна складывала в него белье, полотенце, шерстяные носки, сало, пересыпанное солью, сухари. Засовывала мешочки с рыжим самосадом, вяленое мясо…

— Не клади много, мама. — Володя сидел возле стола. — Куда мне столько всякой всячины?..

— Помолчи, — строго остановила его Анна Егоровна. — Не первый мешок собираю…

Она была немногословной. Глянцевый блеск глаз с краснинкой в уголках и лиловые морщины под набрякшими веками выдавали невероятную усталость. Она сутулилась, вздергивала плечами и никак не могла их расправить.

Может, не случись повестки Володе, она еще лежала бы под лоскутным одеялом и голосила по убитому сыну. Синенькая бумажка подняла на ноги, заставила стирать, варить, печь, жить. Заставила собирать мешок младшенькому, самому дорогому, последышку, которому вышел черед идти туда, куда уходили по повесткам мужики из деревни.

Плакали по мужикам бабы, липуче висли на шеях, пекли туго замешенные подорожники и собирали мешки. Голосили при расставании и знали, что надо идти мужикам. Нужно идти им на эту растреклятую войну…

В горнице хлопотали Антонида и Варвара. Расставляли на столе закуски и бутылки с самогоном.

— Кузнецу ответ дала? — Варвара повела плечами и расстегнула верхнюю пуговицу на кофте. — Духотища какая…

Антонида покачала головой.

— Доиграешься, что из-под носа уведут. — Варвара вскинула на стол четверть с самогоном. — Панька Хомутова к нему в кузню по два раза на дню бегает… Вдовица теперь Панька по всей форме. А она баба сочная, зацепистая.

— Пусть, — ответила Антонида.

— Во дуреха! — удивилась Варвара и почесала бок. — Одинешенькой остаться хошь? Помяни мое слово — на этой войне мужиков подчистую скосят. Одни бабы по деревням останутся. Мой хвороба первым парнем окажется… А разве он мужик, ежели как следует разобраться? Так, штаны носит… Вот, почитай, и все мужичье звание… Эх, доля наша бабья! Не зевай, Тонька. — Варвара с силой потянулась. — Федор Маркелыч хоть и в летах, а могутной. У меня на этот счет глаз вострый, — усмехнулась Варвара. — Кабы моя воля, я бы свою хворобу не глядя на кузнеца променяла и придачу еще дала. Эх, Тонька, подруженька моя, такой кусок тебе в руки валит, а ты рыло воротишь.

— Помолчи, Варя, — сказала Антонида и деловито принялась резать баранину, складывать в миску липкие жирные куски. — У меня сроку еще семь дней… Узнает Тишка про твои разговоры, вожжами отходит.

— Отходился уж, — жестко сказала Варвара. — Вот где он у меня теперь сидит, твой двоюродный брательник.

Она выхватила из-под ножа кусок баранины, плеснула в чашку самогона и выпила одним махом.

— Чтобы наше не пропадало, — сказала она, заедая мясом выпивку.

Володя вышел на двор. В дальнем углу стояла старая урючина, окостеневшая от выстоянных лет. На минуту он прижался грудью к ее стволу. Потом зашагал вдоль дувала. Шел и трогал ненужные, брошенные вещи, которые он помнил с малых лет. Он вырос, а вещи состарились, и их забыли. И он тоже забыл и лишь теперь вспомнил, какой большой и интересный мир открывали колеса с выбитыми спицами, опрокинутые остовы телег, поваленные бороны и рассыпавшиеся кадушки. Володя чувствовал, что он виноват перед надежными и безмолвными друзьями детства. Он касался руками их, шершавых, теплых, знакомых до мельчайшей щербинки. Хотел унести о них память.

В дом набирался народ. Пришел бухгалтер дядя Петя, доводившийся Анне Егоровне родичем, пришел Валетка с балалайкой, Каданиха, соседи и близкие. Явился на проводы и Тихон. Володе он принес гостинец: десяток печеных яиц и шматок сала.

Проводы были крикливые, шумные и бестолковые. Пьяный угар смешался с топотливым плясом. Горькие слезы, пот, женские платки, белые, как лебеди, забубенное треньканье Валеткиной балалайки, духота — все перемешалось в низкой горнице.

На крошечном пятачке в углу возле двери под треньканье балалайки плясала Варвара. Она дробила ногами, выкрикивала частушки и не в лад взвизгивала.

У раскрытого окна, едва не уткнувшись лбами друг в друга, сидели дядя Петя и Тихон.

— Ты знаешь, какая моя болезнь? — допрашивал Тихон бухгалтера, ухватив его за рукав. — Доктор из нашей медсанчасти, Пятницын, мне говорил, что моя болезнь на мильон человек три раза встречается. По мирному времени меня бы в научный институт положили. Года два бы на готовеньком полеживал, а сестрицы в белых халатах за мной бы ухаживали.

— Как бы не так, — орал на полстола дядя Петя. — Тоже мне нажил болезнь, чудо-юдо. Да, хошь знать, в прежние времена половина мужиков грыжей маялась… Твоя болезнь — тьфу! Плюнуть и растереть… Да, хошь знать, ее бабы наговорами вылечивают… Обдурил небось врачей, сатана еловая, и за женину юбку от войны схоронился.

— Без меня фашистов побьют, — Тихон захлопал жидкими ресницами, хватил самогону и поморщился. — Никто еще Россию не мог осилить. Сколько нападали, а победить не могли… Боком вышло! А ты говоришь — воевать…

— Ладно, — дяде Пете надоел прилипчивый собеседник. — Сиди, черт с тобой, парь свою грыжу под Варвариным боком. Без тебя Россия, репей ты подзаборный, выстоит… Хошь знать, так я наперед тебя воевать пойду, как край придет…

— Эт почему так говоришь? — вскинулся Тихон. — Почему меня обижаешь? Думаете все, что Тишка Катуков тля, сморчок? Да мне еще годок, и я в люди выйду… Дом отгрохаю под железом на шесть комнат…

— От каких это капиталов? — ехидно прищурился дядя Петя. — Давно бы родительский пропил, кабы Варвара тебя на узде не держала…

Бухгалтер отцепил рукав от скрюченных Тишкиных пальцев и ушел к Анне Егоровне. Тихон выругался, налил самогону. Жадно выпил и, пригорюнившись, уронил голову на руки. Подбородок его отвис, глаза закрылись, и через минуту он уже храпел, уткнувшись лбом в столешницу.

Володя вернулся на заре. Николай видел, как бережно он повесил пиджак, смятую шелковую рубашку, вытер сапоги и застыл перед распахнутыми дверцами шкафа, из которого исходил смешанный запах нафталина и табака. Володя вдохнул этот устоявшийся домашний запах и медленно прикрыл дверцы.

Утром заскрипели на колхозном дворе пароконные брички. Димка Валовой последний раз прошелся с гармонью по улице. Фуражка набекрень, на рубахе девичья лента английской булавкой пришпилена. Глаза осоловелые от бессонницы и самогона.

Из толпы провожающих к Димке подскочил Тихон. Длинные полы касторового пиджака, выменянного на толкучке, разлетались, как крылышки у куренка.

— Сыграй, Митя! Новую песню желаю спеть! — крикнул он гармонисту. — Современную, военную… Сыграй, друг, уважь!

Димка обалдело поглядел на Тихона и сомкнул мехи «хромки».

— Запевай, подыграю, — сказал он. — Мне теперь все равно… Запевай!

Тихон выпятил грудь и запел фальцетом.

Гармонист поймал знакомый мотив. Мелодия была хорошей, звучной и ясной. Николай знал песню.

Но то, что пел Тихон, тупо ударило в душу. Песня была изувечена, испоганена чьей-то недоброй башкой.

Увидев у проулка Николая, Тихон передохнул и изо всех сил проорал:

…И вернусь я домой

с деревянной ногой,

гордая любовь моя…

Красным туманом застлало Николаю глаза. Пальцы сжали костыли. Вот же, сволочь, подгадал! В самую душу ударил…

Если бы не проводы, Николай бы кинулся на Тихона. Бил бы по глазам, по сонному подбородку, по разинутому рту. Бил бы без жалости за изувеченную песню, за деревянную ногу, за погибшего на Западном Мишу Букалова, за себя, за свою боль, которую с великим трудом прятал от всех…

Уходивших в армию провожали за село. Анна Егоровна сидела на передке подводы, привалившись спиной к мешку, на котором химическим карандашом были написаны фамилии и инициалы ее младшего сына. Прозрачные глаза невидяще уставились на рыхлую, припорошенную пылью дорогу. Окованные колеса катились по ней бесшумно, мягко ступали копыта лошадей, и с каждым шагом уводила дорога все дальше и дальше от Зеленого Гая.

На следующий день возвратилась домой Анна Егоровна, мать Димки Валового привезла спеленатую платком «хромку». Ушли на поля бригады, проехала с бидонами на ферму Каданиха, отправился на почту Валетка.

Жгло поля. Над землей висела суховейная мга. И солнце садилось в нее, тяжелое и кровянистое.

ГЛАВА 4

Вода в озере была как устюженская финифть, густо-голубая, неподвижная и блестящая. От ее тяжести прогнулся галечный берег, поросший джерганаком. Зыбкие горы туманно стояли вдали. На колючих ветках кустарника комочками стыли сорокопуты, подстерегающие добычу.

Николай лежал на песчаной косе, по-щучьи прорезавшей воду. Солнце прокалило песок. Он шелестел, струился в руках, как вода.

Николай приходил теперь на озеро каждый день. После того, как ощутил он в ноге живое покалывание, еще терпеливее жарился на оглушительном солнечном припеке.

Чтобы добраться до песчаной косы, приходилось одолевать обрыв, крутой и щелястый, с жесткими гребнями промоин. Сегодня, когда Николай спускался, костыль соскользнул с глиняного уступчика. Николай покачнулся и наверняка упал бы. С размаху, лицом вниз, грудью на затвердевшие, как цемент, гребни. Упал бы, если б не раненая нога, которая вдруг чуть напряглась, помогая удержать равновесие.

Орехов обалдело сел на выступ и принялся тискать руками колено. Хотел согнуть ногу, но, как и раньше, она не подчинилась ему…

Надвинув на глаза изодранный бриль, Николай лежал на песке и думал, что вдруг еще не все кончено, вдруг он все-таки встанет на собственные ноги.

Он снова и снова трогал худое, ссохшееся, обтянутое кожей колено. Костисто выпирали суставы, вяло перекатывались под пальцами связки, податливо прощупывались дряблые, обессилевшие мышцы.

Нет, не будет уже в ноге прежней силы. Семь месяцев ведь шкандыбает на костылях. За такой срок могла бы нога и поправиться, а раз это не случилось, значит…

Встать бы на свои собственные, тогда Орехов показал бы, что рано его в инвалиды записывать. Бросить бы эти подпорки, он бы, наверное, от радости гору своротил.

Николай боялся, надеялся, расстраивался, гладил ногу и пугался своих невероятных дум.

Когда вконец сморенный жарой, он добрался до деревни, его встретила Антонида и попросила вечером зайти к ней.

— Что такое? — спросил Николай.

— Срок подошел. Надо Федору Маркелычу ответ давать, — объяснила Антонида.

Как стемнело, пришел Николай к Антониде. Кузнец уже был там. Он сидел, облокотясь на стол. Борода, как пролитые чернила, темнела на белой косоворотке. На столе стояла бутылка настойки, лежали вареные яйца и хлеб, нарезанный неровными ломтями.

Федор Маркелович недружелюбно покосился на Николая, минут пять посидел молча, потом встал и попрощался.

Когда Антонида хотела ему что-то сказать, он поднял руки, словно загораживаясь от нее.

— Не надо… Не глупый я, понимаю… Чего, значит, на роду написано, того не минуешь…

Он громыхнул о порог подкованными сапогами и ушел, осторожно притворив за собой дверь.

Антонида схватила себя за плечи перехлестнутыми руками, покачнулась, будто ее толкнули в спину. Потом метнулась к окошку и прилипла к стеклу.

— Кремень ведь, — сказала она.

— Что? — не понял Николай.

— Кремень, говорю, Федор Маркелыч, — задумчиво повторила Антонида. — За таким век проживешь, на тебя и дождинка не падет, никакой ветерок не прознобит… Трудно одному человеку на свете, Коля.

Она вздохнула и добавила:

— Птица и та по весне пару ищет и гнездо вьет, а человек от роду к гнезду приучен… Как же ему одному-то век на свете жить? Не стерпит он такой тоски.

Николай вдруг рассердился на хитренькие слова Антониды, на кузнеца, на самого себя. Зачем он пришел сюда? Еще мать ему говорила, что чужие дела — как топкое болото. Сам себя человек иногда не понимает, а уж в других разобраться и не думай…

Через неделю дала Антонида кузнецу согласие. Свадьбы не было. Приехал Федор Маркелович на подводе к дому Антониды, погрузил вещи и крест-накрест заколотил окна. По кресту на каждое окно и еще один — на двери. Антонида привязала к подводе корову Красулю. Красуля рвалась, мотала головой и норовила поддеть хозяйку рогом. Когда подвода тронулась, корова принялась протяжно мычать.

Плыл над землей июньский нестерпимый зной, мертво звенел облетающими листьями, прокаленным камышом на крышах, грохотом железных ободьев на окаменевшей земле.

Маялись поля, просили воды. Могучая, с упругими стеблями пшеница-двухзернянка и та не осилила взять в рост, не могла ядрено налить зерно. Колос висел слабый, ущербный. Реденькая гривка просматривалась насквозь.

Председатель через день ездил в район, просил дать воду. Ругался, стучал кулаками, возил из колхозной кладовой глечики с маслом, битых гусей и бидоны со сметаной.

Колхозницы по вечерам собирались в правлении и жаловались дяде Пете, что горит на огородах капуста, вянет табак, пропадают помидоры. Дядя Петя качал круглой, как шар, головой и громко, чтобы было слышно самому себе, уверял, что воду непременно дадут.

Воду дали. Осип Осипович возвратился из района на взмыленной лошади и сказал, что завтра дадут на полдня воду.

— Что поливать будем? — председатель уставился на колхозников совиными глазами. — Что будем поливать?

Зеленогаевцы молчали. Поливать надо было все: поля, сады, огороды, плантации мака, на которых собирали опий-сырец. Сейчас, в войну, цена ему была дороже золота. Полдня полива — это как кружка воды на пятерых. Все понимали, что поливать надо хлеб и плантации.

Орехов не обманулся в памятном ощущении на берегу озера. Нога постепенно приобретала упругость, медленно оживала. Она еще плохо повиновалась ему. Нужно было невероятное усилие, чтобы чуточку согнуть ее в колене.

И все-таки она сгибалась. Не болталась как тряпка, как рукав у безрукого, не волочилась по земле, загребая пыль.

Она ступала! Слабо, неуверенно, но ступала, черт возьми! Как это было здорово — ощутить землю обеими ногами! Минутку постоять на ней без костылей, придерживаясь за плетень, за дерево, за стену. Сделать несколько шагов. Сначала от скамьи до стола, потом намного дальше — от стола до кровати и, наконец, пройти из одной комнаты в другую, помогая костылем.

Анна Егоровна работала в полеводческой бригаде неистово, одержимо. Полола, окучивала, до кровяных мозолей на руках прорывала свеклу, обрабатывала мак. Непонятно, откуда брались у нее силы для такого великого труда.

Однажды вечером Николай сказал Анне Егоровне, что надо бы ей себя пожалеть, отдохнуть немного.

Буколиха медленно повернула голову и, поглядев на Николая прозрачными глазами, ответила:

— Нельзя мне, Коля, отдыхать… Меня только руки наверху и держат. Опущу — и сама упаду. Работа мне теперь как людское милосердие. Да и хлебушек без труда не вырастет. Прикинь, сколько его требуется. Ведь цельную войну надо кормить.

Неделю назад из Зеленого Гая снова увезли по сверхплановой поставке двенадцать пароконных бричек зерна из остатка прошлогоднего урожая.

Николай встретил за околицей участкового агронома. Девушка стояла на краю поля и растирала на ладони колоски.

— Горит, — сказала она Николаю. Сдула с ладони овсюги и чешуйки половы. Осталось с десяток зерен. Крошечных, сморщенных, темных с виду. — Видишь, что делается…

Орехов вспомнил разговор об актах апробации и спросил, какой-то все-таки будет урожай.

— С Осипом Осиповичем разве столкуешься. — Оля ссыпала зерна в бумажный кулечек и сунула кулечек в карман. — Жди ответа в конце лета.

Агрономша не сказала Орехову, что недавно снова был разговор с Остроуховым по поводу злополучных актов, что просила она прибавить по центнеру на гектар. Осип Осипович разговор свернул на сторону. Теперь он уж соглашался, что, может, в актах и в самом деле ошибочка вышла, но ведь они подписаны и отосланы в МТС, а оттуда сводки ушли в район, в область. Если изменить акты, будет немыслимый скандал. Агронома по молодости поругают, а ему, председателю, несдобровать. Строгача влепят, а то и еще хуже. По комиссиям затаскают, а тут уборочная на носу, рабочих рук не хватает, половина бричек для перевозки зерна негодна, веялки надо ремонтировать. Головой раскинуть, так и с другой стороны акты апробации исправлять тоже ни к чему. Соберут они урожай больше, чем запланировано, ругать за это никто не станет. Слава на всю область. Председателю колхоза почет и участковому агроному уважение. Разве плохо, если напишут в газете, что молодой агроном в условиях засухи обеспечила для фронта, для победы над фашистами сбор зерна сверх плана! Лихо!..

— Красть при таком учете проще простого, — вздохнула Оля. — Сотни центнеров будут между небом И землей болтаться. Разворуют половину, и концов не найдешь. Не докажешь ведь, что была эта половина. Вот ведь какая восьмерка получается.

Валетка во весь дух мчался к деревне напрямик через косогор. Он перепрыгивал через ямы, через сухие арыки, спотыкался. Перемахнув через плетень, оказался в боковом проулке. От его черных стремительных ног шарахнулись в стороны куры, придремавшие в тени у сарая, залаяли собаки в соседних Дворах. Валетка влетел во двор Букаловых.

Николай отложил пест, которым толок в крупку табак, поднялся.

— Чего? — спросил он, ощущая, как лицо покрывается холодной испариной.

Валетка, запыхавшись от сумасшедшего бега, не мог говорить. Он разевал рот, и под рубахой ходуном ходили острые ключицы.

Казалось, прошла целая вечность, пока почтальон раскрыл сумку с нелепым замком, украшенным двумя облупившимися защелками.

— Письмо вам, — сказал Валетка и подал Николаю помятый конверт. — Не от докторши.

В глазах поплыло. Закачалось, заколотилось сумасшедшими толчками сердце. Кровь хлынула в лицо, к вискам. Орехов узнал почерк отца.

Первое письмо из дому. Первый ответ на многие десятки писем, которые Николай упрямо писал по адресам, какие только помнил. Письма уходили, а ответов не было. Осенью сорок первого года отец написал Николаю на фронт, что поселок будет эвакуирован. Военный цензор проехался тушью по строчке, и Николай не мог разобрать наименование пункта эвакуации. Вскоре он был ранен, стал один за другим менять адреса, и связь оборвалась.

И вот он держал теперь в руке конверт со знакомым угловатым почерком, мелким и четким, с длинными прочерками заглавных букв.

Встретив напряженный взгляд Валетки, Николай тихо сказал:

— От отца…

Прыгали перед глазами буквы, набросанные жиденькими, расплывающимися чернилами. Некоторые слова с ходу нельзя было разобрать. Николай не задерживался на них, глотал строчку за строчкой, подгоняемый внутренним беспокойством.

Отец под Вологдой, работает на стройке. Хлеба по карточкам шестьсот граммов. Есть кое-какой приварок, так что жить помаленьку можно…

«А еще, дорогой сын, сообщаю тебе тяжелую весть: осиротели мы с тобой. Мама…»

Зарябило в глазах, бестолково замельтешили буквы. Кровь прилила к голове. Николай стиснул зубы и нашел в себе силы прочитать до конца страшные слова:

«Мама умерла четвертого апреля».

Рука скомкала письмо. Николай пошатнулся, прикрыл лицо от света и отвернулся к стене. Голова стала легкой и пустой. В ней, как дробинка в картонной коробке, сухими и отчетливыми толчками билась кровь. Николай не слышал ничего, кроме этих мерных ударов в висках. Валетка вскочил, ухватил его за рукав и подставил плечо. Помог устоять на ногах.

— Худое, значит, написали, — расстроенно сказал он.

Николай кивнул и почему-то вспомнил, что Валетка наполовину сирота, что кроме нескладненькой, любившей выпить матери, у него никого на свете нет, и обнял мальчика за плечи. Он был благодарен ему за доверчивое прикосновение, которое помогло пересилить туман в глазах, возвратило силы, чтобы до конца дочитать письмо.

Отец писал, что смерть была внезапной и легкой. Просто остановилось вечером сердце — и конец. Николай перечитал эти строки и подумал, что не просто остановилось сердце. Остановилось оно от усталости, от непосильной работы, от тоски по единственному сыну, от которого всю осень и всю зиму не было весточки. Остановилось потому, что ночами приходилось стоять в очередях. За подмороженную картошку отдавать на толкучке в чужие руки то, что было, может, последней памятью о сыне.

Тяжелой была эта смерть. Медленно подкрадывалась она, изводила бессонницей, ожиданием писем, сыростью непротопленного барака, жиденькими супчиками, которыми нельзя было досыта накормить мужа…

— Плохое пишут? — спросил Валетка.

— Мама умерла…

Валетка опустил голову. За этот год много раз пришлось ему видеть, как люди читают про смерть. И он знал, что не умирает от такой вести человек, может ее пережить. Поэтому Валетка усадил Николая на крыльцо и, утешая, погладил его, как взрослый, по голове.

Отец писал, что выслал четыреста рублей на тот случай, если Николай решит ехать к нему. До Вологды по военным дорогам был верный месяц пути, а на четыреста рублей не купишь и четырех буханок хлеба. Отец понимал это и о приезде писал просительно и несмело.

Осторожно спрашивал о другом. Из письма, пересланного дальними родственниками, он знал, что Николай ранен в ногу и признан инвалидом. В теперешние времена зря инвалидами не признавали, значит… Не договаривал отец, а между строк Николай слышал его вопрос: «Есть ли ноги у тебя, Коленька? Есть ли…»

«Есть!» — мог теперь ответить Николай. Сегодня он прошел с одним костылем через двор. Больно было, но прошел и не присел по пути передохнуть.

Николай не заметил, как исчез со двора Валетка. Он перечитывал письмо, разбирал расплывшиеся на бумаге буквы, вчитывался в строки.

В памяти возник образ матери. Неправдоподобно отчетливый, выписанный до мельчайших черточек.

Это было через неделю после начала войны, когда Николай вместе с другими мобилизованными уезжал из родного поселка. День выдался серый, ненастный. Надоедливая сыпуха затянула все вокруг. Скалы были скользкими, на воде взбухали пузыри. Тяжелые волны плескались о сваи пристани.

Мать стояла на краю пристани. Одета она была в праздничный коричневый жакет и новые туфли с никелированными пряжками. Николай смотрел на нее с палубы мотобота снизу вверх. Может быть, от того, а может, от зябкой сыпухи лицо матери казалось серым. Тонкие, твердые губы лишь одни двигались на нем. Они говорили Николаю, чтобы он берегся, что мать будет тосковать, ждать его, кровинушку, ясное солнышко, единственного и ненаглядного…

Руки матери были скрещены. Большой палец у нее изувечило лопнувшим в шторм тросом, и вывернутый сустав его беспомощно высовывался из сплетения схлестнутых на сердце рук.

Николай не помнит слов, которые говорил он в ответ. Знает лишь, что это были глупые, жалкие и ненужные слова.

Когда мотобот отвалил, мать пошла по краешку пристани. Ухватившись за ванты, Николай смотрел на нее и боялся, что, когда кончится пристань, мать шагнет в пустоту, упадет вниз, в тягучую холодную воду.

Но мать остановилась, удержалась на краю. Когда мотобот заворачивал за мыс, она, забыв строгий поморский обычай, запрещающий женщине появляться на улице с непокрытой головой, рывком сдернула платок и замахала им, отчаянно и часто…

Дышать было трудно. Из распахнутой двери хлева тянуло перепревшим навозом. Зло шипел хромоногий гусак, расхаживающий по двору. Табачные стебли, как горсть костей, торчали из деревянной ступы.

Николай взял костыли и вышел со двора. На задворках он увидел малохоженую тропинку и свернул на нее. Тропинка торилась сквозь жесткие будылья кураев, сквозь тощую крапиву и одичалые, так и не набравшие угрюмой силы лопухи, прошлась вдоль заросшего, с весны не чищенного арыка и вывернула к пшеничному полю. С краю лысела рыжая плешина с сеткой трещин. Из трещин стлался по земле усатый вьюнок. Стебли его суставчато коробились, усики сникли, распустили уцепистые пружинки. За плешиной торчали черствые наконечники овсюга. Дальше, где поле неприметно для глаз уходило в низину, начиналась пшеница. Малорослая и худосочная, она вяло клонилась, так и не успев войти в силу.

На меже погибали ветхие, обессиленные травы. Николай шагал по тропинке до тех пор, пока не осточертело в глазах от покорной вялости пшеницы. В тени одичавшей абрикосины он кинул на землю костыли и свалился грудью в душное сухое разнотравье. Испуганно брызнули по сторонам кузнечики, недовольно загудел шмель.

Николай лежал, припав к земле, чтобы успокоиться ее твердостью. Хотел в одиночестве отдышаться от нахлынувшего горя.

Дым махорки показался приторным, и Николай расплющил об абрикосину раскуренную цигарку.

Надо ехать к отцу. Продуктами на дорогу Анна Егоровна поможет, а с деньгами он как-нибудь перебьется. От отца получит, пенсию соберет и уедет. Нога к тому времени еще подправится. Может, через месяц-полтора он и костыли бросит. Раз можно стоять, значит можно и ходить. Через двор сегодня с одним костылем прошел, завтра два раза пройдет, потом три. С каждым днем будет увеличивать расстояние и тренироваться. Должен он бросить деревянные подпорки, должен уехать к отцу. В такое время надо быть им вместе…

Николай поднялся, ухватился за ветку, секунду помедлил, затем шагнул без костыля по тропинке.

Боль полоснула в пояснице, острое шило с размаху ткнулось в позвоночник, заставило побледнеть. Николай сделал еще шаг, затем, торопясь, еще…

И мешком упал на землю, скрючился, как червяк, от боли. В поясницу, казалось, вонзили раскаленные гвозди, а колено пилили пилой. Железной, с большими зубьями…

Орехов застонал, перекатился со спины на бок, затем на живот.

— А, черт! — он скрипнул зубами. — Дьявольщина…

— Что случилось? Ногу сломал?

Николай скосил глаза и увидел скуластое лицо. Глаза с нездоровой желтизной на белках смотрели обеспокоенно, лицо было добрым. Руки уцепили Николая и помогли сесть.

Боль в пояснице стала медленно отпускать.

— Закури, легче станет, — человек подал Николаю кисет с крупитчатым самосадом. Он приметил костыли и сообразил, в чем дело. — Пробу снимал?

— Снимал, — признался Николай и погладил ладонями колено. — Больно. Всего ведь три шага сделал, и подкосило. Как огнем ожгло.

— Отойдет… Посиди спокойно, и отойдет. Другой раз нахрапом не кидайся… Трактор и тот не любит, когда с ломиком к нему подходят.

Скуластого звали Степаном Тарасовичем. Он оказался комбайнером из МТС, обслуживающим зеленогаевский колхоз. С утра, по холодку, пришел он в Зеленый Гай и осматривал массивы, которые через месяц надо будет косить. Прикидывал, где поправить мостики на арыках, где присыпать канавки, оставшиеся от полива. Потому слышал возле абрикосины стон и увидел Николая…

— Искалечить себя таким манером можно за дважды два. Теперь каждые руки нужны, а ты взялся эдакие фортели выкидывать.

— Мои руки не в счет, — угрюмо ответил Николай.

— Зря говоришь, — желтоватые глаза Степана Тарасовича скользнули по Орехову, угадали под гимнастеркой тугие от костылей бицепсы. — Такие шатуны у тебя, парень, а говоришь — не в счет… У нас вон девчата не могут трактор прокрутить, когда заглохнет, а ты прибедняешься.

— Тяжелая уборка будет, — продолжал комбайнер. — Хлеб низкий, колос слабо зерно держит. Деликатно косить надо, а тут штурвального в армию забрали… Механик ловчит в напарники свою племянницу сунуть, Лидку… На кой черт она мне нужна, лентяйка безрукая. Ей бы спать до полудня да с парнями лапаться. Другие девки хоть в работе разумны, а эта уж где ни побывала. И продавцом, и завклубом, и на осеменении коров… Теперь штурвальным суют, чтобы гарантированную оплату ей получать… Хитер наш механик Леонтий Кузьмич… Где штурвального взять — ума не приложу.

— Тяжелая эта работа? — неожиданно для себя спросил Николай, которому все больше нравился неторопливый и рассудительный комбайнер.

— Не очень чтобы тяжелая, — Степан Тарасович аккуратно погасил цигарку. — На подмену со мной работать. Стой на мостике да крути штурвал, чтобы хедер в землю не ткнулся. Вот и все дело.

— А сидеть на мостике можно?

— Пожалуй, можно, — ответил Степан Тарасович. — Раскладную скамеечку приспособим, и сиди сколько угодно. Тряско, конечно, но ничего. Недельки за две и тебя подучу. Все лучше, чем без толку ногу пробовать. Одни ведь ребятишки и бабы кругом, а в уборку не только каждые руки, каждый палец на счету… Значит, договорились, парень?

— Договорились. Завтра приеду оформляться.

Вечером в дом Буколихи ввалился горбоносый человек в галифе и пыльных парусиновых сапогах. На руке у него болталась камча. Через плечо перекинут мешок.

— Давай, хозяйка, товар, — без всяких предисловий сказал он. — Братан пожаловал в гости. Год не виделись. Он у меня в начальстве ходит.

— Нет водки, — ответила Буколиха. — Сына недавно в армию провожала. Ничего не осталось.

— Цену набиваешь? — усмехнулся покупатель. — Ладно, за горло взяла… Пуд за пару бутылок даю. Пшеничка свеженькая.

«Украл, сволочь, и не скрывает», — зло подумал Николай. Придерживаясь рукой за стенку, он встал и пошел к горбоносому, тяжело припадая на больную ногу. Он нагнул голову и стиснул кулаки. Понимал, что задержать, скрутить руки не хватит сил, а вот в морду дать, пожалуй, он сумеет.

Покупатель беспокойно ворохнул глазами и попятился.

— Чего тебе? — растерянной скороговоркой заговорил он. — Чего уставился? Свой хлеб меняю…

— Свой, сука? — переспросил Николай и тяжело взмахнул кулаком, вложив в него всю злость.

Покупатель увернулся от удара и вскинул над головой змеистую, с свинчаткой на конце камчу. Но ударить не посмел. Коротко выругался, подхватил мешок и крутнулся к двери.

— Откуда он? — спросил Николай Буколиху. — Фамилию знаете?

— Запамятовала, — ответила Анна Егоровна и уставилась на Николая недовольными глазами. — Чего в моем доме распоряжаешься? Большую ты волю, парень, взял.

— Кончайте вы этот промысел! — Николай шагнул к Буколихе. — Ворованный хлеб скупаете, — зло сказал он. — Война идет, а вы шинок завели.

— Ты мне не указ, — отрезала Буколиха. — Своя голова на плечах есть, да и в доме я хозяйка.

— Кончайте промысел, — повторил Николай. — Не пущу я больше во двор ни одного человека с ворованной пшеницей.

— Ишь как завернул, — усмехнулась Буколиха. — Не круто ли берешь, Коля? Промысел кончить легче легкого, да ведь тебя надо каждый день мясом кормить. От окорочка, от сальца ты тоже не отказываешься.

Орехов побледнел. Ответить, возразить на это ничего не мог. Четыре месяца сидел нахлебником у Анны Егоровны, и она имела право сказать ему так.

— Не с неба ведь, дружок, все это валится, а вы́ходить я тебя должна. Должна на ноги поставить, — продолжала Анна Егоровна, и ее выцветшие глаза в упор глядели на Николая. — Рукам, ты знаешь, я отдыха не даю, да мало этого по нонешним временам. Головой надо подсоблять. Без ума да без хлеба не проживешь.

Утром, собираясь в МТС к Степану Тарасовичу, Николай не тронул завтрак, оставленный на столе под холстинкой. Не прикоснулся к кувшину с молоком, к вареным яйцам, к ветчине.

Отрезал только горбушку от каравая. Половину съел, запил квасом. Другую половину сунул в карман. На это он имел право — из колхозной кладовой муку Николаю выдавали каждый месяц.

ГЛАВА 5

Над комбайном плыла пыль. Она поднималась из-под колес, летела от хедера, как из огромной трубы, валила из соломотряски. Пыль забивала горло, резала веки. Полова залетала под гимнастерку и щекотно липла к телу.

В голове звенело от бензинового чада. Мотор полыхал жаром, как протопленная печка. Железный настил мостика дрожал, и дрожь тупо отдавалась в затылке.

Солнце стояло в упор. Хотелось пить. Николай глотал липкую слюну и удерживался. Знал, что несколько глотков еще больше распалят жажду.

Вторую неделю Николай работал на комбайне. Жил на стане в дощатом вагончике с узкой дверью, захватанной мазутными руками. В вагончике вдоль стены были нары. На них, постелив солому, спали вповалку.

Дни катились, как спицы в колесе. После смены сил хватало лишь на то, чтобы вылить на себя ведро воды, наскоро выхлебать миску борща и добраться до вагончика. Сон был глубокий, без сновидений, оглушающий и бездонный.

Степана Тарасовича мучила застарелая язва. В жару он работать почти не мог. Крепился до последнего, ворочал желтыми белками, морщился от боли, потом сдавался. Сползал с мостика, держась рукой за живот, пил воду с содой и уходил отлеживаться в тень.

Нехитрую работу штурвального Орехов одолел быстро, а уход за механизмами взял на себя Степан Тарасович. Каждый вечер возился он возле комбайна, как мышь в припечке. Позвякивал ключами, сопел масленками и тавотницами, смазывал, подкручивал. Без этого ухода вдрызг изношенный «Коммунар» развалился бы на первом же круге.

Раскаленный металл штурвального мостика, жар мотора и полуденный солнцепек оказались для Николая полезнее, чем песочные ванны на берегу Иссык-Куля. Теперь он уже ходил с палочкой. Нога ощутимо крепла, икра наливалась упругостью, колено перестало дрожать от усилий.

«Здорово», — не раз думал Николай, выстаивая тяжеленные смены за штурвалом. Надо было ему раньше кончать со слякотью: инвалид, мол, калека, бедняжечка… Бугай чертов, отъел на Буколихиных харчах морду поперек шире, шею жердиной не перешибешь.

Крепко прихватило засухой хлеба. Степан Тарасович говорил, что раньше с гектара меньше двадцати центнеров не брали. Он знал здесь каждый массив. Пять лет комбайнером проработал, пока болячка не одолела. По мирному времени разъезжал бы по курортам, лечил свои кишки, на диете сидел. А в войну притащился Степан Варнава в МТС и принял «Коммунар», который, не будь войны, тоже бы списали по амортизации. Корчился иной раз Степан Тарасович от боли, а все равно к комбайну шел. Вода с содой — разве лекарство для его болезни? Глядишь, и ноги протянет возле комбайна.

Тут еще Осип Осипович надоел погонялками хуже собачьего лаю. Гектары ему давай, убранную площадь. Сегодня с утра опять прискакал, ехал рядом с комбайном и орал, что в районной сводке Зеленый Гай отстает. Просил жать, не жалеть бензину.

Неужели не соображает, что хлеб нужен, а не гектары? По такой редине нехитро комбайн и рысью пустить, а сколько зерна на земле раструсишь? Гектары никто жевать не будет, нагони их хоть лишнюю сотню…

Тарахтел мотор, наплывала к хедеру увянувшая пшеница, покорно ложилась под ножи, текла желтой полоской в приемник. Скрежетала, плевалась половой молотилка, и в бункер сыпалась жидкая струя зерна.

Не разберешь, сколько они на этом массиве берут с гектара. По квитанциям, которые привозит с тока учетчица, выходит, что прав был Остроухов, когда заставил агронома уменьшить урожай. Но у Степана Тарасовича свой счет — по бричкам, на которых увозили от комбайна зерно. За время работы комбайнером он этих бричек не одну тысячу насыпал. Глаз набил так, что до пуда зерно на каждой бричке прикидывает.

— Больше взяли, — то и дело выговаривал он учетчице, совсем еще девчушке. — Считаю, что сто тридцать центнеров сегодня на ток отвезли.

— Весовщик же принимает, — оправдывалась учетчица. — Каждую подводу взвешивает… Подпишите, Степан Тарасович… Я же ничего не знаю.

— Затвердила, как сорока, свое, — сердился комбайнер. — Тебе знать положено, учет ведешь.

Говорил и понимал, что от боязливой учетчицы, шестнадцатилетней девчонки, толку не добьешься.

Участковый агроном наведывалась каждый день. Ходила по жнивью, останавливалась у соломенных куч. Ворошила их, просеивала в ладонях полову. Потом забиралась на комбайн и совала Николаю горстку выисканных зерен. Перекрывая тарахтенье мотора, ругала работу, грозила какими-то актами.

Степан Тарасович то и дело менял в молотилке сита, мудрил с соломотряской, регулировал ножи хедера.

— Ты погляди, на чем работаем, — спорил он с агрономом. На соплях работаем, а ты еще нас совестишь, Ольга… Комбайн водим, будто коляску с грудным младенцем…

Последний круг Николай сделал в каком-то чаду. Когда хедер срезал угол и тракторист остановился возле вагончика, Орехов не сразу сообразил, что он может выпустить из рук штурвал и сойти с дребезжащего мостика. Хватаясь за горячие поручни, он спустился на землю и почувствовал, что земля, как и мостик, дрожит под ногами.

Анна Егоровна сидела на меже возле вагончика и смотрела, как, опираясь на палку, Николай идет по колкому жнивью. Длинный, худой, в грязной гимнастерке. Ботинки грузно сминали соломенную щетину, загребали землю. Волосы космами прилипли ко лбу, на висках… Шальной парень, изведется от такой работы. Мог бы полегче занятие найти. Звал ведь дядя Петя к себе помощником, а его вон куда понесло. На таком пекле и здоровый не всякий выдюжит. Буколиха махнула Николаю и пожалела, что пришла с порожними руками. Прошлый раз, когда навещала, принесла и шматок сала, и молоко, и свежие пышки. Не принял он тогда ничего, побрезговал ее угощением. Этот раз она не взяла харчей. На сердитых, говорят, воду возят. А сейчас смотрела на Николая и жалела, что куском его тогда попрекнула, глупая. Выскочит слово, потом хоть вприпрыжку за ним скачи, не догонишь. Насчет торговых дел ему не следовало нос совать. Разве написано на пшеничке, которую на водку променивают, что она краденая? Может, человек семь потов за этот мешок спустил, руки измозолил, а загорелась у него душа — и привез? Что с прибытком она меняет, так то за работу. Разве мало с этим зельем возни?..

Анна Егоровна вздохнула, оперлась ладонью о ссохшуюся землю и поднялась навстречу Николаю.

Чужой он по крови, а незаметно прилепился к душе. Понимала Анна Егоровна, что зря, а приникала все крепче и крепче. Видно, потому, что ее одинокая душа болела скрытой болью и истончалась силами. Недоставало уже ей своих, вот и тянулась у другого занять, чужой крепостью спастись. Разумом подумать, он ей сбоку припека, а уехал на стан, и в хате, как весной на гумне, — из края в край пусто. Слова не с кем сказать, взглянуть не на кого. Раньше пятеро за стол садились, а теперь калач испечешь, на три дня хватает… Тощой-то какой, батюшки светы! Зубы да глаза остались, а грязнющий — страх!..

Николай поздоровался и, опершись на палку, вопросительно уставился на Анну Егоровну.

— Проведать пришла.

— Спасибо.

— Нечего спасаться. — Анна Егоровна притужила под подбородком платок. — Домой чего не заявляешься, шатун проклятущий?.. Привязали тебя здесь, что ли, канатом железным или Анисья-стряпуха приворожила? Ждала, ждала, и вот пришлось телеге к коню тащиться. Думаешь, у меня больше дел нет?.. Коростой оброс с головы до пяток, сатана тронутый…

Орехов вскинулся что-то сказать, но тут же потух, помягчел глазами и переступил с ноги на ногу.

Анна Егоровна неприметно вздохнула. Точь-в-точь переступил, как покойный Миша, когда она ему выговор делала. Володя, тот сбычится, бывало, и басит, что хватит, мол, мать, чего завелась… А Миша-покойник ни словечка поперек не говорил. Вскинется вот так же, а потом застесняется, сникнет головой и ни гугу…

Николай стоял перед Анной Егоровной, слушал ее выговор и досадливо думал, что проклятый самогон глупо и ненужно рассорил их…

— Что еще скажете? — неловко улыбнулся Николай.

— А то скажу, что баню вытопила, — сердито ответила Буколиха. — Сейчас стряпуха за продуктами поедет, тебя тоже на повозку посажу. Не догляди за тобой, так и шкура лоскутами сойдет… Степан Тарасович до утра тебя отпустил. В бане помоешься.

— В бане? — осоловело переспросил Николай и невольно передернул плечами. Он тотчас же ощутил, как зудом отозвалось пропыленное, много раз облитое потом тело, как засвербило между лопатками.

— Спасибо, Анна Егоровна, — сказал Николай. — Устал я сегодня.

— От такой работы и нечистая сила с ног собьется, — усмехнулась Буколиха. — Ты в две шеи-то не рви, всю работу на свете не переделаешь.

После бани Николай, блаженно размякнув, сидел за столом и, забыв размолвку с Анной Егоровной, уплетал яичницу с салом, вареники с молоком. Пиалу самогона, которую хозяйка поставила перед ним, он тоже выпил.

Казалось, мочалка содрала не грязь, а старую, изношенную кожу. Тяжелую и зачерствевшую. И, на удивление самому, под ней оказалась другая, молодая и горячая, гулко отзывающаяся на каждое прикосновение, румяная от буйной крови. Голова сделалась звонкой и просторной. Ему хорошо было в этой знакомой кухне с низким потолком, где у стенки добродушно ощерилась зевом печка, разрисованная по бокам пышнохвостыми петухами и неведомыми цветами — охряными, с синими листьями на синих стеблях.

— Кушай, Коля, — говорила Анна Егоровна. — Отощал ты от жары. Жара и из человека воду пьет.

Она сидела рядом, положив на стол руки с узловатыми пальцами. Ногти были расплюснуты, и в трещины неистребимо въелась чернота. Наверное, от этого руки Анны Егоровны пахли тем многоликим запахом земли, который чувствуешь на вспаханном поле, на поскотине, на молотьбе и у старых амбаров.

За окнами в сумеречной сини скрипели калитки и звучали высокие ребячьи голоса. Иногда раздавался глухой стук. Это осыпались убитые солнцем яблоки апорт.

Валетка пришел неожиданно. Бочком скользнул в дверь и уселся в углу на лавке.

— Ты чего сегодня долго почту не нес? — спросила Анна Егоровна.

— Машина поломалась, — ответил Валетка и стал свивать в жгутик подол рубахи. — Полдня в отделении дожидался. Думал, почты много будет, а оказалось одно письмо.

— Кому письмо-то? — поинтересовалась Анна Егоровна.

Валетка молчал. Лицо его было хмурым, большегубый рот плотно сжат.

— Язык, что ли, отвалился, — сказала Анна Егоровна, и руки ее, лежавшие на столе, дрогнули, поймали кусочек хлеба и стали катать его.

— Говорить-то не хочется про такое письмо, — взросло ответил Валетка и расправил скомканный подол рубашки. Потом, заметив, как застыли, будто схваченные морозом, руки Анны Егоровны, нехотя добавил: — Антониде вашей письмо пришло. От дяди Семена…

— Как от Семена? — Анна Егоровна привстала за столом. — Он же… Живой, выходит?

— Живой, раз письмо прислал, — подтвердил Валетка.

Голос мальчика неожиданно дрогнул и стал растерянным.

— Как же теперь будет? — спросил он, уставясь на Николая. — Как же теперь…

Николай отодвинул сковородку с недоеденной яичницей и подошел к Валетке:

— Давай письмо.

Валетка конверт не вытащил. Он исподлобья взглянул на Николая.

— Адресату вручил, как положено, — голос мальчика был жестким и злым. На скулах обозначились два тугих бугорка. — Прямехонько в руки отдал… Пусть, стерва, читает.

В словах его послышалась откровенная, по-детски бездумная жестокость. Не мог Валетка простить измены Антониде. Сколько писем он написал, дядю Семена разыскивал! Последнему письму, хоть оно и с печатью, не очень поверил. Месяц и надо-то было подождать Антониде, а она…

— Пойду я, — сказал Валетка. — Некогда рассиживаться. Поросенка покормить надо… Мамка опять песни завела. Носят ей проклятую самогонку. Такое зло берет, что хрястнул бы по рукам топором… Песни поет, а поросенок некормленый.

Завечерело. На небе вырастали звезды, подходила ночь. К плетню прибился бродяга перекати-поле, пригнанный в деревню шалым ветром. Усталый от долгого пути, он незаметно умер, приткнувшись косматыми ветками-лапами к гнилому колу. Измученные жарой, отощавшие собаки теперь не лаяли по вечерам.

Анна Егоровна прибирала на столе. Стол был чист, но она водила ветошкой по изношенной столешнице, будто силилась оттереть что-то. Николай видел, как от усилий набрякли на руке Буколихи жилы, как напряглись ее пальцы, зажавшие обрывок холстинки.

На дворе послышались неровные шаги. Орехов досадливо подумал: опять несет какого-нибудь «калаголика».

Открылась дверь, и Антонида, низко пригнувшись, будто притолока опустилась перед ней, шагнула в комнату. Буколиха неловким движением столкнула со стола сковородку. Та ударилась в глинобитный пол и косо укатилась в угол.

Антонида подошла к столу, вытянула руку и разжала кулак. На стол вывалился скомканный конверт.

— Семен письмо прислал, — сказала она, растягивая слова. — В партизанах год воевал, а теперь на нашей стороне оказался.

Движения и жесты у Антониды были деревянными. Лицо — словно раскрашенное, как у куклы-матрешки. На щеках румянец, брови вылезли на лоб проволочными дужками. Платок спеленат на горле.

— Живой Сема, — повторила она, едва шевеля губами на неподвижном лице. — Семушка мой целехонький…

Николай отвернулся. Не мог он смотреть, как темные, будто вымазанные терновым соком, губы Антониды говорят ласковые слова, а глаза-то стылые.

— Живой он, маманя, — снова сказала Антонида. — Неужели я непонятно говорю или оглохли вы?.. Живой!

Буколиха выпрямилась и подошла к дочери. Широкая, с жилистой шеей, крепкой, как ступица колеса.

— Не глухие, чай, слышим, — ответила она и вытерла руки о передник. — Что ты наделала, Тонька?.. Что ты сотворила, доченька?..

В горле вдруг взбулькнуло, и по щекам покатились слезы. Анна Егоровна ухватила себя за голову, словно та вдруг стала очень тяжелой, и повалилась на кровать, на лоскутное одеяло.

— Не реви, мама, — сказала Антонида и разгладила скомканный конверт розовой ладонью. — Я за советом к тебе пришла.

— Да что же я тебе сейчас присоветовать-то могу? — сквозь всхлипы ответила Анна Егоровна. — При живом муже ты такой срам приняла, что и не придумаешь… На кой ляд тебе эта бородатая образина сдалась? Чем он тебе, сивый леший, голову заморочил, улестил как?..

Антонида молчала. Пальцы ее разглаживали и разглаживали конверт. Расправляли каждую складочку, выравнивали смятые уголки. Так старательно и бережно, будто это могло исправить все, что произошло.

— Кузнец знает? — спросил Николай.

Антонида кивнула:

— Знает… Письмо читал.

— Ну и что?

— Ничего… Кинулась я вещи собирать, а он мне дорогу загородил. Раз, говорит, мы с тобой жить согласились, теперь повороту нет. Я, говорит, тебя силком не брал.

Она вдруг замолчала, будто чем поперхнулась. Пожевала губами, с усилием сглотнула. Скулы ее судорожно напряглись.

— Дальше что?

— Сказала, что не буду с ним жить, он в ответ свое: нет тебе хода обратно. Жить не можешь, так в петлю полезай.

— «В петлю полезай»! Как же можно говорить такое живому человеку? Надо пойти к кузнецу. Сегодня же, сейчас и сказать ему, что Антонида должна возвратиться домой.

— Ты, Коля, в наши дела не встревай, — сухо ответила Антонида. — Коли хватит сил, сама разберусь, а не хватит… и цена мне такая.

Николай встал из-за стола. Полгода живет он в Зеленом Гае. Приняли его, заботятся, баню топят. А до дела дойдет — как палкой по голове: «Не встревай!» Ну и леший с вами! Кончится уборочная, получит он гарантийку и укатит к отцу в Вологду. Будет с ним рядом человек, который не скажет ему: «Не встревай!» С ним он не будет чувствовать себя отрезанной краюхой…

Николай скрутил цигарку и ушел в другую комнату. Пока он разбирал кровать, глаза присмотрелись к зыбкому свету, пролитому краюхой месяца. За окном стоял, прислонившись к плетню, человек. Николай догадался, что кузнец ждет свою жену.

Потом он услышал, что на кухне скрипнула кровать. В полуприкрытую дверь было видно, что Анна Егоровна подошла к дочери и села рядом.

— С петлей ты погоди, — сказала она. — Такое дело не убежит… В руки возьми себя, Тонюшка… Войну еще долго воевать. Может статься, и убьют Семена. Дай-то бог такое горюшко для спокойствия твоего…

Орехов скрипнул зубами и натянул на голову одеяло.

Едва забрезжил рассвет, Николай тихо собрался и пошел к двери.

— Уже отправился? — подняла с подушки голову Анна Егоровна.

— Пора, — сухо ответил Николай.

— Харчи возьми… Вон узелок на приступке сготовила.

— Не надо. — Николай отщелкнул кованый запор и вышел из дому.

За околицей его нагнала повозка с тарахтящими молочными бидонами. Каданиха, ехавшая на выгон, к утренней дойке, подвезла Николая почти до самого тока. Там до стана оставалось с полкилометра.

За поднебесным гребнем Терскея невидимо расцветало солнце. Розовели вершины гор. Блики густели, расплывались, вспыхивали багрянцем. Словно за каменными отрогами разожгли костер и охапку за охапкой подкидывали в него дрова.

Свет шел с неба. Неторопливо спускался по уступам, вспыхивал в наплывах ледников, рябыми полосами дробился в курумах и голубел по ущельям. Затем перевалил через ближние отроги и вызеленил муравистые издали леса. С озера ощутимо тянуло ветром.

Дорога перескочила через арык, и Николай оказался на току. Под широкой крышей из чешуйчатой дранки стояли тупорылые веялки. В центре желтела гора пшеницы.

На пшенице, обняв руками древнее, с заплатами на ложе ружье, спал сторож Грицай. Прикрыв колени полой старого полушубка и нахлобучив ниже носу киргизскую войлочную шапку с отворотами, дед сладко посапывал в зоревом сне. Прокуренные усы его шевелились при каждом вздохе.

«Дрыхнет», — сердито подумал Николай и тут же увидел в ворохе пшеницы подозрительную выемку, а от нее — зерновой след. Наискось от тока к густым бурьянам на меже.

Николай подошел поближе и вгляделся. Выемка в ворохе была свежей, а след в бурьяны — отчетливый.

Увели с тока пшеничку! Мешка три верняком взяли. Грицай спал, а у него под боком пшеничку шуровали. От тычка палкой сторож вскочил на ноги.

— Ась? Что стряслось! — сонно забормотал он и вскинул на изготовку ружье. — Что за человек?

— Разуй глаза, старый пень. — Николай отбил палкой наставленное дуло. — Орехов я, не видишь…

Грицай поморгал и опустил ружье.

— Ты чего спозаранку на току шляешься? — недоверчиво разглядывая Николая, стал допрашивать сторож. — Чего без дела шастаешь?..

— На комбайн иду… Ты на меня не пялься. Ты вон туда взгляни!

Грицай повернулся и сразу же увидел выемку на отвале вороха провеянной с вечера пшеницы. Борода его растерянно дернулась. Суетливо семеня, Грицай подбежал к выемке и стал разравнивать ее ладонями.

— Не говори, Коля, — просил он надтреснутым голосом и моргал бесцветными глазками. — В тюрьму ведь меня посадят… Не говори, родимый, пожалей старика… Вот те крест, глаз боле не сомкну.

Дед Грицай размашисто перекрестился и вдруг упал перед Николаем на колени. Полы драного полушубка разошлись, открыв острые и тощие ноги.

— Не говори, Коля… Прости меня, век того не забуду…

«Не встревай», — вспомнились Николаю сухие слова Антониды.

— Ладно, — неожиданно для себя Орехов махнул рукой. — Вставай, чего по земле елозишь! На этот раз никому не скажу. Спасу тебя, старого дурня, от тюрьмы.

Он повернулся и пошел к комбайну.

На Дону продолжались ожесточенные бои. За истекшие сутки нашими войсками было подбито сорок восемь немецких танков. По приказу командования оставлены противнику города Россошь, Лисичанск и Миллерово.

ГЛАВА 6

Кирпичными разводами стыло озеро. Зной притухал, как выгорающий костер. Истратив себя за долгий день, солнце уходило за горы. Темнели отроги Терскея, и только ледяные шапки вершин еще розовели в покатных лучах.

Скошенный массив выглядел нелепо пустынным.

Степан Тарасович докашивал последнее поле. Работы оставалось на день. Потом придется перебираться к другому току. Стряпуха соберет котлы и миски, вагончик прицепят к трактору, с комбайна снимут хедер и бестолковым табором потащатся на новый массив.

Валетка сидел на приступке вагончика, поджав босые в царапинах ноги. Конопатая голова его свесилась набок, а глаза с отсветами заката в зрачках щурились. То ли от сытного кулеша, то ли просто от тихого вечера, когда уже спал одуряющий зной и меньше стало пыли.

Вдали пели песню. Одноголосую и бесконечную. Слов нельзя было разобрать — их приглушало расстояние. Но напев доносился явственно. Он был тревожным, как шелест не по времени облетающих от засухи листьев, жалостливый, как свист ветра в разбитом окне. Песня была усталой и горьковатой.

— Девчата с плантации возвращаются, — сказал Валетка. — Христя Макогонова завела, ее голос… Раньше частушки пела, а как дядю Павла убили, мужа ейного, стала скучные песни петь…

Николай машинально кивнул. Он не мог оторваться от писем, которые ему принес Валетка. От отца и от Евгении Михайловны. Отдавая их Николаю, почтальон похвастался:

— Двенадцать штук сегодня получил… Тете Анне от Володи, учителке тоже от него. Зубовым сын ихний письмо прислал, и Димка Валовой матери тоже… А Лизке, зазнобушке своей, не прислал… Загулял, наверное. Димка до девок страсть как охочий. Из-под кепки чуб выпустит — и айда с гармошкой. Красивые, они всегда загульные.

Валетка замолчал, поковырял пальцем трещину на земле и добавил:

— Антониде опять письмо пришло… Второе уж письмо, а она, зараза, ответа не шлет… Этот раз не ответит, я дяде Семену сам все пропишу… Все как есть обрисую.

— Не надо, Валетка, — попросил Николай. — Не в себе она. Раз не пишет, значит, не может. Сил у нее не хватает ответ дать.

— Сил у нее мало осталось, — согласился мальчик. — Вчера возле правления видел. Кофта, как на огородном пугале, висит. Одни глазины только и остались. Большущие, как пятаки… Сказывают, она есть ничего не может, аппетит отбился. Бывало, ко мне за полдеревни летит, а теперь и не смотрит… Не отпускает ее кузнец. Уйдешь, говорит, без моего согласия — лихое дело будет… А что он может сделать, дядя Коля?

— Не знаю, Валетка… Кузнецу тоже не сладко. Любит он Антониду.

— Любит… Мамка говорила, что в первые недели он каждый день из кузницы к Антониде на поле прибегал. Еду ей приносил и молоко холодное из погреба… В ветошку кувшин укутывал, чтобы солнце не тронуло… Чудно! Старый он ведь, дядя Коля… Разве старому так можно?

Николай не ответил и принялся за письма.

Валетка начал изукрашивать ножиком ясеневую палочку. Резал на ней спиральки, квадраты, ромбики.

Незаметно мальчуган поглядывал на Николая. Рад он был принести ему сразу два письма. Крюк для такого дела километров на восемь завернул… Ноги еще и сейчас гудят, как провода на столбах… Принес письма, а все-таки тревожился. Ладные ли вести пришли? И немножечко завидовал.

Кроме ответов на запросы, Валетка не получил в своей жизни ни одного настоящего письма. А получить письмо ему хотелось. Даже снилось раза три, что начальник почтового отделения подает ему толстенный конверт, полученный на его, Валентина Ивановича Каданова, имя. Снилось, как разрывает он конверт и читает карандашные строки с поклонами родным и своякам и с отпиской, что жив пока и здоров, а погода стоит никудышная. Дожди зарядили, вторую неделю просвета нет…

Про дожди Валетке снилось каждый раз. Наверное, оттого, что уж больно великая жара выпала этим летом в Зеленом Гае.

Николаю письма пришли не тревожные и не радостные. Обыкновенные, слава богу, письма по военным временам.

Отец писал разные разности про вологодское житье и звал к себе. Придется бате немножко потерпеть. Через месяц Николай кончит косовицу и обмолот и махнет в Вологду. Явится живой и здоровый. Теперь он уже и палочку-выручалочку в бурьян закинул. На собственных топает. Прихрамывает, конечно, стопа, как лапоть, загребает. Но главное — на собственных ногах по земле ходит, без подпорок.

Евгения Михайловна писала с фронта. Она служила в дивизионном медсанбате. В этой же дивизии командовал стрелковым полком Петр Михайлович Барташов. «Это он ее на фронт вытащил», — догадался Николай.

Хорошо бы от Петра Михайловича весточку получить. Обещал ведь писать, когда в госпитале расставались. Неужели позабыл, как Серегу хоронили, как вдвоем поминки в землянке справляли… Наверное, не было у Петра Михайловича времени на письма. Нелегко полком командовать, когда в газете каждый день пишут, что на фронтах продолжаются ожесточенные бои. Кто войну понюхал, тот понимает…

Николай сложил в карман гимнастерки прочитанные письма.

— Дядя Коля, — услышал он Валетку, — а почему люди друг друга на войне убивают?

— Как почему? — удивился Николай. — Это же война. На тебя напали, и ты должен защищаться. Вон когда на тебя Ленька налетел, ты ведь отбивался…

— Так то ж от Леньки… Он, стервоза, меня дразнил. Я про другое спрашиваю. Вот, к примеру, фашист и красноармеец друг друга в глаза не видывали, а до смерти бьются… Я сегодня у почты нового пацана встретил, что же, мне на него с кулаками кидаться?

— Загнул ты, брат, — снисходительно улыбнулся Николай. — Раз на нас фашисты напали, тут рассуждать нечего. Тут бить надо гадов до смерти — и точка.

— Гитлера надо бить, — уклончиво сказал Валетка. — Люди бы на нас не напали… Люди никогда друг на друга не кидаются. Волки только да еще собаки бешеные.

— Раз пошли воевать, значит взбесились, — ответил Николай. — Разумный человек других убивать не пойдет.

— Вот одно я только не могу понять, дядя Коля, — рассудительно, будто отвечая собственным мыслям, продолжал Валетка. — Зачем же немцы Гитлера послушались? У них же винтовки и автоматы, а у Гитлера, наверное, один наган… Люди же не дураки. Одного можно обмануть, двух, трех, а четвертый все равно догадается. Нет, дядя Коля, всех людей не обманешь…

Логика Валетки была неотразимо бесхитростна. Николай невольно подумал, что, видно, сам еще многого не знает, раз не может опровергнуть эту простую логику, веру в справедливость людей, которая была у маленького почтальона. Да и стоило ли ее опровергать?

— Чего ты мудрствовать начал? — шутливо, чтобы скрыть собственную беспомощность, спросил он.

Валетка медленно поднял голову.

— Думается мне об этом, — ответил мальчик. — На почту дорога длинная. Три часа туда да три в обратный конец… Вот всякое и думается.

— Что же всякое?

Валетка отложил изукрашенную резьбой тросточку и спрятал в карман нож.

— В Германии же тоже кто-нибудь похоронные людям носит, — сказал он, и Николай заметил, что в уголках губ у Валетки схоронилась тоска. — Ихних же солдат тоже убивают… Конечно, фашисты они, и матери у них фашистские. А ведь небось ревут, как похоронную получат. Это уж точно. Сыновей любой матери жалко… Интересно только, как фашистихи ревут?

— Так же, как и наши, Валетка, — хмуро сказал Николай. — Точно так же…

— Вот и я думаю… Люди же на свете все одинаковые. Одежду только разную носят и на своих языках говорят… Война теперь через всех прошла… Кончилась бы уж скорее…

— Вот победим фашистов…

— Какая же это победа, если в деревне половина мужиков останется? — возразил Валетка. — Я уже двадцать семь похоронных принес, дядя Коля… Конечно, немцев тоже ополовинят… Только какая же это победа, когда друг дружку поубивают?

Густел вечер. Потемнела вода на озере. Будто уплывая в далекую, еще не видную ночь, становились прозрачными горы. В очаге потухли последние угольки, и серый мертвый пепел лежал на камнях. Ледниковые шапки гор слиняли. Изошли розоватостью последние отсветы утонувшего в камнях солнца. Позвякивая путами, прыгала вдоль арыка водовозная лошаденка с косматой, по грудь гривой.

Низко летали ласточки.

Николай и Валетка улеглись на соломе возле вагончика.

Когда занявшийся рассвет разбудил Николая, он ощутил теплую голову мальчугана, который приткнулся ему под мышку и дышал редко и глубоко. Николай осторожно отодвинулся, получше укрыл Валетку попоной. Мальчик спал крепко. Солнце, птицы и шаги Николая не разбудили его.

* * *

Кончить работу на массиве в один день не удалось. К полудню небо неожиданно заволокло тучами. Они были низкие, густые и лохматые, как старая вата. День помутнел, будто не ко времени пришли сумерки.

Тучи пролили на ссохшуюся землю густой и бестолковый дождь.

Мокрая пшеница забила хедер, намоталась на молотильные барабаны. Мотор натужно чихнул и заглох.

— Кончай базар! — крикнул Николаю тракторист. — Чертова погода… Все лето не капнуло, а тут — на́ тебе… На хрена он сейчас, дождь? Пшеница и так зерно едва в колосе держит. Нет порядка в небесной канцелярии.

Он помог Николаю натянуть брезент на бункер, и они пошли к стану.

Дождь забирал сильнее. Где-то раза три грохнуло, и проблеснули косые далекие молнии. Под низкими тучами горы казались огромными, упирались в небо ребрами склонов.

Николай сидел в вагончике и слушал дождь. Шум его был разноголосый. В стерню дождевые капли падали почти беззвучно. В лопухах дождь был звончей, явственней, а по жестяной крыше он молотил дробно и часто, будто в огромный барабан.

Степан Тарасович ковырялся в коренном подшипнике и хмуро поглядывал на небо.

— Надолго зарядил, — сказал он. — Если к вечеру и перестанет, все равно работы не будет… Пока солнце пшеницу не высушит, на привязи нам стоять… Ты, Коля, отдохни, выспись как следует, а я в МТС махну. Может, свечи добуду или вкладыши для подшипников. Кольца бы еще надо в двух цилиндрах сменить, да где их достанешь? Разве только механику, паразиту, литруху сунуть?

После обеда тракторист со стряпухой уехали в Зеленый Гай, а Степан Тарасович отправился в МТС. Николай принес охапку свежей соломы, кинул на нары и блаженно растянулся на ней.

Струи дождя смыли пыль с окна вагончика, и оно посветлело, пропустило внутрь мягкий свет.

Николай заснул быстро. Он не видел, как в полуоткрытую дверь влетели два бойких воробьишки и одобрительно чирикнули, видно, довольные, что нашли убежище от дождя. Взлетели на нары, опасливо оглядели Николая и начали копошиться в свежей соломе, склевывая найденные зерна…

Воробьишки провели в вагончике остаток дня. К вечеру, когда они, сытые, уже уселись на ночевку, у входа в вагончик раздались шаги, и дверь рывком распахнулась.

Воробьишки с отчаянным гомоном взмыли с угретых мест.

— Есть здесь кто? — крикнули от двери. — Есть кто?

Орехов вскинулся, сел на нары.

— Что такое? — откликнулся он. — Кто тут?

— Помоги, Коля, — раздался в ответ знакомый голос: — Это я, Барьян…

— Оля? — удивился Николай. — Ты чего?

— Помоги, — глухо сказала Оля.

Только тут Николай рассмотрел, что агроном, зажав лоб рукой, слепо шарит по косяку и не найдет, за что ухватиться.

Орехов кинулся к ней, помог сесть на нары.

Свет фонаря после ночной мглы показался ослепительным. Оля сидела согнувшись, насквозь промокшая, измазанная глиной. Из-под растопыренной ладони со лба текла кровь.

— С лошади упала? — Орехов поднес фонарь к лицу агронома, серому, с темными губами.

— Камчой ударили, по глазам целили, хорошо — успела увернуться…

— Сейчас перевяжу, — заторопился Николай, растерянно оглядываясь вокруг. Бинта не было, а его замусоленная, в пятнах автола гимнастерка явно не годилась.

— Отвернись, — попросила Оля.

Послышался треск, и в руках Николая оказалась теплая полоска материи. Николай зачерпнул воды, промыл рану. Оля морщилась, охала от боли и хватала Николая за руки.

Удар был загадан на всю силу, но пришелся вскользь. Там, где угадал свинец камчи, кожа была рассечена.

— Голова звенит, — Оля залпом выпила кружку воды и рассказала, что произошло.

Агроном ездила в Калиновский колхоз и задержалась в правлении до темноты. Обратно решила ехать напрямик. Смирная лошадка, чуявшая каждое движение хозяйки, мелкой рысцой пошла по краю топкого, заросшего камышом саза. Дождь развеял болотину, но Оля знала, что возле двух тополей саз пересекает старая гребля, по которой можно переехать на другую сторону.

Возле гребли агроном услышала приглушенное побрякивание уздечек и невнятные голоса. Кто бы мог сейчас быть у пустынного саза неподалеку от скошенного массива? Она спешилась, взяла лошадь в повод и пошла к тополям. Шла незаметно, придерживаясь края камыша. Удалось подойти почти вплотную, и она разглядела верховых, у которых через седла были перекинуты тяжелые мешки. Оля крикнула: «Стой!» Верховые крутнули лошадей. Из камышей кто-то выскочил. И тотчас же обожгло лоб. В голове зазвенело, и земля закачалась под ногами…

Кто были верховые у гребли, она в темноте не разглядела…

— В какую сторону поехали? — спросил Орехов.

— Вдоль саза ускакали, в сторону озера, — сказала Оля. — На греблю побоялись свернуть… Может, потом…

— Нет, колесить не будут. Где твоя лошадь?

— Зачем тебе? — встревоженно спросила Оля. — Их человека четыре, не меньше.

Николай разыскал в углу вагончика спицу от колеса сеялки — полуметровый прут, запасливо прибранный Степаном Тарасовичем.

— Одна не побоишься остаться?

— Нет, — ответила Оля, покосившись на тусклые блики фонаря, на дощатые стенки, на квадратное окно вагончика. — Я дверь на задвижку запру… и фонарь потушу…

Николай гнал лошадь по дороге, идущей от стана к шоссе. Саз, возле которого агроном заметила верховых, петлял и извивался вдоль дороги. Кроме гребли и мостика, на шоссе переправы через саз не было. На дорогу верховые поостерегутся выехать, а, петляя вдоль саза, до мостика скоро не доберешься. Поэтому Николай надеялся перехватить верховых на шоссе.

Сыпал мелкий дождь. Под копытами гулко, с всхлипами чавкала грязь. Брызги ее долетали до Николая. Лошадь храпела, задирала голову, пыталась сбавить шаг, но жесткими шенкелями Николай держал ее в ходкой рыси.

У мостика он спешился и минут десять настороженно вслушивался в темноту. Затем чиркнул зажигалку и, прикрыв от дождя желтый огонек, рассмотрел на утрамбованной щебенке смытые следы подков. Следы поворачивали с шоссе и терялись в поле. Верховые опередили его.

Часа полтора Николай наудачу кружил по межам, вдоль арыков, колесил по полям, продирался сквозь кустарники, едва не угодил в саз.

Дождь, наконец, стих. На небе проглянули звезды, чернильная темнота послабела, отмякла. Можно было высмотреть свечи деревьев, угадать блеск воды в арыках, различить пятна кустов. Это еще был не рассвет, а первое движение ночной мглы, первое оголение неба. «Успели удрать», — устало подумал Николай. Надо поворачивать обратно. Оля, наверное, в вагончике страху натерпелась. Не очень-то весело сидеть после такого случая одной в темноте… Едва ведь глаза не выбили. Серьезное, выходит, дело, раз напролом идут. Надо заявить в район, пусть по всем правилам расследуют. Опросят, кто в эту ночь дома не ночевал, кто коней брал. Докопаться можно…

Испуганный лошадиный храп прервал размышления Николая. Он натянул поводья и вгляделся. Впереди угадывался куст.

— Но-о, давай! — Николай понукал лошадь. Та упрямо выворачивала голову и не шла к кусту. — Трогай, чего испугалась?!

И тут он скорее ощутил, чем увидел, что верхушка куста шевельнулась, и капли дождя просыпались с глухим шумом.

— Кто тут? — крикнул Николай в ночную темь. — Выходи! Конем стопчу!..

Из куста стремительно кинулся кто-то черный. Конь вздыбился, резко рванул в сторону. Стремя выскользнуло, Николай слетел с лошади. Ударился о скользкую жесткую землю. Стальная спица выскользнула из рук. Возле головы что-то просвистело. Тень метнулась к нему. Николай поймал чужую руку и вывернул ее, выламывая в локте. Нападающий зарычал от боли и хрипло выругался.

— Попался, подлюка! — яростно крикнул Николай и, перехватив руку нападающего, подтянул к себе и разглядел узкое костистое лицо, на нем круглые, выпученные от боли глаза. Это был Тишка Катуков.

— Гадина, ты? — изумился Николай.

— Пусти, — прорычал в ответ Тихон. — Пусти добром…

Неожиданным рывком он извернулся и освободил руку. Николай успел схватить его за плечо и рвануть к себе. Тишка уступчиво подался на рывок, и они оба упали на землю. Катались в грязи, молотили друг друга кулаками, хрипели и ругались.

Наконец Николаю удалось оказаться наверху и прижать ослабевшего Тишку к земле.

После короткого удара, в который Николай вложил всю силу, голова Тишки дернулась и приткнулась щекой к земле. Тело обмякло, колыхнулось киселем.

«Хватит вроде, — подумал Николай. — Угробишь еще, отвечать придется… Свяжу руки и отведу в деревню».

Он ослабил хватку, чтобы снять ремень.

И тотчас же получил удар коленом в пах. Боль заставила откинуться в сторону, скорчиться на земле.

«Притворился, подлюка», — сообразил Николай и инстинктивно выставил руку для защиты.

Тишка не бросился на него. Он нырнул к кусту, вскинул на спину какую-то ношу и быстро ушел в темноту. Николай услышал, как забулькала вода, потом зашуршали камыши. Тишка, видно, знал брод через саз и уходил, уносил улику — ворованную пшеницу.

Николай с трудом разыскал лошадь и возвратился на стан.

На стук отозвался испуганный голос Оли, потом звякнул засов, и в дверь высунулась забинтованная голова.

— Удрал, подлец, — сказал Николай в ответ на немой вопрос агронома. — Тишка был, Катуков Тихон… Драться кинулся, потом ушел через саз. Топко там, на лошади не проедешь, а брода я не знаю.

— Ты хорошо рассмотрел, что это был Катуков? — недоверчиво спросила Оля. — Мне казалось, что чужие, наезжие были…

— Куда уж лучше, — усмехнулся Николай, ощущая, как ноет в паху. — Гимнастерку, сволочь, мне изорвал…

— Умойся, Коля, — сказала агроном. — Ты же в грязи с головы до ног…

Оля расспрашивала подробности ночной встречи.

— Ничего, теперь ему не выкрутиться, — утешила она огорченного Николая. — Я обо всем напишу в район.

— Голова болит?

— Прошла… Погляди, может, снять повязку?.. Не хочется мне с замотанной головой в МТС показываться. Расспросы начнутся, а нам пока лучше помалкивать.

Она подошла к Николаю и присела на корточках.

— Сними повязку.

Рана затянулась спекшейся корочкой.

— Припудрю — и сойдет, — сказала агроном, рассматривая себя в крохотное зеркальце, неведомо откуда появившееся в руке. — Хорошо, что увернуться успела… Теперь допоздна в поле не придется задерживаться…

— Пожалуй, не стоит, — подтвердил Николай и до подбородка натянул на себя попону. — Вот уж не гадал я, что за пять тысяч километров от фронта придется воевать.

— Поехала я, — сказала Оля. — За приют и помощь спасибо…

Николай поглядел вслед участковому агроному. Жаль, что она так быстро уехала со стана. Одному в этой конуре, пахнущей автолом и прелой соломой, оставаться было тошно. Еще он подосадовал, что потерял ночью спицу от сеялки. Удобная была вещь, по руке. Погладить бы ею Тишку по кумполу, тот бы и не копнулся…

По жестяной крыше вагончика снова загомонил дождь. Но Николай уже не слышал его. Отсыпался за три недели сумасшедшей работы.

Дня через два на комбайн по пути с тока привернула Анна Егоровна проведать Николая.

— Ты, что ли, Тихона изукрасил? — неожиданно спросила она в конце разговора.

— Нет, — поспешно ответил Николай. О ночной встрече он не говорил никому. Откуда же Буколиха знает?

— А я уж думала, что твоих рук дело, — чуть улыбнулась хозяйка. — Вроде бы ты не из драчливых, а тут, гляжу, у тебя синячина под глазом, одежда разорвана… Из-за чего схлестнулись-то?

— Не схлестывались. Это я на комбайне поскользнулся и о поручень ударился.

— Ишь ты, — удивилась Анна Егоровна. — И Тишка сказывает, что с сарая свалился. О бричку, говорит, лицом хрястнулся…

Глаза у Анны Егоровны были со смешинками, голос ехидный, умненький.

ГЛАВА 7

Каждый день Антонида встречала свою корову за околицей. Красуля упрямо заворачивала к знакомому дому, тыкалась в ворота и надоедливо мычала. Антонида тянула ее прочь, хлестала хворостиной. Скотина колесила по улице, кидалась из стороны в сторону, убегала от хозяйки.

Бабы возле калиток переговаривались друг с другом и ухмылялись, видя, как мается Антонида, загоняя строптивую животину во двор кузнеца.

Все знали, что Антонида еще не ответила Семену. Понимали, что несладко ей писать обо всем. Понимали, что написать она должна.

Потом терпение у кого-то кончилось, и однажды ночью ворота Федора Маркеловича густо вымазали дерьмом.

Кузнец, враз почерневший, с бешеными от ярости глазами отмывал ворота. Под рубахой у него угрюмо топорщились лопатки, шея была багровой. Руки, темные от копоти горна, с жесткой, как рашпиль, кожей, покорно скребли доски обломком косы.

Антонида прибежала к матери, сорвала с головы платок и с ревом упала на кровать.

— Доигралась, доченька, — колюче сказала Анна Егоровна. — Что теперь делать будешь? На двух стульях не усидишь… И я из-за тебя стыд принимаю… Думалось ли, что у родной дочери ворота дерьмом вымажут… За волосья вот ухвачу тебя, гулящую…

Антонида подняла голову и ошарашенно поглядела на мать:

— Как гулящую?

— А так… При живом муже с другим мужиком живешь.

Антонида поднялась с кровати. Лицо ее осохло от слез. Прищуренные глаза были темны и бездонны.

— Федор Маркелыч мне муж, — сказала она и туго повязала платок. — Сёма теперь ломоть отрезанный. Ходу назад мне, маманя, нет… Федор Маркелыч человек хороший, ко мне заботливый. Нет у него без меня жизни. Он ведь восемь годов в тюрьме безвинно просидел. А лицо ему в гражданскую войну японцы шомполами попортили…

Она села за стол, прямая, деревянная, и рассказывала ровным, тугим голосом.

— Обвыкну я с ним, мама, — Антонида заправила под платок прядку, которая нечаянно выбилась на лоб, — а Семену пропишу все, как есть. Пропишу, что судьба нам такая выпала, разлучила нас проклятая война…

— Тяжело тебе будет, Тонька, — вздохнула Анна Егоровна. — Такую ты ношу на себя взвалила. Мне бы и то не осилить.

— Край придет, так осилишь, — просто сказала Антонида.

Буколиха попросила:

— Коли так, надо все по-людскому сделать, чтобы признали вас мужем и женой.

В тот же день Валетка унес на почту письмо Семену от бывшей жены. Вечером «молодые», как это было принято в Зеленом Гае, прошли из края в край по деревенской улице. Федор Маркелович был в начищенных хромовых сапогах и шелковой косоворотке, борода его коротко подстрижена. Антонида нарядилась в зеленое праздничное платье с оборками по подолу. Только голову вместо светлого цветастого платка повязала темным, по-старушечьи опущенным на лоб.

Мать Семена выскочила из ворот навстречу «молодым» и плюнула Антониде в лицо. Та побледнела, утерлась рукавом и попросила прощения.

— Чтоб тебя, сучку, костяная лихоманка скрючила, — закричала свекровь, растрепанная и страшная. — Чтобы у тебя горб вырос… Чтобы у тебя, потаскухи, от дурной болезни нос сгнил!

Она кричала долго и зло. Антонида и кузнец стояли перед ней, молчали и глядели в землю. Потом старуху увели домой, а «молодые» пошли дальше. Им полагалось пройти мимо всех домов Зеленого Гая.

Вечером Федор Маркелович устроил свадебную гулянку, но половины гостей не собралось, гармони не было, песен не пели, не кричали «горько!».

Николая позвали в колхозную контору к лейтенанту милиции Мурашко. Лейтенант был уже в годах, с грубым лицом и бритой головой. Большие руки его плохо управлялись с карандашом. Строчки на бумаге выходили неровные, загибались по краям. Говорил лейтенант тихо, помаргивал равнодушными глазами и подробно записывал в протокол ответы. Когда задавал вопросы, кожа на лбу собиралась, будто от натуги, в толстые морщины.

Орехов рассказал о ночной встрече.

— А он отпирается, — вздохнул лейтенант и вытер голову скомканным платком. — Знать, говорит, ничего не знаю… Вот, читай.

Он подал Николаю протокол допроса Тихона Катукова. Тот показывал, что той ночью был он дома и со двора не выходил. Лицо же разбил, упав с крыши сарая. Показания Тихона подтверждали жена и сосед, который собственными глазами видел, как Тихон Иванович полез чинить прохудившуюся крышу сараюхи, сорвался и упал лицом о телегу.

— Ты одно говоришь, а он другое. — Лейтенант спрятал протокол в сумку. — Агрономша в лицо никого не разглядела. Она Катукова с твоих слов винит… Упечь невиновного человека за решетку — дело нешуточное. Ты мне доказательства давай.

Лейтенант ворохнулся. Под грузным телом скрипнула старенькая табуретка.

Дядя Петя, сидевший наискосок за столом, оторвался от бумаг и сказал лейтенанту:

— Правду тебе парень говорит… Хошь знать, не будет он зря на человека клепать. Тишка в деревне каждому известен. У малого спроси, он тебе скажет, что это за прохиндей.

— Гражданин Катуков утверждает, что он тоже правду показал, — усмехнулся лейтенант. — Мало ли что у вас в деревне про кого болтают. Мне доказательства нужны.

Дядя Петя стал громко кидать костяшки на счетах. Орехов догадался, что уже не первый раз влезает бухгалтер в допросы, которые ведет милицейский лейтенант.

— Нет у меня доказательств, — сказал Орехов. — Что видел, то рассказал. Больше ничего у меня нет… Место, где ночью схватились, тоже хорошо не помню. Поискать бы, так время прошло, и дожди были.

Лейтенант неопределенно хмыкнул в ответ и устроил Николаю очную ставку с Тихоном.

На очной ставке Тихон все отрицал.

— Ты же с мешком от меня в саз ушел! — крикнул Николай Тихону, стараясь заглянуть в его круглые глаза. — Мешок унес!

— Во брешет как, товарищ начальник! — наливаясь темной кровью, вскинулся Тихон. — Во что придумал! Не-е, у меня доказательство против твоей брехни есть.

Тихон суетливо расстегнул карман, вынул бумажник и шлепнул на стол бумажку с фиолетовой печатью. Это была справка медицинской комиссии, удостоверяющая, что Тихон Иванович Катуков страдает пуповой грыжей.

— Я ведра воды не могу принести, — уставив на Николая обиженные глаза, сказал Тихон. — Криком кричу, без памяти по полу катаюсь, а ты на меня мешок навалил.

Тишка размахивал костлявыми ручищами, горячился, и в голосе его было торжество.

— Безвинного человека хочешь за решетку посадить!.. Не-е, власть разберется, что к чему. Я тебя за клевету притяну к ответу!

Когда Тихон ушел из конторы, дядя Петя с грохотом опрокинул костяшки на счетах и крутнул головой.

— Ловко, чертяка, воду мутит… Бумаженцией загородился. Ты не верь, лейтенант.

— Бумага насчет болезни — это считается доказательство, — сказал Мурашко. — С такой болезнью мешок не унесешь. У меня свояк грыжей пятый год мучается. Ни поднять, ни поднести не может… Здесь, пожалуй, концы не слепить, веревочек не хватает. Надо с другой стороны попробовать. С кем у вас Катуков водится?

Дядя Петя отодвинул в сторону бумагу и принялся рассказывать о знакомых Тихона. Лейтенант, уцепив в пальцах карандаш, старательно записывал.

— Тишка, хошь знать, здесь блоха малая, — добавил дядя Петя. — Ума у него недостаток. До своего он, конечно, допрыгается, дурень. Только копнуть тут надо глубже. По вершкам вы целите, по реденьким макушечкам.

— Кого ж, по-вашему, трясти? — взглянул на бухгалтера лейтенант.

— Не знаю, — ответил дядя Петя. — По отчетности полный ажур. Я каждую цифирку со всех боков общупал, каждый килограммчик на счетах пять раз пересчитал. Баланс сходится… На токах зерно крадут, на подвозке.

— Ладно, пощупаем и там, — сказал лейтенант и снова вытер платком вспотевшую голову. — Я ведь тоже хочу, чтобы у меня баланс сошелся…

Орехов, расстроенный, возвращался на стан. Зря потерял время с милиционером. Доказательства ему подавай, бумажки с печатью. Интересно получается: своими глазами видел, синяк еще не прошел, гимнастерка заштопана, а выходит, все зря. Правду сказал — не поверили, а Тишка-ворюга справочкой закрылся — и его теперь не прошибешь. И свидетелей выставил — ночевал дома. В милиции лейтенант, видать, не одни штаны просидел, а в людях не разбирается… Конечно, хорошо, что он мужик дотошный и на слово не верит. Не поверил Орехову, значит, не поверил и Тишке, разбираться будет. А Тишка, сукин сын, глазом не поведет, когда брешет… Может, не стоит «встревать» в дело с пшеницей?..

Тишка пришел к Анне Егоровне. Уселся в угол, подоткнул кулаком подбородок.

— Выручи, тетка, — попросил он. — Выдай бутылочку — душу утешить.

— Я вот тебя ухватом утешу, — огрызнулась Буколиха, ворочая чугунки в печке. — Мой сын воюет, а ты только водку хлещешь, статуй окаянный…

— Горе у меня, понимаешь… Горе.

— Горе… Бутылки не хватает… Катись в Калиновку к жениному свояку, он приветит… Гляди, Тишка, попадешь ты в беду с Артемкой-хромоногим. Не выучила того тюрьма. Пять годов отсидел, а возвернулся — и опять по темным делам крутить. Он ведь, налим, вывернется, а тебя, недоумка, подставит…

— Еще поглядим, кто кого подставит, — взъерошился Тишка. — Я, может, Артемия в десять раз хитрее. Я, может, только с виду такой…

— Завел ерунду лить, — усмехнулась Буколиха. — Будто уж я не знаю, какой ты есть… Окрутит тебя хромоногий, как слепого котенка.

— Ну его к бесу, Артемия. Обидел он меня, — зло сказал Тихон. — С того и выпить хочу.

— Это чем же он тебя обидел? — насторожилась Анна Егоровна.

Тишка пространно и путано стал высказывать обиду на Варвариного свояка, который не ценит его, не понимает.

— Во как, — посочувствовала Буколиха. — Первый дружок тебе был, а тут, выходит, насмеялся…

— Он у меня еще попомнит, — Тихон ощерился и стукнул кулаком по скамье. — Не нужен я ему стал теперь. Вчера именины справлял, ни меня, ни Варвару не пригласил… Как дело творить, так Тихон — туда, Тихон — сюда, а гулянку затеял — Тихон носом не вышел, Физиономия моя ему атмосферу портит. Других под ручки в дом ведет, а меня, свояка кровного, как шелудивую собаку, за пять верст обошел. Обязан он был меня в гости позвать.

— Это почему же? — спросила Анна Егоровна, еще больше насторожившись.

— Обязан — и все, — Тишка свернул цигарку и начал высекать кресалом огонь. — Ты думаешь, у меня голова соломой набита. А мы с Артемием такие дела проворачиваем, что тебе и не снились… Я для него жизни не жалею, а он на гулянку не пригласил. По всей правде разобраться, так мне у него в переднем углу надо сидеть…

Тут Тишка округлил глаза, раз за разом затянулся цигаркой и прохаркнулся. Видно, сообразил, что разговорился не в меру. Анна Егоровна осторожными вопросами пыталась выудить суть дела. Но Тихон насмешливо покачал пальцем.

— Мякину рассыпаешь, тетечка… Не клюну, воробей я стреляный. Варьке лишнего не скажу, а уж другим и подавно не услышать. Доставай бутылку, некогда мне.

— Так тебе и припасла.

— Не даром прошу, не Христа ради, — кашлянув, сказал Тихон. — Цену хорошую дам.

Он подошел к печке. Прислонился плечом к синему размалеванному петуху.

— Пшеничкой небось опять платить будешь? — спросила Буколиха, разглядывая племянника так, словно видела впервые.

— Шлея, я гляжу, тебе, тетечка, под хвост попала, — усмехнулся Тихон. — Откуль мне пшеничку взять? На трудодни еще не выдавали. Сотняга вот от пенсии осталась, отвалю тебе. Давай бутылку. У человека душа горит, а ты пустые разговоры ведешь.

— Ты мне еще выговаривать будешь, бараний огрызок! — озлилась Анна Егоровна и поудобнее перехватила ухват. — Хлобыстну вот по харе поперек…

Тишка попятился к двери, удивленный неожиданным наскоком.

— Чего ты, чего? — растерянно забормотал он. — Мало сотенной, так давай сойдемся.

— Сойдусь я тебе ухватом, — ярилась Анна Егоровна. — Не будет тебе больше ни одной бутылки. Сам ко мне дорогу забудь и дружкам закажи… Убирайся с моих глаз!

Не знал Тихон, что поведала Анна Егоровна о его разговоре колхозному бухгалтеру, а тот, в свою очередь, известил лейтенанта Мурашко, заворачивавшего иногда к нему на ночевку после поездок по окрестным деревням.

Тишка жестоко страдал. Голова после попойки гудела, ломило затылок, во рту пересохло. В животе урчало, к горлу подкатывала тягучая тошнота.

Солнце пекло невыносимо. От этого было еще хуже, еще острее становилось желание опохмелиться. Добыть бутылку самогона и залпом, одним духом хлестнуть стакан, ощутить, как прокатится обжигающая влага, как утихнет ломота в затылке и в горле не будут накатывать удушливые комки.

Он готов был сейчас отвалить за бутылку пуд… нет, полпуда самой лучшей пшенички. Есть у него запасец, только напоказ его выставлять ни к чему.

Много пшеницы у Тихона Катукова, а он идет по улице, глотает клейкую слюну, мается и не может найти бутылки самогона на опохмелку.

Разве это жизнь?.. Другие вон умеют устраиваться. Им и пшенички больше, чем Тихону, перепадает. Набивают карманы деньжатами и живут припеваючи. Нет, верно говорят, что худа та мышь, которая одну лазею знает. До больших дел Тихона не допускают. Держат, как брехливого пса на цепке, не разбежишься. Приспособили его жар выгребать, а сами от горяченького подальше сторонятся. Он почти каждую ночь на риск идет, а с дележа и пятой доли не приходится. Тут еще милиция начала кружить, вынюхивать.

Разве это жизнь?.. Плевой бутылки самогону не добудешь. Буколиха и та прогнала. Родная тетка с ухватом кинулась… Эх, люди!..

С невеселыми думами Тихон и не заметил, как вышел за околицу Зеленого Гая. Километрах в пяти темнели сады Калиновки.

Вот куда надо податься! Там же у него все дружки-товарищи, крепкой веревочкой связанные. К Артемке, хромой собаке, он не пойдет. Ногой теперь на его порог не ступит. А Лешка Гордеев, весовщик калиновского тока, бутылочкой выручит. Лёха парень свой, дружков почитает. Он из-под земли опохмелку достанет.

Тихон свернул на тропку и напрямик зашагал к Калиновке.

Не видел Тихон, как на полдороге из-за куста шиповника следил за ним лейтенант Мурашко. Уже не один день лейтенант кружил по полям возле Зеленого Гая. Высматривал еле видимые тропки, примятую траву на берегах арыков, стертые следы подков на скошенных полях. Прикидывал расстояния между полевыми токами и чертил в блокноте хитроумные, одному ему понятные значки. Днем два-три часа дремал где-нибудь в тени, а ночи просиживал возле высмотренных тропок, вслушивался в темноту.

Не знал Тихон, что простоватый на вид милицейский лейтенант был лучшим работником райотдела. За двадцать лет службы Мурашко уяснил простую истину: если хочешь схватить подлеца за руку, не жалей для этого ни времени, ни сил. Работать Мурашко умел и дело с кражей пшеницы должен был раскрыть. Не только потому, что получил задание, но и потому, что у лейтенанта умерла в Ленинграде от голода дочь-студентка. Единственная дочь…

Лейтенант незаметно двинулся за Тихоном. В Калиновке тот нырнул через плетень на задворки кирпичного дома. Во дворе прогромыхивал цепью страшенной масти волкодав. На Тихона он не залаял.

Лейтенант довольно хмыкнул и уселся на задворках дома, в котором, он знал, жил весовщик калиновского тока. Сидеть в бурьянах было душно. В лицо лезли какие-то букашки, норовили заползти под гимнастерку. В пыльной паутине качались дохлые мухи, а по сапогам ползали волосатые гусеницы. Солнце пекло нещадно. Хорошо было бы сейчас возвратиться к кусту шиповника и после бессонной ночи соснуть парочку часов в прохладной тени.

Мурашко вздохнул, посетовал, как бывало не раз, на беспокойную работу, которая досталась ему в жизни, вытер платком потную шею и уселся поудобнее. Он знал: высмотрит здесь все, что нужно…

Через две недели в Зеленом Гае состоялся суд. Из района приехали судья, краснолицая рыхлая женщина, и прокурор.

Заседание суда состоялось в школе. В просторном зале поставили стол, накрыли его линялым кумачом, расставили скамейки.

Судили Анну Егоровну Букалову. Неделю назад объездчик отнял у нее мешок, в котором оказалось четыре килограмма семьсот граммов колосков. Следствие по делу было скорое. Председатель направил в район акт и вещественное доказательство — заплатанный пестрядинный мешок. В нем среди колосков так и остались пустая бутылка из-под молока, деревянная ложка и соль в тряпице.

Анна Егоровна не отрицала вины. Да, собирала колоски и хотела их обмолотить… Да, знала, что колоски на колхозном поле собирать нельзя… Но ведь они бы все равно сгнили без пользы. Выходит, пусть лучше хлеб пропадает, чем его люди подымут. Пусть гниет, а ты стороной обходи, тронуть не смей, а то тебе тюрьма. Он же не с неба упал, его руки крестьянские вырастили, выпестовали, каждый колосок родимый, не для того ведь, чтобы он прахом пошел…

Она стояла перед судейским столом, большая и плоская, недоуменно ссутулив плечи. Руки ее, уцепившие спинку стула, дрожали от напряжения, платок сбился набок, и Анна Егоровна не поправляла его.

Она растерянно оглядывалась на односельчан, рассевшихся на скамейках, на подоконниках, на полу вдоль стены. Искала у них поддержки, просила помощи.

За что же ее судят, господи? За какую провинность? Она же хлебушек с малых лет растит, каждому колоску цену знает. Полвека на виду у людей прожила, и вот довелось перед судом стоять. Всю жизнь честно работала. В колхозе с первых дней ударницей считалась. В сундуке почетных грамот пять листов лежит, премировки ей давали, четверых ребят на ноги поставила. А вот выставили ее перед всей деревней, словно она вор или еще хуже… Как же так, люди добрые? Может, говорю я не те слова, недопонимаю чего, так растолкуйте…

Зеленогаевцы молчали. Глядели во все глаза на Анну Егоровну, и были те глаза разными. Одни — такие же недоуменные, другие — жалостливые.

Тишка ухмылялся. Перехватив взгляд Николая, он не погасил ухмылочки, а осклабился еще откровеннее. На-ка, мол, выкуси!

Прокурор задавал вопросы рокочущим голосом, для убедительности шлепал по столу растопыренными пальцами. Округлые слова его катились, будто картошка из разорванного мешка, и выходило, что Анна Букалова — пособник фашистов, что она подрывает мощь героической Красной Армии и подло бьет в спину нашим доблестным войскам, которые мужественно сражаются на фронте.

— Близкие у вас есть на фронте, гражданка Букалова? — спросила судья, заглянув в какую-то бумажку.

— Сыны, — почти не размыкая рта, прошелестела Анна Егоровна. — Сыны воюют… На Мишу и Саню похоронные пришли, а Володя еще воюет.

В зале зашептались, стали переглядываться друг с другом.

— Вот видите, — довольно, будто ему удалось наконец-то уличить подсудимую, сказал прокурор, — сыновья на фронте, а вы за их спинами крадете хлеб. Выходит, вы злейший враг своим сыновьям…

— Не касайся! — пронзительно закричала Анна Егоровна и резко повернулась к прокурору. — Не касайся моих сынов! Я их вырастила, я на войну их проводила, и ты своими ручищами не лапай…

— Успокойтесь, Анна Егоровна, — просто сказала судья и налила стакан воды. — Выпейте и успокойтесь.

Анна Егоровна машинально выпила воду и снова сникла.

— Ваша сила, — хрипло сказала она, — и судите, а сынов моих не трогайте. Не то я вам глаза повыцарапаю…

— Ого! — насмешливо протянул прокурор. — Советской власти грозите?

В зале нарастал шум. Глухой, будто из-под земли. Вроде все сидели как положено, но кто-то елозил на скрипучей скамье, кто-то натужно кашлял, сморкался, шептался с соседями.

Судья то и дело стучала карандашом по графину с водой и требовала тишины, а шум не убывал. Николай невольно поймал себя на том, что без нужды притопывает ногой. Ребятишки в дверях затеяли толкотню. Их, вопреки обыкновению, тоже никто не унимал.

Судья пошепталась с заседателями. Те согласно закивали.

Это встревожило Николая. Чем больше он всматривался в лицо судьи, круглое и безбровое, с глазами, которые подмечали все вокруг, тем больше у него возникала неприязнь. Судья выясняла все мелочи дела. Спросила, сколько трудодней подсудимая выработала в колхозе, потом долго мытарила Осипа Осиповича, пока тот не признался, что сбор колосков после уборки еще не организовали.

— Значит, они бы пропали?

— Почему пропали? — возразил председатель. — Ребятишек бы из школы послали… Все бы подчистили, не дали пропасть.

Прокурор стал выяснять, занимается ли подсудимая самогоноварением. Буколиха ответила, что был грех, как сына в армию провожала, а больше не варивала.

Орехов мог это подтвердить. Более того, когда на Анну Егоровну составили акт насчет колосков, она зарыла в саду самогонный аппарат и сказала Николаю, что больше у нее никто капли самогона не получит, пусть хоть за бутылку дойную корову на двор приведут. На вопрос Николая, зачем же тогда сохранять самогонный аппарат, Анна Егоровна ответила:

— Война кончится, вырою… Володя возвернется, гулянку устрою. Не вернется, с добрыми людьми поминки справлю.

Орехов поверил ей. Когда прокурор стал наседать, чтобы Анна Егоровна призналась насчет самогона, он вскочил и крикнул на весь зал:

— Чего вы ей душу мотаете! Мало вам паршивых колосков, так с другого бока заходите!

Судья рассыпчато застучала по графину, но выкрик Орехова подогрел глухой шум в зале. Один за другим понеслись крики:

— Сыновья на фронте погибли, а мать в тюрьму посадить хотите?

— Самого бы тебя, гладкого черта, на войну!

— Приспособились с бабами воевать…

В последнем слове подсудимая Букалова сказала:

— Судите, вы власть.

Суд ушел в пустовавшую боковину на совещание и, возвратившись, объявил, что признал Анну Егоровну Букалову невиновной.

Нагнув голову, прокурор пробирался к выходу сквозь толпу зеленогаевцев: «Разрешите!.. Позвольте!..» Расступались неохотно, а кузнец нарочно поднял руку и загородил проход. Прокурор наткнулся на этот живой шлагбаум.

— Разрешите пройти, — резко сказал он и дернул кузнеца за рукав.

Федор Маркелович не замечал его, занятый разговором с соседом. Прокурор растерянно замешкался, потом поджал губы, пригнулся и прошел под рукой.

— Вот так-то, — одобрительно сказал Федор Маркелович. — Приучайся перед людьми сгибаться.

Уборка была закончена. Комбайны увезли в МТС. Степан Тарасович лег в больницу. Николай помогал Анне Егоровне по хозяйству, отсыпался. Когда подсчитали заработок, оказалось, что он приедет к отцу не с пустыми руками.

В октябре на вершинах Терскея стали расти снежные шапки. С гор поползли рваные облака. Зарядили дожди. Словно осенняя погода решила рассчитаться за засуху и теперь без времени и без толку поливала землю. Листья, сбитые дождем, плыли в арыках, желтели на крышах, гнили на вспухших, скользких полях.

Николай отправился в город и вернулся с обновами. Купил за пять тысяч подержанный костюм и сапоги жидкой козлиной кожи с подошвами из автопокрышек. Сапоги стоили четыре тысячи.

Анна Егоровна потихоньку готовила Николая в дорогу, в дальний город Вологду, где отец ждал единственного сына.

От Володи пришло письмо — захватанный треугольник со штемпелем полевой почты и торопливыми, скупыми строками.

«…прет он, зараза, по нашей земле, смертным ходом. Недавно мы хутор отбили, видел я там наших пленных убитых. Страшно, маманя, смотреть. Мы дома кабана аккуратнее кололи…»

— Да что же такое над народом-то делают? — всплеснула руками Анна Егоровна. — Неужели сила наша под корень перевелась?

Ночью Николай не мог заснуть. Утром он написал заявление.

— На фронт прошусь, — сказал он.

— Чумовой! — Анна Егоровна осела на лавку и почему-то перекрестила Николая. — Батька его ждет не дождется, а он вишь куда завернуть надумал. Здоровые мужики есть, не нужон ты на фронте со своей кочерыжкой.

Врачиха с сердитыми глазами заставляла сгибать и разгибать ногу, жестко щупала багровый шрам и написала заключение: «Ограниченно годен».

С этой резолюцией Орехов и пробился к военкому.

Майор устало улыбнулся и заметил, что тоже должен быть на фронте, а вот командует военкоматом.

— Что вы мне морочите голову, молодой человек? — сердито добавил он. — На фронт я вас не имею права послать.

Орехов прошел к дерматиновому продавленному дивану и уселся поудобнее.

— Надолго расположились? — осведомился военком.

— До отправки на фронт.

У майора растерянно ворохнулись глаза, но он сдержал себя. Сказал, что до закрытия военкомата еще три часа, а Орехов может отдохнуть и подумать над своим поведением.

Орехов сидел. Хотелось курить, но запалить в кабинете майора вдобавок ко всему еще и самокрутку не осмелился.

Не выдержал военком. На полпути к двери резко крутнулся к дивану.

— Встать!

Николай приказу не подчинился.

— Я еще не в армии.

У майора побелели скулы.

— Сейчас я вызову дежурного и прикажу убрать вас из кабинета.

— Завтра я опять приду, товарищ военком, — спокойно ответил Николай. Как бы ни злился военком, дальше фронта он его послать не может.

— Ты свое нахальство брось, — сказал майор. — Под трибунал с такими фортелями угодишь…

Выговаривал он долго и зло, Наконец, сломав отточенный карандаш, подписал заявление.

Лейтенант Мурашко арестовал Тихона Катукова. При обыске в саманной развалюхе нашли тайник, где хранилось краденое зерно. Ниточка привела в Калиновку к дружкам Катукова — хромому Артемию Лыкову и весовщику Гордееву. На допросе Лыков признался, что камчой агронома Барьян ударил он.

В ноябре проводили в армию примака Буколихи Николая Орехова, который, по единодушному мнению деревенских баб, стал ей заместо сына.

В Сталинграде продолжались ожесточенные бои. Смертью храбрых пал за Родину бывший тракторист Семен Панченко.

ГЛАВА 8

Зима была затяжной. В конце марта все еще творились метели, свистели морозные ветры и сиротливо стучали ветками обледенелые осины. По ночам в солдатских котелках вода схватывалась ледяной коркой. Протяжно скрипел под ногами снег, и на воротниках полушубков сбивались гремучие ледышки.

С мутного, измученного зимними стужами неба сыпал снег. Заваливал траншеи, землянки, укрытия, орудийные позиции. Солдаты мерзли, ругали и холода, и запропавшую невесть где весну, и старшин, посылавших термосы с остывшими обедами, и немцев, отсиживающихся на высоком месте в натопленных землянках.

Потрепанный, с пробоинами на крыльях «виллис» подполковника Барташова с трудом пробирался по дороге, переметенной рыхлыми сугробами с ямами от снарядов.

Пожилые солдаты автодорожного батальона нехотя разгребали снег. Знали, что завтра надоедливая поземка снова заметет дорогу и опять придется до крови мозолить руки тяжелыми лопатами. Собачья работа! Четвертые рукавицы за зиму снашивают, а что поделаешь, когда метет и метет без просвету.

Должно уже на тепло повернуть, самая пора. Может, сегодня к вечеру, а может, завтра проглянет солнышко, пахнёт вдоль реки, по лесу, по полям влажным ветром. И поплывут сами собой сугробы на дороге. Сиди на пеньке и покуривай. Смоли цигарку да грей на припеке голову, а солнышко за тебя враз всю работу сделает.

Так чего же в таком разе спину ломать и руки из суставов выворачивать, если есть резон погодить день — и порядок в дорожных войсках!..

Барташов задержался взглядом на низкорослом солдате в длинном полушубке. Солдат сунул в сугроб деревянную лопату и сделал вид, что с натугой навалился на нее. Подполковник отвернулся.

Устали люди. Четыре месяца как уткнулась дивизия в болотистую излучину реки и не может продвинуться вперед ни на метр. Пополнение идет скупо, а начальство наседает, требует, чтобы полк овладел командными высотами на западном, нагорном берегу и создал плацдарм для подготовки прорыва.

Барташов возвращался с наблюдательного пункта, устроенного на взлобке, у реки. Там, в снежном логове, возле вывороченных корней дуба, стояла стереотруба с оптической насадкой, дающей двадцатикратное приближение. У трубы дежурили наблюдатели и разведчики. Они знали каждый ориентир на противоположном берегу, каждое дерево, каждый сугроб, примечали малейшие изменения в рельефе и до хрипоты спорили, что они могли означать.

Перед глазами Петра Михайловича отчетливо стоял много раз виденный в стереотрубу угловатый, хмуро обрывающийся к ледяным закраинам изгиб берега, сугробы, наметенные поземкой, снежные козырьки на круче, реденькие, изувеченные снарядами ветлы. Над ними плавная линия кромки берегового откоса, по которой проходила оборона немцев, первая их траншея. Перед траншеей проволока в четыре кола, по крутояру — гнезда снайперов, а внизу — проволочный забор с минами-ловушками.

Река на участке полка делала излучину, выгибаясь подковой. На самом выгибе подковы в квадрате 12—26 немцы сосредоточили огневые точки. Отсюда они простреливали реку вниз и вверх на полдесятка километров. Все понимали, что, пока этот пакостный пупырь будет у немцев, форсировать реку в полосе обороны дивизии не удастся. С высокого берега немцы далеко просматривали болотистую пойму с кустиками ольхи, ивняка да с худосочными осинками, где находились позиции стрелкового полка Барташова.

В зимних боях полк потерял половину состава и теперь, обессиленный, зарылся в снег, в мерзлую землю.

Ждали подкреплений, ждали солнышка, тепла, бани, ждали отправки во второй эшелон, на отдых.

Петр Михайлович знал, что во второй эшелон отправлять не будут, что командование снова разрабатывает операцию по захвату плацдарма, что на подходе маршевые роты, которые доукомплектуют численность полка. Подполковнику было также известно, что во втором эшелоне стоит свеженькая, только что возвратившаяся с отдыха дивизия, из которой не возьмут и взвода, чтобы сменить хоть один наряд в переднем охранении. Дивизию приберегают к тому времени, когда части первого эшелона форсируют реку и пробьют брешь в обороне немцев.

Брешь придется пробивать тем, кто сидит сейчас в окопах, ползает в снегу, дрожит от стужи и отводит великую злость куревом и матерками…

В воздухе послышался густеющий клекот дальнобойного снаряда. Шофер беспокойно закрутил головой и прибавил газ. Петр Михайлович поежился, ощущая спиной железный, раздирающий небо клекот, и подумал, что, может быть, шоферу следовало, наоборот, притормозить…

С обвальным грохотом рвануло в сотне метров поодаль от дороги. Взлетела снежная пыль, плеснулось пламя, вздрогнула земля, и черное облачко встало над ослепительно белым полем. Ухающее эхо покатилось за лес. Когда дым рассеялся, на снегу осталась круглая, будто циркулем очерченная, воронка. Язва, припорошенная по краям седоватой копотью.

— Дальнобойная щупает. По квадратам лупит, — сказал шофер и вывернул руль, объезжая снежный намет. — Кидает и кидает без всякого продыху.

«Беспокоящий артиллерийский огонь», — привычно подумал Барташов. Он знал, что бьют по площади, наугад выпуская снаряд за снарядом, рассчитывая не на поражение, а на психологический эффект. Методические разрывы угнетают солдат. Невольно думаешь, что вдруг следующая «дура» угодит в тебя. Вот и ходишь с оглядкой, чаще суешься в укрытия. Умная голова выдумала беспокоящий артиллерийский огонь…

Петр Михайлович поморщился. На участке дивизии этот огонь бил не только на психику, но и наносил чувствительные потери. Командир дивизии генерал-майор Зубец считал, что воевать люди должны только на переднем крае, и без нужды подгонял части и подразделения дивизии как можно ближе к боевым позициям. Тащил сюда и узлы связи, и склады, и мастерские, и тыловые хозяйства.

Порыв ветра распушил на дороге снежную крупку и кинул в лицо подполковнику. Петр Михайлович смахнул рукавицей колкие снежинки, и ему вдруг стало одиноко и холодно на пустынной дороге, где вокруг, насколько хватал глаз, лежал снег, снег, снег… Он был ослепительной белизны. На гребнях сугробов отливал голубоватым мерцанием, во впадинах темнел, казался плотнее и тверже.

Снег завалил воронки, присыпал на косогоре остов подбитого танка. Так, будто там был не развороченный снарядом, горелый металл, а забытая с осени копешка сена. Снег укрыл траншеи, засыпал ходы сообщения, навил сугробы над землянками. Снег скрыл раны, нанесенные земле. Даже на сожженных, изувеченных снарядами осинах вдоль дороги он навесил роскошные белые шапки. Казалось, придет тепло и зазеленеют осины так же ярко и буйно, как и их подружки, еще не убитые войной.

Подполковник вспомнил наблюдательный пункт.

В стереотрубу тоже был виден бесконечный снег. Он был одинаков для тех, кто сидел в траншеях на западном берегу, и для тех, кто скрыто ворочал кошачьи зрачки стереотрубы в потайном укрытии под корнями дуба.

Снег и укрывал и выдавал одинаково русских и немцев. Он до глаз засыпал наблюдателей в боевых охранениях, прятал разведчиков, выползших на нейтралку, и предательски выставлял напоказ каждый след, каждую лыжню.

Когда глаза устало заслезились от этой бесконечной однообразной белизны, тяжело бьющей в окуляры, Петр Михайлович передал трубу наблюдателю, отошел в угол и присел на корень.

— Гладенько, — сказал он начальнику разведки полка капитану Пименову.

— Как на вымытой тарелке, товарищ подполковник, — откликнулся худощавый низенький капитан. — Любая порошинка видна… Ночью ракеты палят, как спички… Мышь не проскочит.

Подполковник понял, что Пименов оправдывает своих разведчиков, которые уже месяц безуспешно пытаются добыть «языка». Вчера ночной поиск снова не дал никаких результатов. Немцы заметили разведчиков, едва те вышли на лед, и открыли такой огонь, что ребята насилу уволокли ноги.

— А тебе надо, чтобы немцы зажмурились? — насмешливо спросил подполковник. — Сам небось в четыре глаза смотришь. Они не дурее тебя.

Капитан мог не оправдываться. Если разведка полка не прошла, значит, пройти невозможно. Подполковник знал, что разведчики у него лучшие в дивизии. Пименов подобрал взвод разведки так, как подбирают семена-элиту, по зернышку.

— Не поморозились ребята? — спросил Барташов про разведчиков, ходивших во вчерашний поиск. — Фрицы ведь часов пять их на льду держали.

— Не поморозились, — ответил Пименов. — Уходил на наблюдательный, заглянул к ним… Блины пекли.

— Спокойное житье, — жестко сказал подполковник. — Полковые разведчики блины пекут.

— Пекут, — подтвердил Пименов, не уловив скрытого раздражения в голосе командира полка. — Из гречневого супа-пюре приспособились. Харитошкин сковородку смастерил…

— Отослал бы ты этого старикана под команду помпохоза… Тебе что, молодых мало?

— Харитошкин трех молодых сто́ит, — возразил Пименов. — На всю армию один такой в разведке… Он вчера в поиск ходил. Он, Орехов и Петухов… Самолучшая тройка. И не прошли.

В голосе капитана прозвучало огорчение. Вроде он считал, что разведчики дали какую-то промашку и не могли сделать пустяковину — пройти к немецкой обороне по ровной, как стол, заснеженной реке, где и заяц бы не пробежал незамеченным.

— Не расстраивайтесь, капитан, — успокоил его подполковник. — На войне всякое бывает… Хорошо, что целыми вернулись.

Барташов знал в лицо каждого из разведчиков полка. Знал и старшего сержанта Орехова, который водил вчера поисковую группу. Вместе с Ореховым он начал войну в сорок первом году в Заполярье. Там похоронил сына Сергея.

Страшна была для подполковника смерть единственного сына. Казалось, порвалась последняя ниточка, казалось, и самому не устоять. Почти два года прошло с той страшной осени, а боль так и не утихла. Видать, немного притупилась, а может, он притерпелся к ней?

В первые дни после того, как убили Сергея, Петр Михайлович не мог справиться с собой. Без нужды лез в самый огонь, лично поднимал в атаку стрелковые роты, ходил, не скрываясь, под обстрелом. Его считали безрассудно храбрым. Он и в самом деле был безрассуден — по-глупому искал смерть… Но вот повалялся в госпитале, подумал на досуге и излечился от дурости. Сообразил, что жизнь не понюшка табаку.

— Неужели опять будем в лоб наступать? — спросил капитан Пименов. — Вроде уж много нам фрицы шишек понаставляли. Поумнеть, бы пора…

— Умнеть всегда пора, — усмехнулся подполковник. — Давайте, капитан, придумайте что-нибудь этакое… Чтобы мы были целы и немцы пятки смазали.

— В лоб нельзя, не дойдем, — капитан приник к окулярам стереотрубы. — Морозы стоят, а лед прохудился, под снегом полыньи. Вчера в первом батальоне охранение сменялось, один нырнул под снег — и крышка. Паро́к только пошел.

— Ты мне панихиду не пой, — рассердился подполковник. — Твое дело подходы разведать, чтобы на них ни мины, ни полыньи, ни черта, ни дьявола не встретилось… Может, придется и в лоб наступать. Мы ведь люди подначальные.

— Кончать бы такие штучки, — отозвался Пименов, узкие глаза его смотрели на подполковника с угрюмостью и напряжением. — Третий год воюем. В лоб пойдем, он нас дурняком на снегу положит… Сколько раз пробовали, один хрен выходил.

— Ладно, не ершись, Пименов, — ответил Петр Михайлович. — Меня-то чего агитировать?..

Петр Михайлович понимал состояние капитана. Он не хотел на войне успехов, добытых любой ценой. Горько было сознавать, что иногда такие успехи становились единственной меркой, парализовывали волю и мысли. Тогда казалось, что кто-то невидимый стоит за твоей спиной. Не ты, а он управляет твоим сознанием, подчиняет его и безжалостно подхлестывает: «Вперед! Вперед!..»

В минуты, когда удается отделаться от этого навязчивого паралича и стать самим собой, рассудок вспыхивает бессильными протестующими мыслями: спятили, что ли, там? С ума, что ли, посходили?

Тогда ищешь смысл в приказах, но если его не находишь, ты все равно обязан повиноваться…

Прав капитан Пименов. По открытому месту, когда по тебе лупят и перекрестным, и кинжальным, и навесным, и заградительным, и всяким другим огнем, далеко не пройдешь. Хоть бы маскхалаты людям новые выдали. За зиму маскхалаты в клочья разодрались. Разведчикам помпохоз где-то изловчился достать, а у остальных не маскхалаты, а одно название. Хоть ползи, хоть в рост шагай, все равно на снегу будешь, как грач по первопутку…

Мысли подполковника оборвал натужный рев «виллиса». Врезавшись в глубокий снежный перевал, машина пробила с полметра и застряла.

— На диффер сели, — сказал шофер и загремел под сиденьем, вытаскивая лопату. — Когда эта проклятая зима кончится?

— Думаешь, лучше будет? — сказал подполковник. — Забыл, как в болотах по горло вязли?.. Хорошо, под Волчанкой трактор оказался близко, а то бы крышка «виллису». Один капот наверху оставался.

— Так там же гниль, товарищ подполковник. Гниль же под Волчанкой была, топь бездонная.

— И здесь будет, как только солнышко пригреет. — Барташов вылез из машины. — Вторая лопата есть?

Второй лопаты не оказалось. Шофер считал, что командиру полка не положено возиться под машиной. У него и своих забот хватает.

В воздухе снова закурлыкал снаряд. Летел высоко в тучах, и неизвестно было, где он упадет через несколько секунд.

Взрыв рванул метрах в пятидесяти позади «виллиса» на дороге.

Шофер, остервенев лицом, проворнее заработал лопатой, разворачивая сугроб на манер бульдозера. Интервалы между взрывами были десятиминутные, и за это время надо было успеть заскочить в лес. Кто его знает, куда очередная «дура» шарахнет? Могли фрицы и углядеть «виллис», они ведь, черти, глазастые…

И когда в небе снова глухо зашелестело, шофер газанул, с натугой осилил сугроб и прибавил скорость.

Очередной снаряд разорвался там, где дорога сворачивала в лес. Шофер объехал свежую воронку и облегченно нырнул за деревья.

Густой ельник по краям дороги был тихий и мирный, с шапками снега на лапах. В сторону уходили просеки со следами автомобильных шин и повозочных колес в рыхлом, размешанном снегу. На елках виднелись указки с названиями «хозяйств». Фамилии «хозяев» подполковник знал: здесь стояли саперы, там — минометчики, а тут — артдивизион. Среди фанерных, наскоро сделанных указок с фамилиями, написанными химическим карандашом, встречались и солидные, сделанные из струганых досок, а то и из дюраля. Надписи на них были выведены краской, фамилии «хозяев» подчеркнуты.

Петр Михайлович усмехнулся: «Ишь, бюрократию развели». Солидность указок его не обманывала. Он знал, что самая большая и нарядная указка у помпохоза его полка майора Андреясяна…

Дорога стала неприметно подниматься в гору. Ельник поредел, начался сосновый бор. Взметнув к небу пушистые вершины, сосны стояли, как литые колонны.

Барташов взглянул на часы и приказал шоферу:

— Налево… Заедем в медсанбат.

Майор Долинина сидела на корточках перед железной печуркой, где потрескивали толстые поленья. Евгения Михайловна жмурилась и терла друг о друга ладони, горячие от тепла печурки. Хорошо, когда в землянке топится печка и полощется в ее огненном зеве рыжее пламя. Хорошо, когда тепло.

В дверь землянки постучали.

— Разрешите, Евгения Михайловна? — услышала она знакомый голос.

— Входите, подполковник, — Долинина одернула на коленях юбку и повернулась к двери. — Присаживайтесь к огоньку.

Петр Михайлович снял ушанку, расстегнул полушубок и присел рядом на кучу поленьев.

— Мои разведчики приспособились из гречневого концентрата блины печь, — сказал он.

— А они вкусные, — отозвалась Евгения Михайловна и поправила обгорелым штыком головни. — Не пробовали? В следующий раз угощу.

— Пол-России еще не отвоевали, а уже блины печем, — ворчливо сказал Барташов. — Как подумаешь, сколько людей каждый день на войне гибнет, нехорошо на душе становится… Всю зиму на берегу толчемся и ни шагу вперед… Блины печь приспособились…

Петр Михайлович сам не понимал, почему он прицепился к невинным гречневым блинам. Какая разница, что готовят солдаты из пайковых концентратов? Вот так вопьется иной раз в голову глупейшая мыслишка, присосется, как пиявка, скоро и не отвяжется.

Конечно, не в блинах было дело. Просто хотелось, чтобы кончилась война. Об этом и думал подполковник каждый день, напряженно и неотрывно. То, что полк застрял здесь, перед рекой, было особенно обидным после того, как наступали от Вязьмы, вышибли немцев из Смоленска, вступили на белорусскую землю. Шли — казалось, не остановить, а потом ткнулись в реку, как головой в стенку, — и все застопорилось… Половину состава потеряли без толку. В этом был виноват и командир полка. Он должен был придумать что-то, измыслить такое, чтобы полк не тыкался, как слепой щенок. Значит, у него не хватило ума, не хватило сметки, опыта, таланта… Может, еще чего-нибудь, необходимого сейчас командирам стрелковых полков…

Но посылать батальоны в лоб, на бессмысленное уничтожение он больше не мог. Другого же ничего не придумал и потому злился.

— Что же вы тогда у печки сидите, подполковник? — насмешливо спросила Долинина. — У вас вон пистолет на поясе, автомат тоже найдется. Кидайтесь скорее на немцев, громите их, кончайте войну.

Петр Михайлович скорбно улыбнулся: на исхудалых скулах напряглись желваки. Насмешка Евгении Михайловны задела его.

Барташов и Долинина знали друг друга не первый год. В начале войны в уральском госпитале Евгения Михайловна три раза укладывала Барташова на операционный стол, пока не залатала накрепко ему плечо, разбитое осколками мины. После выздоровления, получив направление в действующую армию, Петр Михайлович помог врачу Долининой перебраться из тылового госпиталя на фронт и устроил так, что опытный хирург оказался в медсанбате той дивизии, в которой воевал и Барташов.

Перед майором Долининой, потерявшей мужа в первые годы войны, подполковник мог распахнуть душу.

— Не надо, Евгения Михайловна, — устало попросил он. — Я понимаю, что глупо горячиться… Просто сидит внутри заноза. Точит и точит каждый день… Накрутилось все, в комок смешалось. Порой не разберешь, где начало, где конец… А блины здесь ни при чем. Пусть их пекут на здоровье. Я и сам бы их попробовал…

— Худо, значит? — посерьезнев, сказала Евгения Михайловна. — Может, спиртику выпьете? Говорят, мужикам это в унынии помогает.

— Нет, не хочу, — Петр Михайлович потер подбородок. — В восемнадцать ноль-ноль должен быть у генерала.

И тут он понял причину своего раздражения. Он боялся разговора с командиром дивизии. Боялся, что снова получит приказ о форсировании рубежа. Боялся, что полк пошлют в бессмысленную, обреченную на неудачу атаку. В лоб на пулеметы, по открытому месту…

Евгения Михайловна ворошила штыком головни. Багровые крапинки пламени отражались в ее глазах.

— Боев нет, а медсанбат полный, — сказала она. — Каждый день везут с осколочными.

— Достают немцы, — отозвался Барташов. — Как кроты в землю зарылись, а они все достают… Ни к чему в обороне всю ораву к переднему краю тащить… Просил, чтобы разрешили тылы отодвинуть, генерал разнос устроил… Пусть, говорит, все к снарядам привыкают, пусть знают, как пули свистят. Набились, как сельди в бочке, вот немцы и не промахиваются.

Потрескивали в печурке дрова. Зло таращились красным светом отощавшие угольки. В трубе гудел ветер, скрипела дощатая, плохо пригнанная дверь землянки, и от нее тянуло холодом.

Хорошо было сидеть вот так у затухающей печки рядом с добрым человеком и думать не только о войне, но и обо всем другом. Что было, что есть и, еще интереснее, что будет. А как будет — никто не ведает. Даже думается об этом по-разному. Когда сидишь вот так у печки, думается светло. Когда от усталости голова свинцом налита, когда во рту сутки маковой росинки не было, когда полыхает вокруг смертный огонь и не веришь, что живой выйдешь, тогда о будущем думается тяжко, и кажется оно черным, как осенняя болотная ночь.

— Пора, — сказал Петр Михайлович, застегнул полушубок и поднялся. — Кажется, скоро вам работы прибавится.

— Похоже.

Долинина подумала, что нужно позвонить в санитарное управление и попросить, чтобы добавили медикаментов и перевязочного материала. Не положено, конечно, через голову начальства обращаться в санитарное управление армии, но там у Евгении Михайловны сослуживец по уральскому госпиталю — полковник медицинской службы Симин Борис Николаевич. Ее просьбу он выполнит. Ради нее Симин добился перевода в действующую армию. Отказался от должности начальника госпиталя, отказался от научной работы и, как мальчишка, побежал за ней.

Майор Долинина прикрыла глаза и вспомнила тот единственный вечер, когда пришла в гости к Борису Николаевичу, отмечала новоселье в комнате, где были роскошные радиаторы и тепло, как вязкая одурь, наползало со всех сторон. Вспомнила балку на потолке и Бориса Николаевича. Потом в коридоре госпиталя он сказал, что любит ее, и предложил выйти за него замуж.

Может, напрасно она отказалась? Время летит день за днем. На войне людей не только убивают. Они просто стареют, черствеют душой. Морщинок на лице война каждому прибавляет много. Глубокие они, военные морщины на женском лице, на женском сердце… Одиночество — штука несладкая.

А ведь решить все так просто. Стоит позвонить полковнику Симину и сказать, что согласна. И не будешь одна. Рядом будет муж, опора, защита. Стоит только снять трубку телефона…

…Снова гудел мотор «виллиса», и шофер, ругая погоду, крутил баранку этой американской драндулетки, которая бегает ровно только по асфальту, а на фронтовых дорогах от нее водителям мука. Диффер низкий, чуть проморгал — окажешься на брюхе и берись за лопату. Приписники из автобата — слабосильная команда. Если ждать, когда они дорогу расчистят, будешь загорать до морковкина заговенья…

Петр Михайлович слушал дорожную болтовню шофера и прикидывал, как ему поубедительнее доложить генералу, что наступление в лоб бессмысленно и ненужно…

— Что вы предлагаете, подполковник? — спросил генерал, уставясь на Барташова холодными глазами. — Сидеть и ждать? Дивизии нужен плацдарм именно здесь, в квадрате 12—26.

Барташов покосился на карту, расстеленную на столе. Да, плацдарм надо было создать на участке наступления его полка. Овладев высотами в излучине, можно надежно прикрыть переправу дивизии и обеспечить выход на грейдер, который начинался у поселка Ельнино. Грейдер шел к шоссе. Ударив по нему, дивизия могла отрезать немцам единственный путь отхода на запад, а потом… В общем картина получалась заманчивая, но захватить плацдарм пока не удавалось.

— Здесь обеспечение успеха наступления не только для одной дивизии, — повторил Зубец. Палец его с широким ногтем уперся в голубую подкову реки. — Здесь, именно здесь нам необходим плацдарм.

Генерал наклонился, и Петр Михайлович близко увидел шитые зигзагами погоны с большой звездой.

Штаб дивизии помещался в избе, которая чудом уцелела в деревне, выгоревшей до погребов. Кое-где сохранились печные трубы, нелепо выглядывавшие из сугробов. Странно было видеть холодные, ненужные трубы, растущие на снегу.

— Предлагаю разведать у противника стык и послать в тыл лыжников, — с натугой сказал Барташов.

— Не пройдут лыжники, — перебил его генерал, отлично понимая, что подполковник говорит несерьезно. — Разведка не прошла, а вы батальон лыжников хотите пустить? Распутица на носу. Не сегодня завтра все поплывет.

Генерал порывисто встал. Он был маленьким и толстоплечим. Шевелюра на тяжелой голове была всклокочена. Под глазами набрякли мешки.

Петр Михайлович неожиданно успокоился. Он понял, что не получит приказа о наступлении. Генералу тоже было ясно, что еще одна лобовая атака не принесет успеха. Как и Барташов, он напряженно искал выхода, думал, перебирая один вариант за другим, гонял штабных офицеров на передовую, сам мотался по полкам.

Но, как и Барташов, не находил решения и мучился своей беспомощностью. Барташов не знал, что генерал тоже боялся приказа командующего армией послать полки в лобовую атаку.

— Разведка второй месяц не может отыскать в обороне ни одной щелки, а вы про лыжный батальон… Утопия, подполковник, фантазия чистой пробы… Сложили мы ручки и успокоились, а немцев надо бить. Сейчас не сорок первый год, не те времена.

Генерал любил напоминать командирам первый год войны. Ему не пришлось бегать от немцев. В то время генерал командовал дивизией на Дальнем Востоке. В действующую армию пришел, когда дивизия развивала наступление на Смоленск.

Иногда Петру Михайловичу казалось, что Зубец считает каждого, кто отступал в сорок первом году, лично виновным в этом отступлении. Хорошо, что генералу не пришлось отступать. И плохо. Тот, кто хлебнул большой ложкой горя в сорок первом, помнит это крепко.

Генерал закурил папиросу, пустил в потолок струйку дыма, помолчал, невесело уткнувшись в карту глазами.

— Решено отложить операцию по захвату плацдарма, — неохотно сказал он. — Паводок будем пережидать… Не оправдали мы, подполковник, надежд командования.

Барташов понял, что генерал имел тяжелый разговор в штабе армии.

— Надо активизировать подготовку к будущей операции, — генерал раз за разом затянулся папиросой. Дым выпустил резко, густым клубком. — Сидим на бережку с закрытыми глазами. Надо разведать оборону до метра. Даром ваша разведка солдатскую кашу ест.

— Не могут пройти, — сказал Барташов. — Вчера поисковая группа снова возвратилась без результата.

— Сегодня послали? — генерал вскинул всклокоченную и оттого кажущуюся еще больше голову.

— Нет, сегодня не посылали… На льду под снегом промоины. Лучшие разведчики не могут пройти.

— Должны пройти, — настойчиво сказал командир дивизии. — Гоняйте разведку каждый день… Усильте ее и гоняйте.

— Будут большие потери, товарищ генерал… У меня в разведвзводе лучшие бойцы собраны.

— Хочешь, чтобы война без потерь была? — генерал прошелся по комнате. Рассохшиеся половицы проскрипели под бурками. — На войне живую силу приходится терять.

Петр Михайлович стиснул челюсти. «Живая сила» — он ненавидел этот хитрый штабной термин. Было в нем что-то подленькое. Казалось, не хватает человеку мужества сказать, что на войне убивают людей, и он каждый раз загораживался от своей совести этим удобным словечком.

Раньше, в сорок первом, Барташов и сам говорил: живая сила. После смерти Сергея ощутил, что живая сила — это живые люди… Живой Сережка… «Мертвая сила» — такого термина в военных уставах нет. Не придумали его штабисты. Мертвая сила на войне никого не интересует. Россия-матушка велика, людей на войну всегда хватало.

Петр Михайлович понимал, что война не может быть без потерь. Он не хотел бессмысленных потерь. Он не хотел, не мог допустить, чтобы его разведчики стали «мертвой силой». Чтобы дойти до этого простого соображения, надо было потерять сына, пройти отступление сорок первого года. Ни того, ни другого не испытал Зубец, поэтому ему легко посылать разведгруппы на смерть.

Подполковник ответил командиру дивизии, что обеспечит усиление разведки и активизирует действия ее в квадрате 12—26. О результатах будет докладывать ежедневно.

Генерал выслушал подчеркнуто четкий ответ командира полка и уловил в нем нотки протеста.

Трудно работать с такими командирами. С одной стороны, Барташов умен, смел и инициативен. В бою спокоен. При нужде первый из траншеи выскочит.

Но упрям до крайности. Бережет солдат, как гувернантка ребятишек. Мягкотелых генерал не любил, но и упрямство имеет свои пределы.

— Приказ об усилении разведывательных операций получите у начальника штаба, — генерал потушил папиросу и расстегнул ворот кителя.

— Есть! — Барташов козырнул и вышел, облегченно прикрыв за собой скрипнувшую дверь.

ГЛАВА 9

Юрка Попелышко грохнул на стол обшарпанный термос и сдернул ушанку.

— Налетай, братва! — крикнул он и вытер пот рукавом ватника. — Упарился. Солнышко сегодня в полнеба. С крыш капает, с деревьев. А на снегу от капели ямочки…

— На обед что? — спросил его Игнат Смидович, рябой широкоскулый богатырь с густыми бровями на обветренном, коричневом, как орех, лице. — Небось опять пустые щи притягнул?

— Суп фасолевый высшего качества, — Юрка откинул крышку термоса. — Первым из котла взял… Дневальный хозвзвода хотел вперед меня сунуться, но я трепанул, что старшина Маслов сахар выдает. Он к складу побежал, а я к котлу.

Юрка засмеялся, довольный, что ему удалось провести дневального из хозвзвода.

— На второе, Игнат, твое любимое, — сказал Юрка Смидовичу. — Бульба топтаная… Так, что ли, по-белорусски?

— Ты не балабонь, разливай, — Смидович сунул Юрке котелок и придирчиво смотрел, как тот орудует половником. — Ты набок-то не накреняй… У Маслова, что ли, обучался? Тот зачерпнет — вроде полная мера, а выльет — дна не покрывает… Плесни еще черпачок!

— На твое брюхо, Игнат, термоса не хватит, — сказал Попелышко, но добавил Смидовичу лишний половник. — Надо еще старшему сержанту оставить и Петухову.

— Гляди не забудь, — сказал подошедший с котелком разведчик Кудряшов, которого в разведвзводе звали просто Кудряш. — Петухов перетерпит, а старший сержант без еды свиреп. Без еды он становится как самый что ни на есть породистый эсэсовец.

— Ты бы, Кудряш, поосторожнее выражался, — посоветовал из угла сержант Харитошкин. — Услышит Орехов про эсэсовца, он тебе ума вставит.

— Ничего, — отмахнулся Кудряш и сбил на затылок шерстяной подшлемник. — Выше неба не посадят.

Бывший детдомовец Ленька Кудряш знал себе цену. Он умел кошкой прыгнуть на часового, швырнуть в блиндаж гранату, молнией метнуться в бункер и в то же мгновение сбить с ног налетевшего фрица.

Руки и ноги у Кудряша работали здорово. Голова только малость отставала. Когда капитан Пименов брал Кудряша в разведвзвод, он надеялся, что в разведке голова Кудряша получит развитие и тогда все будет в норме. Но капитан просчитался. Голова у Кудряша не смогла опередить его рук и ног. Поэтому Кудряша держали в разведвзводе на таких делах, когда надо было побольше шуму сделать.

В разведвзводе Кудряш был самым неутомимым охотником за трофеями. Он пламенно мечтал захватить у какого-нибудь стоящего фрица «дамский» пистолет. Нарядную и бесполезную немецкую пукалку калибра 6,3 миллиметра, изящную и маленькую, которую можно носить в кармане гимнастерки.

Разведчики уже устроились обедать, а Смидович все еще топтался с котелком возле Юрки.

— Не могу больше, Игнат, ребята сегодня все в сборе, — сказал Попелышко.

— Неразумный ты, Юрка, — вздохнул Смидович. — Четвертый месяц в солдатах, а голова как стреляная гильза. Может, через месяц я тебе этот уполовник салом бы отдал или сковороду жареной картошки отвалил, со шкварками.

Кудряш засмеялся.

— Наелись мы за зиму твоего сала, Игнат, уже по горлышко.

Дюжий Смидович не мог удовлетвориться котловой нормой, хотя по молчаливому согласию разведчиков ему наливали порцию раза в полтора больше.

Силу Смидовича уважали и берегли. В разведвзводе он специализировался на доставке «языков» из немецких траншей. Там, где нужно было два или три человека, Смидович управлялся один. Требовал только, чтобы «языков» пеленали в плащ-палатку. Терпеть не мог, когда они брыкаются.

Был Смидович медлителен и без нужды не ступал лишнего шага. Если поторапливали, объяснял, что за войну он уже нашагался, а впереди шагать еще много и вообще: «Тише едешь, дальше будешь».

Когда полк наступал, аппетит Смидовича получал полное удовлетворение. Разведчикам хватало трофейного питания, и ходить на кухню они считали ниже своего достоинства.

— На фрицевском аттестате живем, — солидно объяснял старшине Маслову Кудряш, забирая из кладовой только сахар и махорку.

В обороне разведчики вынуждены были садиться на котловое довольствие. Старшина Маслов не забывал пренебрежения к его заботам и мелко мстил строптивому разведвзводу. При раздаче он норовил поставить дневального разведчиков в хвост, придирчиво пересчитывал пайки хлеба и каждый половник супа. В обороне разведвзвод дружно ненавидел старшину Маслова.

Смидович от котлового довольствия сникал физически и падал духом. Ходил осунувшийся и неразговорчивый.

Сейчас у Игната был в ходу один, по его мнению, совершенно неотразимый довод: километрах в тридцати за линией фронта прямехонько по пути движения полка лежало родное село Игната — Дальняя Гута. С зимы Смидович уверял, что в Гуте он угостит разведчиков так, что те «полягут, где сидели».

Сержант Харитошкин не раз пытался урезонить Смидовича, что загадывать наперед во время войны — дело несерьезное. Шутка сказать, два раза пройдет война через Дальнюю Гуту. Видели, что от деревень остается, когда по ним война два раза прошагает…

Но Смидович был непоколебим.

— Наша деревня глухо легла. Болота кругом и леса. Не сунут туда фрицы нос. Да и жинка у меня хитрющая баба. Бывало, бутылку так спрячет, что в жизнь не найдешь. Уж если от меня умела хоронить, то от фашистов и подавно схоронит…

Кончались разговоры Смидовича и Харитошкина тем, что белорус оставался при своем мнении, а сержант вздыхал и говорил:

— Оказалось бы, Игнат, по-твоему, я бы потом наперед неделю тебе кашу отдавал.

— На что мне после Гуты твоя каша сдалась? — снисходительно откликался Смидович.

Сержанта Харитошкина считали в разведвзводе стариком. Перевалило ему за сорок, а, по общему мнению, солдатам в таком возрасте полагалось служить ездовыми в хозвзводе или охранять где-нибудь во фронтовом тылу склады с капустой.

Но Харитошкин вот уже полтора года командовал отделением в полковой разведке. Невысокий и тощий, как подросток, он умел проскользнуть тенью, проползти там, где, казалось, и ужа приметят, а потом пролежать без движения много часов подряд и высмотреть все дотошно и с такими мелочами, что иной раз у Юрки Попелышко и у Кудряша рот от удивления раскрывался.

Жизнь у Харитошкина была, как он сам выражался, разносторонняя: рыбачил на Каспии, мыл золото в Сибири, гонял плоты по Двине, потом стал строителем-монтажником и последние десять лет работал на крупных стройках.

В такой жизни Харитошкин нигде не осел, семьей не обзавелся и домом своим считал пензенскую деревеньку Куропаткино, где жила его старшая сестра. Харитошкин ее побаивался, аккуратно писал письма, а иногда, подкопив сержантское жалованье, посылал деньги.

Своей довоенной жизнью Харитошкин не был доволен.

— Несерьезно я жил, ветрено, — говорил он. — После войны на место осяду, сестру к себе выпишу и ребятенка, у которого родителей убили, возьму в дом.

Сейчас сержант сидел за столом и неторопливо, с тем уважением к еде, которое бывает у много работавших людей, черпал самодельной дюралевой ложкой фасолевый суп из котелка. Под ложку аккуратно подставлял ломоть хлеба.

Юрка Попелышко, управившись с раздачей, уселся с котелком напротив Харитошкина. Он с хрустом отщипнул от своей пайки румяную корочку.

— Опять хлеб перстом колупаешь? — скрипучим голосом сказал Харитошкин. — Беда с тобой, Юрка. По правилу — так тебя надо бы еще года два в детском саду держать, а ты вот в разведке оказался.

Юрка покорно вздохнул, вытащил финку и послушно нарезал хлеб. Под взглядом Харитошкина он принялся есть фасолевый суп так же неторопливо, без прихлюпывания и прочего шума.

Попелышко досадовал, что опять попался на глаза сержанту. После обеда тот обязательно прочитает ему какую-нибудь нотацию.

Не понимал Юрка, почему Харитошкин взялся наставлять именно его. Конечно, во взводе Юрка самый молодой. Но ведь и Кудряш только на четыре месяца его старше, а Харитошкин к нему не пристает.

С Кудряшом много не наговоришься. Он ухмыльнется, сделает тебе приветик и закроет дверь с другой стороны.

Юрка так не мог. Хоть и было бурчание Харитошкина как тупая пила по шее, сержанта Юрка уважал и стеснялся. Когда в разведке приходилось туго, Юрка держался поближе к Харитошкину, инстинктивно зная, что усатый сержант скорее других поможет ему.

Когда приходилось подтягивать ремешки на отощавших животах, Харитошкин ворчливо совал Юрке половинку сбереженного сухаря. Но держал сержант Юрку в черном теле и на слабые попытки возражать отрезал коротко и просто:

— Молчи, голоусый еще.

Что на это скажешь, если в девятнадцать лет усов у Юрки не было? Так, рос на губе какой-то пух. На усы он походил весьма отдаленно.

У Харитошкина же усы были стрелками, густые и жесткие, снизу обжелтевшие от курева. Настоящие солдатские усы, высший класс.

В маленькое окно избы, где расположился разведвзвод, било весеннее солнце. Желтое крыло света лежало на затоптанном полу. В проем двери тянуло прохладой, влажной от подтаивающего снега и терпкой от запахов соснового бора, где деревья уже украшались багряными свечками и пахли разлитым маслом.

В крошечной лесной деревеньке, которой чудом посчастливилось уцелеть, во время летнего наступления разместились штаб полка, комендантский взвод, хозяйственные подразделения, а в избенке на окраине остановились полковые разведчики.

Сейчас уж обвыкли солдаты на месте, вот в первые дни было как-то не по себе. В деревне не осталось ни одного жителя, ни большого, ни малого, ни старого. И никто не знал, куда они исчезли. То ли немцы угнали при отступлении, то ли просто их разбросала война.

И почему-то ни в одном доме не было дверей. Уцелели рамы, сохранилось много стекол, а дверей не осталось ни одной. Кто-то аккуратно снял их с петель и убрал неизвестно куда и неизвестно зачем. Когда разведчики первый раз пришли в эту деревню, дома жалобно зияли провалами в стенах, черными и пугающими, как беззубые рты, разинутые в немом крике.

А люди здесь раньше жили. На полатях валялись тканые дорожки, в погребах стояли кадки и крынки. На задах стояли копешки сена, а в сараях припасены были на зиму поленницы дров.

О прежней жизни в деревне напоминали только кошки. На войне кошки оказались самыми живучими из домашних животных. Скот немцы забирали, собак, осатанело лающих на чужих, пристреливали, а кошки оказывались целехоньки. Они приноровились скрываться от людей и постепенно дичали. На чердаках и в подпольях, в погребах и под развалинами кошки без помехи плодились, выращивали потомство, которое без человеческих рук дичало еще быстрее.

В то же время непонятная сила привязывала кошачьи стаи к родным домам. Какое-то дремлющее чувство заставляло кошек приходить по ночам на знакомые дворы, бродить по знакомым крышам и подпольям.

Апрельскими ночами отощавшие, поджарые, как волчата, кошки устраивали в деревне дикие концерты. Зеленые огоньки глаз хищно сверкали по крышам, драки завязывались такие, что даже видавшие войну солдаты не выдерживали и наугад крошили темноту очередями.

— Что-то Орехова долго нет, — сказал Попелышко, протирая горстью талого снега котелок. — Не застукали бы случаем фрицы.

Орехова с напарником немцы не обнаружили. Старший сержант и разведчик Петухов лежали на «ничейке», злились на солнышко и ждали темноты, чтобы возвратиться к своим.

Уже вторую неделю капитан Пименов каждую ночь гонял солдат к немецкой обороне. Задача была одна и та же — пройти и нащупать подходы. Пара за парой уходили разведчики, но выполнить задание не могли.

Орехов и Петухов ушли с полуночи. Лесом, хоженной много раз тропкой, подошли к передней траншее. Выкурили по последней цигарке и выползли на лед. По ночам еще схватывали заморозки. Лужицы задергивались хрупким льдом, снег становился крупитчатым, хрустел под ногами. Подтаявший за день наст схватывался ножевой корочкой. Ползти по такому насту — одно мучение.

Ночь была облачная, угрюмая и густая. Ветер шумел в невидимых деревьях и побрякивал обледенелыми ветками тальника так, будто в темноте паслись стреноженные лошади с добрыми мохнатыми губами. Щипали траву, позванивали удилами.

В небо взлетали ракеты. Они проливали мертво мерцающий, прерывистый свет, в котором еще сильнее ощущалась темень, навалившаяся со всех сторон на землю.

Люди, сидевшие друг против друга на берегах реки, отпугивали страх ракетами и короткими очередями контрольных пулеметов. Пули прожигали в сугробах и заметах длинные желобки.

Разведчики ползли медленно. Когда вспыхивала ракета, они распластывались на льду. Белые халаты сливались со снегом. Высмотрев, как, косо падая к земле, меркнет желтый огонь и, потеряв силы, проваливается в набежавшую темноту, успевали проползти метр-другой и снова замирали.

Орехов прикидывал, что они подползут к проволочному забору под кручей и в предрассветной зыбкой мгле, когда ветер приносит туман, а часовые начинают клевать носом, может быть, сумеют прорезать проход и выйти на берег. Зароются там в снег перед носом у немцев и послушают, чем фрицы занимаются и какой похлебкой их кормят.

Ночь неприметно тронулась. Светало неохотно и тягостно. Казалось, темнота сопротивлялась и не хотела отступать. Наплывал промозглый туман. Он свирепо прошивал полушубки, ватники, свитера и облеплял тело холодящей сыростью.

К проволочному забору разведчикам подобраться не удалось — лед отошел от берега.

— Приехали, — зло шепнул Орехов, — отходились, значит, за реку.

— Лед скоро пойдет, — поддакнул еле слышно Петухов и обтер рукавицей влажный надульник автомата. — Сколько ползли — и, выходит, зря… У меня на пузе аж мозоль набилась… В обрат повернем?

Поворачивать Орехову не хотелось. Три часа лезли по этому проклятому насту, а теперь поворачивай за здорово живешь. Да и не просто выйти обратно. На полпути совсем светло будет. Дадут тогда фрицы прикурить.

— Не пойдем, — решил старший сержант.

Разведчики отползли от промоины. Еще с зимы на льду осталось много трупов. Ветер и поземка навили над ними милосердные сугробы. Разведчики отползли за один из таких сугробов, вырыли в нем нору. Сначала было холодно и сыро. Потом притерпелись, понемногу забыли про озноб и перестали ворочаться.

Они должны были пролежать в сугробе до вечера.

Едва успели устроиться в снежном логове, как темная пелена ночи круто прорвалась, будто ее располосовали наискось. Свет пролился с неба, откинулся от заснеженных полей, прокатился по крутояру, приплыл откуда-то издали с ветром.

Когда Орехов уходил на задание, командир разведвзвода лейтенант Нищета сказал, что прошлой ночью пехотинцы слышали на немецкой обороне звук пилы, и попросил разобраться, что бы это могло означать. Может, новые блиндажи строят, а может, просто дрова на передке пилили?

Сейчас разведчики лежали в сотне метров от немецкой траншеи и слушали разные звуки, которые в обычное время люди не замечают. В утренней тишине звуков было много. Хрустел наст под ногами часовых, раздавались приглушенные голоса. Кто-то ругался скулящим голоском, брякали котелками.

Звуков пилы разведчики не услышали. Не слышно было, чтобы и кололи. Видно, матушке пехоте померещилось. Не просто через реку услышать, что немцы в траншее пилят. Для этого слух требуется музыкальный, а пехотинец зимой норовит шапку плотнее натянуть и в воротник уткнуться.

— Пожуй, Орехов, — прошелестело возле уха, и Николай увидел сухарь.

Лицо Петухова, обветренное и губастое, с мелкими морщинками у глаз, было, как всегда, спокойным. Хладнокровию и выдержке этого вологодского колхозника завидовал весь взвод. Не было такой силы, которая заставила бы Василия Петухова испуганно шарахнуться, кинуться без оглядки, засуетиться неловко, без толку.

Петухов, по мнению Николая, был человек с чудинкой. Однажды он признался старшему сержанту, что ему на войне нравится.

Когда Орехов вытаращил глаза, услышав такую штуку, Петухов разъяснил почему. Оказывается, до войны жизнь у Петухова была хоть в петлю полезай. Покладистого и мягкосердечного Василия женила на себе соседка-вдова, на десять лет его старше, да с четырьмя ребятишками.

— Месяца два прожил — как по маслу катилось, а потом как по чертовым головам, — признался Петухов.

— Зачем же ты женился?

— Ребятишек ейных жалко стало… Била она их, елкин гриб, без совести и ругала.

Характер Пелагеи после свадьбы не поправился. Под горячую руку она стала поколачивать и мужа. Сдачи Василий дать стеснялся. К тому же знал, что рука у него тяжелая, и опасался ненароком изувечить строптивую жену.

Колхоз, где работал Петухов, был захудалый.

— Раньше мы берестяные коробья плели, а как в колхоз вступили, коробья делать воспретили. Сейте, говорят, пшеницу. Не родит она у нас, холодно ей… Помидоры еще, помню, велели сажать — новые культуры осваивать… В общем, доработались так, что с хлеба на воду. Одной картошкой семью не укормишь. Я по вечерам всякую обутку шил и зашивал, столярничал, тем и поддерживал ребятишек, а сам уж как придется… Когда в армию забрали, так досыта есть стал…

— На войне ведь убить могут, — сказал Орехов. — Не боишься?

— Судьба придет, так и на гулянке умрешь, — отмахнулся Василий. — Вон у меня двоюродный брат, он на пасху яйцом задавился. На спор крутые яйца глотал, а смерть и приди. Разве может человек знать, где его жизнь кончится?

Помнится, выкурили они тогда с Петуховым по доброй самокрутке, и под конец разговора Василий сказал Николаю:

— Как подумаю, что после войны придется мне к Палашке возвращаться, аж волосья под шапкой шевелятся… Ты только ребятам не говори… Зубоскалить, елкин гриб, начнут, а я этого не люблю.

В немецкой траншее что-то приглушенно звякнуло, металл о металл, раздался надсадный скрип дерева, нестройный гомон голосов.

Орехов повернул голову и встретился с вопросительным взглядом напарника. Маленькие, острые, как шильца, глаза Петухова настороженно блестели в глазницах.

Металлический скрежет повторился, но потом земля вздрогнула от глухого удара.

В голове Николая вдруг отчетливо всплыла полузабытая картина. Летом, когда наступали на Смоленск, разведчики прошли в тыл и затаились возле дороги, выжидая темноты, чтобы подорвать мост. На дороге остановились два немецких тягача с автоплатформами. На платформах были бронеколпаки. Немецкие саперы начали сталкивать вагами бронеколпаки на землю. Когда один из них упал, так же глухо, как сейчас, ухнула от удара земля…

Орехова вдруг осенило: да ведь немцы укрепляют оборону. Вчера пилили, готовили брусья, прокладывали их по траншее, чтобы протащить бронеколпаки на место.

Как укрепляются, сволочи! Проволоку намотали, мин натыкали на каждом шагу, а теперь еще бронеколпаки устанавливают. Занозистая штука эти бронеколпаки. Не каждый снаряд прямым попаданием возьмет. Поставят там фрицы крупнокалиберные «геверы» и будут лупить в самую печенку. Вдоволь красной лапши накрошат…

До полудня разведчики услышали в немецкой траншее три глухих, тяжких удара.

Больше ничего сто́ящего услышать не удалось. Разведчики лежали и терпеливо дожидались сумерек.

Петухов смотрел на искалеченную снарядами ветлу под кручей и думал, чем же виновато на войне дерево. Его-то зачем изувечили? Ствол разодран, кора висит лоскутами, как отмороженная кожа. Вместо веток торчат три короткие культяпки. Никто не метил в эту одинокую ветлу под берегом, и она оказалась иссеченной от верхушки до комля. Оживет ли теперь, выбросит ли по теплу хоть пригоршню листьев или уже не отойдет, так и догниет стоя?..

Орехов лежал в сугробе и думал, что наконец-то кончается зима.

Больше года прошло, как Николай снова на фронте. Теперь уже далеким кажутся и сопки Заполярья, где он начинал войну летом сорок первого года, и госпиталь, и деревня Зеленый Гай на берегу Иссык-Куля. Потом было четыре месяца полковой школы, лычки сержанта и торопливый эшелон на запад. Было наступление, тяжелые бои под Витебском, медсанбат, маршевая рота и чудом встреченный на военных дорогах подполковник Барташов Петр Михайлович.

Летом солдату легче. В снегу много не вылежишь, руки-ноги не слушаются, заколеешь. Разведчики хоть еще ползать должны, а снайпера, например, заберутся в снежную нору и сидят в ней безвылазно, немца сторожат.

«Интересно, ушла Валя сегодня на «охоту»?» — вспомнил Николай свою фронтовую знакомую — дивизионного снайпера Грибанову.

Первый раз они встретились осенью. Орехов и Кудряш выходили из немецкого тыла. Кудряш напоследок соблазнился распахнутой дверью блиндажа и швырнул туда гранату. Уходить пришлось под огнем в разные стороны. Это всегда сбивало преследователей с толку: за кем гнаться? Пока решали, разведчики успевали выиграть спасительную пару минут, спасительную сотню метров.

Кудряш нырнул в лощину, и немцы потеряли его из виду, Орехов же оказался на огромном поле, с весны вспаханном, а потом заброшенном. Он полз в борозде, а вдогонку ему строчили из пулемета и автоматов, отсекали путь, заставляли петлять, кидаться в стороны или лежать, уткнувшись в дернины, и слушать, как впритирку над головой свистят пули.

Вдруг с восточного края поля сухо треснул винтовочный выстрел, и сразу же осекся немецкий пулемет, перекрывавший дорогу. Старший сержант быстро пополз к укрытому месту. Затем снова треснул выстрел, и свист автоматных очередей над головой стал жиже.

Разбираться, что к чему, было некогда. Орехов одолел злополучное поле, прыгнул за куст ивняка и провалился во что-то темное. Стукнулся головой, увидел перед собой винтовочное дуло и вскинул автомат.

— Свои, дружок, — раздался в полутьме голос, а рука отвела в сторону его автомат. — В ножки надо кланяться, а ты пушкой грозишься.

Только тут Орехов рассмотрел в полутьме глубокого укрытия, устроенного под кустом, молоденького солдата.

— Спасибо, браток, — сказал он, уселся у стенки, отдышался и попросил: — Может, табачком выручишь? Трое суток не курил.

В ответ услышал смех и разглядел, что перед ним девушка. Снайпер в брезентовом пятнистом костюме. Брюки измазаны глиной, капюшон стянут шнуровкой под подбородком.

— Сильна! — удивился Николай. — Значит, проявила о разведчике женскую заботу?

— Жалко стало, — в тон ему согласилась девушка. — Гляжу, барахтается в полосе кутенок… Вот-вот его фрицы за загривок схватят, ну и пожалела… Я к несмышленышам добрая.

Глаза девушки прищурились и с вызовом глядели на Николая. Что, мол, еще хочешь сказать? Мы умеем разговоры разговаривать…

Орехову стало неловко. Снайпер его выручила, а он с подковырками полез. Он смутился и пробормотал что-то насчет того, что не забудет, как она ему помогла.

— Хоть бы назвался, что ли, — сказала снайпер. — А то мне и перед девчатами похвастаться нечем будет. Скажут — сочиняю.

Орехов назвал себя и спросил имя девушки.

— У меня фамилия, — поправила она. — Младший сержант Грибанова… Другой раз будут немцы по полю гонять, так и кричи: «Грибанова!» Помогу.

— Остра ты на разговор, товарищ младший сержант.

— Так теперь только острое и в ходу, — отозвалась снайпер и, снисходительно оглядев смущенного Орехова, улыбнулась. — Ладно, парень, не обижайся. Я ведь за этим пулеметчиком неделю охотилась. А на тебя он, как на подсадную утку, клюнул и открылся. Автоматчика я уже так, для ровного счета, цокнула. Чтобы лишний фриц воздух не портил… Теперь ползи, мне работать надо. Напарник твой метров двести ниже по лощине вышел. Дожидается где-нибудь в кустах… Иди, парень, чего уставился, не икона ведь.

Она, видно, заметила смущение Николая, а может, почувствовала, что тот едва держится на ногах, и подобрела.

— Лесом спокойно пройдешь, — сказала она. — Вот уж не думала, что в разведку таких долговязых берут… Родом-то откуда?

Николай ответил, что с Белого моря.

— Ух, так мы ж, оказывается, земляки? — удивилась девушка. — Я ведь тоже архангельская, из-под Мезени.

Помолчала и добавила:

— Валей меня звать. Грибанова Валя. Может, еще увидимся?

Увидеться за зиму им довелось несколько раз. Раза три на передовой, один раз мельком на дороге и еще раз в дивизионных тылах, где располагался взвод девушек-снайперов.

Сейчас Орехов перебирал в памяти эти встречи и думал, что летом и Вале воевать будет легче.

Когда в лесу засиневатились сумерки, разведчики вылезли из-под снега и поползли обратно. У берега под Ореховым лед треснул и стал прогибаться. Он рывком кинулся в сторону, и разведчиков заметили немцы. Они долго хлестали по льду из пулеметов. Разведчики лежали неподвижно и думали, попадут в них паршивые фрицы или промажут?

Орехов зашел за дощатую перегородку, где размещался командир взвода лейтенант Нищета, и доложил результаты разведки.

— Три дота с бронеколпаками? — переспросил лейтенант. Он сидел на скамейке, положив ногу на ногу. Трофейная стеариновая плошка освещала продолговатое с узкими скулами лицо. От взъерошенных бровей на лоб ложились смешные тени. Нос у лейтенанта был сапожком, глаза широко расставлены. Волосы расчесаны на аккуратный пробор, у висков пушистые бачки.

Молод был лейтенант Нищета. В девятнадцать лет назначили его командовать взводом разведки, где только Юрка Попелышко, который, по общему мнению, был сосунок сосунком, оказался младше лейтенанта всего на три месяца. Поэтому Нищета старался изо всех сил выглядеть взрослее, говорил начальственным баском, без нужды придирался и считал, что главное — это держать взвод в кулаке.

На Орехова лейтенант смотрел начальственно и въедливо, допытывался, почему тот считает, что три дота усилили бронеколпаками. Может, это и вовсе не бронеколпаки были, а просто немцы лес для бункеров приволокли и скидывали бревна в траншею?

Орехов стоял в мокром полушубке, голодный и злой, и еле сдерживал раздражение. Он объяснил зануде лейтенанту, почему считает, что это были именно бронеколпаки.

С подола полушубка капало на пол. Было душно и жарко от натопленной печки. Глаза слипались, голова была тяжелой и тупой.

— Наверняка колпаки, — вяло говорил Орехов и наугад тыкал пальцем в карту. — Вот здесь три штуки…

— А может, больше? — лейтенант уставился на Орехова. — Вы же не видели, на слух только…

Николай переступил с ноги на ногу. Попадется же на солдатскую голову такой сундук, как их взводный! Разве растолкуешь ему, что можешь говорить только о трех… Черт его знает, может, их на обороне у немцев два десятка? Что слышал, о том и говорит.

— Надо было посмотреть, — сказал лейтенант. — Приносите непроверенные данные.

— А вы проверьте их, — вскипел Орехов. — Сходите в траншею и пересчитайте. Может, немцы вам ворота откроют?

— Не забывайтесь, товарищ старший сержант. — Нищета встал и поправил ремень. — Надо будет, и в траншею схожу.

У командира разведвзвода были со своим помощником сложные взаимоотношения. Дело в том, что зимой старшему сержанту Орехову довелось два месяца командовать разведчиками. Командир полка обещал Орехову, что представит его к офицерскому званию. Но тут из дивизионного резерва прислали на разведвзвод этого лейтенантика. Николай обиделся, сдал Нищете командование и теперь недоверчиво следил за каждым шагом командира, за каждым его жестом, каждым словом. Нищета это чувствовал и, в свою очередь, держался с помощником сухо и настороженно.

От печки душно морило теплом. Николай расстегнул полушубок и вытер ладонью лицо.

— Что с вами? — лейтенант пристально посмотрел на Орехова.

— Спать хочу. Двое суток не спал… За пазухой и то мокро.

Голос у Орехова был злой, спотыкающийся.

Лейтенант вдруг разглядел свирепую усталость старшего сержанта.

Он суетливо кинулся в угол. Что-то забулькало, и старший сержант увидел возле себя кружку.

— Выпей, Орехов, — сказал лейтенант. — Выпей, враз согреешься. Потом иди спать. Если три стука слышал, значит, три бронеколпака и было…

«Чудной», — неожиданно подумал Николай, ощущая, как проходит злость на лейтенанта.

— Слушай, Орехов, ты, может, у меня ляжешь? Скамейки сдвинем, и ложись. Здесь тепло…

— Нет, пойду к ребятам, — сказал Николай и отдал лейтенанту кружку с водкой. — Возьмите, меня своя порция дожидается.

Лейтенант растерянно моргнул и послушно взял кружку. Лицо его было и виноватым и обиженным.

Когда Орехов ушел за загородку, командир взвода слил водку в алюминиевую флягу, где скопилось ее уже по пробку. Водку Олег Нищета не любил, пил ее по нужде и с великим отвращением, но свою норму у старшины Маслова получал одним из первых, и старшина считал лейтенанта человеком пьющим.

Затем Нищета расстегнул планшет, написал разведдонесение, отметил на карте данные о дотах с бронеколпаками и отправился с докладом в штаб.

На дворе была темень, как в погребе. Ветер явственно нес из лесу ростепель. Звучно капала вода и журчала под рыхлым снегом задорными ручейками.

На крыше сарая светилось десятка полтора кошачьих глаз. Когда лейтенант проходил мимо, над его головой раздался душераздирающий вой. Нищета невольно отпрянул от сарая, выхватил пистолет и прицелился в гущу зеленых огней.

Но стрелять не стал. Усмехнулся, сунул пистолет в кобуру и громко поманил:

— Кис-кис! Кисаньки!.. Кис-кис!..

Вопли на крыше сразу смолкли. Зеленые точки замерли, потом их будто ветром смахнуло в темноту.

Над лесом взлетали и опадали ракеты. Густо шумели сосны, и запах пролитого масла был еще отчетливее.

Немецкие батареи вели беспокоящий огонь.

ГЛАВА 10

Мутная вода у дальнего берега отливала горелой жестью. Половодье равнодушно несло войну. Плыли разбитые двуколки, снарядные ящики, измочаленные бревна, проплыл обгорелый кузов автомашины, понтон с погнутыми поручнями. Вздувшийся труп лошади масляно лоснился, оскаленная морда колыхалась на волнах, светила сахарными зубами.

Пронесло немца. Голова разбита, руки раскинуты, как весла. В ногах запутался ремень противогазовой коробки, и она плыла вслед как буек.

Проплыл труп в серой шинели. Лицо остроносое, до блеска отмытое водой. Видно, вытаял где-то из-под снега брат-славянин, подняла его река на свою грудь и понесла мимо лесов и полей, мимо солдатских окопов и городов. Успокоит ли она его, предаст ли земле? Может, приткнет к ивняку на завороте. Может, какая-нибудь добрая душа и похоронит солдата…

Ветер шало полоскал воду, мял ее, разгонял рябую волну. Небо было невиданно высокое, и в нем тянулись перелетные птицы. На синих рассветах из глубины леса слышались осторожные рулады дроздов.

В окопах грязь стояла по колено. Ведрами, жестянками, котелками вычерпывали солдаты воду и материли весну, солнышко, немцев, которые сидели на нагорном берегу и горя не знали. Мечтательно вспоминали зиму, когда земля была каменной, а добрые полушубки спасали от холодов.

Хрипели в грязи, кашляли синим дымом и гробились на дорогах машины. По ступицы вязли повозки, буксовали в болотном киселе танки и тягачи.

Только солдатские ноги одолевали грязь, распутицу, водомоины и разбухшие болота. Глохли моторы, а солдатские злые, натруженные руки вытаскивали из грязи трехтонные грузовики, волокли по хляби пушки, гатили переправы и мостили дороги, тащили цинки с патронами, снарядные ящики, мешки с сухарями.

Все понимали, что, когда вода войдет в берега, начнется наступление. А пока жизнь шла навыворот. Днем регулировщики загоняли всех в укрытия, не давали ни проезду, ни проходу. Командиры ругались за каждый костер, разведенный, чтобы обсушиться и хлебнуть кипяточку для обогрева вконец захолодавшей в болотине солдатской души. Ночью же все приходило в движение. Урчали на дорогах машины с потушенными фарами, приглушенно на малом ходу двигались танки. Брели связисты с катушками, у кухонь выстраивались подносчики с термосами, приходили в землянки почтальоны, катили офицеры связи, сменялись наблюдатели и боевое охранение.

В медсанбат приехал полковник медицинской службы Симин.

Евгения Михайловна, возвратившись с операции, услышала, как зарычал «виллис» и скрипнули тормоза. «Начальство, кажется, заявилось», — вздохнула она и перепоясала ремнем гимнастерку.

— Ругать будете за полночный визит? — спросил Борис Николаевич, шагнув из темноты в желтый круг света, разлитый светильником из снарядной гильзы с затычкой на боку.

— Слушаю вас, товарищ полковник, — сказала Евгения Михайловна и пригладила волосы на висках.

— Не надо так официально, Женя, — Борис Николаевич просительно посмотрел на нее.

И были у него такие глаза, какие бывают иногда у бездомных собак. Они и грустные, и просительные, и ожидающие — все вместе, и не поймешь, что из этого главней.

Пальцы гладили отворот шинели. На зеленой петлице блеснула эмблема, напоминающая о хрупкости человеческой жизни и о мудрости ее обережения.

Евгения Михайловна опустила на стол вялые руки, подумала, что Борис опять начнет трудный, тягостный разговор. Два года продолжался этот разговор, то притухая, то разгораясь, словно костер, забытый в поле.

Как тень ходит за ней полковник Симин, говорит о своем чувстве так растерянно и беспомощно, что жалость иногда, будто хмарь, окутывает душу и сто́ит больших усилий удержаться, не сказать «да».

— Мне предложили вернуться в Киев, — вполголоса, через силу сказал Борис Николаевич. — Восстанавливать клинику, начинать научную работу.

— Я рада за вас. — Евгения Михайловна подняла голову и увидела тусклое, застывшее лицо полковника. — Будете дома, интересная работа…

Говорила и чувствовала фальшь в словах, в голосе, в душе.

— Я не дал согласия. — Борис Николаевич с силой сжал подбородок. — Нельзя жить на могиле. Я же видел, как они погибли… Маша, Аленка… все. Вышел за папиросами, а тут бомбежка. Побежал, а к дому не подступиться, горит. У меня квартира была на шестом этаже… Потом эта проволока в лагере…

Евгения Михайловна увидела на запястьях Симина знакомый бугристый шрам.

— Страшно возвращаться к воспоминаниям, — признался полковник. — Война не только свист пуль, не только операционные столы, где мы ковыряемся в разорванном человеческом теле. Война — это глубже, Женя. Иногда так глубоко, что не найдешь хирурга, чтобы вытащить осколки, которые не в тело попали — в душу впились…

— Нельзя так, Борис Николаевич. — Евгения Михайловна тронула полковника за рукав. — Нельзя, поймите вы…

Глаза Симина были неподвижны. В них лежал неровный отблеск самодельного окопного светильника. Евгения Михайловна понимала, как мелки, неуклюжи ее утешения.

Симин не слышал их. Он снова видел оранжевое пламя, рвущееся из знакомых окон шестого этажа, нелепую зазубрину изломанной взрывом стены. Видел проволоку немецкого лагеря на окраине города. Колючую проволоку, натянутую на неструганные столбы, снизу доверху, частыми рядами… Ему повезло, ему удалось пройти, удалось выцарапать землю под проволокой, выползти из-под колючего забора.

— Я отказался вернуться в Киев. — Борис Николаевич встал и медленно принялся застегивать пуговицы шинели. — Из санупра ухожу нейрохирургом в госпиталь. Так что больше я вам не начальство.

Он ушел из землянки, не сказав на этот раз ни слова о своих чувствах. Ушел, не почувствовав, а надо ли ему остаться?

За дверью заурчал «виллис», скрежетнула изношенная передача, хрустнула под колесами ветка. И все стихло.

Евгения Михайловна накинула на плечи безрукавку, зябко свела мех под подбородком, уселась на то место, где только что сидел Борис Николаевич, и так же, как он, уставилась на светильник неподвижными глазами.

Огонек едва освещал стены, затянутые плащ-палатками. Накат потолка был массивен, непомерно тяжел для маленькой землянки. Пузатые бревна давили сверху, невольно заставляли горбатиться.

На рассвете впервые потянуло теплым ветром. Он прошелестел в соснах возле медсанбата и спустился к реке. Растрепал на берегу ивняки, кинул в дряблую дрожь молодые осинки, прокатил клок прошлогодней травы и примчался к березке, стоявшей на пригорке возле воды.

Ветер пахнул в лицо двум солдатам, лежавшим в окопчике под березой.

Юрка Попелышко сбил на затылок шапку и потянулся. Затем поднял глаза, посмотрел на бесконечную и хрупкую синь утреннего неба и увидел на нижней ветке крохотный зеленый огонек.

— Листочек! — удивился Юрка и толкнул локтем Орехова. — Гляди, Коля, что за ночь получилось… Чудеса! И ветер теплом пахнет. Чувствуешь?

— Ага! — откликнулся Орехов и тоже стал разглядывать крохотный зеленый листок, проклюнувшийся из березовой почки. — Теперь вода быстро на убыль пойдет.

Помолчав, он взглянул на заречные откосы и добавил:

— Наступать, значит, скоро будем, Юрка.

— Уж скорей бы, а то торчим в болоте, и ни шагу вперед, — бойко ответил Попелышко. — Трахнем фрицев по морда́м.

Николай неприметно улыбнулся. Юрка был всего на два года моложе его, но казалось иногда, что между ними разница в десять лет. Николай тоже ждал весну и теплый ветер, пахнувший в лицо, тоже учуял. А зеленый листок первым все-таки приметил Юрка. Наверное, потому, что воевал Юрка всего четыре месяца и страшного боя еще не видывал, в упор в человека не стрелял и его смертного крика не слыхивал…

Зимой, когда пришло очередное пополнение и капитан Пименов вместе с тогдашним командиром взвода разведчиков старшим сержантом Ореховым отправились выбирать добровольцев в полковую разведку, Николай сразу приметил высокого солдатика с разрумянившимся на морозе лицом и большими карими глазами. С первого взгляда Юрка чем-то напомнил ему Сергея Барташова — друга, погибшего в Заполярье.

Вздрагивающим от волнения голосом солдатик попросился в разведчики.

Капитан, иронически прищурясь, осмотрел солдатика. На голове у того куколем была натянута не подходящая по размеру ушанка.

— Давно в армии? — спросил Пименов. И услышал, что в армии рядовой Попелышко уже давно, второй месяц пошел, как в армии.

Капитан шагнул дальше вдоль строя, но Орехов неожиданно предложил:

— Возьмем его, товарищ капитан.

Пименов крутнулся и удивленно уставился на старшего сержанта.

— На кой ляд он тебе нужен? Ему еще соску давать надо, а ты его в разведку хочешь.

Орехов повторил свою просьбу, и капитан сдался.

— Бери, под твое начало пойдет сокровище… Будешь из него человека мастерить… Два шага вперед!

Так Попелышко попал в разведвзвод, где из него начали «мастерить человека».

Дело это оказалось трудным. Мешала какая-то непостижимая наивность Юрки, его огромная вера в доброту и справедливость людей, которая и удивляла и смешила одновременно.

В первый же день Юрка променял Кудряшу за немецкий штык-кинжал наручные часы, а Асланову отдал поносить кожаные перчатки. Затем на Юрку дружно свалили дневальства, мытье котелков и другие хозяйственные дела.

На первых порах Орехов не вмешивался, решив, что Попелышко сообразит и не будет безропотно подставлять шею. Потом понял, что этого не дождешься, и вмешался. Он отстегнул от пояса Юрки тупой немецкий штык и возвратил ржавую рухлядь Кудряшу. Тот понимающе усмехнулся и отдал часы.

Асланов перчатки не вернул. Сказал, что потерял, и предложил взамен две пачки махорки. Когда Орехов нажал на Асланова, разведчик отвел его в сторону и признался, что перчатки он подарил регулировщице из автобата.

— На чужое добро, выходит, кобелился? — громко спросил Орехов.

Асланов испуганно попросил его говорить потише и добавил к махорке новые суконные портянки.

Портянки Юрке были нужны, так как свои он потерял еще в маршевой роте, поэтому Орехов не стал изводить Асланова. Все равно кожаные перчатки на фронте не нужны. Взять на фронт такую бесполезную для солдата вещь мог только Юрка Попелышко…

— Трахнуть, значит, тебе фрицев хочется? — сказал Орехов. — Они, между прочим, умеют сдачи давать… Дорого нам тот крутой бережок достанется. На воде будешь на виду, как на блюдце. В таких переплетах полка дня на четыре хватает.

— Как на четыре? — не понял Юрка.

— Просто… Счет в штабах такой есть. Кажется, по закону больших чисел, — объяснил Николай. — Расход большой получается личного состава и боевой техники.

Орехов покосился на Юрку. Тот лежал, подоткнув под подбородок кулаки, и смотрел на воду.

Думал Юрка уже не о немцах, которые сидели за рекой, не о том, что через неделю-другую придется вышибать их из траншей, где были доты с бронеколпаками.

Юрка вспоминал весенний вечер на Воробьевых горах у Москвы-реки. Был тогда вот такой же теплый ветер, и на деревьях распускались почки. Только Юрка не лежал в окопе, а сидел на скамейке, и рядом была Светланка. Юрка накинул на нее пиджак. Потом, сделав вид, что придерживает пиджак, обнял Светланку за плечи. Она, видно, тоже опасалась, что пиджак соскользнет, и прижалась к Юрке.

Пятый день от нее нет писем. Все время аккуратно писала, а тут пять дней прошло, и ни одной строчки. Юрка смотрел на воду и мучительно думал, придет сегодня письмо или нет. Потом стал вспоминать последнее письмо. Начиналось оно так:

«Милый Юрик! Пишу тебе с лекции. Знаешь, после твоего последнего письма перечитала «Севастопольские рассказы». Читала и все представляла, будто мы вместе с тобой, с моим замечательным русским солдатом…»

Орехов сейчас не мог думать ни о чем, кроме немцев, которых надо было выбить с укрепленных высот западного берега и гнать беспощадно, без роздыху. Гнать до тех пор, пока не кончится своя земля, а потом гнать по чужой, пока не кончится война.

Все-таки Николай был на два года, на семьсот тридцать военных дней, старше своего напарника, и ему некогда было смотреть, как, обдуваемые теплым ветром, лопаются на березке с неуловимым шорохом глянцевые, клейкие почки.

В траншее первой линии, где у стенок сидели нахохлившиеся пехотинцы, Орехова догнал запыхавшийся Смидович.

— Товарищ старший сержант, вас подполковник зовет, — сказал он. — На командном он… И взводный наш там же.

Блиндаж был низкий и темный, как большая нора, с крутым лазом, куда можно было втиснуться, лишь согнувшись в три погибели. На противоположной от входа стене была прорезана узкая щель. Там стояла стереотруба, загороженная чьей-то спиной.

В полутьме Николай не мог никого рассмотреть и наугад доложил, что старший сержант Орехов прибыл по приказанию подполковника.

— Садись, Орехов, — не отрываясь от стереотрубы, сказал Барташов.

Николай шагнул в сторону и задел за что-то ногой. Раздался жалобный писк зуммера.

— Аппарат сломаешь, ворона, — послышался из угла сердитый голос телефониста. — Разуй глаза.

— Не шуми, браток, — миролюбиво сказал Орехов. — У вас тут как у нашего старшины в кармане. Густо, а толком ничего не разглядишь.

— Ты на бруствер вылезь, там светлее, — ядовито посоветовал телефонист.

— Как жизнь, разведчик? — спросил Барташов. — Что-нибудь новенькое высмотрел?

— Ничего, — признался Орехов. — Полсуток пролежали у воды, а толку никакого. Зимой хоть на лед можно было выползти, а тут — вода и вода. Фрицы не суются и нам ходу не дают.

— Наступать скоро придется, Орехов, — подполковник повернулся к лейтенанту Нищете. — Темно у вас.

— Смидович! — крикнул лейтенант. — Организуйте светильник!

Смидович, сидевший на корточках у входа, ответил, что в «катюше» кончился бензин.

— Плошку трофейную зажгите! — В голосе Нищеты послышались металлические нотки. — У вас же плошки есть?

— Я их, товарищ лейтенант, во взводе оставил, — откликнулся Смидович, наперед решивший, что огонь в блиндаже зажигать среди бела дня — это баловство и необходимости никакой нет.

Подполковник улыбнулся и сказал, что, пожалуй, можно обойтись и без света.

— В лоб придется наступать, — продолжал Барташов. — Людей много потеряем. Знаете, какой состав в ротах? Зимнее пополнение, боя еще не нюхали… Смоленские мужички… Недавно шинели надели. Есть среди них и злые, особенно из бывших партизан, и те, кто гестапо попробовал. Но таких не густо…

Орехов слушал командира полка и думал, что неспроста пришел Петр Михайлович на передок и ведет этот с виду нехитрый разговор. Мудрый мужик командир полка. И сам головаст и любит послушать, что солдаты говорят. Любит вот так, запросто, с людьми на передовой потолковать.

— В атаку, конечно, поднимем, — задумчиво, будто сам с собой, продолжал Петр Михайлович. — А что толку, если стадом кинемся на немцев?.. Пулеметчикам самая работа… Верно я говорю?

— Так точно, товарищ подполковник, — согласился лейтенант Нищета. — Хлестанут они с пупка… извините, с укрепленной высоты крупнокалиберными и прижмут.

— Прижать-то некуда будет, лейтенант. Вода под ногами. Выход один — идти на дно прижиматься… Ну, допустим, зацепимся за берег. А дальше что?

— Проволока там, — сказал Нищета. — Забор с минами у воды.

— Вот, осведомлены, — усмехнулся подполковник. — Как же быть, товарищ старший сержант?

И тут Орехов понял, что подполковник уже придумал, как будет наступать полк, Придумал и теперь исподволь проверяет решение. Проверяет придирчиво, не только по ответам, но и по репликам, по молчанию.

Орехов замялся и невнятно пробормотал, что если кинуться в лоб, то потери будут большие.

— Хоть сотню, хоть пять в первой волне пускай, — сказал он, — все равно немцы успеют перестрелять, пока реку одолеем. Пулеметов у них хватит.

— Вот и я так думаю, — согласился подполковник. — К чему в таких делах лишний шум?

— Правильно, товарищ командир, — неожиданно отозвался Игнат Смидович и добавил, обращаясь к лейтенанту Нищете: — А вы, товарищ лейтенант, все огню да огню… Я же верно говорю, ни к чему плошку днем запаливать.

Подполковник засмеялся и полез из блиндажа.

ГЛАВА 11

Генерал-майор Зубец стоял, заложив руки за спину и наклонив голову, будто нацелился кого-то боднуть.

— От ваших действий, Барташов, зависит успех всей операции. Я уверен, что вы справитесь с задачей, и доложил командарму, что захват плацдарма поручен вашему полку…

Петр Михайлович кивнул. Он сидел возле стола, на котором была расстелена карта с оперативной обстановкой и схемой наступления.

Совещание в штабе уже кончилось, но командир дивизии попросил Барташова задержаться и вот теперь говорил значительным тоном ничего не значащие слова. Будто подполковник не понимал, как важно захватить высоты в излучине и создать плацдарм, чтобы под прикрытием его навести переправу, обеспечить форсирование водного рубежа, ударить по глубоко эшелонированной обороне противника и выйти на грейдер.

Барташов взглянул на карту. Прямая, будто отчеркнутая по линейке, полоска шоссе наискось пересекала лист. Справа и слева от нее бумага была бледно-зеленой, крапчатой: болота. Непроходимые, на много километров белорусские болота. Кочковатые, с чахлыми сосенками, с ржавой водой и бездонными торфяными ямами. Километрах в двадцати западнее реки на шоссе выбегала тонкая черточка-грейдер, начинавшаяся в трех километрах от речной излучины, перед которой сосредоточился полк Барташова.

— Выходом на шоссе мы отрежем южную группировку противника, — услышал Барташов прокуренный басок генерала.

Подполковник скользнул глазами по коричневой нитке шоссе и увидел черный кружочек на берегу реки — город, находившийся километров на пятьдесят южнее расположения дивизии. Если дивизия выйдет на шоссе, противнику из города отходить некуда — в болота с техникой не полезешь.

Драться немцы будут упорно. Не зря многие белорусские города объявлены ими «укрепленными районами», которые приказано оборонять любой ценой. Линию обороны назвали «Фатерлянд», чтобы внушить немецким солдатам, что в белорусских болотах решается судьба Германии.

Подполковник задумался. А что будет, если отрезанные в городе немецкие части не сдадутся, как об этом говорит генерал, а ударят в тыл наступающим войскам? Сформируют бронированный кулак и шлепнут им по загривку.

Свое опасение он высказал генералу. Тот ответил, что левый сосед обеспечит прочный заслон на шоссе.

— Наше дело наступать! Только наступать!..

Генерал-майор произнес это с видимым удовольствием. Он любил наступать. Чтобы подчеркнуть значение предстоящей операции, Зубец явился на совещание в парадном мундире, на котором рядом с медалью двадцатилетия РККА и двумя орденами Красной Звезды новенькой эмалью блестело Боевое знамя, полученное командиром дивизии за осеннее наступление.

Барташов снова подумал: не очень это хорошо, что отступать генерал-майору еще не доводилось. На войне надо испытать все, особенно когда командуешь дивизией.

— Только наступать! — повторил генерал и сел рядом с подполковником. — Вот приказ с планом операции.

Барташов взял отпечатанный на машинке приказ и внимательно прочитал его, хотя содержание уже знал. В назначенное время, о котором будет сообщено особо, штурмовой батальон, усиленный пулеметами и саперным взводом, должен после артподготовки броском форсировать водный рубеж, захватить огневую позицию противника в квадрате 12—26 и обеспечить прикрытие остальных подразделений полка, которые также должны начать атаку рубежа обороны. Далее предусматривалось активным огнем подавить сопротивление…

«Все огню да огню…» — и Петр Михайлович неожиданно вспомнил разведчика Смидовича на наблюдательном пункте.

Штурмовой батальон… Шарахнут немцы по батальону так, что он и до середины реки не доберется. Плотность огня противника в излучине количеством, массой не одолеешь. Артподготовкой не удастся подавить все огневые средства в первой траншее. Там у них доты с бронеколпаками.

— Разрешите, товарищ генерал, — подполковник встал и положил на стол листок приказа.

Зубец вскинул лобастую голову. Буйная шевелюра его колыхнулась, как грива у необъезженного коня.

— Не нужен штурмовой батальон, — сказал Барташов. — Прошу разрешить захват огневых точек в излучине штурмовой группой.

— Как группой? — генерал тоже встал. — И сколько вы думаете послать в этой группе?

— Двенадцать человек.

Это было обдуманное решение, выверенное собственными глазами у окуляров стереотрубы, подтвержденное в неприметных беседах с солдатами.

— Двенадцать разведчиков скрытно переправятся через реку и внезапным броском подавят огневые точки.

— И вы это серьезно говорите, подполковник? — генерал кашлянул. — Считаете, что двенадцать человек выполнят задачу усиленного штурмового батальона?

— Батальон не выполнит задачу, — убежденно ответил Барташов. — Его обнаружат, едва он начнет переправу, и уничтожат. При такой плотности огня первый бросок должен быть абсолютно скрытным.

— Но если мы пустим батальон, то полсотни же доберется на другой берег, — хрипло сказал генерал. — Ну, два-то десятка доберется наверняка…

— Так и я предлагаю двенадцать человек послать… Они все доберутся, и будет тот же счет, — сухо сказал подполковник. — Зачем же батальон под пулеметы посылать? Какой смысл, товарищ генерал?

— Оригинальничаете, Барташов, — командир дивизии, видно, Не нашел подходящего ответа. — В массовый героизм войск не верите?

Барташов поморщился. Он не любил, когда вслух говорили вещи, известные каждому.

— В массовый героизм наших войск я верю, — ответил подполковник. — Многократно был тому очевидец и верю глубоко. Однако не считаю героизмом без нужды подставлять под пули солдат…

Зубец начал медленно багроветь. Кустистые брови шевельнулись и сдвинулись к переносице.

— Теорию одиночек исповедуете, подполковник? — голосом, в котором пробилась ярость, спросил он.

— Исповедую здравый смысл, — ответил Барташов. — Прошу разрешить выполнение задачи штурмовой группе.

— Вы понимаете, на чем настаиваете?

Генералу удалось подавить невольную вспышку ярости, загнать ее внутрь. Он начал мерять комнату размашистыми шагами. Замелькали лампасы на генеральских галифе.

— Действия штурмового батальона — это же сердцевина всей наступательной операции, ее стержень. Мало одного батальона, пойдут в две волны, в три… Должны пройти! Если не пройдут, сорвется наступление дивизии. Здесь нам необходимо форсировать реку. Именно здесь!

Генерал подскочил к карте и суетливо стал тыкать пальцем в голубую ленту реки, подковой выгнутую на хрусткой, с нарядным глянцем бумаге…

— Если этого не добьемся, сорвем наступательную операцию армии. Вы представляете ответственность?

Барташов ответственность представлял. Поэтому и настаивал на штурмовой группе.

Он понимал, что двум десяткам человек, которые уцелеют из батальона, чудом пройдут ад на реке и доберутся до берега, не подавить огневых точек. Ошарашенные, обалдевшие от смерти и грохота, от ливня пуль, лишенные единой команды, единой цели, они зароются у подножья берегового обрыва, будут бестолково стрелять вверх и ждать, пока подойдет подмога — два десятка таких же, как они, из второй волны…

— План операции утвержден штабом армии, — заявил генерал. — Изменить его я не могу. Ваше предложение считаю фантастическим… Конечно, победителей не судят, Барташов. Но за невыполнение боевого приказа и срыв наступательной операции полагается трибунал. Можете быть свободным.

Когда за командиром полка захлопнулась дверь, генерал подошел к шкафу и налил водки. Колупнул ложкой из консервной банки свиную тушенку. Проглотил и поморщился. Выкинуть надо эту американскую гадость. Вестовой, оболтус, считает, что вкуснее тушенки нет ничего на свете, вот и подсовывает ее генералу. Селедочки бы сейчас на закуску, с луком и картошечкой…

Самое паршивое было то, что Зубец чувствовал, ощущал правоту Барташова.

Конечно, если скрытно переберутся на другой берег двенадцать разведчиков, они сделают то, чего не сумеют и полсотни наступающих солдат. Неужели эта простая мысль не пришла в голову ни ему, ни начальнику штаба дивизии, когда разрабатывался план операции?

В комнате было душно. Зубец снял генеральский мундир и кинул его на койку. Погоны с шитыми шелком звездами свесились с одеяла.

Он вдруг подумал, что мундир с красивыми звездами еще не делает человека командиром дивизии. Чтобы командовать, надо много знать. И учиться, а может быть, и хуже — переучиваться. Будь у тебя на мундире хоть дюжина звезд, ими не возместишь того великого умения, которое нужно на войне командиру стрелковой дивизии.

Подумал об этом без гнева, с тоской сожаления к самому себе. Устало потер виски и выпил еще рюмку. Закусывать не стал.

Да, срабатывало то, чему учили не один десяток лет. Доктрина лобовых ударов, наступлений, рассчитанных на уровень военной тактики гражданской войны. «Ура! Вперед! В атаку, за мной!» Сам Зубец водил так полк в финскую войну. Грудью кидались на доты, гробились, снова кидались И захватывали. Думали, уверены были, что иначе и воевать нельзя…

Двенадцать разведчиков на подавление огневых точек в квадрате 12—26 — и обеспечение форсирования водного рубежа!.. Засмеют в штабе армии. Вежливенько скажут генерал-майору: почему же он целую зиму перед этими точками простоял, если для их захвата требовалось всего двенадцать разведчиков? Скажут непременно и, более того, учтут при оценке действий командира дивизии во время подготовки и проведения наступательной операции. Одно дело, если бы для штурма потребовалось два батальона. Значит, было что штурмовать, значит, крепок был орешек, который сумел-таки раскусить командир дивизии. Другое дело, если управится без всякого шума дюжина разведчиков. Не велика, значит, была обедня.

Генерал скрипнул зубами и подошел к окну. Ох, как любят на войне шум! И он, командир дивизии, тоже любит, хотя, кажется, уже начал соображать упрямой своей башкой, что не всегда нужен этот шум.

Если разведчики не сумеют скрытно подойти?.. Тогда вместо сотен погибнут двенадцать человек.

Надо идти к командующему и добиваться изменения в приказе о подготовке и проведении наступления. Только не добьешься ведь! Генерал знал, что приказ до мелочей согласован с представителем фронта и вошел как составная часть в план общего наступления, закодированного условным названием «Багратион».

Генерал крупно шагал из угла в угол. Рассохшиеся половицы отрезвляюще поскрипывали под ногами.

Кинул подполковник штурмовую группу, как железного ежа медведю. Не отобьешься, чтобы в нем не завязнуть.

Зубец вдруг остро почувствовал отвратительное бессилие, которое последнее время порой наваливалось на него. Фронт расшатывал старые, привычные опоры, неумолимо подтачивал их. Новые же генерал сразу не мог нащупать. Оттого порой терялся, становился резок и криклив.

— Двенадцать человек, — вслух подумал Зубец и невесело усмехнулся. Легче всего на войне желать малой крови. Но ведь обстановка, важность операции по захвату плацдарма требуют гарантии успеха, требуют страховки.

Провал операции — вот что самое страшное. Провал принесет жертвы куда больше, чем потеря двух штурмовых батальонов.

Генерал подошел к окну и настежь распахнул створки, впустив в комнату свежий воздух.

Если бы сейчас кто-нибудь со стороны увидел Зубца, он не узнал бы решительного генерала. У окна, привалившись плечом к низкому косяку, стоял немолодой уже человек с усталыми складками в уголках твердого рта.

Зубец жалел, что сказал Барташову про трибунал. Если до этого дело дойдет, с командира дивизии, допустившего нарушение боевого приказа, спросят не меньше, чем с подполковника.

Петр Михайлович шел по суставчатой траншее, прорезавшей сырой суглинок на берегу реки. За время обороны полк окопался прочно. Траншея была полного профиля, с козырьками и пулеметными гнездами. В стенах темнели входы в укрытия. Там светили цигарками и вяло переговаривались солдаты.

Подполковник вспомнил разговор в штабе дивизии.

Почему генерал сказал, что победителей не судят? Стоило ли это понимать как одобрение броска разведчиков? Или просто командир дивизии хотел подчеркнуть, что снимает с себя ответственность? Мол, если бросок разведчиков окончится удачно, подполковника никто ни в чем не обвинит. А в случае неудачи — трибунал… Сорвут погоны — и в штрафбат замаливать грех, оправдываться кровью…

Из-за реки стал очередями бить крупнокалиберный пулемет. Над головой проурчали мины и кучно рванули где-то в лесу.

Барташов невольно улыбнулся. Глупо пугать трибуналом здесь, где в любую минуту тебе в ноги может шлепнуться мина и освободить от всех земных долгов, от любой ответственности. Штурмовую группу разведчиков он направит за пятнадцать минут до начала артподготовки. За это время она успеет проплыть сотню метров. Если немцы заметят разведчиков, первые две-три минуты их огонь будет малоприцельным. Когда же они пристреляются, на них обрушится массированный удар артподготовки, и под его прикрытием разведчики выберутся на берег. Дальше…

Барташов пожевал горький мундштук папиросы. Что будет дальше, он не знал. Хорошо, если… Он выплюнул потухшую папиросу. «Хорошо, если…» — рассуждает так, словно немцы будут сидеть сложа руки и смотреть, как разведчики начнут орудовать у них перед траншеей.

Петр Михайлович свернул по ходу сообщения и пошел в глубь обороны первого батальона. Из-за поворота вынырнул комбат-один капитан Сиверцев. Подполковник выслушал рапорт и спросил, как выполняется приказ о подготовке подручных средств переправы.

— Готовимся, товарищ подполковник, — не очень определенно ответил Сиверцев.

— Показывай!

Хоть саперы и готовили понтоны и стаскивали в прибрежные кусты надувные лодки, солдаты не очень доверяли уставным средствам переправы. Понтон тихоходен, его за километр видно. Мишень что надо, слепой не промахнется. Резиновая лодка жидка, на воде вертлява и ненадежна. Чиркнет пуля или осколок, и поминай как звали эту посудину…

Барташов только диву давался, сколько подручных средств приволокли солдаты в расположение батальона. Подполковник спотыкался в кустах о самодельные плотики, сколоченные попарно бревна, откуда-то добытые створки ворот. Под ольхой заботливо притрушена была травкой дверь с филенками и бронзовой ручкой. Рядом с ней лежала длинная долбленая колода, из которых в деревнях поят скот и кормят свиней.

Подполковник невольно усмехнулся, представив, как солдат с винтовкой наперевес поплывет на этом корыте через реку.

Комбат перехватил усмешку подполковника и густо покраснел. Ладно, он выяснит, кто приволок в батальон эту свинячью кормушку, и всыплет по завязку. Хоть и подходящая штука для переправы, но надо и батальон уважать. Хохоту на весь полк хватит. Так распишут, что от стыда сгоришь.

За кустами Барташов увидел низкорослого белобрысого солдата, который старательно прикручивал проволокой к железной бочке доску.

Увидев начальство, он вскочил, вытер о шинель руки и испуганно вытаращил глаза.

— Где бочку взяли, товарищ боец? — строго спросил Барташов.

— Тамоньки, товарищ подполковник, — белобрысый неопределенно махнул рукой в сторону бора, где находились тылы полка… — В кювете валялась, вся заржавелая, и бок смят. Ржу я отскребал…

Это было вранье. Из бочки тянуло свежим запахом бензина, следа ржавчины на ее боках подполковник тоже не заметил. Бочку солдат явно увел у какого-нибудь растяпы шофера. Надо бы приказать, чтобы бочку возвратили, но подполковник неожиданно промолчал.

— Как же вы ее к воде доставите? — спросил он, оглядывая громоздкое сооружение.

— Компанией, товарищ командир, — глаза у солдата отошли, оказались смышлеными и проворными. — Втроем сговорились… Я, ефрейтор Ликин да ишо Захарченко к нам пристал. Моя бочка, а ихние доски. Вот приделаю сейчас, а ночью поближе к воде подтащим. Я уже кусток высмотрел. Там осокой закроем.

«Обдумали уже все, черти, — добро усмехнулся Барташов, и у него стало легче на душе. — Вот вам, товарищ генерал-майор, и массовый героизм и теория одиночек. Все вместе, и попробуй разобраться, что тут главней».

— Еще бы одну бочку добыть, — сказал боец. — Тогда бы настоящий дредноут получился… С одной бочкой кособочить будет…

— Действуйте, — сказал подполковник и подумал, что про вторую бочку солдат сказал неспроста. Наверное, его компаньоны уже ушли на добычу и вторую бочку непременно притащат. Кто их теперь посмеет ругать, раз сам командир полка одобрил? Сообразительный народ!

Подполковник похвалил капитана Сиверцева за активную подготовку подручных средств и направился в штаб. Еще оставалось решить, кто возглавит штурмовую группу — капитан Пименов или лейтенант Нищета…

Начальник разведки полка капитан Пименов завернул к артиллерийским наблюдателям.

— Как улов, Борис? — спросил он знакомого лейтенанта, стоявшего у стереотрубы.

— Так, пару карасиков засекли, — ответил артиллерист.

Справа от ветлы фрицы, похоже, траншею укрепили… А дальше пулеметная точка.

— Небогато высмотрели, — усмехнулся капитан, устраиваясь на земляном приступке. — За такую работу могут и с довольствия снять… Две недели здесь торчите, одну паршивую пулеметную точку засекли… Вы акул ищите, да позубастее… Карасиков мои разведчики и без вас вынюхали. С ними мы без «бога войны» управимся.

— Ковыряешь, Павлуша? — откликнулся лейтенант и отошел от трубы. — Орлов, погляди, а я передохну немного… Духота. Пивка бы сейчас холодненького, с пенкой. Стал бы ты, капитан, сейчас пиво пить?

— Нет, — покачал головой Пименов. — Я бы его летчикам променял… Пусть бы гордые соколы меня на один день домой свозили.

— Погреться у жены захотелось? — хохотнул лейтенант.

— Ни хрена ты, Борька, не понимаешь, — отмахнулся Пименов. — Глазеешь в свою трубу до опупения и больше ни хрена не соображаешь.

— Это почему же? — обиделся артиллерист. — Что я, бабы не видывал?

— Разница есть, Борис, между женой и бабой, — сказал Пименов. — Вот женишься и поймешь.

Почти три года воюет Пименов. С того самого часа, когда утром выплыли из камышей на Днестре, на границе, резиновые лодки с солдатами в темно-зеленых мундирах.

Потом были отступления, горящие города, бои, окопы, землянки, броски разведчиков. Свистела, стонала, бухала смерть вокруг Пименова, но за эти годы он стал хитер и увертлив. По-иному, чем раньше, оценил он свой малый рост, узкие плечи и поджарое тело. Все, что прежде студенту строительного техникума Пашке Пименову казалось величайшим несчастьем, обернулось на войне в его пользу. Будь он ростом повыше и в плечах пошире, довелось бы ему, наверное, уже быть в царствии небесном. А так пуля сбивала пилотку, не задев головы, осколки рвали шинель, едва царапнув по телу.

Пименов воевал, а за тысячи километров в заволжском городке маялась его семья. Жена по двенадцать часов слепла в пошивочной мастерской над бязевыми подштанниками. Зарплаты и аттестата по военной дороговизне едва хватало. Дочке Надюшке уже восьмой год пошел, осенью в школу. Смышленая дочурка, все буквы знает. На каждом письме свою приписку делает. Раньше ладошку с растопыренными пальцами обводила, дома с елками рисовала, в последних же письмах печатными буквами пишет приветы и поцелуи.

А война идет и долго будет еще идти. Убьют Пименова, что станет с женой, с дочуркой? У Машеньки здоровье и до войны было не очень крепкое. Успокаивает она его в письмах, но он-то знает, как ей трудно приходится.

Давно везет Пименову на войне. Многих поубивало рядом, а он оставался невредим. Но не может везение быть бесконечным…

Последнее время Пименов ни с того ни с сего ощутил, что все больше и больше побаивается смерти. Стало ему казаться, что тихохонько крадется за ним косая, терпеливо подстерегает, времени своего дожидается. Чудились ему за спиной осторожные ее шаги, и не знал Пименов, куда деться, схорониться как.

— Новостей не слышал? — спросил капитан артиллериста.

— Вот они, новости, — усмехнулся тот. — Погляди в трубу, все как на ладошке видно.

Капитан стал рассматривать нагорный, много раз виденный берег. Стереотруба приблизила глинистый, в закремневших морщинах, рыжий откос. Кособочились водомоины, оставшиеся после весеннего паводка. Словно бородавки, пузатились в глине подмытые валуны. Торчала мертвая ветла с обсеченными сучьями — ориентир номер один. Поверху откос был оторочен мягкой выпушкой неправдоподобно зеленой травы. Между обрывом и водой было метра три — желтая полоска песка. Проволочного забора с минами-ловушками, который немцы с осени соорудили у воды, теперь не было. Смыло его, на радость всему полку, весеннее половодье.

Подполковник Барташов решал, кто возглавит штурмовую группу. По опыту надо бы послать капитана Пименова. Но что-то настораживало подполковника от принятия такого решения. Он курил папиросу за папиросой и думал.

Против кандидатуры капитана у подполковника не было никаких доводов. Давно занимается разведкой, грудь в орденах, голова работает хорошо.

И все-таки капитан Пименов в последнее время как-то неуловимо изменился. Начал слишком поспешно соглашаться с командиром полка. Поддакивал, охотно подхватывал мысли подполковника Барташова. Узко посаженные глаза капитана покладисто поблескивали. И сигаретки немецкие начальник разведки приноровился по-особенному доставать: ноготком их из пачки выщипывал…

Когда подполковник сказал вчера Пименову, что первой пойдет штурмовая группа разведчиков, он ожидал, что капитан попросит поставить его во главе. Но Пименов промолчал. Лицо его потускнело, стало вдруг каким-то стертым. И Барташов разглядел, что у капитана на молодом лице под глазами появились дряблые мешки.

Конечно, каждый человек боится. Подполковника злили бойкие статейки в газетах о героях, не ведающих страха. Не было их, не было людей без страха. Но и бояться на войне надо было так, чтобы не потерять голову, чтобы страх не подчинил тебя, не лишил рассудка.

Подполковник знал случаи, когда и у храбрецов нервы не выдерживали. Иногда эта боязнь проходила, а иногда…

Во главе штурмовой группы придется посылать лейтенанта Нищету. Хоть воевал лейтенант недавно, но парень он был твердый и соображающий. Барташов с чистой душой подписал еще зимой на лейтенанта Нищету наградной лист на Боевое знамя. Два дня лейтенант пролежал с разведчиками в снегу и все-таки подкараулил на фронтовой дороге офицера связи, которого сопровождал бронетранспортер с автоматчиками. Кудряшов кинул в бронетранспортер противотанковую гранату, а лейтенант Нищета с другим разведчиком управились с легковой машиной. Линию фронта перешли без потерь и принесли единственный тощенький пакет, заляпанный печатями и штемпелями. Но содержимое этого пакета оказалось таково, что в полк прикатил начальник разведотдела армии и часа три беседовал с лейтенантом Нищетой…

Придется парня в пекло сунуть, в самую горловинку. А вдруг по молодости растеряется лейтенант, сдрейфит на минуту?

Тогда штурмовая группа не выполнит задачи. Разведчики погибнут, а подполковник Барташов предстанет перед судом военного трибунала. И будет тот суд скорый и строгий…

Вот и думай, решай.

ГЛАВА 12

Пламя светильника из снарядной гильзы было ровным. Фитиль, умело подстриженный Харитошкиным, не чадил. Бензин, в который была кинута щепоть соли, не вспыхивал, не чуфыркал, не выбивал деревянной затычки.

Свет масляной желтизной отражался на потолке, на выкатах бревенчатых стен в низкой избе. Здесь было пристанище разведчиков, их фронтовой, обжитый за несколько месяцев дом.

На скамьях, на нарах, устланных горьковатым лапником, расположилась штурмовая группа.

Разведчики готовились к операции. Едва начнет светать, поплывут они к другому берегу. Поплывут, толкая перед собой плот, нагруженный дисками, гранатами, ящиками с патронами, взрывчаткой, едой и ракетами.

Разведчики поплывут по горло в воде, а на плоту разместят несколько манекенов, набитых фашинником и травой маскировочных костюмов, самых изодранных и грязных, какие только мог отыскать старшина Маслов. К рукавам манекенов привяжут автоматы и для убедительности рядом поставят станковый пулемет. Пулемет и автоматы будут исправными, заряженными по всей форме. Они пригодятся для дела.

Манекены придумал капитан Пименов, и командир полка одобрил эту затею. Пусть три, пусть две минуты понадобятся немцам, чтобы сообразить, что на плоту лежат чучела, а живые люди прячутся в воде, укрываются за толстыми бревнами. Пусть первыми прицельными очередями немцы ударят не по разведчикам, а по манекенам…

Как было положено, перед выходом на задание помкомвзвода Орехов собрал в штурмовой группе документы, письма, фотографии и все остальное, что могло выдать разведчика, установить его личность, часть, к которой он принадлежал. Собранную пачку бумаг Орехов сдал в штаб, и писарь запер ее в железный ящик.

Затем Орехов пошел с Кудряшом к старшине Маслову. Подполковник приказал выдать штурмовой группе новые маскировочные костюмы и сменить сапоги на ботинки. На воде сапоги тяжело тянут вниз, а ботинки будут полегче.

Маслов долго копался в мешках, недовольно вздергивались подбритые бровки. Лицо у старшины было рыхлое и белое. Бывший парикмахер неплохо устроился в хозчасти полка. Угождал помпохозу, майору Андреясяну, остальных норовил держать в черном теле, выгоду же для себя никогда не упускал. Под хмельком Маслов любил прихвастнуть и говорил, что убить его на фронте не могут, потому что он мастер. В деревнях, где приходилось останавливаться на отдых, Маслов доставал свой парикмахерский инструмент и предлагал услуги женской половине. От этого имел прибыток деньгами, продуктами, а иногда и натурой…

Выдавая костюмы разведчикам, Маслов сунул в середину пачки три «бэу». Орехов заметил и молча выкинул «бэу» обратно, а Кудряш зло сказал:

— На такое дело идем, а ты обжулить хочешь!.. Хрястну тебя, зараза, и дело с концом!

Теперь разведчики, одетые в новые маскировочные костюмы, не спеша занимались последними приготовлениями: чистили автоматы, ввинчивали запалы в гранаты, точили финки, проверяли, хорошо ли они ходят в ножнах.

Два дня назад лейтенант Нищета выстроил возле избы разведвзвод. За время обороны взвод укомплектовали. Тридцать человек вытянулись ровной линейкой возле крыльца. Отборные, лучшие солдаты полка.

Капитан Пименов объявил, что для выполнения важного и опасного задания нужны добровольцы. Одиннадцать человек. Командир группы лейтенант Нищета будет двенадцатым. Тем, кто согласен идти, он приказал сделать три шага вперед.

Первыми шагнули Орехов, Харитошкин и Кудряш. За ними колыхнулись остальные. Замешкался Игнат Смидович. Большерукий и грузный, он вдруг ощутил возле себя пустоту, растерянно оглянулся, поправил пилотку и тоже сделал три торопливых шага. Оттер плечом Попелышко и стал рядом с Ореховым.

Капитан Пименов сжал губы и, приподнимаясь на носках, будто они были пружинными, прошелся вдоль новой шеренги. У нее уже не было парадной ровности: три шага у каждого были разными. Разведчики шагнули и не стали равнять строй: сейчас они подчинялись не дисциплине, а долгу…

Капитан Пименов остановился и сказал Нищете:

— Выбирайте!

Лейтенант двинулся вдоль строя. Шел он медленно, маленькими шагами, напряженно всматривался в лица разведчиков. Он знал каждого из них и все-таки стремился разглядеть что-то такое необходимое, очень нужное командиру штурмовой группы. Лица были разные: круглые, скуластые, худощавые, веснушчатые и чистые, с гладкой, будто девичьей, кожей, молодые и постарше, спокойные, как у Петухова, и восторженно-ожидающие, как у Попелышко. Седой морщинистый Харитошкин с едва приметной ухмылкой под обкуренными усами стоял рядом с многодетным Чикиным, который боязливо косился на приближающегося к нему лейтенанта. Орехов выглядывал из-за плеча Игната Смидовича. Глаза у него были насмешливые и уверенные. Он не любил процедур с выбором и знал, что лейтенант наверняка его возьмет.

Нищета молча прошелся вдоль строя и возвратился к капитану. «Чего это он?» — обеспокоенно подумал Пименов, и лейтенант, словно угадав опаску начальника разведки, крикнул звонким голосом:

— Харитошкин!.. Орехов!.. Кудряшов!.. Нестеренко!

«…два, три, четыре!..» — считал капитан Пименов и видел неуловимое движение в шеренге людей, которые добровольно вызвались идти, еще сами не зная куда.

— Черников!.. Опанасенко!.. Волосов!.. — кидал в тишину Нищета. — Петухов!

«…пять… шесть… восемь…» — считал не только капитан Пименов. Считал каждый из тридцати, стоящих в неровной, изломанной шеренге.

Считал Игнат Смидович, с каждой новой фамилией все облегченнее и облегченнее. Считал Юрка Попелышко, ощущая, как начинает у него холодеть спина и подрагивают кончики пальцев. «Не возьмут… не возьмут», — напряженно и гулко билась в голове единственная мысль.

Конечно, не возьмут. Всякий раз, когда дело доходит до серьезного, вдруг вспоминают, что Юрка самый младший в разведвзводе, что в настоящие дела ему еще рано соваться. У стереотрубы до одури торчать, в болоте по горло в воде лежать — на это Юрка Попелышко годен. На кухню сбегать, в избе прибрать… Будто Юрка виноват в том, что ему еще девятнадцати не исполнилось. Аркадий Гайдар в шестнадцать полком командовал. Не виноват же Юрка, что родился в двадцать пятом году. Не мог же он раньше родиться, это же от человека не зависит — год рождения…

Не думал Юрка о той опасности, которая ожидала штурмовую группу. Он пришел на войну прямиком из детства. Не понимал еще ценности жизни и не мог представить, что может погибнуть.

— Гусейнов!.. — голос лейтенанта казался неестественно звонким в напряженной тишине деревенской околицы, где высоченные сосны слушали Нищету, величаво и мудро раскачивали пушистые шапки, пронзенные утренним солнцем.

— Смидович!

Игнат вздрогнул, протестующе вскинул голову. Разве забыл лейтенант, что Игнату осталось всего тридцать километров до дома, до родной деревни Дальняя Гута, где увидит он жену, сынишку Володьку, который уже четвертый год растет без отцовского глаза? Неужели не понимает лейтенант, что не одну тысячу километров оттопал на войне Игнат и очень ему будет обидно сложить голову в тридцати километрах от дома? Ведь многого ему не надо. Одним бы глазом глянуть на родное гнездо, и пошел воевать дальше.

Но ничего этого Игнат не сказал. Только в землю больше глядеть не стал. Стал смотреть на сосны. Возле Дальней Гуты растет точь-в-точь такой же светлый, гулкий бор, и сосны в нем похожи на здешние, как похожи друг на друга солдатские винтовки.

«Десять», — неслышно прошелестело в строю, и тишина стала еще напряженнее, туже. Лейтенанта Нищету, уже собравшегося крикнуть последнюю фамилию, опередил надрывный выкрик:

— Попелышко!

Строй недоуменно качнулся, потом захохотал. Громко, откровенно и насмешливо.

Николай повернул голову и за хмурым, застывшим профилем Игната увидел пунцовое, потное от волнения лицо Юрки Попелышко. Длинный покляповатый книзу нос с горбинкой, обиженные губы и бугорки на скулах.

Когда хохот стих, лейтенант Нищета поправил пилотку, подался вперед, словно собираясь прыгнуть с обрыва, и повторил:

— Попелышко!

«Одиннадцать!» — эхом пробежало по шеренге. И она, будто выключили невидимый ток, поблекла, потускнела, сровняла линию. Стала привычным солдатским строем.

Теперь девятнадцать оставшихся смотрели на разведчиков, отобранных для выполнения особого задания. Прятали от соседей глаза и думали, что, пожалуй, лучше, что лейтенант не назвал их фамилий. Воевать еще долго, заданий будет не одно, и всегда поспеешь, коли охотка, голову в огонь сунуть…

Девятнадцать были разосланы по наблюдательным пунктам и секретам, а одиннадцать готовились к заданию, которое стало им известно во всех подробностях.

Непроницаемо спокойный Василий Петухов сидел на нарах, поджав калачиком ноги, и протирал масляной тряпочкой автомат. Глядел на свет, чтобы масло легло ровно, чтобы затвор ходил под рукой упруго и податливо. Протирал канал ствола, счищал с надульника пятнышки ржавчины, пробовал, легко ли входят в гнезда магазины, надежно ли выбрасыватель выщелкивает патроны. Делал он это с усердием и не спеша. Посапывал, обтирал ветошкой промасленные ладони, примерялся глазами со всех сторон к автомату. Так, будто собирался на покос и готовил косу. Водил по лезвию бруском, смотрел, ладно ли отбито острие, пробовал пальцем бритвенное жало и подтягивал ослабевшую ручку.

К предстоящей операции Петухов относился привычно, утешаясь нехитрой мыслью, что кому время не подошло, тот и в штурмовой группе уцелеет. Да и по опыту Петухов знал, что первым иногда меньше попадает, чем тем, кто следом идет. Первым фрицы не всегда соображают по-настоящему сдачи дать, а вот уж тем, кто потом кидается, они полной меркой отсыпают… Только бы завтра врасплох немцев застать, а уж там легче будет. Всякое дело страшно до начину.

Когда Петухов попал в штурмовую группу, он решил сначала, как и другие, написать домой письмо. Намекнуть в нем Пелагее, что посылает его командование на выполнение особо важного задания и чтобы в случае чего она его лихом не поминала и к ребятишкам добрее была. Написать, что может она за него пенсию получить и кое-какие деньжата у него накопились, так их из штаба перешлют.

Он даже представил себе, как расстроенная письмом супружница пригорюнится, всплакнет, прижмет к коленям ребятишек и сунет им по лишнему куску пареной репы, а то и молока плеснет. Потом будет ночью на кровати ворочаться и казниться, что неласкова была с мужем, ругала его без причины и руки, случалось, прикладывала, а он оказался героем и кровь за родную землю пролил…

Но куда-то задевался карандаш, и, пока Петухов его искал, желание писать постепенно исчезало. Разве угадаешь, что сделает Пелагея? Характер у нее как у норовистого коня. Закусит удила и полетит по деревне с письмом. Будет орать, сатана-баба, каждому встречному и поперечному, что муженек ее нарочно в пекло сунулся, чтобы ее, горемычную, осиротить, оставить на свете одинешеньку с малыми ребятами. И никакой он не герой, а как был кровопивцем, так и остался и по злобе жизни не пожалел, чтобы только бедной Пелагее досадить.

Поэтому Петухов письма писать не стал. Он решил, что, коли приключится с ним худо, то бумагу об этом жене пошлют казенную с печатями. С такой бумагой по деревне не побежишь, будь характер у тебя как у драчливой собаки. Получив такую бумагу, жена должна голосить, заламывать руки и кричать, что закатилось ее красное солнышко, что одолела вражья пуля кормильца единственного, скосила ненаглядного в чистом поле смертушка…

От веку так заведено, никуда не денешься. А не будешь голосить, ляжет от людей на тебя позор. Вот так-то, Пелагеюшка!

Кончив возиться с автоматом, Василий повесил его на рогульку, вколоченную в паз между бревнами, пошарил в изголовье нар и вытащил банку мясных консервов, две пачки концентрата и десяток картошек.

— Гусейнов, подбрось-ка полешек! — крикнул он азербайджанцу, который сидел возле печки и смотрел на затухающий огонь.

— Зачем тебе полешки потребовались, и так духота? — спросил Харитошкин.

— Ужин сделаю. Вокурат припасов на одну варю осталось… Горячего похлебаем… Когда еще доведется брюхо согреть?

Он подошел к печке, уселся рядом с Гусейновым и принялся чистить картошку. Кожуру срезал тонко, пускал длинными завитушками. Концом финки выковыривал глазки.

В печке потрескивали, разгорались дрова. Свет пламени сливался с желтым огнем светильника. По стенам колыхались розовые отсветы, неяркие и вздрагивающие.

Орехов смотрел на отблески пламени и думал, что завтра могут его убить. Но думалось об этом отвлеченно, словно глядел он на себя со стороны. Будто убьют старшего сержанта Орехова, а кто-то другой, похожий на него, останется жить. Заглянет в лица тем, кто пожалеет о Николае, увидит безумные глаза отца, погорюет вместе с ним и будет продолжать жить. Ходить по свету, делать то, что не успел сделать Орехов…

Незаметно черствеет душа на войне. Казалось, в опасности человек должен тесниться к человеку, а Николай ощущал, как уходит от товарищей.

Может, смерть, выстрелы и взрывы незаметно вытравляют из человека все человеческое. И становится он только солдатом. Злой, умелой машиной, которая обучена убивать. Бездумно всаживать из автомата, из винтовки, из пистолета пули в другую такую же стреляющую машину.

Вчера написал Николай письмо отцу. Вместе с письмом отдал писарю коротенькую записку, где просил в случае смерти известить об этом Валю Грибанову в снайперском взводе дивизии.

Зачем он написал эту записку, Николай не знал. Не нужна она будет снайперу Грибановой. Удивленно покрутит в руках, скажет девчатам, что знакомого разведчика убили, земляка. Хороший вроде был парень… Потом сунет куда-нибудь и забудет.

Последний раз Николай видел Валю месяц назад в передней траншее. Она со своей напарницей возвращалась с «охоты». Поздоровалась, спросила, как воюется, не нужна ли подмога разведчикам, чтобы от фрицев отбиться. Николай ответил, что без снайперской помощи жизнь у него тоскливая, а тоска на фронте хуже немецких пуль. Что хорошо бы укрепить снайперское шефство над разведчиками и устроить как-нибудь встречу товарищей по оружию в спокойной обстановке.

Валя засмеялась и сказала, что от встречи бы она не отказалась, да старшина Узелков у них во взводе к таким встречам лют.

— На двести метров к расположению не подпускает… Бережет наши бедные головушки от товарищей по оружию.

Пехотинцы, слушая занозистый разговор разведчика и снайпера, похохатывали и давали практические советы. Вот и все. Постояли и разошлись. Встретятся ли они снова, Николай не знал, а записку просил передать.

* * *

Потрескивали в печке поленья, которые неторопливо подкладывал Гусейнов. До войны работал он чеканщиком по меди в каком-то знаменитом ауле с гортанным, плохо запоминающимся названием. Родился Гусейнов в сакле и, наверное, сейчас вспоминал неяркий, сложенный из камней камелек с закопченной железной треногой и жаркие угли карагачевых веток. Худые щеки Гусейнова были гладко выбриты, и отсветы горящих поленьев мягко бродили по ним.

— Довольно тебе нажаривать-то, Гусейнов, — прикрываясь рукой от огня, Петухов отодвинул в угол котелок с варевом. — Надо, чтобы на малом жару доспевало, а ты такое пламя пустил…

Гусейнов не шевельнулся. Словно и не слышал Петухова.

Юрка Попелышко подошел к двери и распахнул ее.

— Темнеет уже. — Он присел на пороге. За спиной его было налитое густой синью вечернее небо, а в нем — щетинистые верхушки сосен.

Юрка сидел и думал: признаваться лейтенанту, что он не умеет плавать, или не признаваться? Когда он узнал, что разведчики будут переправляться вплавь под прикрытием плота с манекенами, первой мыслью Юрки было признаться во всем и попросить лейтенанта, чтобы тот разрешил ему лечь на плоту вместо одного из манекенов. Плыть, придерживаясь за плот, дело рискованное. Отшвырнет взрывом — и каюк! Потонешь без всякой пользы. Потонуть на войне — такого и не придумаешь!

Юрка терзался мыслью, что он обманывает разведчиков, старшего сержанта Орехова, Харитошкина, лейтенанта. Но признаться не хватало сил. И так, можно считать, он великим нахальством влез в состав штурмовой группы. Лейтенант, конечно, обрадуется предлогу, чтобы Юрку из группы вытурить. Не очень-то жаловал командир взвода разведчика Попелышко. Считал его недомерком, на которого по ошибке надели солдатскую шинель. Как Юрка ни старался, он всегда замечал насмешливую ухмылку лейтенанта. Тоненькую и такую ехидную, что у Юрки все внутри вскипало. И невольно начинали чесаться кулаки. В другом месте он бы не стерпел над собой насмешек. Но на командира взвода с кулаками не кинешься. Это тебе не малый с соседнего двора на Пятницкой улице.

Из штурмовой группы уходить Юрке было нельзя. Тем более что вчера он написал Светке два письма, в которых намекал, что ему доверили выполнение особого задания… Одна Светланка его понимает, не считает молокососом и гордится им. В письмах так и пишет: «мой любимый, смелый солдат…»

— Попелышко, что у тебя портянки торчат? — услышал Юрка скрипучий голос Харитошкина. — Наверни хорошенько, чучело…

Юрка досадливо крякнул. Навязался этот старикан ему на голову. Вроде и не смотрит, а все замечает. Не так встал, не так шагнул, не так замаскировался… И пилит и пилит Юрку, зудит над ухом, как комар, и не отвяжешься от него.

Попелышко послушно отошел от двери, уселся на нары и стал перематывать портянки. Мотал, не торопился, натягивал на ноге, разглаживал ладонью складки, а когда обул ботинки, то так же, как Харитошкин, потоптался, проверяя, хорошо ли получилось.

— Вот так бы с самого начала, — одобрительно сказал старый разведчик, — а то гомозишь, торопишься без толку.

Попелышко забрался на нары, чтобы скрыться от глаз Харитошкина. Начал думать, что сейчас, наверное, Светланка сидит на диване, поджав ноги, и зубрит учебник. От этого ему стало легче.

Харитошкин сидел у стола и разбирался в вещевом мешке. Укладывал патроны, гранаты, консервы и сухари. Жалел, что много нужных вещей пришлось отдать на сохранение старшине Маслову, который был известен как горлодер и хапуга и не упускал случая приспособить, что плохо лежит. Пустое место этот Маслов, а вот нацепили ему на погоны старшинские «молотки» и поставили людьми командовать. На любой стройке такому красная цена — мусор носить, а здесь — начальство.

В обычное время вещевой мешок Харитошкина весил всегда пуда полтора, но сержант безропотно носил его на своей сутулой спине, то и дело добавляя в поклажу разные нужные вещи: пластинки дюраля, медные трубки, мотки цветных немецких кабелей, трофейные шомпола-цепочки, куски плексигласа.

Никто не подсмеивался над сержантом, что таскает он на горбу ненужный хлам. Знали, что его руки, руки слесаря-монтажника, тоскуют по работе, как озябшие солдаты по теплу.

Когда выдавался свободный час, Харитошкин уединялся и принимался что-нибудь мастерить. Закончив вещь, неторопливо осматривал ее со всех сторон, зашлифовывал риски, наводил суконкой с мелом блеск.

Выбрав время, когда во взводе было побольше народа, Харитошкин вроде бы случайно вынимал из кармана свое новое изделие: зажигалку, наборный мундштук, нож, дюралевый портсигар. Стараясь казаться равнодушным, смотрел, как ощупывают, разглядывают его творение. Лишь глаза его светились ярче обычного, и усы топорщились от спрятанной улыбки.

Харитошкин неторопливо свертывал цигарку, и вокруг тотчас же устанавливалась ожидающая тишина.

Разведчик прикуривал и скупо говорил:

— Не для себя делал…

Затем несколько мгновений Харитошкин молчал. Было слышно, как потрескивает его самокрутка. И, наконец, раздавалось долгожданное:

— Бери, Петухов, пользуйся…

Или Орехов, или Волосов, Гусейнов, Опанасенко… Никто не знал, кого назовет Харитошкин и кто станет обладателем медного, алюминиевого или плексигласового великолепия.

Благодарностей Харитошкин не любил. Одно принимал, и то ненароком, много дней спустя — махорку, в которой сержант всегда испытывал нужду, потому что цигарки заворачивал толщиной в палец и палил их одну за другой…

Харитошкин вздохнул и решил, что о железках, оставленных на сохранение Маслову, не стоит печалиться. Судя по всему, впереди на дорогах этого добра будет вдоволь. Наломают железа столько, что не одному мартеновскому цеху лома хватит.

Разведчик затянул завязки вещевого мешка. Никто не увидел, что нарушил он строгий приказ не брать на задание личных вещей. Тайком от всех сержант сунул на дно мешка «струмент» — завернутые в клеенку ручные тисочки, пару напильников, зубильце, пилку по металлу, полдесятка сверл и метчиков. Это он не мог доверить никому. Такого инструмента на дороге не найдешь. Сносу он не знает, и рука к нему уже привыкла. Тяжеленько, конечно, с таким мешком через речку переправляться, но выхода нет. На плоту Харитошкин его перед собой приткнет. Может, и оградит «струмент» хозяина от лишней пульки…

Не один Харитошкин нарушил приказ. Орехов припрятал в потайном карманчике фотокарточку матери. Юрка Попелышко вроде невзначай оставил обрывок Светкиного письма: клочок с двумя строчками, из которых можно было только узнать, что какая-то неведомая Светка любит неизвестно кого…

Самым беззаботным из двенадцати разведчиков был Кудряш. Он знал, что своей смертью никого на свете не огорчит, никому не причинит страданий. Кудряш лежал, засунув под голову руки, и мечтал, что на этот раз он таки добудет «дамский» пистолет. Вороненый, с насечкой на рукоятке, удобно ложащийся в руку. Сохранить бы его и привезти с фронта, на зависть детдомовской шантрапе.

Потом Кудряша сморило, и он начал посапывать.

Петухов кончил колдовать над варевом и поставил на стол два котелка. От них вкусно пахло.

— Налетай, ребята, у кого рот большой, — сказал он и проворно вытащил ложку.

К нему присоединился Игнат Смидович. Остальные отказались: не было аппетита.

Харитошкин отложил в сторону вещевой мешок и взял ручной пулемет. Автоматы сержант не признавал. Его оружием был «дегтярь».

За перегородкой, на топчанчике, застеленном плащ-палаткой, ворочался командир штурмовой группы лейтенант Нищета. Он пытался заснуть, но сон не шел.

Олег думал о доме. Вчера он отправил два письма: в Астрахань — матери и в Свердловск — отцу. За год до войны отец Олега, инженер-металлург, ушел из семьи. Причины разлада Олег не знал, но переживал его мучительно. Мать — учительница русского языка и литературы, худенькая, похожая на девочку короткой стрижкой и проворными тонкими руками, с утра до вечера была занята учениками, мероприятиями и кружками. Для дома у нее почти не оставалось времени. Отец, громогласный и шумный, пропадал сутками в цехе, возвращался пахнущий копотью и железом, рассеянно ел холодные макароны или вчерашнюю кашу, а затем возился с чертежами. Они мало разговаривали друг с другом и никогда не ссорились. Но однажды отец собрал чемодан и переселился в общежитие.

Перед уходом на фронт Олег спросил у матери о причине ухода отца. Она покраснела и тихо сказала:

— Я виновата в том, Олежка… Он замечательный человек.

Ответ был не очень вразумительный, но большего он не добился.

И вот теперь лейтенант Нищета лежал на жестком топчане и думал, где же его дом: в Астрахани или в Свердловске? Он не хотел двух домов. Дом у человека должен быть один. Все равно, хоть в Астрахани, хоть в Свердловске. Об этом он и написал в письмах.

Завтра старшина отнесет конверты на полевую почту, и они отправятся по далеким адресам.

На рассвете Олег Нищета поведет штурмовую группу. Может, его убьют, а письма будут продолжать свой путь. Их получат и обрадуются, будут перечитывать, не зная, что нет уж на свете их Олежки, что пал смертью храбрых в боях за Родину…

Смертью храбрых!.. Олег горько усмехнулся. Все считают лейтенанта храбрым, и только он один знает, что Олег Нищета — отчаянный трус. Он боится снарядов, пулеметных очередей, боится трупов, боится ходить в разведку.

Но больше всего лейтенант Нищета боится начальства. Боится, что, если не выполнит боевой приказ, все догадаются о его трусости.

Странно, но сегодня он первый раз не ощутил этой боязни так остро. Будто приподнялся над ней. Будто на рассвете он начнет не простой захват точек в квадрате 12—26, а бой по большому счету…

Лейтенант встал, взял флягу и, сморщившись от отвращения, сделал несколько глотков, надеясь, что водка взбодрит его. Потом снова стал думать, как выполнить приказ о захвате штурмовой группой «пятачка» на западном берегу, который обеспечит полку успешное преодоление водного рубежа. Ребята подобрались надежные… Вот только Попелышко припутался некстати. Выскочил тогда в строю, а лейтенант неожиданно согласился. По-мальчишески получилось. Разозлился Нищета на Попелышку. На смерть ведь люди идут, а этот тоже норовит голову сунуть. Хочешь, так получай… Наверное, поэтому лейтенант с мальчишеской мстительностью подтвердил желание Попелышко.

Может, и другое. Шел Нищета вдоль строя и видел, что многие отводят глаза, надеются, что не назовет на этот раз лейтенант их фамилию. Выкрик Попелышко облегчил мучительный выбор. Подсказал, как трудный ответ, фамилию двенадцатого в штурмовую группу.

Лейтенант отчетливо представлял опасность броска разведчиков. Когда подполковник Барташов пригласил его в штаб и рассказал об операции, которую должен возглавить лейтенант Нищета, у него невольно прошелся по спине холодок. Почему подполковник выбрал для такого дела его? Есть же более опытные командиры. Капитан Пименов, например… Он много раз ходил в разведку, ордена имеет…

Лейтенант покосился на капитана Пименова, который склонился низко над картой и что-то упрямо разыскивал на ней. Нищета ожидал, что капитан поднимет голову, взглянет на Олега, поймет его и попросит у подполковника разрешения возглавить штурмовую группу.

Но Пименов головы не поднял. Тогда Олег Нищета отрапортовал командиру полка, что готов выполнить задание.

— Доберетесь до берега, ручной пулемет на фланг, а сами с гранатами кидайтесь вперед, — наставлял вчера Пименов лейтенанта.

«Хорошенькое дело — кидайтесь», — раздраженно думал Нищета, терпеливо слушая сухие, округлые, как голыши, слова начальника разведки. На отвесную кручу не очень-то кинешься. Поползешь на карачках, а тебя сверху колошматить будут. И все-таки надо выбирать место, где откос покруче, где будет метра два мертвого пространства. У немцев тоже не будет охотки вылезать из траншеи на кручу. Наши на этом берегу не станут сидеть сложа руки…

Капитан Пименов, помнится, сказал тогда какую-то шутку и сам засмеялся. Смеялся он глухо, отрывисто, со стиснутыми зубами. Лейтенант Нищета шутки не понял. Он удивленно поглядел на капитана и подумал, что у того недобрый смех.

Когда стрелки часов перевалили за полночь, лейтенант Нищета перепоясал маскировочный костюм ремнем с пистолетом, затянул шнурки капюшона и взял автомат. Группу пора было выводить на исходный рубеж.

Лейтенант решил, что сейчас он выйдет к разведчикам и скажет что-нибудь простое, обыденное. Вроде, что пора, мол, двигать, братья славяне.

Но едва он показался из-за перегородки, как помкомвзвода сержант Орехов вскочил и громко скомандовал:

— Группа, встать! Смир-р-но!

Раскатисто, отчетливо и повелительно.

Затем, чеканя шаг, подошел к лейтенанту, приложил руку к пилотке и отрапортовал, что разведгруппа к выполнению задания готова.

И, как было положено по уставу, сделал шаг в сторону.

Лейтенант оглядел разведчиков. Стояли навытяжку, прижав руки и вскинув подбородки. Даже Кудряш, не признававший в принципе команды «смирно», и тот стоял, не шелохнувшись, сдвинув пятки и вытянув руки по швам.

Лица у всех были строгие и серьезные.

И тут Нищета ощутил, что каждый из одиннадцати внутренне признал его командиром. Не потому, что на его плечах были погоны с лейтенантскими звездочками, не потому, что подполковник назначил его командовать группой.

Командиром Олега Нищету признали сейчас не по уставу, а по долгу. Во имя чего-то неизмеримо более важного. Одиннадцать безотчетно доверили ему все, что было у них. Не только свою жизнь, но и то дорогое, что находилось за много километров отсюда, — судьбу своих близких, их горе и радость.

За них лейтенант теперь становился в ответе.

Олег понял это, и у него неожиданно стал подрагивать подбородок, но он удержался и скомандовал: «Вольно!»

Шли гуськом, след в след. Над головами высилась бесконечным куполом июньская летняя ночь. Небо было вымощено тусклыми, будто присыпанными пеплом звездами. Пахло прелой землей и молодым листом.

В вышине скрипели и размахивали невидимыми ветками деревья. Ветер был теплый и сырой. Видно, примчался с той стороны, где прошел дождь.

Ночь копила и прятала звуки. До разведчиков доносилось осторожное поскрипывание, сдержанный говор, негромкий лязг и побрякивание. Это выходили на позиции для атаки роты и батальоны, пехотинцы и саперы, минометчики, связисты, артиллерийские наблюдатели. В темноте катили сорокапятки, гнулись под минометными плитами и станкачами, несли противотанковые ружья, коробки с лентами, ящики с минами.

Когда на просеке немецкая «лампадка» на минуту разорвала темноту, разведчики увидели бесконечную, неразличимую в сумеречном свете массу людей.

— Народушка-то! — удивленно воскликнул Петухов. — Как тараканов на печи!

— Разговорчики! — оборвал его старший сержант Орехов.

Лейтенант Нищета шел во главе цепочки. С каждым шагом он ощущал, как двенадцать все теснее и теснее сливаются в его представлении в единое целое, объединенное единой жизнью, единой смертью. Двенадцать, подчиненных единой цели, слитых воедино двенадцать голов. Одним махом с такой артелью не справиться.

ГЛАВА 13

На взгорках хвоя мягко пружинила и скрадывала шаги. В низинках под ногами хлюпало, сапоги цеплялись за папоротники, за набрякшую росой траву.

Капитан Пименов шел впереди, угадывая в вязкой темноте леса тропинку тем звериным чутьем, которое вырабатывается у разведчика. Казалось, он видит каждую корягу, каждую воронку, бугорок, острые сучья, выставленные в стороны, как копья.

— Осторожнее, товарищ подполковник, валежина…

Голос у него был глухой, будто простуженный. Он заботливо отводил нависающие ветки и предупреждал о поворотах.

Барташова раздражал предупредительный тон капитана, в котором прорывалось скрытое превосходство поводыря. Подполковнику следовало идти первым, но он понимал, что тотчас же потеряет тропинку, вломится в кусты или, еще хуже, бултыхнется в воронку с водой.

— Долго еще? — спросил Барташов. — Темно, как в преисподней.

— Через полчаса придем, — ответил Пименов. — На полкилометра пришлось вверх подняться… С запасом взяли, на всякий случай.

Барташов знал, что два дня назад капитан Пименов и лейтенант Нищета часов пять ползали в кустах у воды. Бросали щепки, замеряли скорость течения, сталкивали в реку бревна и смотрели, куда их несет.

Они искали место, где спустить на воду плот штурмовой группы, чтобы он причалил в намеченной точке под крутым обрывом излучины.

Много пришлось перекидать в воду всякой всячины, пока они удостоверились, что именно здесь, у тальников, надо начинать путь. С поправкой на скорость течения внесли изменения в план операции: разведчики должны были отплыть за тридцать минут до начала артподготовки.

— Точно рассчитали, товарищ подполковник, — сказал Пименов.

Барташов усмехнулся. Да, при подготовке операции штурмовой группы начальник разведки выложил все умение. Продумал каждую деталь и лично проверил. Старался так, будто хотел оправдаться, что не он, а лейтенант Нищета ведет группу. Доказать, что не зря надо беречь капитана Пименова, имеющего большой опыт по организации разведывательных операций. Освободить его от рискованных заданий, потому что второго такого начальника разведки во всей дивизии не сыскать.

— Осторожнее, воронка, — вновь прозвучал хриплый голос капитана. — Вчера обстрел был, левее держитесь.

Барташов поспешно принял левее, и какой-то невидимый сук цепко ухватил его за плащ-палатку. Завязки больно резанули шею. Петр Михайлович ругнулся про себя и стал освобождать плащ-палатку. Неловко шарил руками в путанице веток, ломал их. В лицо брызгали холодные капли, листья липли к рукам. Он ощущал, как терпеливо и снисходительно ожидает Пименов, пока подполковник выпутается из кустов.

Барташов сжал губы и резко дернул палатку. Сук хрустнул, и подполковник снова почувствовал свободу.

Петр Михайлович уже ругал себя, что потащился ночью через лес только для того, чтобы увидеть, как разведчики отплывут с плотом в смутной предрассветной мгле.

Надо бы остаться в штабе. Капитан Пименов проследил бы за выполнением задания и доложил командиру полка.

Да и генерал, чего доброго, позвонит в штаб и, не застав Барташова, всполошит весь полк да потом еще будет выговаривать, что не дело командира за несколько часов перед ответственной операцией таскаться по окопам и траншеям.

Ночь была глухая, огромная — от речной воды до невидимых туч. Неясный звук ветра в вышине тревожил, как и прячущаяся темнота деревьев. Хруст ветки под ногой был таким неожиданным, что подполковник вздрагивал. Рядом то и дело раздавались приглушенные голоса:

— Стой, кто идет? Пропуск!

Пименов называл пароль. Чем ближе подходили к реке, тем чаще в ночи возникали эти сторожкие голоса.

В парной духоте густого ельника угадывалось присутствие затаившихся людей. Неуловимые движения за деревьями, натужное, неразборчивое бормотание. Доносились короткие команды, шорох веток, осторожный топот ног, приглушенный металлический лязг. На повороте тропинки подполковник приметил в глубине проблеск красноватого жучка и почуял запах махорочного дыма.

«Какой там паразит курит!» — зло подумал Барташов, вчера еще раз самолично приказал комбатам под их ответственность запретить курение на исходных рубежах.

Петр Михайлович уже собрался выругаться в темноту, но его опередили:

— Кончай курить! Голову оторву!

Огонек сразу исчез. Но запах махорочного дыма остался. Значит, цигарку не потушили. Просто спрятали в рукав или прикрыли полой шинели, чтобы дотянуть окурок частыми, жадными затяжками.

Петр Михайлович вдруг успокоился. Он подумал, что, может, солдат курит последнюю в жизни цигарку. Может, теплым махорочным огоньком, зажатым в ладонях, отгоняет он страх перед притаившейся ночью, перед утренней атакой, перед смертным боем…

Жило небо. Равномерно, как заведенные, взлетали над рекой осветительные ракеты. Сначала, распарывая темноту, поднималась «лампадка», на ее подсветку устремлялись белые светлячки, выписывающие красивые параболы. Когда «лампадка» разгоралась, становилось неуютно светло. Блеск звезд в небе смазывался. Словно они притухали и ждали, пока исчезнет, распадется этот диковинный шипящий клубок света, так ненужно разорвавший извечный порядок ночи.

Клекотали невидимые снаряды. То тут, то там небо озарялось отблесками разрывов. Короткими и блескучими, как отсвет весенних молний. Басовито гудели над головами невидимые «кукурузники», и синие пальцы немецких прожекторов ловили их, чтобы ухватить в пятерню.

Из-за реки неожиданно донеслись пулеметные очереди. Стрекот был быстрый, захлебывающийся. В квадрате 12—26 бил немецкий пулемет. Красные строчки пуль поплыли в небе. В подмогу хрипло затявкала скорострельная тридцатисемимиллиметровая автоматическая пушка, которую солдаты называли «собака». За лесом, в стороне медсанбата, лопнуло десятка полтора взрывов.

— Нервничают, — сказал Пименов. — Чуют что-то. А вдруг пронюхали?

— Нет, — ответил подполковник и, помолчав, добавил: — Не могли пронюхать.

Войска и техника сосредоточивались только по ночам, тщательно укрывались в лесах. Танки были замаскированы в глубоких эскарпах, укрыты ветками и маскировочными сетями так тщательно, что их нельзя было разглядеть и в десяти шагах.

Саперы, которые должны были наводить переправу, работали километрах в двух от переднего края. Звенья парома, береговые лежни, крепления, рамы и настил доставляли к передку по ночам.

На огонь немцев отвечали только дежурные пулеметы да пара батарей.

Недели полторы взвод саперов нарочито неловко возился на переднем крае, валил деревья, пилил, выбрасывал на бруствер свежую землю, делая вид, что воздвигает блиндажи. На берегу реки протянули дополнительный ряд колючей проволоки, чтобы внушить немцам, что русские укрепляют оборону, создают на берегу УР — укрепленный район и не собираются штурмовать здесь реку.

В то же время километрах в двадцати выше, тоже в излучине, демонстрировались работы по подготовке переправы. По ночам саперы били сваи, приглушая звуки «баб» подстилкой из старых ватников, спускали на воду плоты и волочили с одного места на другое пару дырявых понтонов. Немцы обстреливали место ложной переправы из пулеметов и минометов. Саперы несли потери, но упрямо били в илистое дно реки ненужные сваи…

Боевое охранение усилили, чтобы перекрыть всякую щелку, крошечную трещинку, куда могла просочиться немецкая разведка.

И все-таки, уверенно ответив капитану, Барташов вдруг ощутил опаску. Разве на войне можно быть в чем-то уверенным? Тысяча случайностей всегда подстерегает и солдата и командира.

Вдруг все-таки кто-то просочился в глубь обороны? Высмотрел укрытые танки, понтоны, услышал в ночи глухой шум передвигающихся частей, разглядел подготовленные к огневому удару батареи?

Вдруг глазастый наблюдатель, прильнувший к стеклам стереотрубы, разобрался, что новые проволочные заграждения поставлены наспех, для отвода глаз, не там, где им положено быть, что колья с проволокой едва воткнуты в землю?

Вдруг немецкая «рама», часами кружившая в небе, высмотрела батареи?..

Вдруг на ложной переправе немцы тоже имитировали ложный обстрел? Поставили минометную батарею, пару пулеметов и били для отвода глаз. А здесь, в излучине, разгадав направление главного удара, скрытно перекрыли огнем каждый метр, укрепили траншеи, подбросили войска с других участков, чтобы встретить русских невиданным контрударом, оглушить их, смять и заставить убраться назад за реку, заставить снова зарыться в болото…

Этих «вдруг» могло быть много, и каждое из них означало катастрофу.

Все могло быть, и предугадать это должен был он, подполковник Барташов. Сотни людей, копошащихся сейчас в лесной темени, ждут его команды. Они верят, что подполковник все предусмотрел, все рассчитал и сделал так, что не зацепит солдата осколок, минует его пуля, не накроет речная вода. Конечно, на войне убивают. Но каждый, кто ждет атаки, всегда надеется, что и в этот раз смерть выпадет не ему.

Несколько часов назад подполковник позвонил в штаб дивизии и доложил генералу, что полк вышел на исходный рубеж.

— Штурмовой батальон выдвинут к броску? — спросил Зубец.

— Да, — коротко ответил подполковник. — Сиверцев к штурму готов.

Подполковник говорил правду. Батальон капитана Сиверцева сидел в траншее, в сотне метров у реки, и должен был первым кинуться в воду. Батальон можно назвать и штурмовым, если так хочется генералу. Сиверцеву были приданы и саперы, и взвод противотанковых ружей, и пулеметчики. Кроме названия, батальон ничем не отличался от любого другого батальона, который будет форсировать реку.

Суть состояла только в том, что капитан Сиверцев должен был начать штурм с первым же залпом артиллерийской подготовки, а подполковник собственным приказом отодвинул этот срок на полчаса.

Генерал все-таки уловил замешательство в голосе Барташова и спросил, послал ли он разведгруппу.

— Да, — ответил подполковник. — Группа начнет операцию в четыре тридцать.

В пять должна была начаться артиллерийская подготовка.

— Значит, авантюрничаешь? — донесся издалека голос командира дивизии. — Предупреждал я тебя, Барташов. Худо будет, если разведчики не дойдут.

— Готов нести ответственность за свои действия.

— На черта мне твоя ответственность! — зло крикнул генерал. — Из нее шубу не сошьешь, если сорвется операция… Тут и пяти трибуналов будет мало.

Петр Михайлович потемнел в лице, ощутил, как застучала в висках кровь, но сдержался. Он боялся, что генерал запретит операцию разведгруппы.

Зубец долго ругался по телефону, угрожал, что отучит Барташова партизанствовать, снимет с полка и пошлет под начало помощника по тылу.

— Тебе бы в белых перчатках воевать, — раздраженно выговаривал генерал. — Детский сад на фронте решил устроить…

Барташов терпеливо слушал. Разобраться в основе, подполковник поступает так же, как командир дивизии: посылает своим приказом людей почти на верную смерть. Идет на жертву малого ради большого, как это диктует беспощадная логика войны, от которой не спрятаться ни сержанту, ни подполковнику, ни генералу.

Разница только в соотносительности малого и большого. В масштабе ударной дивизии стрелковый батальон все равно что разведгруппа в масштабе стрелкового полка. Если продолжить такой счет, то всему фронту для большого дела пришлось бы в качестве малой жертвы кинуть в огонь дивизию…

Нет, как ни крутись, воевать в белых перчатках не получается, товарищ генерал.

Лучше вообще не воевать. Много лучше, если бы Зубец, Барташов и все остальные, кто сейчас лежал в окопах, сидел в боевых машинах, пахали бы землю, варили металл, строили дома. Просторные, прочные дома с глазастыми окнами.

— Ты чего молчишь? — ворчливо спросил Зубец. — Заварил кашу, а теперь и сказать нечего?.. Успеют разведчики до артподготовки перебраться?

— По хронометру рассчитали, — ответил Барташов и доложил о затее с плотом-обманкой.

— Тоже мне, архимеды, — хмыкнул в трубку командир дивизии. — За дураков, что ли, немцев считаете?!

Однако операцию разведчиков не запретил. Генерал понимал риск, ответственность за самовольное изменение плана наступления, но и давал себе отчет в том, какие преимущества даст бросок разведчиков в случае удачи.

Тропинка стала опускаться к реке. Лес кончился. В лицо потянуло сыростью.

— Подходим, товарищ подполковник, — сказал капитан и спрыгнул в ход сообщения, тянувшийся вдоль берега.

На небе переместились звезды, невидимо поредел воздух, и возникли неясные тени облаков. Ощущался близкий рассвет. На открытом берегу не было оглушающей, вязкой, как смола, темноты леса. Петр Михайлович видел теперь капитана: голову и узкие плечи, отсеченные неровным краем хода сообщения.

— Здесь немцы простреливают, — предупредил Пименов и пригнулся, растворился в земле.

— Торопиться надо, — недовольно сказал командир полка.

Ход сообщения сделал поворот, и Барташов увидел реку. Вода казалась густой и маслянистой, проблескивала тусклой чернью.

Когда вспыхнула очередная «лампадка», река прозорилась молочно-желтым мерцающим отсветом. Свет ракеты выхватил густые пласты тумана, лежащие в тальниках и по низинкам. Пласты были тяжелые, сбитые в косые клинья.

Слева вырисовывалось какое-то смутное пятно. Барташов подумал, что над ходом сообщения нависли кусты ивняка, и поднял руку, защищая лицо от веток. Но пальцы наткнулись на шершавое дерево. Возле хода сообщения стояли понтоны, замаскированные ветками.

Здесь саперы наведут паромную переправу.

Жарко здесь будет через несколько часов. Пожалуй, жарче, чем там, на другом берегу. Переправа, по которой на плацдарм должны пройти орудия, танки, машины с боеприпасами, станет артерией, питающей наступление. Немцы изо всех сил будут стремиться рассечь ее.

Из-за понтона Барташова окликнули, спросили пропуск.

Петр Михайлович негромко ответил.

— Подполковник! — Петра Михайловича узнали по голосу. В ход сообщения кто-то спрыгнул, зашуршав плащ-палаткой. Синий луч фонарика скользнул по лицу Барташова.

— Майор Фомин, товарищ командир полка, — назвался человек.

Это был командир саперного батальона, комендант будущей переправы.

— Не спится, товарищ подполковник? — спросил майор и сам же ответил: — Разве в такое время заснешь!

— Не подведете с паромом? — в голосе Барташова послышались тревожные нотки. — Без него зарез.

— Понимаем, — сказал сапер и погладил ладонью шершавый бок понтона. — Должно получиться.

Затем, помолчав, добавил:

— Я эти места хорошо знаю… В сорок первом из окружения выходил. Тогда…

Он внезапно замолчал и коротко махнул рукой. Наверное, вспомнил, как плыл далекой осенью 41-го в ледяной воде, из последних сил поднимая над головой винтовку. Оглядывался на удаляющийся берег и еще больше боялся другого, который с каждым взмахом руки становился ближе. Плыл из последних сил, едва удерживался на поверхности, а засада могла брызнуть в лицо автоматной очередью, неожиданный вражеский удар мог выбить винтовку из ослабевших рук и лишить горького солдатского счастья — перед собственной смертью убить напоследок врага…

И вот он снова стоит на берегу реки. Скоро начнется, как пишут в оперативных сводках, форсирование водного рубежа. Там, где полуживым ушел от немцев, Фомин наведет и паром и мост, чтобы прошли на другой берег все, кому положено, и всё, что положено по плану операции. Командир полка может не опасаться за переправу. Будет она, товарищ подполковник! Теперь не сорок первый. Научился майор Фомин воевать, научился переправы наводить надежно.

Капитан Пименов прислонился спиной к стенке хода сообщения. Ждал, пока подполковник и саперный майор закончат разговор.

— Пошли дальше, капитан, — сказал Барташов.

Мягко ворчала вода. То ли кружился под берегом небольшой водоворот, то ли выбился в осоке неприметный родничок, размыл суглинок, проложил дорожку и скатывался в реку.

Штурмовая группа лежала за кустами тальника. Плот был уже спущен на воду, и на нем, словно заснувшие вповалку люди, угадывались манекены. Плот был длинный и узкий. Четыре толстых сосновых бревна, прочно связанных проволокой, поперечными брусьями и глубоко загнанными скобами, темнели в осоке.

Лейтенант Нищета сидел под кустом, сдергивал с ветки тальника листья и покусывал их, ощущая, как горькая свежесть холодит рот и пощипывает язык.

Узнав командира полка, лейтенант выплюнул недогрызенный листок и вскочил. По правилам полагалось отдать рапорт, но шуметь было нельзя, и Нищета растерянно застыл, приложив руку к пятнистому капюшону.

— Садитесь, лейтенант, — сказал подполковник и уселся на землю, подвернув край плащ-палатки. — Пришел вот на вас взглянуть.

— Такие же, как были, товарищ подполковник, — осмелел лейтенант. — Все готово.

Барташов посмотрел на часы.

— Через полчаса пойдете, — сказал он. — Гранат достаточно взяли?

Петр Михайлович знал каждую деталь операции штурмовой группы, но еще раз напоследок принялся расспрашивать лейтенанта Нищету.

Лейтенант отвечал толково и четко. Барташову понравилась собранность командира штурмовой группы, серьезность его ответов. Не раз приходилось подполковнику беседовать с разведчиками, уходившими на задания. Обычно сознание предстоящей опасности угнетало людей. Они тяжело молчали. Отвечали нехотя, коротко, скупо. Бывало и наоборот. Ухарски распахнутые воротники маскировочных халатов, бойкие, наигранные ответы: нам, мол, теперь черт не брат. Либо голова в кустах, либо грудь в крестах…

Молчания подполковник не любил, ухарства терпеть не мог. Знал, что могут и не вернуться разведчики, но обрывал ухарей сразу.

— На кручу с ходу не бросайтесь, — сказал подполковник лейтенанту. — Оставьте Харитошкина с пулеметом у ветлы. Он с фланга прикроет, не даст немцам особенно высовываться. Под кручей — мертвая зона. Из траншей вас не достанут. Сначала оцените обстановку, а потом уже смотрите, в какую щель клин загонять…

— Ясно, товарищ подполковник… Сообразим. Главное — через реку перебраться.

— Туману много навалило… Переберетесь незаметно.

— Не поспеем, — вздохнул Нищета. — Солнце взойдет, и туману конец. Едва обогреет, и его как не бывало.

— Значит, проворнее надо перебираться, — подполковник посмотрел на сереющее над лесом небо и добавил: — В случае выполнения операции будете представлены к награде.

Нищета неожиданно обиделся.

— Мы, товарищ командир, не за наградой идем. Добровольно согласились. Как кому совесть сказала.

Подполковник смутился. Строгие, сдержанные слова Нищеты помогли ему понять ту особую собранность разведчиков, которую он ощутил сразу. Все, кто уходил с плотом за реку, уходили не по приказу, не из-за наград. Уходили по долгу — высокому проявлению человеческого духа, которое и на войне не часто встречается.

— Простите, лейтенант, — смущенно сказал подполковник. — Конечно, главное — за реку перебраться.

Он вгляделся в сторону, где неразличимой темной кучкой сидели разведчики.

Петр Михайлович знал, что среди них находится и старший сержант Орехов.

Николай Орехов… Колька… Скоро уже три года, как военная судьба Петра Михайловича причудливо переплелась с судьбою этого солдата. Вместе начинали воевать в Заполярье, теперь снова шагают рядышком на фронтовой дороге, по самой кромочке.

Узка эта кромочка, старший сержант Орехов. Не знаешь, где обломится…

Николай напряженно вглядывался в серую темень реки, хотя там сейчас ничего нельзя было высмотреть.

Конечно, немцы разберутся в ребячьей хитрости с манекенами, ударят пониже и достанут тех, кто плывет за плотом. Если начнут из минометов бить, тут манекены не помогут. Какая разница при минометном обстреле, на плоту ты лежишь или плывешь, держась за его край? Мина таких тонкостей не понимает… «На воде ноги жидки», — вспомнилась поморская пословица. На суше человек и после тяжелого ранения может уцелеть, а на воде и от пустякового осколка, от контузии простой камнем пойдешь на дно.

Тут еще Юрка навязался на его шею. Бывают же такие недотепы! Ростом вымахал чуть ли не в два метра, через день письма зазнобе пишет, а плавать не научился. Взрывом отобьет от плота, он и целехонький на дно пойдет. Пустит напоследок пузыри и как топор под воду — нырк! — и нет ничего.

Хоть бы, идиот, на день раньше сказал, что плавать не умеет. Можно было бы еще заменить. Для штурмовой группы в этом не было бы никакой беды. Так нет, до самого последнего часа молчал и рот раскрыл, когда уж разведчики у плота были. Сообразил, что теперь его не выгонят. Придется Орехову с ним валандаться.

Николай вздохнул, вспомнив, как час назад Юрка доверчиво и просто шепнул ему, что не умеет плавать.

— Я с вами рядышком буду, товарищ старший сержант, — попросился Попелышко. — Ладно?

Голос у него был растерянный, как у нашкодившего мальчишки.

В первый момент Орехов хотел отправить Юрку к командиру. Пусть лейтенант сам разбирается, раз включил Попелышко в штурмовую группу. Но доверительный шепот Юрки остановил его.

— Ладно, держись, черт с тобой, — ответил он.

В темноте, в ожидании броска через реку, мысленно ругая Юрку самыми последними словами, Орехов удивленно сообразил, что так ему легче ждать команды.

Юркина беспомощность помогала Николаю ощущать собственную силу. Уж если Попелышко надеется, что его затея кончится благополучно, то Орехову не стоит загодя помирать. Не в таких переделках бывал и выкручивался. Осенью их с Харитошкиным с четырех сторон в кустах обложили, собак пустили. Они же ушли, пробились, целые к своим вернулись.

Плавает Николай, как рыба, возле моря вырос. Мальчишкой раз пять тонул и всегда выбирался. Однажды на спор взялся озеро переплыть. Лед еще не весь стаял, а он поплыл. Судорога ногу схватила, а переплыл-таки.

Верно говорит Петухов, что на всякую беду страха не напасешься. Да и как угадать, когда ты на фронте к смерти ближе. Вот сейчас сидишь и боишься, что на переправе не уцелеешь, а в эту минуту какой-нибудь фриц наугад прицел крутнет, ахнет в белый свет, как в копеечку, а шальной снаряд шлепнется возле тебя и оставит мокрое место.

Нет, солдатской судьбы не угадаешь…

Подполковник подошел к разведчикам. В сереющем свете уходящей ночи они зашевелились, стали оправлять маскировочные костюмы, ремни автоматов.

Вглядываясь в неясные пятна лиц, Барташов сказал:

— Первыми идете, ребята, с вас большое дело начинается.

— Понимаем, товарищ подполковник…

— Это уж так, что разведка всегда первая.

— Не подкачаем, доберемся к фрицу.

— Не прост, ребята, фриц, — сказал Барташов. — Много у него еще силы, шапками не закидаешь.

Подполковник машинально полез в карман за папиросами и тотчас отдернул руку.

— Жаль, курить нельзя. Сам приказ отдал.

— А вы его, товарищ подполковник, временно отмените, — посоветовал Кудряшов. — Мы бы тоже по одной запалили. Авось немчура не высмотрит.

— Нет, с «авосями» я давно кончил, — жестко сказал подполковник. — Еще в сорок первом. Вам Орехов подтвердит. Мы с ним тогда вместе воевали.

Головы разведчиков как по команде повернулись в сторону старшего сержанта, ожидая, что он скажет в ответ.

— В Заполярье теперь круглые сутки день, — задумчиво произнес Орехов. — Там по ночам курить можно, товарищ подполковник.

Барташов встал и сказал, что ему пора возвращаться на командный пункт.

— От вас, ребята, многое зависит, — добавил он.

Не сказал разведчикам подполковник, что не только форсирование реки зависит от удачных действий штурмовой группы, но и его, Барташова, судьба. Если группа не доберется к западному берегу, командир полка предстанет перед военным трибуналом.

— Пойдем, капитан, — сказал Петр Михайлович.

— Разрешите мне остаться здесь, — попросил Пименов.

— Нет, — ответил Барташов. — В воду они и без вас сумеют залезть…

С разведчиками, уходящими на задание, не принято прощаться. Идут они делать свое дело и вернутся. К чему проводы устраивать, ручки жать?

Подполковник выполнил этот негласный фронтовой обычай. Он сделал замечание лейтенанту Нищете, сказал, что на исходной позиции следовало людей рассредоточить, а то накроет шальным снарядом.

Нищета хотел возразить, но почувствовал, как у подполковника осекся голос, как старательно принялся Барташов проверять завязки плащ-палатки, и понял, почему командир полка в такую минуту сделал ему мелочное, ненужное замечание.

— Слушаюсь, товарищ подполковник, — ответил он.

Утро медленно входило в силу. Тугие пласты тумана потянулись к воде. Клочья его цеплялись за ивняки, курились белесыми дымками.

Ветер стих. Вода изровнилась, стала глаже стекла. Такая тишь на реке бывает только перед рассветом, когда и вода, и кусты, и небо — все кажется сонным.

Заречный, невидимый берег затаенно молчал.

Вдали, где-то за сосновым бором, вдруг принялась выкуковывать кукушка. Нищета вспомнил примету и подумал, что кукование тотчас же оборвется. Но невидимая птица куковала и куковала, неправдоподобно щедро отмеривая годы жизни всем, кто ее слышал. Лейтенант сосчитал уже до двадцати, а птица упрямо продолжала куковать. Потом к ней присоединилась еще одна, такая же голосистая и щедрая.

«Вот взялись», — с неожиданной улыбкой подумал Олег.

Многие сейчас вслушивались в далекое кукование лесных птах и хотели верить, что они отсчитывают им долгие годы жизни.

Горько было думать, что обманывают беззаботные лесные ведуньи. И примета про кукование, выдуманная неизвестно кем, вряд ли утешает сейчас солдат.

— Сорок восемь, — негромко сказал Петухов, когда кукушки замолкли.

— Это они на всех, сколько в лесу людей сидит, сразу подсчитали, — отозвался Харитошкин и смахнул с «дегтяря» рукавом мелкие капельки росы. — А может, теперь у них счет на минуты ведется? Сообразили, что война идет, и переменили счет. У птиц тоже ведь разум есть.

— Курнуть бы, — сказал Кудряш.

Лейтенант Нищета поглядел на реку, затянутую низким молочным туманом, на светлеющее небо, в котором перестали, наконец, по-змеиному шипеть ракеты, и нарушил приказ командира полка.

— Курите, ребята, — сказал он и посмотрел на часы.

У разведчиков оставалось десять минут.

Когда стрелка на часах приблизилась к известной черточке, Олег Нищета сказал, что пора.

Из тальниковых кустов поползли к плоту, сминая росистую, пахнущую землей и ветром траву.

Поеживаясь, вошли в воду. Петухов вытащил кол, которым удерживался плот.

— Кто будет бултыхать, — шепнул лейтенант, — получит прикладом по шее.

Когда отплывали от берега, Николай оглянулся и только тут увидел, что на сыром лугу буйно цветет таволга, распустив мелкие розовато-белые соцветья, а у воды вытянулся стеной остролистый сабельник.

В воздухе нарастал гул самолетов. Шли на бомбежку Илы. Так было предусмотрено планом операции по форсированию водного рубежа.

ГЛАВА 14

В тот момент, когда разведчики толкнули плот и когда под ногами вместо твердой земли заколыхалась вода, смертный страх навалился на Юрку Попелышко. Он поглотил, растворил все мысли. Осталась только одна, давящая и оглушающая: не упустить бревно, не оторваться от спасительного плота, покрепче уцепиться за него.

Занемевшие Юркины пальцы впились в проволочные связки. Широко раскрытыми глазами он глядел на темную, бесконечную воду, которая угрюмо текла вдоль плота, зло взбулькивала между бревен, плескала в лицо, подминала под себя.

Юркины руки, плечи, шея судорожно напряглись, словно на них свалилась немыслимая тяжесть, которая давила Юрку, тащила в глубину.

Тысячи знобких иголок вонзились в спину, в ноги, в плечи, сковали движения, острой болью обломились в суставах. Ботинки стали пудовыми. Мерз затылок, и сохли губы.

Неотвратимо светлело. Серый туманный рассвет, скрывавший разведчиков, медленно растворялся в облаках. На реке клубился молочный туман. Он тянулся от воды, и, если смотреть снизу, казалось, будто курятся множество легких дымков.

Плот медленно двигался наискосок течению. Разведчики изо всех сил подгребали, месили ногами воду и толкали тяжеленные, неподатливые бревна.

Казалось, плыли они в непроглядном молочном киселе вечность, а вокруг по-прежнему была равнодушная слюдяная вода. То ли исчез, бесконечно отодвинулся западный нагорный берег, то ли намокшие, отяжелевшие бревна не поддавались усилиям, и река своевольно уносила плот.

Казалось, на свете не осталось ничего, только плот и бездонная вязкая вода.

Лейтенант Нищета крутил головой и вытаращенными глазами приказывал, просил, умолял навалиться, чтобы скорее добраться до берега, стать ногами на землю.

Николай размашисто загребал рукой, с натугой бил ботинками кисельную воду и до рези в глазах всматривался в туманную муть, чтобы увидеть берег. Автомат, неловко торчавший на краю плота, при каждом гребке тыкался в лоб окованным прикладом, но Николай не решался сделать лишнее движение, чтобы поправить его.

Разведчики выкладывали все силы, а плот словно и на метр не поддавался к берегу, будто река нарочно задерживала его…

Туман таял. Ватные хвосты на глазах редели, истончались. Свет утра, растекающийся в небе, поднимал курные дымки, отрывал их от воды и бесследно растворял.

Томительно бежали минуты, с хлюпами всплескивалась между бревен вода, тяжело дышали разведчики…

Николай почувствовал, как Юрка придвинулся к нему, прижался плечом. Загребать стало неудобно. Орехов хотел уже оттолкнуть Юрку, но на воде что-то всплеснуло, и разошлись круги. Так всплывает на зорьке рыба, вышедшая из ночных омутов.

Но через мгновение на воде вскипели ровные фонтанчики, а затем уже донеслась раскатистая пулеметная очередь.

Заметили!

Горло перехлестнуло щемящим холодком, руки обмякли. Орехов сразу перестал ощущать холод, каменную тяжесть ботинок, костлявое плечо Юрки, перестал слышать тугой гул и стрекот штурмовиков, стаей ходивших над немецкой обороной, глухие звуки рвущихся вдали бомб.

Молчавший берег ожил, загремел. Вперекрест послал огненные пульсирующие трассы. Немецкие пулеметы ударили по плоту. Взбурлила вода, вскипела, как на жарком огне. Заклокотала, брызнула вверх, в стороны, разошлась крошечными воронками.

Перед глазами Николая пули располосовали брезентовый костюм манекена. В широкую прореху вывалился искрошенный хворост.

На Юркиной руке, ухватившей бревно, появилось красное пятно. Оно растекалось по кисти и яркой струйкой пролилось в рукав. Попелышко круглыми глазами смотрел на это невесть откуда взявшееся пятно. Боли он не почувствовал. Просто обдало кисть жаром, словно нечаянно плеснулся кипятком.

— Спускайся! — крикнул Орехов. — Спускайся ниже в воду!.. По башке шлепнут!

Юрка не шелохнулся, но по испуганному движению его глаз Николай догадался, что он слышал и понял. Просто не мог сделать ни одного движения. Юрка все еще боялся не пуль, а воды.

— Держись, ребята! — визгливо закричал Нищета. — Сейчас отмель будет!

Врал лейтенант. Орехов-то знал, что до самой кромки берега на реке глубина. Пока плот не уткнется в песчаную кромку под обрывом, ноги не достанут дна.

Врал Нищета, но ему поверили. Изо всех сил — теперь уже можно было шуметь — забултыхали ногами, чтобы ускорить движение тяжелого плота, загнать его под защиту навесного берега.

— Давай сильнее! — орал лейтенант и крутил мокрой, со всклокоченными волосами головой.

Пулеметные очереди шпарили одна за другой. Кипела вода, летели щепки, сколотые с бревен, разлетался хворост, трещал брезент манекенов.

Удалась выдумка капитана Пименова. Немцы приняли манекены за живых людей. Целили по ним очередями, били из винтовок.

— По куклам бьют! — орал лейтенант. — Нас не видят! Навались, ребята! Черников, ты что, заснул?! Греби!..

Голос лейтенанта вскинулся до отчаянного визга. Николай невольно поглядел направо. Там с краю плыл ростовчанин Черников, ловкий, удачливый разведчик. Он вдруг притих. Казалось, ему надоела вся эта свистопляска с отчаянными гребками, стрельбой, пулеметными очередями, суматошными криками лейтенанта. Решил он отдохнуть. Расслабил руки, удобно положил голову на бревно и закрыл глаза.

— Черников! — снова крикнул Нищета. — И еще громче: — Слышишь, Черников!

Ростовчанин не отозвался. Голова его не спеша сползла с бревна и исчезла под водой…

Свиста пуль уже не было слышно. В ушах колюче и безостановочно звенело. Будто открыли вентиль и выпускали пар, будто сотни невидимых рук одновременно пилили ржавое железо.

Лейтенант Нищета что-то кричал, но в грохоте не разберешь слов. Догадаться можно было лишь по разомкнутому рту — темному провалу на землистом лице.

Юрка, наконец, решился сделать движение. Мотнул головой, подобрал руку и припал подбородком к розовому пятну на запястье, зажимая рану.

Стали лопаться мины. Взрывы были гулкими, словно о железную бочку били бутылки. На воде на мгновенье возникала приметная впадина, затем от нее разбегались острые волны.

«Теперь каюк», — отчаянно подумал Орехов, ощущая, как густеет в небе скрипучий вой.

Взрыв ударил перед глазами. Плот вздрогнул, как разгоряченный конь, которого ожгли нагайкой. Скрипнуло железо, бревно колыхнулось и ободрало щеку. Пламя ослепило, в нос ударило кислым дымом. У растерзанного манекена оторвало штанины. Он слетел с плота и закачался на волнах.

Бревно, за которое цеплялся Николай, стало подвижным и скользким. На плечи что-то навалилось. Удушье сдавило горло. Но руки заработали отчаянно и торопливо. Лихорадочными саженками Николай догнал полуразбитый плот и снова ухватился за бревно. Рядом вынырнула моржеподобная голова Харитошкина.

Возле плота теперь плыло девять человек. Они упрямо подгребали к западному берегу, к заветной песчаной полоске. Они двигали плот, чтобы одолеть те два десятка метров, которые им оставались.

Минометные взрывы стали хлопать за спиной, отошли в сторону, утратили кучность.

— Жми, ребята! — снова закричал Нищета. Он догадался, что плот вошел в мертвую зону под береговой кручей. Пулеметные очереди свистели теперь поверх голов, в метре от воды, и не могли достать разведчиков.

Лейтенант грудью вылез на полуоторванное бревно. Одной рукой он держался за искореженный, вывернутый торчком брус. В другой у него был пистолет. Нищета размахивал пистолетом и орал. Волосы мокрыми космами темнели на лбу, на подбородке розовела ссадина.

Юрка Попелышко прилип к бревну. Бил бестолково ногами, поднимал тучу брызг. Подбородок по-прежнему плотно прижимал к руке. Рана наверняка была пустяковой, иначе не мог бы он так цепко держаться окровавленной рукой.

— Волосова и Нестеренко накрыло, — выплевывая воду, сказал Харитошкин. — Тебе куда попало?

Николай огляделся. Тупо ныло плечо, в ушах тонко попискивало, словно комар залетел. Но руки и ноги слушались. Видно, при взрыве его чем-то ударило.

Орехов облизал губы и повернулся к Юрке.

— Цел?

— Живой, — сдавленно ответил Юрка.

В это мгновение осколок мины сшиб в воду один из двух уцелевших манекенов. Острый хворост из распоротого брезента кинуло Попелышко в лицо. Юрка инстинктивно отпрянул и оторвался от плота.

— Спаси-те! — беспомощно и жалко крикнул он. — То-он-у! Спа…

Он хлебнул воды, поперхнулся и покорно пошел ко дну.

Харитошкин рывком вытащил Юрку на поверхность.

Орехов повернул голову и близко от себя увидел кручу. Грязно-желтый отвесный скат. В щелястой глине темнели узловатые корни, тяжелыми боками выпирали камни, змеились узкие вымоины. Правее высилась толстая ветла, которую Николай много раз разглядывал в стереотрубу. Теперь до ветлы было рукой подать — метров пятнадцать, не больше.

Последний манекен лежал наискось от плота, раскинув брезентовые рукава. Пучок прошлогодней соломы, торчавший из ворота разодранного маскхалата, казался страшным, безносым, безглазым лицом, обращенным к небу.

Автомат Орехова уцелел. Он откатился на середину плота и уткнулся надульником в щель между бревнами. Уцелели и несколько патронных цинков и два ящика с гранатами. Ручной пулемет Харитошкина и брезентовая сумка с дисками тоже были на плоту. Сохранились и три вещевых мешка. Один из них был Харитошкина, об этом Орехов догадался, увидев, что лямку мешка сержант закусил в зубах.

«Кажется, добрались», — подумал Орехов, но тут же с опаской поглядел на зеленую выпушку откоса, круто обрывавшегося к воде. Немцы могли выскочить из траншей, подползти к круче и закидать плот гранатами, в упор ударить из автоматов.

На командном пункте полка, вынесенном по приказу Барташова к самому берегу, было видно, как немцы бьют по плоту из пулеметов и закидывают его минами.

Петр Михайлович прильнул к окулярам стереотрубы и болезненно морщился каждый раз, когда возле плота всплескивался взрыв.

Плот двигался слишком медленно, а огонь немцев становился все плотнее. Штурмовая группа не выполнит задачу. Ей не одолеть реку. Немцы не дадут добраться к берегу, уничтожат группу на воде. Глупо было думать, что горстка людей сумеет пройти сквозь такой сумасшедший огонь…

Когда плот вошел в мертвую для обстрела зону, у подполковника радостно застучало сердце.

«Добрались орлы, добрались орелики мои!» — Он оторвался от стереотрубы и соединился с командиром дивизии.

— Прошли! — крикнул он в трубку.

— Кто прошел? — не понял генерал.

— Разведгруппа прошла! — кричал подполковник. — К берегу пристают. Там под кручей их не достать немцам. Прошли разведчики!

Зубец разобрался в выкриках Барташова, обычно сдержанного и спокойного. Разобрался и понял, что значит сейчас, перед штурмом, группа разведчиков под носом у немцев.

— Везучий ты, Петр Михайлович, — сказал он. — До того везучий, что и не придумаешь. Сейчас увертюру будут играть. Скажу музыкантам, чтобы случаем по твоим ребятам не трахнули. Если хоть один огурец возле них шлепнет, звони — головы здесь поотрываю… С такими солдатами мы и бога за бороду схватим! Пускай штурмовой батальон!

— Сиверцев пойдет через полчаса, — ответил подполковник, хотя по плану операции батальон должен был быть уже на воде.

— Добро, — согласился Зубец. — Ты там ближе сидишь, вот и кумекай, как лучше.

«Давно бы так, товарищ генерал-майор», — подумал Петр Михайлович и отдал телефонисту запотевшую трубку.

Немецким автоматчикам не удалось в упор ударить по плоту. Едва измочаленные бревна ткнулись в песок и девять разведчиков ощутили под ногами долгожданную землю, на восточном берегу ахнули сотни орудийных стволов, басисто рявкнули батареи тяжелых минометов, полыхнули огненными стрелами «эрэсы».

Раскололось небо, земля дрогнула, как живая, колыхнулась так, что по воде покатились рябенькие быстрые волны. На высотке, где проходила первая немецкая траншея, багровые языки рванули землю. Казалось, встал на дыбы берег, темным косяком взметнулся к тучам.

Оглушительным треском прокатилась горячая волна взрывов. Трава над краем откоса пригнулась, прошлась упругими волнами.

Разведчикам надо было выбивать немцев из траншей, блокировать доты. Но девять человек, мокрые, измазанные глиной, лежали под обрывом, уткнувшись в песок. Над ними катился огневой вал артиллерийской подготовки, грохотал и сокрушал все, как океанский тайфун, при котором человек становится беспомощной и слабой щепкой.

Над головами звенел, свистел, выл воздух. Лопался, тугими горячими кусками бил в лицо, давил в уши.

Казалось, уже не вынести этого грохота, воя, скрежета, а из-за реки, из-за леса летели и летели стальные завывающие осы, начиненные взрывчаткой. Гаубицы тяжелых артдивизионов, уставив в небо разинутые пасти, плевались и плевались снарядами.

Свет начинающегося дня померк. Небо спеклось, побагровело в косом дыму, в тучах вскинутой земли, песка, пыли, вывороченных из траншей бревен. Пламя слепило, тошнотворная гарь и едкий запах взрывчатки лезли в горло, выворачивали в сухом кашле грудь.

Отвесный берег укрывал разведчиков от шквала артиллерийского огня.

В немецких траншеях вряд ли могла уцелеть хоть одна живая душа. Снаряды разворотили оборону, похоронили под развалинами солдат, оборонявших рубеж, разбили доты, искорежили пулеметы.

Когда огневой вал разрывов стал уходить в глубину немецкой обороны, лейтенант толкнул Орехова локтем и показал вверх.

— Харитошкин, прикрывай! — скомандовал Нищета и, прижав локтем приклад автомата, на четвереньках полез на кручу. Харитошкин, согнувшись почти до земли, перебежал к ветле и установил пулемет.

Каждый знал, что ему делать. Орехов и Попелышко должны были блокировать средний дот. Кудряш и Опанасенко шли на левый. Петухов и Смидович — на правый. Лейтенант Нищета и Гусейнов должны были бить по бункерам и перекрыть ходы сообщения, по которым могли подойти подкрепления.

— За мной! — срывающимся голосом крикнул лейтенант.

Разведчики впритык полезли за командиром. Ссохшаяся глина осыпалась под ногами, камни выскальзывали из-под рук и скатывались вниз. Тело теряло опору. Разведчики карабкались, срывались, зло матерились и снова ползли вверх.

— От меня не отставай! — крикнул Николай Юрке, у которого страх еще не исчез из глаз. — За меня держись!

Николай подобрался к кромке обрыва и уцепился за угловатый корень. Сначала он хотел осторожно высунуть голову и осмотреться, но в это время возле ветлы загрохотал «дегтярь» Харитошкина.

Началось!

Орехов рывком вымахнул на кромку обрыва. Полоска травы между обрывом и щелью траншеи была перепахана взрывами, изрыта воронками.

Николай очутился не в воронке, а на лоскуте чудом уцелевшей при обстреле травы. На зеленой траве он был как ржаная корка на тарелке.

Все это Николай не понял, а почуял плечами, спиной. Ощутил свое тело открытым для удара, чудовищно огромным. И метнулся вперед, в темную щель траншеи. За что-то зацепился, но упал по-кошачьи устойчиво на полусогнутые ноги.

И тут же Орехов увидел немца. Он стоял, прижавшись спиной к стенке траншеи и широко раскинув руки, словно его распяли. Автомат, пузатый «шмайссер», с прямоугольником магазина лежал возле его тупоносых сапог. На безбровом лице ворочались полубезумные, слинявшие глаза, вылезшие из орбит. Нижняя губа была закушена, и от нее стекала по подбородку розовая слюна.

Николай нажал спуск. Короткая очередь ударила немцу в грудь. На зеленом, испачканном землею мундире показалась черная кровь.

Сзади в траншею свалился Юрка Попелышко.

— Беги к доту! — крикнул ему Орехов. — Я сейчас!

Юрка повернул назад, где в метрах в десяти была покатая вздыбленность, прикрытая развороченным дерном.

За поворотом траншеи Николай увидел в стене темный провал бункера.

Он кинулся туда и носом к носу столкнулся с рослым фельдфебелем. Немец не ожидал увидеть русского. На мгновение он остолбенел, затем рывком вскинул автомат.

Орехов опередил его: выбил из рук автомат и кинул в темноту бункера одну за другой две гранаты.

Затем прижался к выступу, ожидая взрыва, и на мгновение забыл про врага. Неожиданный удар в живот сбил Орехова с ног. Боль была такая, что Николай даже не вскрикнул. Втянул воздух и скорчился. Его автомат оказался в руках фельдфебеля.

«Конец», — мелькнула отчаянная мысль. Словно в тумане, он увидел торжествующее лицо немца, который отскочил к выходу из убежища и поднял автомат.

«Твоя взяла», — потерянно подумал Орехов. Он лежал на дне траншеи и даже не мог подняться, чтобы принять смерть стоя.

В это мгновение за спиной немца одна за другой рванули «лимонки».

Николай обалдело моргнул, когда дуло автомата задралось вверх и фельдфебель стал сползать на дно бункера, задирая полу мундира.

Орехов подхватил выпавший из рук немца автомат и опорожнил диск в провал бункера, откуда валил сизый дым.

Очередь прогрохотала так оглушительно, будто над головой забарабанили молотком по железу. Пули пропылили по стенке траншеи.

Николай нырнул за изгиб и ткнулся во что-то мягкое. Ударом приклада он сбил кого-то на землю, схватил рукой за шею и снова поднял автомат.

— Ты что, спятил?! — услышал он русскую речь. — С ума сошел? Не видишь?

Орехов поднялся и увидел, что сбил в суматохе лейтенанта Нищету.

— Тьфу, черт, а я думал, фриц, — растерянно сказал Орехов. — На меня тут один только что кинулся. Едва, не угробил.

— Глаза разувай, — свирепо сказал Нищета и с усилием повернул шею. — Пальцы у тебя железные. Только глотки рвать… Беги к доту! Там крупнокалиберный… Попелышко дверь бревном подпер. А я на правый фланг! Петухов и Смидович немцев держат… Гусейнова убило… Беги!

В траншее трещала суматошная стрельба, лопались гранаты, кто-то пронзительно кричал.

Правый дот был разворочен прямым попаданием. Тяжелые снаряды разбили два бункера-убежища. Но остальные бункера на участке обороны, который подковой изгибался вдоль берега, уцелели. Немцев в них осталось достаточно. Они пришли в себя и сообразили, что русских всего горстка. Стрельбу в траншее возле дотов услышали, и по ходу сообщения бежали на подмогу немецкие автоматчики.

Штурмовую группу выручил Харитошкин. Когда разведчики скрылись за гребнем, сержант вылез на обрыв, забрался в глубокую воронку и осмотрелся.

Близко покатым горбом выпирал дот. Харитошкин сообразил, что из амбразуры его не достанут. Она была повернута к реке, а он лежал сбоку.

Фланг, который Харитошкин должен был прикрывать, был теперь перед ним как на ладони. Траншея здесь выгибалась влево. Переднюю стенку ее обрушил взрыв как раз в том месте, где к ней примыкал ход сообщения. Траншея и ход сообщения просматривались в глубину метров на десять.

Харитошкин деловито подгреб на край воронки землю, приткнул вывороченный взрывом камень и установил сошки пулемета.

Когда через несколько минут в траншее показалась цепочка немцев, бегущих на подмогу, сержант прицелился и, как косой, подрезал полдесятка автоматчиков. Остальные попятилися назад и скрылись за поворотом.

— Ага, нюхнули жареного? — зло сказал Харитошкин. Он сменил диск и подсыпал на край воронки землю. Ему надо было засесть покрепче. Пока он будет здесь с пулеметом, во фланг разведчиков муха не пролетит.

Немцы наскакивали то по траншее, то по ходу сообщения, но сержант встречал их очередями. В перерывах он успевал окапываться. Старый солдат знал, что на войне земля — самая надежная защита. Чтобы жить, солдату надо глубже закопаться в землю.

Юрка Попелышко крутился у квадратной двери дота, подпертой бревном.

— Вот обалдуй, — выругался Орехов. — Зачем же бревно приткнул? Дверь же внутрь открывается.

Юрка бил ботинком по двери, стучал прикладом автомата по стенке дота и орал немцам, чтобы они сдавались.

— Не вылезают! — растерянно сказал он. — Я кричу, а они не вылезают.

— Что они, дураки?! — сердито крикнул Орехов и откинул от двери бревно. — Гранаты давай!

Они подложили под дверь противотанковую гранату и отскочили за выступ.

Когда дым рассеялся, Орехов увидел, что дверь косо провисла на единственной уцелевшей петле.

В доте басовито дудукал крупнокалиберный «эрликон». Очередь за очередью посылал он через реку, где на каждом метре берега сосредоточивались для броска русские батальоны.

— Ах ты, гадина! Ты еще стреляешь, сволочь! — Николай кинулся к двери и пустил очередь в согнутую спину пулеметчика.

— Порядок! — заорал Юрка. — Порядочек!..

В это время на другом берегу реки взлетели над лесом три зеленые ракеты, и сотни людей тотчас же выскочили из окопов. Они бросились к плотам, к понтонам, потащили лодки, связки хвороста, спеленатые плащ-палатки, створки ворот, бревна и доски.

Трое солдат мигом смахнули на воду «дредноут» — три сколоченные доски, а на концах их — по железной бочке. Ефрейтор Ликин вкатил на «дредноут» пулемет, а сам растянулся за щитком, готовый дать очередь.

Батальон Сиверцева начал форсирование водного рубежа.

ГЛАВА 15

Левый дот в излучине уцелел. Его пулемет прицельно бил по батальону Сиверцева, начавшему форсирование реки. Очереди резали край полосы лодок, понтонов, плотиков, подручных средств переправы, огненными строчками прошивали их.

Дот должны были подавить Кудряш и Опанасенко. Опанасенко лежал на дне траншеи с простреленной головой, залитой жидкой, еще не почерневшей кровью, а Кудряш укрылся за выступом траншеи и перестреливался с автоматчиками, засевшими в доте. Нужны были гранаты. Гранат у Кудряша не было. «Лимонки» он израсходовал, когда дрался в траншее, пробиваясь к доту, а противотанковую гранату потерял в суматохе. Против дота Кудряш остался с автоматом и финкой.

Слушая, как заливается, плещет огнем крупнокалиберный «эрликон», Кудряш свирепел от собственной беспомощности. Ругал себя, что, растяпа, посеял гранату, которая сейчас нужна была позарез. Автоматом и финкой не выковырнешь немцев из дота. В лоб кинешься — дурняком положат, как Опанасенко. Наповал стукнули Костю… Выскочил из-за выступа, грохнули очередью в упор, и не копнулся… Такого парня, гады, угробили!

Сзади послышались быстрые шаги. Кудряш резко повернулся и ощетинился автоматом, но стрелять не пришлось: по траншее бежали старший сержант Орехов и голенастый, весь в грязи Попелышко.

Пулемет в доте стучал торопливо и раскатисто. В упор бил по ротам, форсирующим реку.

— Гранаты! — крикнул Кудряш. — Давай гранаты!

У Орехова и Попелышко гранат не было. Воспользовавшись замешательством разведчиков, немцы усилили огонь, кучно ударили по выступу. Пришлось распластаться на дне траншеи.

«Положеньице!» — подумал Орехов, оглядываясь по сторонам, чтобы высмотреть подход к доту.

По траншее их немцы не подпустят. «Амбразура!» — сообразил Николай. Надо блокировать амбразуру.

Он отполз назад, чтобы посмотреть, как подобраться к амбразуре.

Где-то близко, за бруствером, деловито бил короткой частотой «дегтярь» Харитошкина, по-прежнему прочно перекрывавшего фланг. Пожалуй, не будь сержанта, немцы из дота давно бы удрали по траншее. Их держал Харитошкин, а они держали разведчиков.

В нише Орехов увидел ящик с ракетами.

«Сейчас мы вам устроим иллюминацию!» — Николай схватил ящик, в кармане убитого немца нашарил зажигалку.

— Поджигай! — крикнул он Юрке, сунул ему зажигалку и подтолкнул ногой ящик. — Поджигай и бросай к амбразуре! Чего рот разинул?! Жги!

Юрка разорвал промасленную бумажную упаковку, ударами ножа пробил полдесятка алюминиевых патронов, так что их начинка и порох рассыпались по ящику, и щелкнул зажигалкой. Огонь лизнул бумагу. Загорелся порох, затанцевали разноцветные искры.

Попелышко быстро прополз метров десять, выбрался на бруствер и столкнул ящик вниз, туда, где угадывалась амбразура.

Иллюминация вспыхнула такая, что Юрка кубарем скатился в траншею и присел под стенкой. Ракеты шипели, оглушительно лопались, огненными стрелами метались по сторонам. Над дотом встала густая, едкая шапка дыма. Возле амбразуры, куда упал ящик, бушевал ослепительный огонь. Пулемет поперхнулся, распахнулась дверь дота, и из нее высунулись поднятые руки.

— Рус, капут! — послышался хриплый голос. — Нихтшиссен! Капут!

— Вылезай! — заорал Юрка. — Вылезай, нихтшиссен! Здорово их припекло!

Из дверей вылез очкастый немец, покрытый копотью. За ним показался второй, постарше, с испуганно бегающими глазами, рыхлым лицом и отвисшей челюстью.

Потом произошло неожиданное. Из двери ударили длинной очередью. Пули низко прошли над головами. Разведчик отпрянул за выступ. Из дота выскочили еще два немца и кинулись прочь.

Кудряш увидел «дамский» пистолет. Он был в крошечной кобуре на поясе рослого офицера. Отстреливаясь короткими очередями, немец уходил по траншее.

Кудряш бросился вслед, увернулся от очереди и ударил ножом в широкую спину офицера. Тот захрипел, стал поворачиваться к разведчику, но боком упал на землю, неловко подломив под себя ноги. Кудряш потянулся к кобуре, чтобы взять долгожданный трофей.

Гулко грохотнул автомат. Офицер нашел силы и напоследок в упор всадил в Кудряша смертельную очередь. Грязный маскировочный костюм разведчика враз покрылся ржавыми пятнами, взмок от крови. Кудряш припал к земле пробитой грудью, захрипел, бессильно дернулся и затих.

Откинутая рука его так и осталась на расстегнутой кобуре офицера. Николай вытащил маленький блестящий пистолет, из-за которого так нелепо погиб бывший детдомовец Иван Кудряшов. Нарядная игрушка, совершенно бесполезная в бою, лежала на ладони Орехова, поблескивая зеркальной никелировкой. Николай со злостью швырнул пистолетик за бруствер траншеи.

Пленные жались к стенке, уверенные, что в отместку за гибель товарища русские расстреляют их.

Возле амбразуры все еще трещали и разлетались горящие ракеты, высвечивая бетонные стены дота, коробки с лентами и длинноствольный «эрликон», брошенный немцами.

Из-за поворота выскочил лейтенант Нищета.

— Что тут у вас? — тревожно спросил он. — Что горит?

— Немцев выкуривали, — сказал Орехов. — Кудряша, сволочи, убили…

— Эти? — лейтенант резко повернулся к пленным, но не дождался ответа и крикнул: — Кончай ракеты жечь! Кончай, а то неразбериха будет.

— Пока ящик не сгорит, не кончишь, — ответил Николай. — Петухов жив?

— Жив. Они там со Смидовичем в развороченном доте сидят… Правый фланг обрубили. Метров пятьдесят траншеи отвоевали… Харитошкин где?

Харитошкин свалился с бруствера, сбил с ног лейтенанта и ударил стволом пулемета Попелышко.

Сержант был страшен. Весь он был запачкан сажей, с черным лицом и раскровавленной щекой. Маскировочный костюм в горелых прорехах. Сквозь них темнела обожженная кожа. Правый рукав болтался паленым лоскутом. Неестественно белели глаза и зубы. Обгоревшие усы кособоко топорщились.

— Ранен? — кинулся к нему Николай.

— Нет, обожгло, — кривясь от боли, Харитошкин потер обожженную шею. — Фриц, сволочная душа, ящик ракет мне под самый нос сунул. Я к амбразуре стал подбираться, а он ракеты поджег и на меня… Думал, конец придет. Добраться бы мне до этого гада!

Юрка инстинктивно попятился от сержанта, который хрипел и таращил глаза.

Орехов невольно улыбнулся.

— Ты чего скалишься?! — закричал Харитошкин. — Тебя бы, как борова, живьем со всех сторон подпалили, не так бы еще запел.

Тут сержант увидел пленных немцев со следами копоти на лицах и горелыми пятнами на мундирах.

— Так вот вы где! — злорадно заорал он, вскинул «дегтярь» и пошел на немцев.

Те испуганно залопотали, замахали руками. Очкастый перекрестился, уверенный, что наступил последний час, потом завыл протяжно и тонко, упал на колени.

Пленных разведчики не берут. На вражеской территории любой увидевший или услышавший разведчиков и оказавшийся в их руках должен быть уничтожен, если только нет нужды тащить его как «языка». Таков закон разведки, беспощадный и необходимый…

Поэтому Нищета, мучительно раздумывавший, что делать с пленными, облегченно вздохнул, когда увидел, что Харитошкин шагнул к немцам с пулеметом наперевес.

— Кончай скорей! — приказал он сержанту и жестко прищурил воспаленные, яростные глаза.

— Кого кончай? — переспросил Харитошкин.

— Фрицев кончай! — крикнул лейтенант. — Надо на фланг бежать… Сейчас контратаковать начнут…

Харитошкин опустил пулемет и поглядел на немцев осмысленными глазами. Увидел смертный страх, увидел обреченность, готовность принять смерть от этого страшного, обгорелого русского с пулеметом в руках.

— Чего же безоружных стрелять? — сказал сержант. — Мы же не в ихнем тылу… В морду я бы им заехал, да удовольствия не будет. Кисель они сейчас…

— Ладно, некогда разбираться, — раздраженно сказал Нищета и ушел с Ореховым по траншее.

Харитошкин загнал пленных в бункер, а Юрка, мешая русские и немецкие слова, приказал им, чтобы не высовывались и сидели тихо.

— Яволь, яволь! — вперебой загомонили немцы, почувствовав себя возвратившимися с того света.

Штурмовая группа выполнила задачу. Разведчики отбили участок передней траншеи на краю выгиба реки и подавили доты. Взяли в свои руки крохотный, еще ненадежный плацдарм, на который через четверть часа высадится рота и раздвинет его для батальона, а батальон — для полка…

Лейтенант Нищета понимал, что за четверть часа, пока атакующие роты форсируют реку, может многое случиться. Из разведгруппы уцелело шесть человек. Они должны удержаться эти четверть часа.

Немцы, конечно, опомнились и кинутся отбивать захваченный разведчиками участок траншеи. Навалятся густо, скопом, чтобы скинуть русских в реку и в упор ударить по атакующему батальону.

Немецкая оборона была еще мощной. Щербинка, прочеркнутая разведчиками, мало ослабила ее. Несмотря на бомбежку позиций и артподготовку, немцы вели плотный оборонительный огонь. Без умолку свистели в воздухе мины. Вибрирующий и надсадный вой снарядов был непрерывным. Дульное пламя артбатарей скачками вспыхивало на горизонте.

Участок траншеи, где хозяйничали разведчики, немцы начали обстреливать из минометов. Огненные разрывы перекатывались на бруствере. Осколки летели в траншеи, впивались в стенки горячими рваными кусками металла.

Харитошкин и Юрка притаились под козырьком из толстых бревен. Рядом полыхнул взрыв. Бревна вздрогнули, на головы посыпалась пыль, но накат выдержал прямое попадание.

— Хорошо, паразиты, сработали, — сказал сержант. Деловито пощупал бруствер и ковырнул обшивку траншеи. — Для себя старались, а нам пригодилось. Умеют они, сучьи дети, работать… Сейчас, наверное, в атаку кинутся…

Петухов и Смидович надежно держали правый фланг. Разведчики залегли среди бетонных глыб, оставшихся от блиндажа, развороченного прямым попаданием тяжелого снаряда, и прицельными очередями били по немцам. Когда те наскакивали особенно нахально, Смидович матерился и кидал гранаты.

Когда Нищета и Орехов подбежали к развороченному блиндажу, Смидович, отбив очередной наскок, сидел за плитой и ощупывал челюсть.

— Ранен? — спросил Нищета.

Игнат сплюнул кровью и ответил, что нет.

— Фриц прикладом по морде угодил, — угрюмо добавил он и ощерился. — Вишь, что наделал, сука. Все нутро мне вынул.

Вместо передних зубов у Смидовича чернел щербатый провал. Губы распухли и едва шевелились. Говорить было трудно, Смидович свистел и ругался.

Петухов, целый и невредимый, лежал в щели, выставив автомат. Он сказал Нищете, что немец хоть и ворошится, но они со Смидовичем уже обвыкли на этом месте и сдюжат.

Немецкие батареи обрушили на штурмующий батальон Сиверцева беглый огонь. Пулеметные очереди с фланговых дотов, куда не добралась штурмовая группа, секли плывущих, прошивали борта лодок, встречали свинцовым градом тех, кто бежал к воде.

С тугим звоном распускались на реке мины. Разрывы вскидывали столбы воды, кромсали железо, дерево, живое тело, винтовки, ящики с патронами и гранатами. Осколки надрывались смертным визгом. Вода плескалась огнем. Торчком вставали измочаленные бревна, разваливались понтоны, бесследно исчезали лодки и плоты.

Кричали раненные насмерть, уходили на дно убитые. В кровяной воде барахтались с вытаращенными глазами те, кого зацепило полегче. Норовили ухватиться за что-нибудь, удержаться на поверхности.

«Дредноут» плыл теперь к берегу первым. Железные бочки были изрешечены пулями и осколками. В них плескалась вода, и белобрысый солдат растерянно глядел на проволоку, которой доски были прикручены к бочкам. Дал он промашку, сооружая «дредноут», — надо было привязать доски веревками. Их можно враз обрезать, если пробитые бочки пойдут на дно, а проволоку быстро не открутишь. Из всей «компании» остался только он один. Ефрейтора Ликина убило. Он лежал поперек досок, задерживая движение. Столкнуть его в воду не хватало духа. Третьего, Захарченко, зацепила еще у берега, и ему удалось выползти на сушу. По пути на «дредноут» перебрался с разбитого понтона незнакомый бронебойщик с длинным тяжелым ружьем. Он матерился, подгребал обломком доски и смотрел, как медленно приближается отвесный берег, взлохмаченный черным, уходящим вверх дымом взрывов.

На участке форсирования надо было навести паромную переправу, чтобы вслед за пехотой на плацдарм прошли пушки, танки, чтобы можно было перебросить боеприпасы, подкрепления, продовольствие, технику.

Без переправы плацдарм обречен, без переправы наступление выдохнется.

Вместе с батальоном Сиверцева через реку пошли в первой волне штурмовые лодки саперов. Легкие деревянные, складные лодчонки с откидывающимися на резиновых накладках бортами. Нагруженные до отказа, они едва не черпали воду. Саперы должны были очистить захваченный участок берега от мин и построить пристань для парома.

В первые же минуты половина саперных лодок была расстреляна. Командир саперного батальона пустил вторую группу, третью…

Здесь, на восточном берегу, саперы под огнем вытаскивали на воду понтонные парки — неуклюжие, далеко заметные ДМП, собирали из них паромы, торопливо сбивали пристань. С топорами, с «бабами», с пилами, они густо бегали у реки. Прилаживали рамы, крепили их скобами, клали лежни, тяжело стучали по брусьям.

И все это на виду, под жестоким огнем.

Немцы понимали, что значит переправа. То ли они пристрелялись, то ли где-то сидел у них поблизости артиллерийский корректировщик. Огонь по саперам был плотный и прицельный.

Командир саперов, продравшись сквозь ивняки к укромному заливчику, распоряжался выводом понтонного парома.

— Как лупят, босяцкие дети! — ругался майор. — Трос отцепите!.. Скорее, чего копаетесь… По-быстрому шевелись! Пристрелялись, гады…

Пять понтонов было разбито вдребезги. Майор ругался и торопил мокрых, бредущих в воде саперов. Передний, усатый сержант с пилой в руке вдруг завалился. Пила ударилась о борт понтона, протяжно зазвенела и скрылась вслед за хозяином.

— Панышева убило! — рассвирепел майор. — Лучшего сапера! Три года воевал… — Он выругался и подумал: «Хорошо, что немцы не накрыли паром». Панышева жаль, жаль было каждого из убитых саперов, но разбитые понтоны майор сейчас жалел больше. Если не наведут переправы, тем, кто переберется через реку, не уцелеть. Немцы сбросят их в воду. Погибнет впятеро больше, чем весь саперный батальон.

— Навались, ребята! — майор раздвинул кусты, шагнул в холодную воду и уцепился за тонкий трос. — Навались!

В воздухе выло, стонало, ухало, трещало. Огонь, осколки, пули, черные клубы дыма, земля, кусты ивняка, вывороченные с корнями, — все смешалось в едкий удушливый ком.

На наблюдательном пункте раздался мышиный писк зуммера. Связист торопливо передал трубку подполковнику. Звонил генерал.

— Медленно двигаетесь, — в трубке послышался недовольный голос командира дивизии. — Топчетесь на одном месте.

— Операция идет по плану, — ответил Барташов и посмотрел на часы. — Сиверцев подходит к берегу… Плотный огонь, роты несут большие потери…

— Знаю, — властно перебил генерал и, помолчав, добавил: — Думаешь, ты один только видишь?.. Сейчас артиллерия прибавит огоньку. Как переправа?

— Нет. Ориентиры пристреляны. Саперы доносят, что много понтонов разбито. Выводят на реку паром. Боятся, что его накроют…

— Что вы заладили одно: «Разбито! Накроют!» — раздраженно заговорил генерал. — Должна быть переправа, без нее нам зарез, Барташов… Скажи саперам, а я им сейчас из резерва кое-что подкину… Обеспечь переправу, Петр Михайлович! Прошу тебя… Пушки надо через реку гнать. Голенькая ведь пехота… Пособи, подполковник!

Голос генерала вдруг просительно дрогнул и растерял начальственные нотки. Петр Михайлович ответил: «Есть!», и поиграл желваками на скулах. Если бы генерал кричал и приказывал, Барташов, наверное, ответил бы, что у саперов есть свое начальство, пусть оно и отвечает за переправу. Подполковнику хватит своих забот. Его тоже немчура лупит почем зря.

Барташов заглянул в стереотрубу. Роты Сиверцева достигли берега и теперь, укрытые крутизной, поднимались наверх к траншее.

Саперный майор был похож на водяного. Мокрый, облепленный илом, с клочьями осоки, которая торчала даже под погонами, со всклокоченными слипшимися волосами и черным лицом, сидел он в грязной воронке и курил трубку.

— Вытянули паром, — ответил он Барташову. — Вытянули, будь он проклят… Пристань готова, подходы есть…

Пускать паром через реку майор не решался. Если накроют, понтонов у него в запасе нет. Надо будет делать плоты. Раньше темноты переправу не наведешь.

— В стенку головой не буду стучаться, — сказал майор и пососал трубку. Голос у него был усталый, глухой. Губы пересохли.

— Люди уже на том берегу. Батальонам нужно противотанковое прикрытие. ИПТАП в кустиках переправу ждет. Давай паром, майор!

В трубке саперного командира густо сипело. При каждой затяжке у него глубоко втягивались щеки. На просьбу Барташова он не ответил. Вздрагивающим пальцем прижал пепел в трубке и затянулся.

— Почему задерживаете наводку парома? — тихо спросил Барташов, чувствуя, как накатывается изнутри дикий гнев на этого обессилевшего человека, похожего на заморенную лошадь.

В это время ухнули раз за разом разрывы. Подполковник и майор упали в воронку нос к носу. Неподалеку раздался пронзительный крик: кого-то смертельно ранило.

— Вот почему. Вот по этому самому… Шпарят, сволочи, продыху нет. — Майор горестно матюгнулся. — Последние понтоны угробим, что тогда? Понтонов больше в дивизии нет. Я и так все старье пять раз залатал про запас…

В глазах майора была тревога. Зажав в рукаве трубку, он кричал в лицо Барташову, что он не бог, что без головы не навоюешь, что он отвечает за саперов. Лучше переждать до темноты и навести эту паршивую переправу, чем ее не будет еще сутки. Все, что он говорил, было правдой, было разумно и справедливо.

Петр Михайлович сумел сдержаться. Поднялся в воронке, отряхнул с плащ-палатки землю и сказал саперному майору, что люди уже на той стороне. Если ждать вечера, немцы их сковырнут в реку и переправа никому не понадобится.

— Понимаете меня? — он заглянул в глаза майору и добавил тихо: — На вас вся надежда!

Майор заковыристо выругался. Сунул в карман гимнастерки трубку, повернулся к кустам и крикнул, вытаращив глаза:

— Поднимайся! Лейтенанта Красильникова ко мне!

Из кустов побежали к берегу мокрые саперы. Падали, виляли между столбами взрывов. Спешили к реке, чтобы под жестоким огнем наводить переправу.

Барташов возвратился на командный пункт. Ему доложили, что через реку пошел второй батальон. Полковые артиллеристы поставили на плоты шесть сорокапяток. Четыре немцы потопили, а две удалось переправить. В стереотрубу было видно, как копошились огневые расчеты, выкатывая на крутизну уцелевшие пушки.

Две сорокопятки да десяток противотанковых ружей на весь плацдарм — это детские игрушки, а не прикрытие от танков.

Танки немцы должны пустить. Наблюдатели пока не сообщали ничего угрожающего, но Барташов хребтом чувствовал, что танки ударят. Сейчас немцы обстреливают плацдарм из минометов, сейчас еще в траншее дерутся врукопашную, поливают друг друга в упор огнем из автоматов, винтовок, пулеметов, кидаются с прикладами, бьются саперными лопатками. Катаются в темных бункерах, лупят кулаками, рвут друг другу горло, кричат и ругаются.

Как только траншея будет взята, немцы сразу же контратакуют. Не дадут батальону закрепиться, ударят по крохотному плацдарму бронированным кулаком, чтобы смять, расплющить, разломать русских и сбросить их в реку.

Окуляры стереотрубы приближали отвесный берег, на который карабкались темные человечки. Падали, катились вниз, снова карабкались и скрывались за кромкой, застланной густым дымом. На берег высаживались роты второго батальона.

Барташов силился рассмотреть, как развивается бой. В горле першило, из-под пилотки катился липкий пот. Он попадал в глаза, обжигал их, заставлял жмуриться. Линзы стереотрубы то и дело запотевали. Петр Михайлович злился и протирал их скомканным носовым платком.

— Связь! — закричал радист. — Связь есть, товарищ полковник! «Орел»! «Орел»! Я — «Береза»! Я — «Береза»…

Он повторял и повторял позывные, словно боялся, что они исчезнут, прежде чем подполковник возьмет микрофон рации.

— Первый слушает! — торопливо крикнул Барташов и, прижав наушник, напряженно ждал, пока сквозь свист и щелчки к нему донесется ответный голос. — Сиверцева дайте!..

— Сиверцева! — орал изо всех сил Петр Михайлович, будто крику его легче было пробраться сквозь сумятицу бестолковых звуков до комбата-один.

Минуты три прошло, пока откликнулся в наушниках знакомый голос Сиверцева.

— Дерусь в первой траншее… Большие потери. Срочно дайте подкрепление!..

— Батальон Гостева выходит на берег! — кричал в ответ подполковник. — Он правее тебя… Установи связь…

— Подкрепления дайте, — словно не слыша, что говорит подполковник, повторял Сиверцев. — Прием!

— Прикроем огнем, — ответил Барташов. — Держитесь, Сиверцев.

— Людей! — послышалось в наушниках. — Людей, товарищ подполковник!..

От этого крика у Барташова похолодела спина. Он знал, что капитан Сиверцев зря не будет вопить, чтобы дали подкрепление. Значит, потери таковы, что после драки в траншеях от батальона осталась горстка. Резервы у подполковника были. В окопах на берегу реки сидел третий батальон, который должен был форсировать реку, когда Сиверцев захватит первую траншею и ударить по второй. Если сейчас его послать на подкрепление Сиверцеву, вторую траншею атаковать будет нечем.

— Подкрепление! — снова услышал он голос капитана. — Сомнут нас… Плотный огонь, непрерывные контратаки… Выбиты роты.

— Подкрепление высылаю, — четко сказал Петр Михайлович. — Держись, капитан. Держись, Анатолий Кузьмич! Если пойдут танки, давай ракетами сигнал. Артиллерией прикроем… Прием!..

— Вас понял, — ответил далекий голос Сиверцева. — Слышу звук…

В наушниках неожиданно что-то щелкнуло, и голос Сиверцева потонул в свисте, шуме, грохоте. Барташов минуты две кричал в микрофон, затем сунул его радисту.

— Капитана Пименова ко мне! — приказал подполковник.

Пименов был в блиндаже у артиллерийских наблюдателей. Терпеливо вслушиваясь в грохот боя, он смотрел за реку в бинокль и думал, что зря не принял командование штурмовой группы. Разведчики прошли через реку и, судя по тому, что доты в излучине были подавлены, выполнили задачу. Теперь отсиживаются в какой-нибудь норе и ждут, пока Сиверцев закрепится на плацдарме. Нищета свое дело кончил, а капитан еще не начинал. Пока сидит он в надежном блиндаже. Рядом в окопе укрылись восемнадцать разведчиков, которых он принял под свою команду. Пересидеть бой подполковник разведчикам не даст. Обязательно ткнет в огонь, сунет в самое пекло.

Капитан закурил и немного успокоился. На войне не стоит наперед загадывать. Главное, чтобы в настоящее время был жив, а что дальше будет — неважно. Минуту назад он завидовал лейтенанту Нищете, а может, того уже и на свете нет. Может, его еще на плоту убило, и не пришлось ему доты подавлять. Может, из штурмовой группы никого уже нет в живых. А если один-другой уцелели, так наверняка Сиверцеву на подмогу кинулись, и слизнула их немецкая коровка горячим языком.

Может, через полчаса драпанут фрицы, и не придется Пименову в огонь кидаться…

— Товарищ капитан! К подполковнику! — крикнул вестовой.

Барташов приказал Пименову взять разведчиков, комендантский взвод и всех из хозяйственных подразделений, кого можно быстро собрать.

«Пропадешь с таким сбродом», — подумал капитан и сказал, что будет выполнено.

— Пойдете на помощь Сиверцеву, — приказал Барташов и, пристально взглянув в глаза капитана, в их странную, будто изболевшую глубь, добавил: — Немедленно пойдете! Поступаете под его команду.

У Пименова потускнели сизые, гладко выбритые скулы. Лицо недобро напряглось. Первый раз за все время подполковник подчинял его, начальника разведки, командиру стрелкового батальона.

Замертвевшими глазами, пересилив что-то внутри себя, капитан вяло ответил: «Слушаюсь» — и попросил распоряжения выполнять приказ.

— Выполняйте!

Через десять минут полсотни солдат под командой начальника разведки начали переправу. Из хозвзвода удалось найти человек пять. Капитан приказал разведчикам отыскать старшину Маслова. Он хотел взять его за реку, ткнуть в огонь, куда шел сам. Но оказалось, что Маслов срочно отправился в дивизионный тыл выполнять приказ майора Андреясяна.

«Хитер, сволочь!» — подумал Пименов и позавидовал ловкости бывшего парикмахера.

ГЛАВА 16

Разведчики сгрудились у разбитого дота. Вокруг грохотал бой. Роты капитана Сиверцева все еще дрались в траншеях, раздвигая захваченный плацдарм. Крохотный зазубренный «пятачок», на который скопом бросались контратакующие немецкие автоматчики, который долбили из пушек и минометов.

Когда через реку перебрался второй батальон, Сиверцев пошел в атаку на вторую линию траншей. Она проходила в полукилометре от первой по опушке низкорослой и густой сосновой посадки. Перед посадкой было поле, ровное как расстеленная плащ-палатка. Пустошь заросла диким клевером и красно-желтыми табунками иван-да-марьи. Дернина была слабой, и взрывы вывернули на пустоши черные оспины.

Когда роты выскочили на поле, немцы накрыли их таким огнем, что половина атакующих осталась лежать, а уцелевшие уползли обратно.

Комбаты, оценив обстановку, решили, что кидаться на вторую линию траншей бесполезно, и приказали усилить натиск на фланги. Если не удастся пройти вглубь, то не мешает раздвинуть пошире этот проклятущий «пятачок».

Цепочка рот, удерживающих отбитый участок первой траншеи, была жидкой. До предела растянутая тонкая ниточка. Нажми на нее — и она лопнет, расползется, а смять концы не составит труда.

Это понимали все. Понимал Сиверцев, требовавший подкреплений, понимал лейтенант Нищета, сидевший в развороченном доте, хотя и имел право отвести остатки штурмовой группы под укрытие берегового откоса и подождать, пока батальоны, которым разведчики проткнули щелку в обороне противника, покрепче сядут в траншее.

Мог отвести… Но Нищета знал, что он этого не сделает, даже если получит приказ Барташова. То, что заставляло разведчиков оставаться в цепи, было выше приказа. Долг не позволял разведчикам уйти, хотя они и сделали свое дело, хотя осталась их в живых половина…

Немецкие батареи, скрытые за лесом, вдруг прекратили обстрел. Смолк рыкающий, клекочущий посвист снарядов, скрипучее шелестение мин, оглушающие разрывы. Казалось, устали немцы, а может, поняли, что артогнем не выковырнешь из траншеи упрямых «иванов».

На плацдарм, на солдат, обалдевших от грохота взрывов, навалилась тишина. Она ошарашила неизвестностью, накаленной и непонятной.

— Гляди-ка, кончилась стрельба, — удивленно сказал Юрка Попелышко и вытер рукавом лицо. — Смотали фрицы манатки! Теперь и покурить можно… А здорово мы им по морде дали, товарищ лейтенант!

Нищета повернул грязное, со ссадиной на лбу лицо и недовольно поглядел на Юрку.

— Ты, курский соловей… Рано расчирикался, — хмуро сказал он, — Гляди, как бы мы еще сами кровью не умылись…

Юрка, обиженный словами лейтенанта, повернулся к Орехову. Но тот будто и не слышал разговора. Не шевелясь, лежал он за стенкой и вглядывался в кудрявую, мягкую издали опушку лесопосадки. Елочки и сосны на таких посадках стоят аккуратные и старательные, как первоклассники в первую школьную неделю.

За бруствером темнели низкие пни. Наверное, по краю поля в излучине был лесок. Когда немцы строили траншею, лес спилили. Бревна пустили на накаты, горбылями и плахами укрепили стенки, из верхушек наделали стояков и кольев. Аккуратный народ немцы. Пеньки спилили по самую землю. Из травы едва видать.

Между пеньками разросся иван-чай. Пурпурные головки его выглядывали из зелени травы. Торчали, как растопыренные пальцы, узкие, с темнотой к средине листья. Хорошее растение иван-чай. Первым поселяется на вырубках, на гарях. Тянется вверх, раскидывается по сторонам, а под его защитой проклевываются из земли молодые березки и осинки. Поднимется поросль, погубит иван-чай, своего защитника. Но не беда, иван-чай свое дело сделал. Как зацветет он, пчелы его навещают, а к осени, когда лист в силу войдет, его можно насушить и вместо чая заваривать. Лугом такой чай пахнет, прелью зеленой и горьковинкой листвяной.

Люди друг друга убивают, деревья под корень пилят, а иван-чай растет. Его же не заставишь: не расти… Повременить, пока война кончится.

Солнце уже припекало. Маскировочные брезентовые костюмы высохли и жарко липли к телу.

Хорошо бы сейчас полежать в лесу, раскинув руки, и посмотреть, как солнце бьет сквозь кружево ветвей и расстилает на траве узорные ковры. Ощутить, как пахнут желтые медуницы и фиолетовые головки клевера.

— Попить бы, — сказал Смидович. — Утром воды по горло было, а сейчас и капли нет.

— Может, к речке сбегать? — предложил Попелышко.

— Не пройдешь, зацепят, — ответил лейтенант. — Харитошкин, у тебя не завалялась фляга? Ты человек запасливый.

— Кабы был запасливый, так догадался бы с собой штаны лишние захватить, — невесело ответил Харитошкин. — С голым задом приходится воевать… Эх, достать бы мне того фрица, что на меня ракеты кинул! Я бы его, паршивца, по винтикам разобрал…

Юрка покосился на прорехи сержанта и перешел на край блиндажа. Так, чтобы между ним и Харитошкиным находились лейтенант и Орехов.

Николай вгляделся в лесопосадку и тревожно крикнул:

— Идут!

— Кто идет? — не понял Попелышко.

Он подскочил к Орехову и высунул голову из-за бруствера.

Сначала он ничего не разобрал. Возле зеленой каемки посадок вроде выросли стожки сена? Но еще больше он удивился, когда стожки расползлись по сторонам, зашевелились, как живые, и двинулись по полю.

— Танки, — почему-то шепотом, похожим на сдавленный глоток, сказал Орехов. — Танки это, Юрка.

Попелышко невольно втянул голову в плечи. На дальнем краю пустоши двигались не стога, а немецкие танки. С пушками на башнях и пулеметами. С броней, которую не пробьет очередь автомата, не прошибет винтовочная пуля. Многотонные неуязвимые чудища ползли на Юрку.

Один… второй… третий… десятый.

Десять танков катили прямиком на Юрку Попелышко, у которого в руках только автомат и нож. Через пятнадцать минут они окажутся здесь. С грохотом и лязгом навалятся на траншею. Задрожит земля, обрушатся стенки и живьем похоронят Юрку.

Холодный пот выступил на лбу. Мелко задрожали колени, и тело само собой сползло с бруствера. Юрка прижался к шершавому, разорванному бетону и оглянулся назад. Еще ведь можно убежать: ящерицей метнуться из траншеи и спрыгнуть с обрыва к реке. Туда танки не пройдут, потонут. Там они не достанут Юрку Попелышко.

Юрка повернул лицо и в упор встретился с напряженными глазами лейтенанта.

— Вот тебе и «сматывают манатки», товарищ Попелышко, — раздельно сказал лейтенант. — Намнут еще нам холку…

Оттого, что Нищета назвал Юрку — «товарищ», тот вдруг ощутил, как крепко и незримо связаны все шестеро, что лежат в разбитом блиндаже. Как едины они и ответственны друг перед другом. И порвать эту невидимую связь, повернуться к ней спиной нельзя.

Попелышко ужаснулся своим мыслям, своему страху. Хоть зубы у него и мелко стучали и остановить этот стыдный стук Юрка не мог, голова заработала ясней. Он вдруг понял, что, если побежит сейчас к реке, любой из разведчиков пристрелит его, и это будет справедливо. Такое же право будет и у него, у Юрки, если кто-либо другой не выдержит и побежит вниз. У него будет право убить человека. От этого сознания у Юрки похолодел затылок, и руки до боли сжали бесполезный автомат.

И еще Юрка подумал, что жить ему на свете осталось четверть часа…

Нищета тоже испугался, увидев танки. Но никто и не догадался, что у командира штурмовой группы промелькнули мысли почти такие же, как и у Юрки.

Лейтенант поглядел на танки и на небо, которое равнодушным океаном стлалось над лесом, над траншеями, над июньской землей.

— Приготовиться к отражению танковой атаки! — громко, как на учении, скомандовал он.

Харитошкин сменил диск, вытащил из мешка три противотанковые гранаты. Гранаты разделили. Орехов и Нищета поползли влево, а Петухов и Смидович — вправо от блиндажа.

Юрка остался с Харитошкиным. Пулеметчик должен был бить по смотровым щелям танков. В случае если танк прорвется и пойдет на них, сержант должен был подорвать его гранатой.

Харитошкин положил гранату рядом с собой и сказал Юрке:

— Ты не лапай… Я сам кину, а то зря испортишь.

И приник к брустверу, впившись глазами в танки. К траншее катили «пантеры» — с пушками на башнях и с пулеметами на щитках водителей. Башни приземистые, на боках кресты. Когда танки прямо идут, крестов не видно. Все десять на разведчиков не попрутся. Наскочат один-два, так с ними и потягаться можно.

Харитошкин ощутил локтем ребристую насечку гранаты и решил, что кинет ее сзади танку, вдогонку. Присядут они с Юркой в траншее, пропустят над собой танк и шлепнут его. За парнем надо только присматривать. В таком деле и оробеть недолго. Ишь побелел, как береста, и глаза остекленились…

Танки расходились веером. Гусеницы рвали дернину, и по пустоши тянулись за ними серые пыльные хвосты. За танками неровной цепочкой, сбивающейся под прикрытие машин, бежали автоматчики.

Артиллерия из-за реки открыла беглый заградительный огонь.

Бронированные жуки оказались увертливыми и неуязвимыми. Они виляли по пустоши, замирали на месте, плевались лоскутами пламени из длинных пушек и упрямо шли вперед. Взрывы заградительного огня глушили рокот моторов, лязг гусениц, и казалось, что танки легко и бесшумно катятся по полю.

Юрка прижался к брустверу и боялся пошевелиться. Ему казалось, что малейшее движение выдаст его танкам и те сразу ударят из пушек по разбитому доту, возле которого прилип к земле Попелышко.

— Диски готовь! — кулак Харитошкина больно ткнулся Юрке в бок. — Чего скукожился, как таракан в щели?… Диски!

Танки расходились. Крайние целили сначала во фланги, а потом — навстречу друг другу, чтобы сжать пятачок плацдарма, захваченного русскими, раздробить его, сокрушить, смять.

Четыре танка метили в центр. Туда, где был стык батальонов, где, прикрывая этот стык, залегли шестеро разведчиков.

Может, удастся подорвать гранатами один танк, два, только остальные все равно пройдут, разрежут надвое плацдарм и выскочат к флангам.

Заградительный огонь становился гуще. Дымными кострами запылали два танка. Где-то неподалеку оглушительно захлопала сорокапятка, но танки полыхнули кучным огнем, и сорокапятка замолчала…

В траншею спрыгнул солдат с длинным ружьем и тяжелой брезентовой сумкой на поясе.

— Привет, разведка! — низким голосом сказал он. — В компанию примете?.. Второго номера у меня накрыло. Подсобить надо.

Он высморкался, приставив к большому носу грязный палец. Звук был такой, будто просвистела пулеметная очередь.

— Тише, немцев испугаешь, — усмехнулся Харитошкин. — Юра, поможешь человеку.

Увидев, что большеносый неодобрительно поглядел на Попелышко, сержант добавил:

— Ничего, сладит… Он у нас бойкий. Танк вот только в первый раз видит и оробел чуток.

— Первый раз всем страшно, — согласился бронебойщик. — Потом обвыкаешь, так ничего. Я вот когда мальчонкой на медведя пошел, тоже едва в штаны не наклал, а потом уж не пугался… Танк, конечно, медведя посерьезней, но и у него слабинка есть. Слеповат он на глаза. Ты, сержант, патронов не жалей. Шпарь по щелям. Они этого не любят.

Бронебойщик говорил, а сам тем временем деловито устраивался с длинным, похожим на кочергу ружьем. Бронебойная однозарядка была пудового весу, но большеносый вертел ее в руках как соломинку.

Позицию он выбрал метрах в трех от блиндажа, где не были обрушены стенки траншеи. Деловито подкопал бруствер и расставил в углублении лапчатые сошки. Железный надульник квадратной блямбой нацелился в сторону приближающихся танков.

Юрку он усадил под стенкой и дал ему противотанковую гранату.

— Главное, не гоношись зря, малый, не дрейфь, — строго сказал он. — В такой траншее нас танк не достанет. Добрую траншею фрицы сварганили… Давно воюешь?

Юрка ответил, что шестой месяц.

— Ну, а я третий год, — усмехнулся бронебойщик. — Седых моя фамилия. Иван Седых, с Тобола. Зареченский район, село Ворзога. На всякий случай запомни.

Потом он спросил у Юрки фамилию и удивился, что тот из Москвы.

— Какого же лешего тебя в пехоту занесло? Москвичи в артиллерии служат да еще летчиками. В пехоте больше всего мы, деревенские… Ты зря гранату не трать, последняя она. Подпускай ближе и под гусеницу кидай. На одной ноге эта «пантера» не убежит.

Седых деловито сплюнул, двинул короткую рукоять затвора. Загнал в ствол пузатый патрон.

— Хороша пушка, — сказал он, — только шибко в плечо бьет. Аж кости хрустят.

Он приложился щекой к планке, обтянутой дерматином, и поправил затыльник.

— Ты, гляди, автоматом танк не трогай, — сказал Седых так, словно Юрка из автомата мог расстрелять приближающийся танк и лишить бронебойщика законной добычи. — Ты по фрицам шпарь, отжимай их от танка и меня прикрывай. Ну, а в случае чего…

Он не договорил, примерился глазом к прицелу, пошире расставил ноги и опять сказал, что ружье сильно отдает при выстреле.

— Меня прижучат, тебе тоже конец, паря, — сказал бронебойщик, разглядывая танки. — Прут как, едрена вошь… Ты гляди, паря, не запамятуй, Седых моя фамилия… Иван Седых… Зареченский район.

Танки были близко. Оставив еще одну горящую машину, «пантеры» миновали полосу заградительного огня и стремительно шли к траншее, охватывая ее грохочущим веером. Виляли, обходили воронки, переваливались на выбоинах. Юрке хорошо было видно, как качаются приземистые башни и длинные стволы пушек с пузатыми надульниками шевелятся на фоне светлого неба. Из пушек вырывались желтые пряди. Бруствер густо пылился от пулеметных очередей. Взрывы вспыхивали где-то позади, за траншеей.

Выстрелы не пугали Юрку. Он боялся, что танк раздавит его. Расплющит стальными гусеницами. Сомнет, перемелет кости и оставит не трупом — бесформенной лепешкой. Однажды он видел немца, раздавленного танком. Голова не попала под гусеницу, а остальное было раскатано по земле. Кожаный поясной ремень тоже был разглажен. Целая, не тронутая смертью голова высилась над этими разутюженными останками человека.

Заградительный огонь не остановил танки. Что же могут сделать люди, притихшие в траншее с автоматами и винтовками? Что может сделать танкам бронебойщик Седых со своим нелепым ружьем, похожим на старинную пищаль? Что может сделать Юрка Попелышко с единственной противотанковой гранатой?

Харитошкин примерился и стал стрелять по ближнему танку, который, словно учуяв людей, катил прямо на участок траншеи, занятый разведчиками.

Лязг гусениц и шум моторов давил, оглушал…

Седых размеренно бил по танкам. После каждого выстрела длинное ружье судорожно вздрагивало, тяжело откидывая бронебойщика. Тот морщился, перезаряжал и снова приникал к прицелу.

Ружье не брало лобовую броню. Седых видел, как короткими фиолетовыми огоньками чиркают по ней пули. Если бы танк повернулся боком. Хоть на минуточку… Только теперь уже не повернется. Теперь у него ход напрямую.

И все-таки Седых бил и бил из своего массивного «дегтяря».

Танк шел на Попелышку. Стальной, грохочущий, неудержимый. Он надвигался как скала, как камень, сорвавшийся с откоса, как океанская волна, летящая на одинокую шлюпку.

Сколько осталось до траншеи, пятьдесят метров или двести, Юрка не соображал. Он не мог оторвать оцепеневших глаз от квадратной, прерывисто гудящей смерти, которая надвигалась на него. Он очень хорошо видел ее. Видел башню с жерлом пушки, камуфлированную броню, скошенный срез стального брюха. Видел блестящие литые траки, которые, выгибаясь, рвали, кромсали, пережевывали траву, крушили цветы иван-чая. Траки переливались, тускло отсвечивали. Они были стерты, как подковы лошади. Как тысячи, неисчислимое множество подков, несущихся на Юрку, чтобы затоптать его, смять, расплющить, растереть на земле.

Пушка танка стала укорачиваться, опускаться. Ствол превратился в развернутое кольцо, из которого в упор вылетели лоскуты пламени. Рядом с траншеей вздыбилась земля, закрыла солнце, обдала гарью, что-то воткнулось в уши, тупое и больное.

Юрка взглянул на небо. Оно померкло, стало дымным и грязным. Копоть неряшливо размазалась на голубизне. Будто горела земля, горел воздух, горело небо. Гарь забивала дыхание и слезила глаза.

Танк встал железной громадой. Тупая башня, как безглазая голова, повернулась и что-то выискала. Пушка ее торопливо плюнула огнем…

Вот как выглядит конец света…

Юрка напоследок увидел, как полузасыпанный землей бронебойщик шарит противотанковую гранату и не может ее найти. Когда танк оказался над траншеей, бронебойщик обнял Юрку и кулем упал вместе с ним на дно.

Над головой раздался оглушающий лязг, в лицо ударило горелым маслом, жаркий огонь опалил шею. Стенки траншеи осели под тяжестью гусениц. Яростно проскрежетало железо…

Затем стало тихо, и Юрка с удивлением сообразил, что он жив. Бронебойщик со стоном заворочался, открыл глаза, с минуту оторопело глядел, затем сообразил, что произошло.

— Пропустили, — отплевывая хрустящую на зубах землю, жалобно сказал он. — Граната где?

Гранату нашли на дне траншеи.

Противотанковое ружье уцелело. Бронебойщик передернул затвор и сунул вздрагивающими пальцами патрон.

— Сейчас я тя в зад шлепну, — выругался он, рванул ружье, чтобы ударить по прорвавшемуся танку. Ружье зацепилось дулом за сорванную обшивку траншеи.

Выстрелить по уходящему танку Седых не успел, потому что накатывалось еще одно грохочущее чудовище, а за ним, сбиваясь кучкой под укрытие брони, бежали автоматчики в касках, поблескивающих на солнце.

Попелышко почувствовал, как у него слабнут руки, как что-то тошнотворное разливается по телу, лишает силы, воли… Уже нет желания убежать, спрятаться. Хочется откинуть автомат, лечь на бруствер, закрыть руками голову и покорно ждать, пока танк растопчет его.

— Ага, гадина! — слышит он торжествующий крик бронебойщика. — Накрылся еще один, сволочь! Гляди, разведка… Растопырь глаза!

Юрка находит еще силы выглянуть через бруствер и видит, как чуть правее горит, выбросив смоляной столб дыма, подбитый танк.

На бруствере взбрызгиваются знакомые фонтанчики. Те, кто бежит за танком, строчат на ходу из автоматов.

Сбоку раздается заливистая очередь «дегтяря». Значит, Харитошкин жив и бьет по танкам, отсекает бегущих автоматчиков. Очереди выводят Попелышко из оцепенения. Он приникает к брустверу и начинает стрелять по немцам.

«Прячетесь, сволочи, трусите! Нет, не пройдете пока я жив! Не пройдете!»

Наверное, он кричит, потому что Седых тревожно оглядывается. Видит, что Юрка бьет короткими прицельными очередями, и снова приникает к ружью.

Пули чиркают по неуязвимой броне, высекают оранжевые злые жучки, но не могут одолеть сталь…

Пушка второго танка снова начинает зловеще укорачиваться, превращаясь в зияющее кольцо, готовое в упор ударить огнем.

Тут Юрка видит, как правее, на бруствере, показывается человек и ползет навстречу бронированной смерти. В руке у него что-то тяжелое. Ползет он проворными, рассчитанными движениями, стремительными и неожиданными. Вокруг него вспыхивают пыльные фонтанчики, а он ползет, припадая к земле, скрываясь в воронках.

По разорванному рукаву маскировочного костюма и тяжелым ботинкам Попелышко догадывается, что ползет навстречу танку старший сержант Орехов.

Юрка лихорадочно опорожняет диск автомата, отбивает бегущих за танком немцев, чтобы отгородить Орехова от автоматных очередей, все гуще и гуще расстилающихся вокруг.

«Сейчас… Сейчас!.. Сей-час!» — оглушительно стучит в голове молот. Сейчас пулеметный огонь «пантеры» сомкнется, перехлестнет Орехова. И танк подомнет его.

С каждой секундой они становятся ближе — человек и танк. Стальная махина с пушкой и пулеметами, с мощным мотором и лязгающими гусеницами и помкомвзвода разведки Николай Орехов в разодранном маскировочном костюме.

«Сейчас!.. Сейчас…» — стучит в голове у Попелышко. Он видит, как его очередь подсекает немца, выскочившего из-за танка. Но не успевает обрадоваться удаче. Орехов взмахивает рукой, и под гусеницей вспухает взрыв. Танк вздрагивает, словно волк, угодивший в капкан, суетливо бьет из пушки и останавливается. Затем со скрежетом начинает разворачиваться и подставляет бок бронебойщику Седых.

Тот стреляет, и на пятнистой броне вспыхивает синяя струйка. Внутри танка что-то яростно грохает. Из-под башни вырывается огненный венчик, пушка свешивается к земле, и ватное облако окутывает танк. Автоматчики оторопело пятятся от огня. Оказавшись без прикрытия, они попадают под пулемет Харитошкина. Не выдерживают и поворачивают обратно.

Два прорвавшихся танка несутся на узкой полосе между траншеей, где засели русские, и отвесным берегом реки. Они не могут маневрировать и мечутся, как загнанные в ловушки звери. Ведут беспорядочный огонь и стараются увернуться от противотанковых гранат и бронебоек обоих батальонов, которые лупят по танкам со всех сторон.

Наконец один вспыхивает дымным костром, а второй круто поворачивает и, подняв тучу пыли, катит по краю обрыва к левому флангу. Там траншея делает поворот, отходит от берега. Танк несется к этому спасительному выходу.

На полной скорости, стреляя выхлопами синего дыма, он мчится вдоль берегового откоса, не замечая русских, которые поднялись на кручу и залегли в больших воронках.

Это подкрепление, посланное Сиверцеву под командой капитана Пименова.

Танк проходит в пяти метрах от начальника разведки. Пименов хватается за противотанковую гранату, подвешенную на поясе. Но рука дрожит и не может отцепить гранату, пальцы путаются, что-то растерянно рвут. За это время танк успевает уйти, и когда капитан, наконец, освобождает гранату, бросать ее бессмысленно…

Пименов вытирает с лица пот, глядит на удаляющийся танк и снова подвешивает к поясу гранату. Теперь руки его не дрожат, пальцы движутся привычно и уверенно.

Уйти танку не дают. На повороте его ловит какой-то бронебойщик, и зловещая фиолетовая змейка вспыхивает на камуфлированной стали.

— Живы, медвежатники? — лейтенант Нищета неожиданно вывертывается из-за поворота.

— Что нам сделается? — отзывается Седых, щелкает затвором и выкидывает стреляную гильзу.

Орехов, пошатываясь, бредет по траншее. Лицо его черно, глаза смотрят исподлобья. Автомат висит на шее дулом вниз.

— Лихо ты, паря, его гранатой двинул, — говорит ему бронебойщик. — У меня бы так не вышло.

Орехов устало присаживается на вывороченную бетонную плиту и просит закурить. Юрка Попелышко торопливо сворачивает ему цигарку, Нищета щелкает зажигалкой.

— Ты танк поджег? — спрашивает лейтенант бронебойщика.

Седых отрицательно качает головой.

— Нет, что вы, — говорит он. — Это я ему про запас в бок саданул. Они же, гады, живучие… Вот я и шлепнул, чтобы в надежде быть…

— Про запас, значит, — говорит Нищета и моргает воспаленными глазами, в которых еще не исчез страх пережитого. Он присаживается на корточки возле бронебойщика и гладит теплый шершавый ствол ружья. — Подходящая машинка… Может, папаша, к нам в разведку перейдешь? Я с начальством договорюсь.

— Толковое ружьишко, — соглашается бронебойщик. — Пук — и ваши не пляшут. В боку дырка — и будь фриц!.. Покурим, лейтенант.

Седых сворачивает цигарку и затягивается. Руки его не слушаются, дрожат, и тлеющие искорки сыплются на колени. Покурив, он говорит лейтенанту, что в разведку идти не стоит. Он к крупному зверю приохотился, да и пушка его грохает так, что за километр слышно, а для разведки такой шум ни к чему…

Юрка подсаживается к Харитошкину и неизвестно почему признается, что ящик с горящими ракетами бросил не немец, а он, Попелышко.

— Не хвастаешь? — недоверчиво спрашивает сержант и ощупывает вещевой мешок, на боку которого зияет пропалина. — Цел…

— Что цело? — не понимает Юрка.

— Струмент, — отвечает Харитошкин. — На первый раз я тебе прощаю… Вдругорядь сначала глаза протри, а потом кидай… За такие дела по головке не гладят. Прыток ты больно, парень…

К полудню саперы навели паром, и на плацдарме начали сосредоточиваться ударные части второго эшелона.

Посыльный от капитана Пименова передал лейтенанту Нищете приказ отвести разведчиков к командному пункту полка, который уже перебрался на плацдарм.

За этот день у Юрки Попелышко вытравились на переносице две морщинки. Вроде неглубокие, а здорово приметные на его мальчишеском лице. Их разглядел сержант Харитошкин, когда темные от копоти, грязи и усталости разведчики шли по траншее, отбитой у немцев.

На откосе надоедливо, как брошенный окурок, чадил догорающий танк. В душном воздухе горько пахло дымом.

Стрельба уходила на запад. Сражение с грохотом и пушечным гулом втягивалось в пробоину, в брешь, сделанную стрелковым полком.

ГЛАВА 17

Части второго эшелона, усиленные танками и самоходными орудиями, ударом с плацдарма прорвали глубоко эшелонированную оборону противника, вышли на грейдер и повернули на юг, к шоссе.

Ошарашенные, растерянные немцы поспешно отступали, бросали технику, разбегались в болотистые леса.

Но когда дивизия подошла к шоссе, немецкое командование опомнилось. Шоссе на Березину было единственным путем отхода на запад для крупной группировки, которая обороняла важный стратегический узел километрах в пятидесяти юго-восточнее плацдарма.

Едва первые тридцатьчетверки выскочили к пригорку, где грейдер сливался с шоссе, в упор им ударили «фердинанды». Потеряв десяток машин, танки отошли под укрытие леса и стали ожидать подхода тяжелых самоходок, которые прошибали броню «фердинандов».

Танковый бой был коротким и беспощадным. Подавить огнем тяжелобронированные, зарытые по башни в землю «фердинанды» самоходками не удалось. Тогда на пригорок был брошен штрафной батальон. Он пять раз поднимался в атаку и к вечеру добрался до «фердинандов».

Оборона противника оказалась разорванной. За Березиной дивизии выходили на подступы к Минску.

Путь был открыт. На плечах у немцев полки выскочили на шоссе и потекли на запад. Двигались стремительно, не ввязывались в мелкие стычки. Надо было не дать противнику зацепиться на Березине и с ходу перескочить реку.

Немцы прикрывались наспех сколоченными заслонами из самоходок и бронетранспортеров, вооруженных крупнокалиберными пулеметами. «Юнкерсы» и «фокке-вульфы» группами и в одиночку рвались к шоссе, сыпали бомбы, строчили из пулеметов. Противотанковые пушки и зенитные батареи били из засад шквальным огнем. Стальные болванки прошибали тридцатьчетверки, стряхивали с брони автоматчиков танковых десантов, рвались баки с горючим, снаряды. Горящими факелами выскакивали из люков танкисты. Неистово трещали пулеметы и автоматы, на болотистых обочинах натужно квакали мины.

Схватки кончались, и возле шоссе оставались разбитые, раздавленные батареи, скособоченные и перевернутые бронетранспортеры с рваными пробоинами, сожженные «фердинанды» и трупы. Уцелевшие немцы разбегались, а наступающие полки шли вперед еще стремительнее, чтобы наверстать время, упущенное в неожиданных стычках.

На западном склоне неба, словно из пробоин, растекался дым. Он поднимался от земли лохматыми языками, косо тянулся над горизонтом и таял в вышине. Красным, воспаленным глазом таращилось сквозь дым закатное солнце.

На юго-востоке, в тылу наступающей дивизии, слышалась глухая канонада. Южный сосед отставал. Левый фланг дивизии обнажался. Пока что его прикрывали болота и дремучие, нехоженые леса.

Подполковника Барташова тревожила канонада в тылу, беспокоил открытый фланг.

Об этом он сказал генералу, когда «виллис» командира дивизии нагнал на шоссе полк.

— Там идет бой, — сказал генерал и осуждающе нахмурился. — Слышите?

Подполковник слышал. Уши у него, слава богу, имелись. Он спросил, нет ли сведений о взятии соседом стратегического узла.

— Пока не имею, — неохотно ответил генерал и поглядел вдоль шоссе, где все двигалось на запад. — Как идем, Барташов! Здорово ведь идем!

Успех кружил генералу голову, оглушал, как стакан водки натощак. Захват плацдарма, прорыв обороны, звонок командующего армией, похвалившего действия дивизии, — все это возвратило генералу чувство властной самоуверенности. Ощущение собственного бессилия, навалившееся тогда в штабе после совещания, звонок Барташову о переправе вспоминались теперь как минутная слабость, на которую командир дивизии не имел права. И сейчас, когда возле «виллиса» стоял свидетель этой слабости, досадное воспоминание было острее и реальнее.

— Не надо играть в оглядки, Петр Михайлович, — сказал генерал. — Ваш полк отлично выполнил боевую задачу. Штурмовую группу немедленно представьте к награждению. Теперь необходимо двигаться как можно скорее. Только наступать!

Зубец опять с видимым удовольствием произнес эти слова и вскинул голову с шевелюрой, выбивающейся из-под защитной генеральской фуражки.

— Как бы нас по затылку не огрели, — задумчиво сказал Петр Михайлович. — Вдруг у соседа трещинка, а у нас никакого заслона нет? Плеснут нам в спину кипяточком.

— Паникуете, Барташов. На вас это не похоже, — генерал досадливо поморщился и уставился на запыленного, костистого, как сушеная рыба, командира полка. Тот спокойно выдержал этот взгляд и вдобавок совсем по-домашнему почесал хрящеватый нос.

Генералу вдруг показалось, что стрельба на юго-востоке стала отчетливее. И снова начало подкрадываться чувство неясной досады, ощущение чего-то не доделанного, не додуманного лично им, командиром дивизии. Его раздражало, что сухарь подполковник иногда несколькими словами может выбить человека из привычной колеи.

— Насчет кипяточку это вы зря, Петр Михайлович, — генерал изо всех сил старался прогнать возникающее чувство странной и глухой тревоги. — Глядите, как народ вперед рвется!

Генерал резко повернулся в «виллисе» и увидел на шоссе полдесятка людей с угрюмо напряженными лицами. Шли они не вперед, а назад. Шли в тыл. Первый из них был офицером, но определить его звание было невозможно. Единственный, смятый гармошкой погон на плече гимнастерки был без звездочек. За ним шагали старшина с перебинтованной головой и три солдата. Последним плелся низкорослый, диковатого вида солдат, по глаза заросший щетиной, — то ли узбек, то ли уроженец Кавказа, обутый в громадные немецкие бурки с прожженными голенищами.

— Товарищ офицер! — загремел командир дивизии. — Почему не по форме одеты? Ваше звание?

— Капитан Находкин, товарищ генерал, — офицер остановился возле «виллиса» и неприветливо глядел на Зубца, на его красные лампасы и мягкие сапоги, сработанные из плащ-палатки. Чести он не отдал.

— Ваши люди? — у Зубца побагровело лицо. — Куда ведете? Почему идете в тыл?

Капитан Находкин расправил смятый погон, поднял голову, вытянулся по стойке «смирно» и крикнул в лицо командиру дивизии, что штрафной батальон под его командой следует на формирование согласно полученному приказу.

Возле «виллиса» повисла тишина. Надтреснутый голос капитана оказался громче шума автомашин, тарахтения подвод и дорожной сумятицы.

Пять человек из нескольких сотен…

Когда генерал спрыгнул с «виллиса», под его сапогами тяжело хрустнула щебенка.

Десятки глаз смотрели на командира дивизии.

Даже молчаливые автоматчики, сопровождавшие генерала, и те, как по команде, повернулись к капитану с единственным погоном. «Сейчас он ему даст прикурить», — подумал Барташов, заметив, как из багрового Зубец сделался белым.

Мгновение, которое продолжалось невероятно долго, генерал молчал, потом сдернул фуражку, шагнул к капитану и протянул ему руку.

Капитан растерянно поглядел на генеральскую руку, вздохнул и пожал ее грязной пятерней.

— Простите меня, капитан, — сказал Зубец.

Эти слова смыли настороженную тишину. Сразу стало слышно, как фыркают на шоссе моторы, грохочут повозки, как перекликаются друг с другом ездовые.

Штрафники снова зашагали по обочине. Шли, не торопились. Спешить было некуда. Они уже побывали там, откуда редко кто возвращается. А они, пятеро из всех, возвратились. Теперь брели по обочине и думали, что вряд ли трибунальский чиновник поверит в это.

Зубец посмотрел им вслед, медленно поправил фуражку и сказал недовольно:

— А вы про заслон толкуете… Где я его возьму? Веточек, что ли, поперек шоссе натыкать?.. У вас ведь тоже вместо полка номер остался. Так ведь? Полк или номер?

— Нечто среднее, товарищ командир дивизии, — ответил Барташов.

При захвате плацдарма полк потерял две трети. Теперь он шел в дивизионном тылу, едва поспевая за стремительным маршем передовых частей.

Генерал приказал шоферу ехать. Так он и не сказал подполковнику, что заслоном дивизии является его полк. Чтобы скорее выйти к Березине, пришлось оголить фланг, кинуть левофланговый полк форсированным броском к реке. Короткий и случайный разговор на шоссе с Барташовым был как заноза, неожиданно вонзившаяся в ладонь. Генерал вдруг представил, что могут наделать немцы, если они ударят в тылы растянувшейся на марше дивизии.

«Может, пронесет», — отчаянно думал Зубец, поглядывая на жиденькие цепочки батальонов, которые брели по обочинам шоссе. Эти цепочки — все, что осталось от стрелкового полка. Только они прикрывали дивизию с тыла и с фланга.

«Виллис» отчаянно мотало и подбрасывало на выбоинах и воронках. Шофер коротко поглядывал на генерала, стараясь угадать, не сбавить ли газ. Командир дивизии молчал. Вцепившись в кромку борта, он глядел перед собой твердыми глазами, которые источали нетерпение, тоску и накатывающуюся ярость.

Солдаты шли, размеренно переставляя тяжелые, свинцовые ноги. Казалось, уже нет сил сделать и сотню шагов, а они шли и шли. Потные, усталые, с тощенькими вещевыми мешками, где были сложены россыпью патроны, сунуты гранаты, горсти сухарей, а сверху привязаны закопченные котелки. Шли, пригнувшись под тяжестью винтовок и автоматов. Несли «дегтяри» и бронебойки, стволы батальонных минометов и тяжеленные опорные плиты.

Когда объявляли привал, валились там, где заставала команда. Сон не разбирал места. Засыпали сидя, прислонившись спиной к дереву, скорчившись возле пенька, свесив голову в придорожную канаву. Фыркали танки, лязгали тягачи, грохотали повозки, а солдаты спали тяжелым, непробудным сном. Их грызли комары, зеленые пятнистые мухи ползали по лицам, на них летела дорожная пыль. Солдаты спали.

Затем короткая команда поднимала на ноги. Вставали, тяжело кряхтели. Расправляли плечи, разгибали непослушные поясницы. Первые шаги делали с трудом, упирались винтовками, придерживались за деревья. Потом понемногу расходились, втягивались в размеренный темп, единственно подходящий измотанным до предела людям.

Взвод разведчиков под командой лейтенанта Нищеты цепочкой тянулся по обочине.

Шли не торопясь. Вспоминали бой на плацдарме. Говорили, что лейтенанту и Орехову наверняка отвалят по Боевому знамени, а остальным дадут по звездочке. Пожалуй, и Попелышко медаль получит. Парень-то не из трусливого десятка оказался. И действовал сначала неплохо, потом, правда, уши развесил и танк пропустил. О танке говорили так, будто это была лиса, хитро проскочившая мимо растяпы Юрки.

Еще разведчики завидовали Смидовичу.

Надеялся Игнат, что полк прямо двинет на его родную Дальнюю Гуту, а вышло, что в десяти километрах от нее свернули по грейдеру на юг.

Растерянный Игнат разыскал лейтенанта.

— Така шкода, — горько сказал он. — Четвертый год дома не был, товарищ лейтенант… Теперь ребята обсмеивают, скажут, и оконца не побачил…

Нищета отправился к подполковнику и, возвратившись, сказал Игнату Смидовичу, что ему разрешен отпуск на три дня для посещения родной деревни.

— Ждать не будем, — добавил Нищета. — Сам нагоняй.

— Нагоню, товарищ лейтенант.

Такой поворот событий разволновал Смидовича. Он даже не стал дожидаться ужина, который Петухов готовил из трофейных консервов.

— Гляди-ка, — удивился Петухов. — Задорный ведь ты, Игнат, на еду, а дом, видать, слаще?

— Слаще, — подтвердил Смидович. — Я вам, ребята, сала принесу.

— Сам возвратись, — напутствовал его Петухов. — В лесах немчуры невидимо… Ты, Игнат, в оба гляди.

Двигающийся в пешем строю полк Барташова обгоняли колонны автомашин, артиллерийские дивизионы, тягачи, штабные автобусы, обозы.

К вечеру разведвзвод догнал обоз полевого хлебозавода. Пекари, рассевшиеся на высоких трофейных фурах, были настроены воинственно. Когда головная подвода поравнялась с разведчиками, ездовой подстегнул лошадь и озорно крикнул:

— Выше ноги, пехота, не пыли!

Разведчики встрепенулись и сбросили усталую равнодушность. Этого еще недоставало, чтобы пекари над ними насмехались. В ответ ездовому откликнулся десяток голосов:

— Ей, саврасы! Хомут не потеряйте, а то гужи нечем будет закусывать.

— Погоняй, закваска скиснет!

— Жми, пекарня, шесток займут!

Обозники сообразили, что народ им попался бывалый и зубоскалистый, что на любое слово ответ они получат острее ножика. Они приумолкли и стали подхлестывать лошадей.

Особенно старался большеголовый, со скрипучим, как немазаное колесо, голосом. В его подводу был запряжен могучий першерон немецкой породы. Мохнатые ноги першерона были как телеграфные столбы. Подводу он вез словно перышко, но прыти ему не хватало.

Привстав на передке, ездовой зло хлестал першерона ременным кнутом.

— Ну, фрице во отродье! — ругался он. — Двигай, фашистская образина!

Конь вздрагивал при каждом ударе, протестующе вскидывал голову и жалобно косил большими фиолетовыми глазами.

— Зыркаешь, гадюка! — ярился ездовой, обжигая коня кнутом. — Я тебя русским порядкам выучу! Вот заеду по гляделкам, геббелевская шкура!

Петухов, шагавший впереди Николая, перепрыгнул канаву на обочине, подошел к ездовому и вырвал у него кнут.

Большеголовый недоуменно моргнул пыльными ресницами и заерзал на сиденье.

— Ты чего? — уставился он на разведчика. — Чего погонялку ухватил?.. Вот я тебя вожжой огрею!..

— Кончай коня мордовать, — хмуро сказал Василий. — Чего взялся над животиной изгаляться?

— Животина? — удивленно крикнул ездовой. — Это же фашистский конь! Разве б я нашего хлестал?..

— Конь он везде конь… Хоть наш, хоть германский… В морду тебе за такое зверство надо дать, да боязно, дух из тебя выйдет.

— А ну отцепись! — ездовой угрожающе крутнул над головой Петухова вожжами. — Отцепись, говорят! У меня имущество секретное. Вот кликну старшину, он тебе покажет.

— Так его, ездовой! — насмешливо раздалось из цепочки разведчиков. — Тикай, Петухов, пока голова цела!

Петухов потрепал першерона за круто выгнутую шею.

— Добрый конь, — сказал он, не обращая внимания на угрозы ездового. — Ты, дура скрипучая, береги его. Бабы в деревне на себе пашут. Иль не видал такого?

Ездовой осекся и притих. Перестал размахивать вожжами и звать старшину. Петухов вынул финку и полоснул по ременному кнуту, отхватив добрую половину.

— Держи, по твоему уму как раз такой огрызок подойдет, — он ткнул окороченный кнут ездовому. — Башкой соображать надо.

— Ну чего ты ко мне прицепился? — жалобно сказал ездовой. — Разве я не понимаю, что конь добрый… Хошь знать, так у меня во всем теле на фашистов злость.

— Злость, так в пехоту просись, — посоветовал Петухов.

Разведчиков обогнала колонна автомашин медсанбата. На грузовиках среди медсанбатовского имущества сидели сестры и санитарки. Солдаты кричали им складные и нескладные комплименты, просили подвезти и посылали воздушные поцелуи, галантно прижимая к сухим, потрескавшимся от пыли и жары губам грязные пальцы. На грузовиках хохотали и предлагали взять на буксир.

— Гляди, Коля, какая блондиночка! — развязно крикнул Юрка Попелышко. — Девочка первый сорт!

Николай удивленно покосился на Юрку. Откуда у него такая прыть? «Блондиночка!» — мысленно передразнил он Юрку. Небось, кроме своей Светланки, ни одной девчонки не обнял, а тут орет как залихватский кавалер.

— Иди к нам в разведку, сестрица! — крикнул Юрка и помахал рукой тоненькой санитарке с замысловатыми кудельками, выглядывавшими из-под пилотки.

После боя на плацдарме Попелышко держался как бойкий петушок. Когда по привычке один из разведчиков хотел послать Юрку мыть котелки, Попелышко ответил ему, что денщиков в Красной Армии еще в семнадцатом году отменили, и предложил разведчику самому поскорее управиться с собственным котелком, а то в грязную лоханку тот ничего больше не получит.

Наверное, бродил в голове Юрки угарный хмель оттого, что жив и идет с ребятами на запад, видит небо, слышит, как шумят сосны, как подчиняется ему каждый мускул, каждая жилка. Может, видел он уже в мечтах на своей груди сверкающую боевую медаль, которую, по словам разведчиков, ему должны были дать.

Орехов покосился на Юрку, махавшего вслед удаляющейся в грузовике блондинистой сестричке, и спросил:

— Тебе что, голову напекло?

— Нет, а что?

— Так со стороны кажется, — ответил Николай и прибавил шаг.

Юрка опустил руку и вдруг вспомнил Светланку, которой он уже четыре дня не писал писем. Он густо покраснел, прибавил шагу и больше не поднимал глаз в сторону дороги, где тянулась колонна медсанбатовских грузовиков.

«Кажись, сберег Юркину нравственность», — насмешливо подумал Орехов, и в этот момент его окликнули из окна автобуса с красным крестом.

— Евгения Михайловна! — радостно отозвался Николай и подбежал к автобусу. Дверь распахнулась, и он на ходу вскочил внутрь.

— Цел? — Евгения Михайловна усадила Николая на брезентовый мешок. — Слышала, что ты в штурмовую группу пошел… О вас по всей дивизии теперь слух идет. Признаться, думала, что снова придется штопать старого пациента.

— Нет. Я теперь увертливый, — ответил Орехов. — Зачем вам лишнюю работу давать? У вас и без меня ее довольно.

— Грязный ты какой! — ужаснулась Евгения Михайловна. — Ссадина под ухом, скула ободрана. На кулачках, что ли, с немцами схватывался?

— Всякое было, — вздохнул Николай и неожиданно стал рассказывать Евгении Михайловне про бросок штурмовой группы и про бой в траншее.

Евгения Михайловна молчала. Не могла она ничего сказать Николаю. Все слова оказались ненужными и мизерными по сравнению с бесхитростным рассказом старшего сержанта Орехова, которому она когда-то, невероятно давно, в уральском госпитале отстояла ногу.

На развилке Орехов выскочил из автобуса. Евгения Михайловна крикнула вслед Николаю:

— Загляни в медсанбат! Я тебе помыться устрою…

Орехов перескочил канаву, уселся на пеньке под березой и закурил. Разведвзвод он обогнал километров на пять. Можно и отдохнуть, пока подойдут ребята.

Небо было застывшим, знойным и неправдоподобно голубым. Облака казались ватными хлопьями, брошенными на дно огромной опрокинутой чаши. Пыльные листья висели тяжелые и недвижимые. По корявому стволу березы озабоченно бегали муравьи. Невидимая в листве, потренькивала какая-то пичуга. Когда ей удавалось вытащить из складок коры червяка или личинку, раздавалась короткая торжествующая рулада…

Мимо шли грузовики, катились повозки, гремели тягачи. По обочине серыми призраками брели солдаты.

На юго-востоке гудела канонада. Глухая и настойчивая. Казалось, неутомимые жестянщики уже который день стучат там молотками по железным крышам. Ночью в том краю светилось ровное зарево, и гудение пушечной стрельбы доносилось слышней.

Ныли усталые, натруженные многодневной ходьбой ноги. В икрах пощипывало, болели колени, ступни были тяжелыми. Автоматные магазины, заткнутые за голенища, казались калеными кирпичами.

Николай выдернул их, подложил под голову мешок и растянулся на траве, задрав на пенек ноги. В икрах перестало щипать, кирзачи полегчали и вроде показались просторнее. Много ли человеку надо?..

Орехов задремал и не услышал, как подошли разведчики. Лейтенант Нищета, подмигнув ребятам, шутливо клацнул затвором автомата, и этот металлический щелчок прозвучал громче колокола над ухом. Николай рывком оттолкнулся от пенька, вскочил на ноги и, услышав громкий смех, окончательно проснулся.

Солнце уже склонилось. Нищета поглядел на часы, поскреб пальцем под пилоткой и объявил привал.

— Завтра пораньше встанем, — сказал он. — Сегодня уже ходули не идут.

Тотчас же нашли метрах в ста от шоссе подходящую полянку, скинули мешки и соорудили костерок.

Орехов не стал дожидаться ужина. Он поднялся и пошел в лес.

— Ты куда? — спросил Нищета.

— Пройдусь немного. — Николай заторопился, чтобы лейтенант не задал еще какого-нибудь ненужного вопроса.

Когда разведчики устраивали привал, Николай приметил на шоссе повозку, на которой сидел рябой безбровый старшина, не по чину перепоясанный офицерской портупеей.

Это был Узелков, помощник командира женского снайперского взвода, во время наступления следовавшего в тылах дивизии.

Опыт разведчика подсказал, что привал взводу Узелков устроит не дальше чем в полукилометре от шоссе.

Николай шел напрямик по лесу охотничьим легким шагом, придерживая локтем автомат.

«Только бы Узелкову на глаза не попасться», — опасливо думал он, вспоминая, как недели две назад нарвался на старшину снайперского взвода и тот на глазах у девчат повернул его обратно да еще вдогонку пустил едкое словечко насчет ухажеров, которые вроде мартовских котов избегались так, что ребра сквозь гимнастерки видать.

Уши привычно улавливали лесные шорохи, глаза вглядывались в смутные тени деревьев, в поросль кустарников.

Июньским вечером крепок запах лесных неприметных цветов. Терпко пахло отцветшей кислицей. Упругие четырехпалые листья ее жались к корням деревьев. Стоило нечаянно наступить на них, созревшие коробочки лопались с чуть уловимым треском, и в стороны разлетались крохотные семена. Цвела дикая рябинка. Желтые венчики ее просторно табунились на лесных лужайках. Деловито жужжали дикие пчелы. Зацветали черноголовки. Их тугие темно-багряные шапки уже заметно проглядывали в траве.

Николаю в голову не пришло нагнуться и на ходу нарвать букетик лесных цветов, пронести сквозь лес, чтобы отдать маленькую и тихую лесную красоту в другие руки.

Ухватка разведчика даже сейчас, когда он в предзакатные часы шел по лесу, чтобы увидеть Валю, не отпускала его. Он шел напряженный, готовый в любой миг ударить очередью, убить, свалить.

Вскоре вышел Николай к полянке, где расположились на привал снайперы. Из-за кустов торчала девичья голова в пилотке.

«Часовой!» — подумал Орехов и незаметно подошел к кустам. Отсюда хорошо был виден взвод. На полянке стояло несколько подвод, и между ними неторопливо, как старый кочет по двору, расхаживал старшина Узелков. Поодаль, позванивая недоуздками, паслись лошади. Несколько девушек спали, накрывшись плащ-палатками. Из-под палаток торчали ноги в тяжелых кирзовых сапогах. Напарница Вали — Свирина штопала чулок. Валя стояла на коленях возле брички и, пристроив на ступице колеса крохотное зеркальце, расчесывала коротко остриженные волосы. Раз за разом проводила гребнем, встряхивала головой и снова расчесывала. Даже издали, из-за кустов можно было разглядеть, что волосы у нее тяжелые и мягкие. Такие волосы надо носить в косе, и Валя наверняка жалеет, что пришлось их остричь.

Орехов вынырнул из-за кустов так бесшумно, что девушка-часовой испуганно отскочила в сторону и сорвала с плеча винтовку.

— Чего тебе? — сердито спросила она, но тут же пришла в себя. Глаза любопытно скользнули по Орехову. — В гости, что ли, пожаловал?

В словах слышалась издевка.

— У нас сегодня неприемный день, — продолжала она. — Узелков с утра не с той ноги встал… Всех гостей заворачивает. Стрелять, между прочим, часовым приказал в каждого постороннего.

Издевка эта помогла Николаю побороть смущение.

— Так я же не посторонний, — ответил он. — Я же из своей разведки, меня убивать не полагается. Грех Узелков примет, если снайперы своего разведчика ухлопают.

— Разговорчивый, — усмехнулась девчина. Глаза ее подобрели. — К кому пришел?

— Грибанову позовите.

— Так ты, значит, земляк Валькин?.. Так бы сразу и сказал. Личность ты нам знакомая. Посиди тут, сейчас позову. Из-за кустов не высовывайся.

Через несколько минут подошла Валя. Гимнастерка туго перепоясана ремнем, на груди позвякивали орден Славы и медаль. Волосы зачесаны назад, широкий лоб открыт. Обветренное, загорелое лицо казалось коричневым. В руке гибкая веточка, видно, сломила на ходу с березки.

— Вот землячок к тебе явился, — сказала часовая и чувствительно толканула Николая под ребро стволом винтовки. — Подходящий сержантик… Гляди, Валька, чтоб майор не узнал про твое хороводство… Упечет сержантика за тридевять земель, и пропал мальчик во цвете лет.

«Какой еще майор? — встревоженно подумал Орехов и почувствовал, как заколотилось сердце. — Что это еще за майор выискался?»

— Помолчи, Шурочка, — сказала Валя. — У тебя язык без костей, а кто не знает, поперво́й может и поверить.

Орехов глубоко вздохнул и почувствовал, как стук в груди начал затихать.

Валя протянула руку. Рука была сильной, с твердой, шершавой кожей возле большого пальца. «Затвором набило», — догадался Николай. Глаза девушки смотрели на него в упор. Прозрачные, с удивительно отчетливой и ясной точкой зрачков.

— Заблудился, что ли, земляк? — насмешливо и снисходительно спросила Валя.

Николай никак не мог привыкнуть к этому наигранному тону, за которым Валя пряталась как за колючим забором. Он ведь чувствовал, что она не такая, по глазам видел, что рада встрече, а слова были как репей, как колючки на шиповнике. И брови с натуженным изломом и ненужные ямки в углах поджатых губ.

— Нет, пришел тебя повидать, — сказал Николай. — Раньше не мог вырваться, а вот сегодня удалось.

Он понимал, что надо сломать этот глупый частокол, который незримо разгораживал их.

— Мне очень хотелось увидеть тебя, — повторил Николай, упрямо не принимая шутливо-иронического тона, который в разговорах сбивал их, уводил в сторону.

— Коль не шутишь, так хорошо, — голос Вали дрогнул, а в глазах притух и разлился какой-то непонятный свет. — Ты, я слышала, в штурмовой группе был?

Николай кивнул. Про штурмовую группу говорить не хотелось. Валя поняла и первый раз взглянула на Николая открыто, с доверчивостью. Затем пошла в глубину теплого, прогретого солнцем леса, испятнанного причудливыми тенями и багровыми бликами клонившегося к горизонту солнца. Шла, помахивала березовым прутиком, на конце которого зеленел венчик листьев. Нагибалась под ветками, отводила их в сторону и придерживала, чтобы они невзначай не хлестнули Николая по лицу.

— Я вчера во сне братишку видела… Его тоже Колей звать. Маленький еще, шестой год пошел… — И добавила: — На тебя совсем не похож. Лопоухий и нос пуговкой.

Добавила задушевно и мягко. Будто пожалела, что не Орехов ей приснился.

Николай промолчал. Ему было хорошо идти так по лесу вслед за Валей, слышать ее голос, примечать, как рука ее бережно отводит в сторону ветки.

— Я недавно самоволку сделала, — рассказывала Валя. — На переправе потихоньку отстала и убежала на передок. Там на немцев наткнулась. В траншею гранату кинула, гляжу: трое. Лопочут что-то и руки вверх. Один без мундира, рубаха разорвана, и волос на груди в завитках — противно так. У меня тоже, конечно, видик. В маскхалате, с гранатами, финка на поясе. Когда повела, волосатый все бубнил: «Гут или капут!» Боялся, что я убью…

— Не страшно на передовой? — спросил Николай.

— Нет, — ответила Валя. — Голова только болит, когда обстрел сильный… Два дня воевала, а потом старшина Узелков разыскал. Продраил меня с песочком и сапоги отобрал, чтобы не бегала. Сутки босая на подводе ехала. Ревела, а он как каменный. Вчера только сапоги отдал… Девчата смеются, допытываются, к кому бегала. Болтают, что из-за меня старший лейтенант погиб… Ротой он командовал, я у него сутки провоевала. Дот один взяли, а немцы на нас кинулись. Надо было отойти, а старший лейтенант выпивши был, гордость решил передо мной показать и не отошел. Его немцы и прихлопнули.

Она внезапно повернулась, обняла березу и прижалась щекой к стволу.

— Дела я хочу настоящего каждый день, — резко сказала она. — Воевать хочу, боя хочу, а тут…

Она не договорила, махнула рукой и опустила голову.

— Что тут? — Николая встревожила горечь, которая прозвучала в словах девушки. — Что?

— А то, что в тылу от кобелей отбоя нет, — сурово сказала Валя. — На переднем крае только и отдохнешь, а как в тылу, так к тебе и липнут слюнявые морды, ухаживать начинают, слова разные говорить… Думают, как бы свое схватить, а девушка для них — что полено… Позавчера майор Андреясян мне духи и шелковую комбинацию предлагал за то, чтобы я с ним переспала…

У Николая перехватило дыхание и туманом застлало глаза. Так вот, оказывается, какой майор! Этого майора он знает и поговорить с ним может… Может ему брюхо поубавить.

Пальцы сжали автомат. Руки стали тяжелыми, тугими в локтях.

Валя заметила. Подняла голову, сделала шаг и оказалась рядом.

— Я щетинистая, накалываются и отскакивают, — сказала она.

Николай понял, что Валя успокаивает его.

— Смех и горе… Почему я мужиком не родилась? Вам намного легче воевать… — В словах ее снова прозвучала горькая нотка. Николай вдруг понял, что эта сильная и смелая девушка очень одинока среди множества людей. Лежит она в засадах, ползает, «цокает» немцев. Воюет, ругается и ждет, что, может быть, найдется тот, кто не руками, не словами, а сердцем пожалеет ее тихонечко, бережно. Чтобы поверить она смогла, почувствовать настоящее…

Николай вдруг ужаснулся. Может, и его Валя считает фронтовым ухажером? Из тех, кто похитрее, которые просто ждут, пока ягодка поспеет, чтобы оскоминки не набить. Шелковой комбинации, как Андреясян, старший сержант, конечно, предложить не может, а вот так под вечерок в лес заманить на прогулку…

Видно, это все неожиданным испугом отразилось в глазах Орехова. Валя догадалась и сказала, что старший сержант Орехов ужасный дурак.

— Дурак, — покорно согласился Николай. — Ужасный дурак.

От этого обоим стало легче.

Валя снова пошла в безлюдную глубину леса, где уже густели вечерние тени.

— Мы ведь тоже все разные, — заговорила она, и глаза ее построжали. — Вон Шурка Агапова, часовая, ты видел, считает, что в жизни нельзя теряться. Однодневкой живет. Прошлый месяц у нее капитан был, командир гаубичного дивизиона, они рядом с нами стояли, а теперь с лейтенантом из штаба крутит, ночевать к нему каждую неделю бегает. Легко ей… А может, и тяжело? Язык у нее на все стороны болтается, а сама скрытная… Я приметила, что когда ей тяжко, она песни поет. Раньше реже пела, а теперь часто поет. Видно, понимает, что испоганиться можно…

— Грибанова! Гри-ба-но-ва! — послышался из-за деревьев зычный голос. — Гри-ба-но-ва!

— Узелков зовет, — усмехнулась Валя. — Надо возвращаться, а то искать кинется. Крику не оберешься. Беспокоится он за нас, как родная мать. Занудливый мужик, а сердечный… Пойдем, Коля.

Она повернулась и подошла к Николаю так близко, что он почувствовал на щеке прикосновение ее волос. Волосы пахли молодой листвой и свежестью лесного, заросшего осокой озера. Он мог сейчас обнять девушку и поцеловать ее.

Но он не сделал этого. Когда они попрощались в кустах возле часового, пожатие рук было доверчивым.

— Значит, контакт с разведкой? — насмешливо спросила часовая.

— Контакт, — Валя улыбнулась и повторила: — Полный контакт.

Шурка вздохнула, и глаза у нее стали тоскливыми.

— Отец-наставник тебя обыскался, — сказала она. — Ты, разведка, крой в расположение собственного подразделения, да поскорее, а то стемнеет, а в лесу волки. Видишь, лес какой дремучий. В два счета можно заблудиться.

— Не заблужусь, — ответил Николай и, вспомнив слова Вали, добавил: — Вы, товарищ часовой, получше под ноги смотрите. А насчет ухажеров старшина правильно приказал: приблизится на неположенное расстояние, бейте его из оружия без всякой жалости.

Шура, видно, решила, что Орехов в отместку издевается над ней, и вскинула винтовку:

— Кругом, марш! Стрелять буду!

Николай повернулся, юркнул в куст и словно растворился в нем. Шура растерянно захлопала глазами.

Ловки эти ребята, разведчики. Ловки, черти!

ГЛАВА 18

В дрожащем мареве плыло рыжее солнце. Воздух был тяжел и горек. Изувеченные придорожные сосны задыхались в пыли. Деревья протягивали культяпки веток, выставляли израненные пулями и осколками меднокованые стволы. Шрамы на коре затягивались липкой сукровицей смолки, которую далеко обходили растревоженные муравьи.

Приторная вонь била в лицо, колюче застревала в горле, грузно колыхалась в животе. Уйти, спрятаться от нее было некуда. Казалось, даже пыльная земля источала одуряющий тошнотворный запах. Трупы лежали по кюветам, по обочине, по пригоркам с горелой травой, мокли в низинках, где жестко топорщился сабельник и шуршала осока. Лица мертвых были одинаковы неподвижной восковатой желтизной, провалами глазниц, застывшими пепельными волосами. Мертвых можно было различить по обмундированию. В остальном смерть сравняла их.

На трупах, на мундирах и гимнастерках, на пыльной земле, на истерзанной асфальтовой рубахе шоссе, на траве, на стволах деревьев ржаво багровели пятна спекшейся крови. Отяжелевшие мухи густо роились над ними, довольные невиданной поживой.

По обочине возле шоссе высились свежие холмики земли — солдатские пантеоны. Над ними тесаный, с янтарем смолы мрамор сосновых монументов, серебряное литье жестяных звездочек и косо-врубленное карандашное золото величавых надписей:

«Красноармеец Иван Черников, 1925 года рождения. Водитель танка старшина Супрун К. К., геройски погибший… Сапер Мошков… Автоматчик Гогиешвили…»

Карандашное золото — до первого дождя, чеканенный топорами мрамор — до первых весенних вод, песчаные пантеоны — до первой травы…

Немцев хоронить некому. Убежали их камрады на запад. Тем, кто мечтал завоевать мир, не успели дать самое малое — два метра русской земли.

Эти два метра отведут им сами русские. Через день-другой придут на шоссе похоронные команды. Пожилые солдаты в выгоревших гимнастерках поплюют на ладони и выроют на обочине просторные ямы. Снесут в них, стянут волоком пруссаков и бранденбуржцев, швабов и баварцев, молодых и старых, рядовых и офицеров. И найдут в этих ямах последний приют те, у кого на пряжках заботливо выбита трогательная надпись: «Гот мит унс». Католиков и протестантов, лютеран и баптистов зароют неверующие ни в бога, ни в черта русские мужики. Разровняют лопатами насыпь, усядутся и выкурят по махорочной самокрутке. Потом пойдут копать новую яму.

Может случиться, что с полпути кто-нибудь из них вернется. Свалит несколькими ударами топора подвернувшуюся березку и по щедрости души воткнет на краю ямы грубо тесанный безымянный крест, чтобы все-таки знали проходящие, что похоронены здесь люди…

Потом вздохнет над своими мыслями, удивленно покачает головой и заторопится, чтобы нагнать молчаливых товарищей с винтовками за плечами и с лопатами в руках.

А пока на шоссе горбатятся развороченные танки, пахнущие горелым металлом, жженым мясом и паленым сукном. Перевернутые «шевроле», тяжелые трехосные «бьюсинги», тупорылые «фиаты», разбитые снарядами, расплющенные гусеницами «мерседесы»» и «оппели», втоптанные в пыль россыпи бумаг, битое стекло, груды патронов, грязные шинели, тряпки, рваная резина, опрокинутые вверх колесами повозки. В кюветах трупы лошадей. Желтые зубы оскалены, будто мертвые лошади заливисто ржут…

А пока на шоссе угарный запах мертвечины, пыль, поднятая гусеницами, протекторами грузовиков, колесами пушек и многими тысячами натруженных ног в ботинках и кирзовых сапогах.

— Жарища, — Юрка Попелышко отдувается и расстегивает пошире воротник. — Сдохнешь в этой духоте. Аж горло пересохло.

— Попей, — протягивает Орехов флягу.

Юрка с усилием глотает что-то невидимое, облизывает пересохшие губы и отрицательно мотает головой.

— Покурим? — предлагает он.

От приторно-сладкого запаха Юрку отчаянно мутит. В животе ворочается что-то шершавое и щекотное, поднимается к горлу и никак не выльется наружу. Один раз было Юрка почувствовал, что вот-вот он освободится, и кинулся к ближайшему кусту. Наклонился, отодвинул ветку, и перед его лицом оказался труп. Пахнуло таким смердящим запахом, что в глазах заколыхались зеленоватые круги, а приторная муть твердо застыла в горле.

Ребята сочувственно смотрят на Попелышко. Советуют сунуть в рот пальцы. Выполнить совет Юрка не в силах. Ему кажется, что собственные пальцы и сам он весь накрепко пропитаны запахом разлагающихся человеческих тел. Глаза у Юрки скучные, щеки запали. Вторые сутки Юрка ничего не ест. Когда на привалах разведчики вскрывают банки с мясной тушенкой, отходит в сторону.

Держится он на куреве. Сворачивает одну за другой толстенные цигарки и жадно смолит их. Махорочный дым обжигает горло, вызывает надоедливый кашель и немножечко приглушает скользкую, шевелящуюся тошноту.

— Ты пожуй чего-нибудь, елкин гриб, — жалостливо оглядывая Юрку, сказал Петухов. — Квасу бы тебе сейчас кислого выпить. Зазеленел ведь от курева, как чумной шатаешься. Свалиться с ног недолго…

Юрке было все равно. Он ненавидел себя. Все ребята нормальные, а он оказался хлюпиком, слабожильным нюней, готовым удрать в лес, чтобы только не видеть мертвецов, не чувствовать этого проклятого, выворачивающего печенку «аромата».

Лучше бой, танки, новый плацдарм, только не это…

Он должен быть таким, как все. Как Орехов, который о чем-то оживленно говорит с Петуховым, как лейтенант Нищета, который идет, как будто у него не ноги, а стальные пружины. Как Харитошкин, который топает по краю шоссе с палочкой в руках, словно грибник в лесу, неторопливо ворочает палочкой тряпье, раскидывает консервные банки, бумаги. Иногда поднимает кусок медной трубки, обломок плексигласа.

В разведвзводе уже знали о наградных листах, посланных на участников штурмовой группы. Сообщил об этом по секрету старшина Маслов, который ради такой новости догнал разведвзвод на двуколке и самолично выдал американскую консервированную колбасу, трубочный табак и сгущенку, а лейтенанту Нищете сверх того дополнительный паек — пачку печенья, конфеты и банку сардин.

Старшина хозяйским оком оглядел лейтенанта, задержался глазами на его рыжих, растоптанных, как лапти, кирзачах и, раздобрившись, сказал, что в следующий раз привезет яловые сапоги.

— Первый сорт сапожки, товарищ лейтенант, — подмигнул он командиру разведвзвода. — По личному знакомству на складе раздобыл для себя… Так и быть…

В ответ на щедрое подношение Олег Нищета налился такой яростью, что у него побелели зрачки.

— А ну мотай отсюда! — свирепо сказал лейтенант и стал снимать с плеча автомат. — Видеть твою морду не могу, подлипало ползучий. Мотай, чтоб духу твоего не было, а то сейчас прикладом огрею!

Старшина развернул двуколку и, оглядываясь на лейтенанта, жогнул кнутом лошадь. Издали он что-то прокричал в ответ, но за тарахтением колес разобрать слов было нельзя.

— Теперь этот гад будет для нас вреднее фрицевских танков, — сказал Харитошкин.

— Ничего, управимся, — ответил Нищета и зашагал по обочине.

За ним потянулись разведчики.

Юрка шел вслед за Ореховым и вспоминал, как Николай пополз с гранатой навстречу танку. Это ж подвиг! Такой, о котором в газетах пишут, о котором в кино показывают. Юрка мечтал о подвиге с того самого дня, как оказался на фронте. На поверку вышло, что мечтать-то легче, чем совершить. Он же был с Ореховым рядом в траншее. Мог тоже схватить гранату, выскочить на бруствер и ползти навстречу пятнистой, с крестами на боках «пантере».

А он только дрожал от страха и стрелял наугад. От танка на дно траншеи забился и помирать надумал… Всего и геройства было, что Харитошкину ракетами штаны прожег.

Третий день поредевший, обессиленный полк Барташова двигался по шоссе, пропуская свежие части второго ударного эшелона — танковые колонны, ревущие «студебеккеры» со снарядными ящиками в кузовах и бесконечные вереницы пушек. На буксирах юрких «виллисов», набитых смешливыми, бойкими на язык огневиками, катились пятидесятисемимиллиметровки иптаповских дивизионов, мерно проплывали гаубичные полки, сокрушая гусеницами асфальт, грохотали широкогорлые страшилища артиллерийского резерва главного командования. Проскакивали зачехленные «катюши», шли автоколонны, мчались легковые машины и штабные автобусы, тарахтели мотоциклы, скакали на ошалевших от движения и грохота лошадях верховые.

И все торопливо, в обгон друг друга, на запад. Дивизия узким языком втягивалась в глубь немецкой обороны. С каждым часом с боковых дорог, с проселков, а иногда и напролом из мелколесья на шоссе выбирались обозы, цепочки запыленных, в грязище солдат и тоже шли на запад, обгоняя стрелковый полк.

Позади, на юго-востоке, где левый сосед вел бои за овладение стратегическим пунктом, продолжала грохотать канонада, и короткими ночами багровело над щетиной леса далекое зарево.

С каждым днем стрельба становилась глуше, и подполковник Барташов думал, что, может, на этот раз и пронесет.

* * *

Но по шоссе уже катила немецкая ударная колонна.

Если бы генерал Зубец мог увидеть на карте движение колонны, он бы догадался, что через несколько часов бронированный кулак ткнется в спину дивизии так, что натужно хрустнут позвонки…

Эсэсовцы охранной дивизии, гестаповская зондеркоманда, головорезы из гренадерского полка и сотен пять власовцев не имели желания попадать в плен к русским. Прикрываясь остатками пехоты, сухопарый, раненный в руку группенфюрер сформировал разнокалиберную колонну прорыва. Усилил ее пятью танками, бронетранспортерами, артиллерией и мотоциклами с пулеметами на колясках.

Ударная колонна разметала жиденький заслон линии окружения и вырвалась на шоссе. Немцы ожидали, что сразу же наткнутся на огонь русских, и группенфюрер удовлетворенно хмыкнул, когда мотоциклисты-разведчики доложили, что шоссе километров на десять свободно. Значит, наступающие с плацдарма русские ушли вперед, а войска, штурмующие укрепленный район, завязли в боях с прикрытием, расчетливо оставленным группенфюрером.

Грейдер, по которому русские прорвались с плацдарма на шоссе, был километрах в тридцати. Судя по всему, этот участок колонна пройдет без задержек. Русский заслон встретится только у выхода грейдера.

Успех решала быстрота, стремительность движения. Группенфюрер посадил людей на колеса, на броню, в автомашины и тягачи. Храбрости этим молодчикам не занимать. Они все отлично понимают, что на карту поставлена жизнь, что это единственный шанс уцелеть.

Колонна пройдет по русским тылам. Наступающие части не успеют перестроиться, развернуться. Сплошной линии фронта они создать не могли, и наверняка найдется щелка, чтобы выскочить из западни.

Колонна наращивала темп движения. Какой-то русский обоз, вытягивавшийся на шоссе с лесного проселка, был раздавлен танками за несколько минут. Немецкий штабной автобус, у которого лопнула камера, столкнули в кювет, забарахливший «оппель» пошел туда же.

Спасение было в быстроте!

Группенфюрер, кутаясь в долгополое, зеленой кожи пальто, то и дело сверялся с картой. До выхода грейдера на шоссе оставалось около двух километров…

Когда в тылу вспыхнула перестрелка, подполковник Барташов даже почувствовал облегчение. Хуже всего была неизвестность. Со вчерашнего дня подполковник тягостно ждал этой стрельбы. Надеялся, что, может, ее и не будет, но каждую минуту все-таки ждал и вконец извелся.

Шофер развернулся на крошечном «пятачке» между кюветом и колонной «студебеккеров».

Приказав замполиту повернуть батальоны, подполковник поехал в ту сторону, где разгоралась стрельба.

«Виллис» заносило на поворотах, жестоко встряхивало в воронках, выбитых на асфальте. Шофер прилип к рулю. Буфера встречных «студебеккеров», колеса орудий проскакивали в нескольких сантиметрах от борта.

«Врежется, дьявол», — подполковник косился на шофера и молчал. Это было чудо, что они ехали навстречу движению по забитому до отказа шоссе.

Увидев на обочине разведвзвод, Барташов приказал лейтенанту Нищете повернуть назад. Начальник артиллерии полка истошно ругался и, бесполезно хватаясь за кобуру, пытался вытащить из потока три уцелевшие после боев на плацдарме сорокапятки и повернуть их.

Выстрелы в тылу заставили ускорить движение на шоссе. Автомашины, тягачи прибавили ходу. По кромке оглушительно тарахтели повозки. Ездовые, задирая головы испуганным лошадям, погоняли их ударами кнутов.

— Конец, — сказал шофер, когда неистово гудящий трехтонный грузовик прижал «виллис» к кювету и искорежил бампером крыло. — Дальше не проедем, собьют…

Подполковник вышел из машины и осмотрелся. Он стоял на пологом склоне, заросшем березняком. Асфальтовая лента шоссе, словно прогибаясь под тяжестью скопившихся на ней автомашин, повозок и пушек, спускалась в болотистую лощинку, затем делала поворот и уходила за лес. Посреди лощины, чуть видимый в ивняке, змеино петлял ручей. Белел свежестругаными досками мост.

«Здесь!» — подсказали подполковнику чутье, военный опыт, наметанный глаз солдата. Здесь, в узком горлышке, у моста, который не смогут обойти ни танки, ни бронетранспортеры, надо занять оборону. Здесь можно на час, на три часа задержать немцев, а может, и остановить их. Подполковник стоял и слушал стрельбу. Она грохотала упорно и настойчиво, видно вдоволь запасшись силой.

Барташов не представлял себе численности прорывающейся группировки, но, судя по разгорающейся перестрелке, решил, что приготовиться надо основательно. Если немцы добрались к грейдеру, значит силенка у них порядочная.

Поток на шоссе редел. Начальник штаба полка безуспешно пытался остановить машины, тягачи, верховых и пеших. Боевые подразделения наступающих частей ушли далеко вперед. По шоссе сейчас двигались многочисленные, перемешавшиеся друг с другом тыловые части разных полков и дивизий под командой помпохозов, интендантов, старшин, а то и без всякого начальства. У каждого был свой приказ, свой маршрут следования. Разгоревшуюся позади стрельбу считали просто случайной стычкой с ошалевшими фрицами.

С минуты на минуту немцы могли показаться из-за поворота и проскочить мост, а рядом с подполковником стояло на пригорке всего лишь четыре человека.

— Разведчики где? — спросил Барташов капитана Пименова. — Куда запропали?

— Подходят, товарищ подполковник, — сдавленно ответил капитан. — Мы на машине, а они пешком…

Пименов крутанулся и хотел бежать по шоссе навстречу разведчикам, чтобы поторопить их, но подполковник остановил его и за разведчиками послал машину.

— Организуйте оборону, капитан, — приказал он.

Пименов выслушал Барташова и пошел вниз по шоссе, где за березками, на обочине устроились два автоматчика, сопровождавшие Барташова. Пименов лег рядом с ними третьим.

Кажется, не обмануло предчувствие Павла Пименова. Подобралась к нему безносая старушенция с косой так близко, что холодком по спине обдает. Деться от нее некуда. Трое против колонны немцев. Пименов тоскливо оглянулся. Рядом начиналась сумеречная темнота ельника. За ним болото, бочаги с торфяной жижей, густая осока. Скользнуть туда человеку, как мышь в подполье, — сразу потеряется из глаз.

Капитан отвернулся от спасительного сумрака ельника. Он человек, а не мышь. Раз устерегла его костлявая, значит помереть надо как положено. Павел Пименов подумал об осиротевшем доме, о дочке, которую не удастся увидеть, о жене. Вздохнул, почувствовал неистребимую усталость души. Потом проверил автомат, положил рядом с собой две гранаты и стал поджидать немецкую колонну.

Стрельба приближалась. Петр Михайлович и начальник штаба стояли под березой, молчали и незаметно друг от друга поглядывали на серую, испятнанную воронками ленту шоссе. На ней должны были появиться с одной стороны — немцы, с другой — разведвзвод и батальоны полка. Кто появится раньше, неизвестно.

— Петр Михайлович! — услышал Барташов знакомый голос. Он крутанулся и изумленно моргнул. По пригорку среди березок неторопливо спускалась майор медицинской службы Долинина.

— Что за стрельба?

— Немцы, — коротко ответил Барташов, которому вдруг стало жарко от нахлынувшей догадки. Ужасаясь, что она верна, Петр Михайлович все-таки спросил Долинину, почему она здесь.

— Как почему? — удивилась Евгения Михайловна. — Здесь развернули приемно-сортировочное отделение и операционно-перевязочный блок.

— Где? — вскинулся подполковник.

— Вон тут, за березками, метров пятьсот отсюда… Со вчерашнего дня принимаем раненых…

Лицо Барташова стало бледнеть.

— Немедленно, — перебил он Евгению Михайловну, — эвакуируйте медсанбат, товарищ майор медицинской службы! Немедленно вывезите раненых… Здесь будет бой. Понимаете? Да чего же вы стоите, черт возьми! Снимайтесь!

— Не могу, — сказала Евгения Михайловна и покачнулась, словно ее толкнули в спину. — Не кричите на меня, Барташов… Вчера я приняла транспорт, тяжело раненные вповалку лежат в палатках. А сегодня утром отправила машины к Березине. Мне не на чем эвакуировать раненых, Петр Михайлович… Да и куда? С одной стороны бои, с другой — подходят немцы… В лес машины не пройдут… Куда?

Черт его знает куда!.. Зачем она задает идиотский вопрос? Ведь все равно в медсанбате нет ни одной машины.

— Мне некуда эвакуировать раненых…

— Они же погибнут, — яростно сказал Петр Михайлович. — Через полчаса здесь будут немцы. Понимаете вы это? Надо сейчас же уходить… Слышите!

— Понимаю. — Евгения Михайловна глядела на Барташова скорбно и безответно. Губы жалко растянулись. На лбу проступила испарина. — Понимаю, но уйти нам некуда, Петр Михайлович…

С неба свалился на голову Барташова этот медсанбат. Будто без него забот не хватало. Теперь, выходит, и отойти некуда. Надо на месте стоять.

Эх, товарищ генерал-майор, сколько раз ты попрекал командира полка за оглядочку. «Вперед, только вперед! И никаких гвоздей…» А гвозди-то остались. Если колонна проскочит мост раньше, чем остатки стрелкового полка изготовятся к бою, мясорубка на шоссе будет страшная. Медсанбат с тяжело раненными у них под носом. В медсанбате хозвзвод, на шоссе два автоматчика и капитан Пименов, а в березняке еще трое со звездочками на погонах толкуют и никак не дотолкуются.

— Разведчики где? — раздраженно спросил Петр Михайлович начальника штаба. — Где они запропастились?

Тот развел руками и отвернулся.

— Немедленно в медсанбат, Евгения Михайловна, — сказал подполковник. — Хозвзвод, санитаров, ходячих раненых — всех, кого можно, на заслон… Я подошлю разведчиков. Прикроем и будем держать…

Долинина побежала вверх по склону.

Прорывающаяся колонна немцев подошла к грейдеру в тот момент, когда с него спокойно выползал на асфальт длиннющий обоз полевого хлебозавода. В этом обозе двигалась и подвода с тем злым на короткохвостого медлительного першерона ездовым, у которого Петухов окоротил кнут.

Ездовой помахивал огрызком «погонялки» и мстительно придумывал, как ему расправиться с проклятущим разведчиком, который на глазах у всего обоза учинил ему, Тимофею Королькову, срам и бесчестие. Про этот случай наверняка узнает старшина ездовых, рассердится и навсегда лишит Тимофея своего расположения, которым тот пользовался уже третий год. Старшина уважал Королькова за то, что у него было, как он выражался, «хозяйственное качество». За три года Корольков не утратил ни одного казенного гвоздя, ни щепотки из имущества, отданного под его присмотр. Старшина доверял Королькову самый ценный с его точки зрения груз, уложенный в мешки, в ящики и булькающую железную бочку. В мешках было два десятка новеньких комплектов обмундирования, полдюжины необуванных сапог и отрез сукна, предназначенный на шинель начальнику хозчасти капитану Дубовскому. Летом капитан мог перебиться в старой шинельке, а к осени старшина решил сообразить командиру новенькую шинель, чтобы тот был одет как положено, а не ходил в решете с заштопанными полами. В железной бочке, о существовании которой знали лишь старшина и Корольков, был трофейный, добытый еще зимой спирт.

Кроме того, старшина возил на подводе ящик противотанковых гранат, так как самолично слышал, что в сорок первом году на западном фронте одному ПАХУ пришлось отражать прорвавшиеся немецкие танки.

Корольков не был болтлив и поклажу старшины берег, как лиса хвост.

И вот теперь настырный разведчик вдребезги разбил авторитет, потом и терпением заработанный Тимофеем Корольковым. Разве доверит старшина самый ценный груз ездовому, у которого встречный запросто обрезал кнут. Если кнута уберечь не мог, что с имуществом у него может случиться?

Мысли у Королькова были злющие, и, подвернись ему сейчас под руку Петухов, неизвестно, чем бы кончилась эта встреча.

Думы ездового были оборваны суматошной стрельбой, шумом в хвосте обоза. Облаком взлетела мучная пыль, дико закричали люди и кони. Низко прошлась пулеметная очередь, и послышались разрывы гранат.

На мгновение люди оцепенели, затем кто-то истошно заорал:

— Хва-ши-сты!..

— Танки! Спасайся, ребята!..

Кто выкрикнул это проклятое, лишающее человека разума слово, выяснять некогда. Оно конвульсией покатилось по обозу, сбив его строй.

— Спа-сайся! Спа!..

Осатанелое ржание коней, скрежет колес, треск ломающихся дышл, выстрелы, безумные выкрики, густеющее облако мучной пыли, очереди в упор, без промаха — все это смешало обоз в невероятный клубок. Из него стремительно вырвалась лошадь и помчалась по шоссе, вытягивая в струну худое тело и высоко задрав оскаленную морду с пеной на удилах.

Как Королькову удалось вывернуть подводу и перемахнуть через кювет, он сам не мог сообразить. Опомнился лишь, когда завернул за кусты. Дальше ходу не было. Ели и осинки стояли густо.

«Может, не приметят», — отчаянно подумал Корольков, загоняя массивного першерона в низкие кустарники. Рядом трещали выстрелы. Тимофей присел за бричкой и осторожно выглянул из-за колеса.

Он увидел танк. Железное страшилище с грохотом катилось по шоссе. Выбрасывало из пушки короткие желтые молнии, стрекотало пулеметами. Гусеницы сокрушали повозки, коней, людей. По обочинам бежали немецкие автоматчики и расстреливали тех, кто пытался спастись в лесу.

«Сейчас и меня прищучат», — тоскливо подумал Тимофей Корольков. Он мог бы еще скрыться в густом ельнике. Но Тимофей не мог бросить повозку, не мог кинуть казенное имущество.

Поэтому Корольков выхватил из передка винтовку и пару гранат, лег возле колеса и решил, что честно продаст солдатскую жизнь.

И в это время случилось неожиданное. Очередь срезала верхушки кустов и насмерть перепугала тяжелоногого першерона. Он вскинул задом, ударил подковами в передок и отчаянно рванул из кустов. Повозка встала на одно колесо и круто развернулась.

Через мгновение обалдевший Тимофей сообразил, что подлая фашистская животина увозит к немцам доверенное ему, Королькову, имущество.

Тимофей забыл про все. С винтовкой наперевес и с гранатой в руке перемахнул он кювет и помчался вслед за повозкой.

— Стой! Июда проклятая! Стой! — орал он вдогонку несущемуся першерону. — Хальт… твою мать!.. Держите!

Немецкие автоматчики на мгновение опешили, увидев на обочине шоссе повозку, мчавшуюся навстречу танку, а за ней русского с гранатой в руке.

Затем очередь перебила Королькову ноги. Тимофей упал на шершавый асфальт и, ощутив зажатую в руке гранату, из последних сил кинул ее вдогонку удиравшему битюгу, который, как и чувствовало сердце ездового, предал его в трудный час.

«Лимонка» угодила в повозку в тот момент, когда «тигр» сбил обезумевшую лошадь. От взрыва сдетонировали противотанковые гранаты. Жарко и неожиданно всплеснулось под брюхом танка ревущее пламя, вскинулась гусеница, башню обволокло густым дымом.

Тимофей успел еще увидеть, как стальная туша подорванного «тигра» осела поперек шоссе, закрыв дорогу немцам.

Корольков передернул затвор, но выстрелить не успел, наискось прошитый беспощадной свинцовой строчкой.

С головы обоза, еще уцелевшей от разгрома, застучали два ручных пулемета, а капитан Дубовский наганом и матом завернул в лесу десятка четыре обозников и ударил во фланг автоматчикам.

Через несколько минут на шоссе уже по всем правилам разгорелся бой.

Группенфюрер, рассвирепевший от такой задержки, приказал столкнуть с шоссе подбитого «тигра». Но выполнить приказ оказалось не просто. Прицельными очередями русские, как бритвой, срезали автоматчиков и танкистов, пытающихся закрепить буксир.

Выстрелы из леса стали кучнее и гуще. Группенфюрер раздраженно бросил сотню автоматчиков, чтобы отогнать подальше от колонны этих упрямых извозчиков и пекарей. Но в густом ельнике за десять минут с русскими не управишься. Черт с ними, в крайнем случае он бросит в лесу автоматчиков. Людей в колонне достаточно. Главное — быстрота… Что они там возятся с этим дурацким танком! Взорвать его, расстрелять прямой наводкой, сбить к дьяволу! Колонне нужна дорога!..

* * *

— Разведчики подошли! — обрадованно крикнул начальник штаба.

Возле березок со скрипом затормозил «виллис», который едва можно было угадать под грудой сидящих, лежащих и висящих разведчиков.

— Сколько? — спросил лейтенанта Нищету подполковник.

— Восемнадцать… Батальон Сиверцева на подходе!

— Восемь человек во главе… — Барташов оглядел подбегающих разведчиков и закончил: — со старшим сержантом Ореховым — на прикрытие медсанбата. Остальным оседлать шоссе. Мост подорвать!

Когда Орехов собрал свою группу, подполковник окликнул его.

— Там медсанбат, Коля, — дрогнувшим голосом сказал Петр Михайлович и положил на плечо Николая жесткую, со ссадинами ладонь. — Раненые там, сестры… Евгения Михайловна сказала, что уходить им некуда… Понимаешь?..

Глаза подполковника уткнулись в лицо Николая, а пальцы смяли потную гимнастерку. На мгновение он прикрыл глаза. Видно, усилием воли пытался обрести спокойствие и ясность мыслей.

— Уходить им некуда, — повторил подполковник. — Погибать ты не имеешь права: мертвые не могут стрелять… За медсанбат ты отвечаешь… Всех, кто там есть, поднимай моим приказом в цепь…

Подполковник повернулся и пошел к шоссе, где разведчики занимали оборону.

Неужели немцы опередят Сиверцева, неужели навалятся раньше и сомнут?

Был еще один выход: оборону занять перед медсанбатом, а шоссе открыть. Немцы торопятся, к медсанбату не полезут. Пусть удирают на запад. Ведь не наступают же они, а удирают. Чем скорее удерут, тем лучше…

Дальше, на шоссе, их все равно встретят. Стоит ли пытаться задерживать их здесь двумя десятками людей? Капитан Сиверцев подведет батальон не раньше чем через полчаса, а остальные подойдут и того позже. Будет вместо двух десятков сотня человек. Не удержать им прорывающихся немцев, сил не хватит…

Подполковник устало усмехнулся и потер лоб. Какие глупости лезут в голову! «Пропустить немцев», — подумал он. Придет же в башку такое! Они же столько мяса на шоссе накрошат, что не очухаешься…

Худо, что Долинина со своим медсанбатом лишила оборону подвижности. Не будь медсанбата, можно было бы прикрыться огнем и потихоньку пятиться по шоссе, пока подоспеет помощь…

Когда Пименов доложил подполковнику, что мост взорван, Петр Михайлович приказал стоять насмерть.

Приказ был лаконичен и прост. А у капитана Пименова было под командой всего полтора десятка человек.

ГЛАВА 19

Щетинистые стены леса сдавили шоссе, обступили изгрызенную воронками асфальтовую ленту.

Откосы кюветов были засыпаны желтой хвоей. Лесная глухомань подступала к шоссе обомшелым ельником и непролазными накатами бузины. Там было сумрачно и сыро. От веку падали деревья, беспощадно вывернув корни, крушили подлесок и гнили. Из леса тянуло сыростью. Запах смешивался с гарью, трупным смрадом, палениной тряпья и железа.

Прогретый солнцем пригорок с правой стороны шоссе был пронизан светом. Глянцево белые, табунились березки, кудрявились зеленью. Те, что помогутнее, вздымали к небу, скованному блеклой голубизной, буйные шапки.

Низинка, где проблескивал извилистый ручей, заросла осокой, издали бархатистой и мягкой.

На взорванном мосту топорщились расколотые вывороченные бревна, отчетливо белые на влажнорастущей траве. За мостом шоссе поворачивало, и оттуда с минуты на минуту могли появиться немцы.

Хорошо, что их задержала неожиданная стрельба. Успели подойти наши батальоны. Полторы сотни солдат копошились среди берез. Наскоро отрывали окопчики, устанавливали пулеметы. Капитан Сиверцев разместил людей справа от шоссе, а второй батальон укреплялся слева, в густом ельнике.

Растерзанный начарт полка, потерявший в суматохе пилотку, сумел подвезти к пригорку три сорокапятки и встреченную им по дороге тяжелую гаубицу, которой командовал хмурый, молчаливый лейтенант с седыми висками. Плохо, что у лейтенанта было на орудие восемь снарядов.

Первыми из-за леса вывернулись немецкие мотоциклисты.

Они лихо скатились в лощину и растерянно закружились у взорванного моста. Их уложили несколькими очередями.

«Началось», — подумал Петр Михайлович и приник к биноклю. Он ожидал, что сейчас пойдут танки. Лязг гусениц по бетону и шум моторов ощутимо нарастали за поворотом.

Танки немцы не пустили. Взорванный мост преграждал дорогу «тиграм». Надо было оттеснить русских, починить мост и уже тогда ударить всей мощью.

Танки поочередно выскакивали из-за поворота, делали несколько выстрелов и скрывались. В березняке стали вскидываться черные кусты разрывов. Сорокапятки принялись было охотиться за танками, но подполковник приказал прекратить бестолковую дуэль. Противник берег танки, а Барташову надо было беречь пушки.

Подполковник все еще надеялся, что по шоссе движется случайная немецкая колонна. Он сдержит ее до подхода подкрепления. А может, немцы, наткнувшись на организованную оборону, просто разбегутся по лесам, сдадутся в плен и все кончится просто.

Подполковник не знал, что в колонне было несколько тысяч отчаянных, решившихся на все головорезов, опытных и умелых солдат. Они должны были прорваться на запад и с русскими, преградившими путь, решили драться не на жизнь, а на смерть.

Кроме того, о русских, перекрывших шоссе, они знали больше, чем Барташов о прорывающейся колонне. При подходе к мосту охранение привело к группенфюреру двух немецких солдат, которые бродили вдоль шоссе, отбившись от своих еще три дня назад. Услышав стрельбу, они догадались, что прорывается какая-то часть, и вышли к колонне. Солдаты и рассказали, что на березовом пригорке расположился медсанбат, а на шоссе русских всего сотни полторы.

Остатки гренадерского полка, усиленные эсэсовцами из охранной дивизии, немедленно ушли в лес, чтобы пройти во фланг русским. Сводный отряд численностью в пятьсот человек сосредоточился за поворотом и по команде кинулся в атаку.

* * *

Немцы атаковали молча. Бежали скопищем, кучно, не скрываясь, перегоняя друг друга. Топот железных подков по асфальту нарастал. Сначала глухой, шаркающий, потом он стал отчетливее, со звоном и хрустом. В бинокль Барташову были хорошо видны атакующие. Белые пятна лиц под нахлобученными касками, автоматы на изготовку.

Передние уже приближались к мосту, а из-за поворота выбегали все новые и новые.

Петр Михайлович нахмурился. Если в первую атаку бросили столько солдат, значит прорывается раз в десять больше. Значит, драка предстоит серьезная. Такая силища может за час-другой перемолоть оборону и разлиться по шоссе.

Самое разумное было бы отбить первую атаку и, сдерживая немцев, медленно отходить по шоссе на соединение с подкреплением, которое, как сообщил Барташову начальник штаба, уже направил генерал. Отходить, постепенно уплотняя оборону, сжиматься, как пружина, чтобы в нужный момент развернуться и ударить гитлеровцев.

Но за спиною в полукилометре был медсанбат с тяжело раненными.

Атакующие неотвратимо приближались к полуразрушенному мосту, расходились веером, чтобы враз перебраться через ручей и кинуться на русских.

Из-за леса били танки. Снаряды густо рвались в березняке. Глухо стучали крупнокалиберные пулеметы. Колонна атакующих выливалась из-за поворота, надвигалась без выстрела, без крика.

Когда до моста остался десяток метров, подполковник приказал открыть огонь. Тотчас же грохотнули станковые пулеметы, заторопились «дегтяри», вразнобой, как горохом по стеклу, затрещали винтовки. Но это не остановило немцев. Не сбавляя темпа атаки, они перемахнули ручей.

Не просто убить, уничтожить, смести с земли несколько сот человек, даже если они бегут прямо на пулеметы.

В глухой ярости атаки Петр Михайлович вдруг почувствовал обреченность атакующих немцев. Безысходную решимость во что бы то ни стало пробиться на запад. Пробиться к своим любой ценой. Через трупы и через смерть соседа, командира. Любого, черт возьми, раз дело дошло до петли, раз эти проклятые русские уже сломали хребет и единственное, что осталось, — унести целыми ноги. До опушки оставалось двести метров, сто пятьдесят, сто…

Длиннющими, на всю ленту, очередями захлебывались пулеметы. Строчили автоматы, торопливо били винтовки. Атакующие падали, но сзади набегали другие, и казалось, нет такой силы, которая может остановить эту атаку.

Это было отчаяние, безумство. Открыто бежать на пулеметы в лоб. Бежать, теряя каждого четвертого, третьего, второго. Знать, что каждое мгновение свинец может свалить тебя на щербатый асфальт… И все-таки бежать!

Такого у немцев Петр Михайлович не видывал. Еще несколько минут — и гитлеровцы навалятся неудержимой массой на жиденькую, скороспелую линию обороны, разорвут цепь батальонов, сомнут ее, растопчут подкованными сапогами.

Вдруг стало знобко. Будто пригоршня ключевой воды плеснулась за воротник и потекла между лопатками по разгоряченной спине. Подполковник подтянул к себе автомат и положил его на край воронки у березы, где он устроил командный пункт. Ординарец подал пару гранат и пристроился рядом.

Командир стрелкового полка Барташов подумал, что на войне может случиться всякое, случаются минуты, когда многое надо делать самому. Иной раз не только подполковнику, но и генералу доводится, как солдату, стрелять из автомата и кидать гранаты…

И в это время колыхнулся воздух. Вязкие раскаты выстрелов ударили в уши и оглушили. Хвостатые взрывы тяжко рванули в колонне атакующих немцев. Разметали, раскидали, сбили с ног, вырвали на асфальте огромные воронки, одну, другую, третью… Огненные смерчи надвое разорвали колонну, перебили ей позвоночник. Усеяли шоссе трупами убитых, раскидали контуженых, корчащихся от ран, оглушенных, сбитых с ног.

Хмурый командир гаубицы, установленной за березняком, раньше подполковника Барташова понял, что такую атаку не подавить стрелковым оружием, не сдержать пулеметами. С немыслимой точностью он ударил по немцам беглым огнем, расходуя последние снаряды.

Наступающие замедлили бег, заметались из стороны в сторону, стали сбиваться вправо, где подступал к обочине низкорослый ельник, стали ложиться в кювет, чтобы схорониться от беспощадных разрывов.

И лишь передние, которых уже нельзя было накрыть артиллерийским огнем, которых взрывы отсекли от тела атакующей колонны, которым нельзя было и повернуть назад, все еще бежали в атаку. Бежали и на глазах редели, таяли, как масло на горячей сковороде.

Последний из них упал на шоссе метрах в трех от окопчика, где залег с автоматом капитан Пименов.

Плечистый, с эсэсовскими петлицами на мундире, он стал заваливаться на ходу, видно раненный насмерть. Пименов видел, как побелело и исказилось его лицо.

Невероятным усилием он хотел удержаться на ногах, добежать до окопчика, где лежал русский, полоснувший его очередью из автомата. Отчаянно рванул мундир. С треском отлетели пуговицы, обнажилась мускулистая грудь. Он очень хотел добраться до русского, убить его и, перемахнув через труп, бежать на запад, домой, проложить себе путь автоматом, кулаками, зубами… Не успел… Подогнулись ноги, и рухнул он на шоссе. Каска звякнула и откатилась в кювет. Волосы, смоченные кровью, рассыпались в пыли. Руку с автоматом он вытянул вперед и последним усилием царапнул костенеющими пальцами асфальт шоссе, которое оказалось бесконечно длинным. Длиннее, чем его жизнь.

«Поздно ты сообразил», — недобро усмехнулся Пименов и пустил вдогонку убегающим немцам очередь из автомата.

— Жив, капитан? — раздался сбоку голос Сиверцева, который полз вдоль цепи.

«Жив», — откликнулось внутри Пименова прежде, чем он успел ответить комбату. Жив! Миновала его на сей раз смертушка. Жив Павел Пименов, цел и невредим. Капитан вытер потное лицо и ощутил жизнь как неожиданный подарок. Бурная радость заклокотала, забилась с таким неистовством, что Пименов задохнулся и, наверно, только через минуту смог ответить Сиверцеву.

— Устояли, — сказал он. — Напролом ведь, сволочи, перли, на смерть… Вовремя пушкари им угольков подкинули. В самый раз…

— В самый раз, — невесело согласился Сиверцев и добавил, что второй такой атаки не сдержать.

У комбата осталось всего два десятка человек. На весь батальон уцелели один станковый и два «дегтяря». Сиверцев попросил Пименова доложить подполковнику о потерях и попросить подкрепления.

— Не могу я сейчас оставить батальон, — добавил он.

* * *

Пименов соскочил в наскоро замаскированную воронку, где был командный пункт, доложил подполковнику о потерях, понесенных батальоном Сиверцева, и сказал, что необходимо подкрепление.

— Нет людей, — ответил Барташов.

Пименов предложил послать в цепь охрану медсанбата и восьмерых разведчиков.

— Нет, — жестко отрезал подполковник. — Охрану медсанбата трогать нельзя. Немцы могут просочиться лесом… Должен подойти дивизионный резерв… Жду его с минуты на минуту. Понятно, капитан?

— Так точно, товарищ подполковник, — Пименов передернул плечом, словно поправляя сползающий ремень автомата. — Второй такой атаки не выдержать. На этот раз артиллерия выручила… Нас сомнут, от медсанбата мокрое место останется… Дайте охрану в цепь.

— Нет, — Петр Михайлович оглядел Пименова с ног до головы, словно видел его впервые. Обычно покладистый, соглашающийся с командиром полка, начальник разведки сейчас упрямо твердил свое. Смотрел на подполковника немигающими глазами и повторял, что следующей атаки не отбить.

— Без подкрепления не выстоим, — насупившись, говорил Пименов, — сомнут…

Последнее слово капитан не сказал, а выдохнул с усилием, покривив губы. И эта коротенькая гримаса, неожиданно прорвавшаяся на лице начальника разведки, невольная дрожь, появившаяся в уголках сухих губ, помогла подполковнику догадаться, почему капитан Пименов сейчас разговаривает настойчиво и упрямо.

«Боится», — отчетливо и горько подумал подполковник, и в памяти его снова всплыли невольные опасения, когда он подбирал командира штурмовой группы. Начальник разведки полка боялся погибнуть в бою с прорывающимися из окружения немцами, боялся этой нелепой смерти.

Что ж, такое в жизни бывает. Помирать никому не хочется, и каждый боится смерти. Людей, которые не знают страха, нет на свете. Инстинкт самосохранения заложен в каждую живую клетку. Мужество, храбрость — это не отсутствие страха, а преодоление его, победа над ним…

Но у Пименова на плечах не мешок с опилками, а голова. Почему же он так настойчиво просит подкрепления, зная, что Барташов не может дать ни одного человека, зная, что охрану медсанбата снять нельзя.

«Если нет подкрепления, значит надо отходить», — логически продолжил Барташов недосказанную мысль Пименова, и все стало ясно.

«Так вот что ты не смеешь сказать, капитан, — без гнева, просто со смертельной тоской подумал Петр Михайлович. — У тебя не хватает духу этого произнести, но я-то и подавно не скажу. Не дождешься ты этого, Пименов, даже если тебя медвежья болезнь прохватит».

Подполковник усмехнулся и приказал ординарцу собрать гранаты.

— Пойдем с тобой в цепь, капитан, — сказал Петр Михайлович и, заметив растерянность в лице Пименова, добавил: — Ты же говоришь, что без подкрепления новую атаку не сдержать. Вот и пойдем на подкрепление Сиверцеву…

В словах командира полка прозвучала усмешка. Будто Барташов неожиданно сдернул с Пименова обмундирование и оглядел его таким, каким мать родила, каким война сделала, каков он сейчас есть.

От этих мыслей мучительно покраснел Павел Пименов. Отвел в сторону глаза и подумал, что скрыться от смерти на войне невозможно: ни хитрость, ни извертка — ничто не поможет.

— Подойдет подкрепление, капитан, — обернувшись на ходу, сказал подполковник. Слова прозвучали мягко, словно понял командир полка смятение Пименова и решил помочь ему справиться с невольной слабостью, которая сейчас была неуместна. Хоть у капитана, хоть у солдата.

— Всякое может случиться, Пименов. Люди не железные, но надо держать себя в руках. Понимаешь, капитан?..

Пименов понимал и был благодарен Барташову, который так неожиданно простил его стыдную слабость.

* * *

Немцам удалось засечь позицию тяжелой гаубицы, и они методически расстреливали ее. Нужды в этом не было: у артиллеристов не осталось ни одного снаряда. Немцы догадались, что гаубица не может им отвечать. Два танка высунулись из-за леса и, не обращая внимания на пальбу сорокапяток, расстреляли орудие и уложили в березняке артиллерийский расчет.

Когда обстрел кончился, по косогору спустился седой лейтенант-артиллерист и лег с карабином в руках рядом с Олегом Нищетой, у которого из десяти разведчиков осталось только трое.

— Вот и пополнение, Пименов, — невольно сказал начальнику разведки комбат Сиверцев. — Не густо ты подмогой разжился.

Барташов со страхом ждал новой атаки, нового отчаянного броска автоматчиков, которых уже нечем было остановить, но на шоссе вылетела открытая машина с белым флагом.

«Сдаются!»

Он приказал Пименову выйти навстречу машине с белым флагом. Осторожно, словно раскаленную железку, капитан отложил автомат, сдернул с головы пилотку, встал и шагнул по шоссе. Безоружный, по безлюдному, заваленному трупами шоссе. Он перешагивал через немцев, петляя, когда трупы лежали вповалку один на другом, обходил лужи подсыхающей крови. Никогда Пименов не видел на маленьком участке земли такого множества убитых. Полчаса назад это были живые люди, и каждый из них хотел жить. Теперь они были безразличны ко всему, их больше не волновали ни страх, ни боль, ни ожидание смерти.

На душе Пименова повеяло холодом. С огромным усилием он переставлял ноги, чтобы идти навстречу такому же одинокому немцу в зеленом мундире с Железным крестом на груди и витыми майорскими погонами.

Они остановились у разбитого моста, разделенные ручьем с болотистой сизой водой.

— Передайте вашему командиру, — сказал немец по-русски, глядя поверх Пименова полубезумными, одеревенелыми глазами, — вы должны отойти с шоссе и открыть нам дорогу. При отказе нами будет атакован медсанбат и уничтожены раненые. Срок — пятнадцать минут.

В случае принятия ультиматума следовало дать ракету или сигнализировать тремя одиночными винтовочными выстрелами.

Немец повернулся и зашагал к своим.

Как жаль, что у капитана Пименова не было с собой оружия. Сейчас он бы не удержался, всадил бы этой сволочи очередь между лопаток. Наплевать ему на парламентерский этикет! Разве можно считаться, когда хотят уничтожить медсанбат с ранеными, лишь бы спасти свою шкуру? Изверги, подонки!

Но накопившуюся ярость приглушил страх. Две сотни метров, которые Пименову предстояло пройти по шоссе под дулами винтовок, пулеметов и автоматов, вытянулись в бесконечность, и ощутил себя капитан в этой бесконечности нацеленной пустоты крохотной песчинкой, которая враз может потеряться, если нажмет какой-нибудь осатанелый фриц спусковой крючок.

Страх рос с каждым метром, наваливался неодолимо и тяжко, сминал волю, лишал сил. И когда осталось пройти последние десятка три метров, Пименову изменила выдержка. Он пригнулся и на глазах у всех побежал. Он понимал, что со стороны он похож на дворнягу, поджавшую хвост. Он ненавидел себя, но сделать ничего не мог. Мчался с вытаращенными глазами и раскрытым ртом. Пот заливал глаза, не хватало воздуха, и силы в ногах осталось только на то, чтобы убежать с шоссе под укрытие берез, оказаться среди своих и доложить подполковнику об ультиматуме немцев.

Потом Пименов опустился на землю, привалился спиной к стволу березы и удивился, что снова видит бесконечность скованного лазурью неба.

«Обошли с фланга», — с отчаянием подумал Барташов.

— Лейтенанта Нищету ко мне! — крикнул он и поглядел на пригорок, где за веселыми березками расположился медсанбат. Там было тихо, но тишине нельзя было верить. Может быть, немцы уже вышли к медсанбату и только ждут сигнала, чтобы перебить охрану, санитаров, раненых и горстку разведчиков, которых он послал вместе с Ореховым.

Когда подполковник приказал Нищете идти с разведчиками к медсанбату, лейтенант растерянно крутнул головой и сказал, что под его командой осталось всего три человека. Двух — сержанта Харитошкина и Попелышко, он еще в самом начале отправил на прикрытие левого фланга. Пока их разыщешь в ельнике, бой кончится…

Барташов скрипнул зубами и приказал лейтенанту идти с теми, кто есть у него под рукой. Время, назначенное ультиматумом, убегало, как вода из дырявого котелка.

Нищета побежал к медсанбату.

Срок ультиматума истекал. Осталось три минуты. За эти минуты подполковник Барташов должен был решить: спасать медсанбат, пропустив немцев по шоссе, или встретить их огнем, наверняка зная, что автоматчики ударят по медсанбату.

Десяток разведчиков да санитары с винтовками не устоят против эсэсовских головорезов. А если и устоят, то автоматные очереди и пулеметы начнут бить по брезентовым палаткам, прошивать все живое, добивать беспомощных.

Ракет у подполковника не было, но три одиночных выстрела он мог дать.

Где же застряла подмога?

Барташов перехватил настороженный взгляд Пименова и невольно поглядел на часы. Когда минутная стрелка достигла приметной черточки на циферблате, Петр Михайлович до боли стиснул кулаки и громко крикнул:

— Передать по цепи! Подготовиться к отражению атаки противника!

По жиденькой цепочке людей разноголосым эхом откликнулись слова командира полка.

Теперь немцы атаковали по всем правилам. Из-за поворота, гулко и часто стреляя из пушек, выползли три танка. За ними, сбиваясь под прикрытие стальных корпусов, вывалила пехота… Пулеметы усилили огонь по пригорку. Пули срезали ветки, обдирали стволы, ложились прицельнее.

Торопливо захлопали сорокапятки, которые Барташов приказал выкатить на прямую наводку. Они успели подбить один танк и были подавлены огнем.

Танков Барташов не боялся. Он знал, что им не одолеть болотистый ручей, пока не будет восстановлен мост. Огонь танковых пушек причинял потери, но когда атакующие немцы приблизятся к линии обороны, танки вынуждены будут замолчать.

Подполковник Барташов со страхом вслушивался в грохот орудийных разрывов, то и дело оглядываясь в сторону медсанбата. Пока там стрельбы не было.

Ружейная и автоматная стрельба вспыхнула там, где ее никто не ожидал: на левом фланге, вытянутом к лесной полянке в зарослях рогозы́ и осоки. Там в окопчике, возле мшистой ели, залегли сержант Харитошкин с неразлучным «дегтярем» и Юрка Попелышко.

Во время первой атаки немцев разведчики оказались в стороне. За стеной ельника они не видели наступающих немцев, не ощутили страшной отчаянности их броска.

Когда стрельба заглохла, Юрка решил, что немцам дали по носу и они повернули назад. Раз так, заявил он, то торчать под елкой ни к чему, надо сниматься и идти к своим. В крайнем случае придвинуться к цепи второго батальона, которая начиналась в сотне метров от полянки.

Сержант ответил, что слова Юрка говорит глупые, а, по мнению Харитошкина, в голове у него все-таки немного смысла есть. Потому он должен сначала три раза подумать, а потом уж и говорить, если у него свербит так, что он рот покрепче закрыть не может.

— Кто же без приказу отойти может? — добавил Харитошкин и велел Юрке углубить ячейку, которую они оборудовали. — Да диски набей. Вот и при деле будешь. Все лучше, чем без смысла язык трепать.

«Ну и занудина», — зло подумал Юрка, остервенело вгрызаясь в неподатливую, опутанную корнями землю. Надо же случиться, что опять угодил в напарники к Харитошкину, а тот каждый раз немилосердно шпыняет его, как новобранца. То сделай, то не делай, вырой, подай, набей, не стреляй… Наверное, усатый черт, не может забыть, как Юрка ему штаны ракетами спалил. Вот теперь в отместку и заставляет ковыряться лопаткой в этой чертоломине, где один корень на другом лежит.

Юрка с таким ожесточением принялся обрубать корни и выкидывать со дна окопчика тяжелую вязкую землю, что скоро ячейка стала ему по грудь.

— Вот это толково, — похвалил Харитошкин работу. — А то бы сидел без дела и балаболил языком… Утихла стрельба, может, и впрямь все уже кончилось?

Когда Юрка предложил сбегать и все разузнать, сержант, видно, догадался, что парню не терпится улепетнуть из-под его команды.

— Без приказа позицию бросать никто не имеет права, — строго оборвал он Юрку. — Полгода на фронте, а службы не знаешь. И как только тебя в разведке держат?..

Харитошкин принялся растолковывать, что за такие слова можно запросто отправить рядового Попелышко под суд трибунала, который, как известно, по головке не гладит и может приговорить к «смертельной казни» за попытку оставить боевой пост. И если сержант Харитошкин этого не сделает, то только потому, что Юрка еще неразумен, как годовалая овца, и слова выскакивают у него без злодейского умысла. И он, Харитошкин, надеется, что со временем из Юрки все-таки солдат и разведчик получится. Тем более что в одной книжке до войны Харитошкин читал, что и зайца можно научить спички зажигать…

— Если его бить каждый день, — огрызнулся Попелышко. — Чехов это писал… Был такой писатель — Антон Павлович Чехов. Не помните?

Язвительное замечание Юрки сержант пропустил мимо ушей и продолжал свои рассуждения в том духе, что имеет он, Харитошкин, душу, до проклятия слабую, и всю жизнь такие недоумки, вроде Попелышко, пользовались его добротой. К концу тирады было все-таки упомянуто без надобности сожженное казенное имущество, не говоря уже о телесных увечьях, которые пришлось при этом перенести.

Тут уж Юрка сник, почувствовал, что нет у него иного выхода, как вытерпеть, стиснув зубы, командирство Харитошкина, а уже в будущем приложить все старание, чтобы под начало к нему больше не попадать. Скрипучий голос сержанта был тверд, как граненое шило, которым, как известно, даже в дубовой доске можно провертеть подходящую дырку.

Поэтому Юрка возражать Харитошкину не стал и принялся еще сосредоточеннее набивать запасные диски.

Закончив работу, решил Юрка перекурить и тут увидел мерцающие в ельнике тусклые чужие каски, а затем, вглядевшись, различил настороженные, пригнувшиеся фигуры, которые выходили из леса на болотистую поляну.

— Немцы! — испуганно крикнул Юрка и дернул за плечо Харитошкина, который возился с «дегтярем», устанавливая его в сторону шоссе, где снова вспыхнула стрельба и раздались выстрелы артиллерийских орудий.

Харитошкин крутнулся и увидел выходящих из густолесья немцев. Он перемахнул пулемет на другую сторону окопчика и тотчас же дал очередь на весь диск.

Сержант верно оценил обстановку. Главное было не в том, чтобы подпустить немцев поближе и срезать прицельной очередью десяток первых. Немцев надо было задержать, заставить залечь под огнем, замедлить их движение. Дать время тем, кто оборонялся на шоссе, понять угрозу, которая возникла на фланге.

— Гранаты готовь! — крикнул Харитошкин, поливая немцев очередями.

Нападающие попятились, залегли на краю полянки и открыли ответный огонь. Пули запели над головами разведчиков.

Харитошкин бил длинными очередями, поворачивая черный с раструбом надульника ствол «дегтяря». Юрка набивал диски, которые сержант опорожнял с невиданной быстротой.

Ответный огонь стал растекаться левее, обходя полянку. Сержант понял, что немцы послали группу в обход, чтобы войти пулеметчику в тыл.

Тоскливо прислушиваясь, как ширится в лесу стрельба, Харитошкин приказал Юрке бежать к шоссе и сообщить, что немцы заходят в фланга.

Юрка ужом выскользнул из окопчика, прополз десяток метров, потом вскочил и, пригнувшись, натыкаясь на сучки, спотыкаясь о корни, пробежал сотню метров, которая отделяла разведчиков от второго батальона. Бежал и со страхом прислушивался, не смолкли ли за его спиной очереди «дегтяря».

Комбат-два, которому Юрка сообщил о немцах, угрожающих с фланга, сказал, что на помощь послать никого не может, и приказал передать сержанту, что немцев надо задержать.

Пока Юрка добрался обратно, ему очередью сбило пилотку и разорвало подол гимнастерки.

— Комбат приказал нам держаться! — крикнул он сержанту. — На них немцы по шоссе прут, земли не видно. Сказал, чтобы мы их с флангов не пускали!

— Ишь ты, — удивился сержант. — А я думал, что нам убегать прикажет… Ты зачем сюда прискакал? Без тебя, думаешь, не управлюсь?.. Мотай обратно!

— Как обратно? — не понял Юрка, уже пристроившись с автоматом возле Харитошкина.

— Так, как мотают, — скрипуче повторил сержант. — Не нужен ты мне, справлюсь… Вон куда вы, гады, пробираетесь!

«Та-та-та-та…» — дрожал в руках сержанта пулемет, и точные очереди настигали немцев, выскакивающих на полянку, отсекали путь увертливым теням, которые мелькали за деревьями, за кустами, обходя разведчиков.

Харитошкину было ясно, что немцев не удержать. Пока он преграждал огнем путь обходящей группе, остальные успевали на полметра, на метр приблизиться к поляне. Когда сержант, уловив по шевелению осоки их движение, переносил огонь, начинали передвигаться те, кто заходил ему в тыл.

Автомат Юрки помогал Харитошкину, но немцы тоже усилили огонь.

Глубокий надежный окопчик, в котором немцы не могли достать разведчиков, был обречен. Цинковая коробка из-под патронов валялась вверх дном. Рядом с ней лежали опорожненные диски. На «дегтярь» оставалось их всего два. Через несколько минут сержант израсходует их, и пулемет замолчит. Тогда немцы кинутся на окоп.

— Да уйдешь ты или нет?! — зло заорал сержант, на мгновение повернув к Юрке грязное усатое лицо. — Навязался, идол, на мою шею… Приказываю уходить!

По щеке Харитошкина текла кровь, ежик на голове почернел от копоти и грязи. В провалах глазниц светились крохотные глаза с воспаленными, разъеденными пылью веками.

Юрка отрицательно покачал головой и прильнул к автомату.

— Уходи ты, — незнакомым просящим голосом сказал вдруг Харитошкин и, оторвавшись от пулемета, вдруг притянул Попелышко к своему плечу, уколол щетиной и до боли обнял его. — Уходи, мне легче будет. Против них сейчас хоть один, хоть двое — все едино… Я свое отжил. Четвертую войну воюю, надо солдату и честь знать… А ты уходи.

Глаза сержанта дрогнули. Устало прикрылись редкими ресницами.

— Уходи, — снова сказал он. — Чего нам двоим помирать? Здесь и одной моей смерти хватит.

Юрка не ушел. Не мог уйти. Не имел права выполнить приказ, который давал непосредственный командир, старший по воинскому званию, по солдатскому опыту, по опыту прожитой жизни. Юрка не подчинился приказу, потому что в эти минуты выше воинской дисциплины стоял долг связанных единой опасностью людей, долг солидарности и взаимной выручки.

Через десять минут сержант израсходовал последний диск.

У Юрки оставался еще полный магазин.

— Бей по ним! — приказал Харитошкин, махнув рукой в сторону немцев, заходящих в тыл. — Этих я на себя возьму.

Сержант собрал гранаты.

— Рус, сдавайся! — крикнули из осоки. — Капут!

— Сейчас я вам, стервам, покажу капут! — сержант упруго выскочил из окопчика. — Сейчас я вас угромощу!

Харитошкин успел кинуть в немцев две гранаты. Потом автоматная очередь обожгла его.

«Не успеть», — напоследок подумал старый разведчик, сжимая в кулаке последнюю «лимонку», из которой была вырвана чека.

Сержант сумел прожить еще несколько секунд и разжать стиснутые пальцы тогда, когда немцы подошли вплотную…

Короткий взрыв полоснул из руки Харитошкина так неожиданно, что немцы отпрянули, оставив на развороченном мху возле старой ели три корчащихся в смертельных судорогах тела.

Этот взрыв несколько минут задержал бросок автоматчиков к окопу, из которого Юрка Попелышко расстреливал последние патроны.

А потом броситься немцам уже не удалось, потому что по ним застрочили пулеметы и рядом с Юркой оказался десяток злых потных солдат. Свои! Подошла долгожданная подмога.

Когда автоматчики отступили в глубь леса, Юрка побежал к Харитошкину. Мертвый Харитошкин казался маленьким, сухоньким и незнакомым. Лицо его было строгим и отрешенным. В прорехи располосованной гимнастерки виднелись дряблые складки кожи на впалом животе. Седые, мертвые волосы кургузо топорщились на висках. Зрачки закатились под веки, и синеватые, подернутые тускнеющей пленкой белки незряче, как бельма, смотрели из глазниц.

Юрка присел на корточки. Боязливо ощущая пальцами трупный холодок, неловко тронул веки и прикрыл пустые глаза Харитошкина. Затем провел рукой по щеке, укололся о щетину и вдруг понял, что лежит перед ним близкий ему человек.

Эта мысль нахлынула внезапно и оглушающе. До боли оголенными чувствами ощутил, что Харитошкин мертв. А ведь был живым, Юрке казалось, что он еще чувствует на щеке укол щетины с тех пор, как Харитошкин обнял его в окопчике.

— Он ведь тогда прощался со мной… Убили… убили… — чувство тоски и бессилия было так велико, что Юрку затрясло нервной дрожью.

Потом накатила ненависть. Она возникла откуда-то из неведомых Юрке глубин души, захлестнула тугой яростью.

«Убили, сволочи, убили!» — думал Юрка, уже понимая, что это его первая настоящая в жизни потеря, первое его горе.

Налетел порыв ветра. Заскрипел ветками сосен, растормошил ивняк. От ветра стало холодно глазам. Прикрыв их рукой, Юрка долго сидел на валежине, разбросав ноги в растоптанных грязных кирзачах.

Потом похоронил Харитошкина в окопчике, который они с сержантом вырыли собственными руками, не представляя, что одному из них он будет могилой, и отправился разыскивать взвод.

ГЛАВА 20

Медсанбат готовился к защите. Санитары, медсестры и ходячие раненые торопливо рыли на пригорке окопчики. Распоряжался ими лейтенант с замотанной головой. Из-под бинта выбивался рыжий чуб, и возбужденно сверкал глаз. Лейтенант кричал, бегал от окопчика к окопчику и размахивал крохотным трофейным пистолетом.

Прибытию разведчиков он обрадовался.

— Выручай, старший сержант, — сказал он. — А то у меня войско собралось курам на смех… Пять баб да полтора инвалида…

— Где начальник медсанбата? — спросил Николай.

— Там, — лейтенант махнул перед носом разведчика пистолетом. — Тяжело раненных вниз уносят… Он же, сволочь, будет по палаткам лупить. Там людей куча, только что друг на дружке не лежат…

На погонах у лейтенанта поблескивали связистские молнии с крылышками. В такой переплет он, видать, попал впервые.

Линию обороны нельзя было создавать так близко от медсанбата. Начнись здесь бой, пройдут или не пройдут немцы — от санитарных палаток, расставленных среди берез на сухом прогретом взгорке, мало что останется. Обороняться надо в болотистой лощинке, которая начиналась у опушки березняка и уходила полоской на юг, к кромке леса. Еще лучше было бы встретить немцев за лощинкой, но и далеко от медсанбата отрываться опасно.

Так Орехов и сказал лейтенанту.

— Туда уже побежали, — ответил связист. — Восемь человек из охраны и трое раненых. Самая гвардия туда двинулась. Старшина командует… С ними еще одна девица ушла, снайпер. Завернула раненую подружку навестить, а тут кавардак начался.

«Неужели Валя?» — подумал Орехов и тут же отогнал нелепую мысль. Почему она? В дивизии целый взвод снайперов…

Не дослушав лейтенанта, Орехов приказал Петухову вести разведчиков в лощину, а сам побежал разыскивать майора Долинину.

Евгению Михайловну он увидел возле операционной палатки. Присев на корточки, она слушала фонендоскопом какого-то раненого с прозрачным лицом и сомкнутыми губами. Возле нее нетерпеливо топтались две медсестры с носилками.

— Несите осторожнее, — строго сказала врач. — Сразу же укол камфары.

Сестры подняли носилки, неловко покачнулись от их тяжести и понесли раненого за палатки, на противоположный склон березового пригорка.

— В лесу укрываем, — сказала Орехову Евгения Михайловна, сматывая жгут фонендоскопа. — Ты откуда появился?

Орехов доложил, что восемь разведчиков направлены для обороны медсанбата.

— Не густо, — усмехнулась Евгения Михайловна и ткнула фонендоскоп в карман короткого халата, измазанного землей. — Своих людей у меня мало… Надо еще раненых в лесу укрыть.

Орехов поглядел вслед сестрам, уходящим с носилками, и подумал, что вряд ли нужно эвакуировать раненых в лес. Им же необходимо прикрытие, а людей мало, очень мало. Пусть бы уже раненые были в одном месте. Немцам легче пригорок со стороны обойти, чем наверх к палаткам медсанбата забраться. Подумал, а сказать о своем опасении постеснялся. Привык считать, что Евгения Михайловна лучше знает, что делать.

— Прибыл в ваше распоряжение, товарищ майор, — снова сказал Орехов. — Какие будут приказания?

Евгения Михайловна шагнула к нему. Подошла так близко, что усталое лицо с темными встревоженными глазами, с острыми выступами скул придвинулось к Николаю вплотную.

— Одно приказание, Коля, — заговорила она. Темная стрелка бровей поперек перечеркнула лицо. — Командуй, я останусь с ранеными. Не имею права оставить их.

Она хотела еще что-то сказать, но ее окликнула фельдшерица, и Евгения Михайловна шагнула в глубину палатки, где кто-то тяжело стонал.

Раненый лейтенант хотел идти вместе с Ореховым бить немцев, но Николай попросил его остаться. Никелированный пистолетик лейтенанта годился только на то, чтобы при надобности сунуть его к носу ошалевшей от страха медсестры и привести ее в чувство. Против автоматчиков такое оружие было не лучше мухобойки.

— Скажи старшине, что я приказал передать тебе команду! — крикнул вдогонку лейтенант.

Разведчиков и охрану медсанбата Николай нашел на краю березняка.

Старшина охотно уступил командование.

— Мне лучше на месте сидеть, — сказал он. — Шаг шагнешь — в глазах зеленые круги. Осколком меня позавчера зацепило… Ты давай, старшой, заворачивай, а я здесь прилягу со своей пушкой.

Раненый криво усмехнулся и показал наган.

— Барабан полный, а больше ни одного патрона… Шесть немцам, а один себе оставлю. Автомат сдуру отдал, когда в тыл отправляли… Тут такой тыл, что хуже передовой получается.

Орехов спросил старшину о снайпере.

— Вперед улетела, она ходкая, — махнул он рукой вдоль опушки и добавил: — У нее винтовочка с оптикой — блеск!

Настороженно вглядываясь в поросль рябинника, растрепанной ольхи и молоденьких елочек, украшенных розовыми свечками, Орехов шел вдоль опушки и не мог приметить места, где устроилась снайпер. Уж не на дерево ли забралась? Орехов задрал голову, всматриваясь в листву матерого клена.

— На людей наступишь! — раздался рядом знакомый голос.

«Валя!» — смутная догадка оказалась верной и страшной. Какого дьявола она сунулась в эту заваруху! Надо же так случиться…

В пятнистом маскхалате, с мелкими веточками, подоткнутыми под капюшон и за ремень, Валя была неразличима среди молодого рябинника.

— Вот и свиделись, — певуче сказала Валя и чуть сбила капюшон.

— Почему ты здесь? — кинулся к ней Николай. — Тебе своих забот мало?

— Мало, — улыбнулась девушка. — Ты не злись, Коля… Тошно стало у Узелкова на привязи сидеть, удрала в самоволку. По пути завернула в медсанбат Шуру Агапову проведать. Помнишь? Вчера осколком ранило. Прибежала, а тут такая чехарда. Мне ведь все равно, где немцев бить. Здесь хоть Узелков меня не разыщет. Нипочем ему не догадаться, что на этот раз у меня самоволка в тыл… Ты думаешь, на передовой легче, чем здесь?

Орехов молчал. Он понимал, что Валя не уйдет. Да и глупо говорить ей об этом.

— Под моей командой придется воевать, — сказал Николай.

— Ничего, я не гордая. Могу и под твоей командой повоевать. Интереснее даже, когда земляк командует.

Эх, если бы Орехов мог командовать так, как ему хотелось. Он бы немедленно отослал Валю к старшине Узелкову да еще попросил бы, чтобы посадил ее старшина под арест и продержал суток десять, пока не кончится неразбериха, когда не поймешь, с какой стороны на тебя немцы кинутся. Укрыл бы Николай надежно от пуль свою землячку с глазами доброго лиственного цвета, которые умели быть и жесткими и мягко притухать, у которой была люто обветренная, огрубевшая кожа на лице и переливчатый, звенящий смех.

Но ничего этого Орехов не сказал. Он только оглядел Валю, увидел на поясе финку, пару гранат и усмехнулся:

— По всей форме солдат… Значит, повоюем. Не далеко выдвинулась?

— Ты погляди, какая здесь благодать, — Валя отодвинула ветку рябины.

Лощинка расходилась просторно, от одной опушки леса до другой. Изумрудно зеленела осока, кое-где вздыбленная, будто море под ветром. Желтеющей каймой кувшинок, разбросавших кубышки цветов, угадывался ручей.

Николай услышал близкое журчание воды. Он обошел куст и увидел крохотный родничок, выбивающийся из-под корней клена. Струйка толщиной в палец пробуравила землю и выбежала из темноты к свету. Выгрызла под корнем омуток-ковшичек и никак не могла его налить: хитрая вода убегала вертлявой ящеркой. На дне родничка напряженно билась водяная струйка, затуманенная взлетающими со дна песчинками. Николай пригоршней зачерпнул воду, напился и плеснул в лицо.

— Пить хочешь? — спросил он Валю.

— Дай, — сказала девушка и выпила воду из ладоней Николая, прикоснувшись к ним холодными губами. — Еще!.. Хорошее место я выбрала?

Николай хмуро оглядел лощинку. Позиция для снайпера что надо! Обзор хороший и в случае чего можно отойти в лес. Подходящее место. Если бы только не Валя, а другой снайпер лежал сейчас в молодом рябиннике.

Вскипали, летуче вскидывались на дне родничка матовые песчинки, вздрагивал под невидимыми ударами воды стебель одинокого стрелолиста. Обступая родник, теснились кукушкины слезы, растопырив листья, усеянные ржавыми пятнами. Люди говорят, что на эти листья бездомная кукушка слезу уронила…

— Если во фланг будут заходить, к нам подвигайся. А навалятся — в лес уходи.

— Ладно, соображу, — ответила Валя. — Некогда немцам будет меня во фланг обходить. У них небось каждая минуточка на счету. Ты иди, командовать ведь надо… Иди!

И крикнула вслед:

— Про меня не забудь, Коля! Скучно под рябинкой одной лежать. Прибеги навестить!

Орехов остановился, словно раздумывая, не вернуться ли ему. Махнул рукой и, пригнувшись, скрылся за кустами.

— Ускакал долговязый, — сказала Валя. Опустила капюшон комбинезона и сняла с прицела кожаные нашлепки, предохраняющие линзы. Взглянула в оптику — обзором осталась довольна.

И стала ждать, когда на другой стороне лощины появятся немцы.

Год и восемь месяцев воюет Валентина Грибанова. Привыкла уже «цокать», научилась подстерегать, целиться в третью пуговицу мундира, чтобы ударить наверняка.

В глухой мезенской деревне охотник Грибанов приучил девчонку к охотничьему промыслу. Еще тогда приноровилась Валя так из ружья зверя ударить, чтобы не копнулся. Муторно было глядеть, как трепетала в смертных судорогах недобитая добыча. А наповал ударишь, вроде она и неживая. Брать легче.

Неожиданно вспомнился первый убитый немец. Это было давно, под Вязьмой. Через неделю после того, как Валя прибыла на фронт из снайперской школы, Узелков отправил ее на самостоятельное задание. Он привел ее на чердак разрушенного дома, где пролом черепичной крыши был залит солнцем, показал, как лучше замаскировать винтовку, чтобы ни тень дула на черепице, ни вспышка выстрела не выдали снайпера, и ушел.

Валя оглядела просторный чердак с пыльными балками, мусором и паутиной, с грудой соломы, сваленной в углу возле лестницы, и устроилась у пролома. Всматривалась в тальники за речкой, где проходила немецкая оборона. Солнце круто било в лицо, глаза уставали, рябились прозрачными кругами и разноцветными точками.

Хруст соломы за спиной заставил ее вздрогнуть и испуганно обернуться. Через минуту, когда глаза, ослепленные солнцем, привыкли к полумраку чердака, Валя испугалась еще больше. Из соломы неторопливо вылез немец. Тщедушный и сухолицый, с большим ртом и острым подбородком, он моргал и старательно стряхивал с мундира соломинки. Автомат держал дулом вниз. Он посмотрел на Валю, подмигнул ей, хлопнув светлыми ресницами, и сказал:

— Кофе пить… Тринкен!..

Это было неправдоподобно до жути. Валя машинально рванула винтовку и, не целясь, выстрелила в немца.

Он осел на грязный пол, схватился руками за грудь, за сукно темно-зеленого, с алюминиевыми пуговицами мундира, на котором выступила кровь. Глаза его были открыты. Когда Валя подскочила к немцу, в них еще не исчезло изумление перед нелепостью случившегося.

Валя отчетливо помнит, как у нее тогда дрожали руки и лихорадочно стучали зубы. Она уселась возле немца и ревела до тех пор, пока Узелков, явившийся ее проведать, не увел со страшного чердака, где лежал в пыли застреленный Валей человек. Наверное, он спрятался и решил сдаться в плен русской девушке-солдату. Но в плен сдаваться он не умел. Надо было поднять руки, а он предложил выпить кофе…

Потом уже было легче. Стреляли в нее, стреляла и она. Обычно снайперы на «охоту» ходят с напарником. Один лежит с винтовкой, второй ведет наблюдения в стереотрубу и устанавливает поражения. Валя предпочитала работать в одиночку, как работают на снайперских заданиях.

Вот и теперь она тоже осталась одна. Лежала, уставив винтовку на восток, где за разливом сытых трав должны были появиться немцы.

Она увидела их минут через десять. Темные фигуры с винтовками и автоматами на изготовку выписались в окуляре оптического прицела.

Передним шел плечистый, в черном мундире, в фуражке с высокой тульей. «Эсэсман, — подумала Валя, — с тебя и начну».

Она подобралась, прильнула щекой к теплому прикладу и поймала плечистого на скрещение паутинок прицела, дала упреждение и мягко нажала спуск. Сухо лопнул выстрел, тупо отдался в плечо приклад. Немец в черном мундире пошатнулся, сделал два неловких шага и рухнул в траву.

«Тридцать второй», — мысленно отсчитала Валя и передернула затвор винтовки, выбросив теплую, с горьковатым запахом гильзу.

Так начался бой за медсанбат.

Немцы, встреченные в лощине пулеметным и винтовочным огнем, залегли, потом короткими перебежками, скрываясь в траве, стали приближаться к опушке, вытягиваясь тупым клином.

«Оборону рассечь хотят», — догадался Николай.

Немецкий клин перебрался через ручей и стал давить сбоку, оттесняя цепочку оборонявших медсанбат в сторону шоссе. Крайним пришлось попятиться, сбиться поплотнее. Все понимали, что кучей можно продержаться с полчаса, а если немцы рассекут оборону, тогда их уже не остановишь.

«Что же она не отходит?» — тоскливо думал Николай, стреляя по мелькающим в траве немцам, которые уже отрезали пригорок от ельника, где находилась Валя.

Огонь наступающих стал плотнее, прицельнее. Убило раненого старшину, который расстрелял барабан нагана и привстал, чтобы перебежать за деревья. Пронзительно крикнул пожилой санитар, смертельно раненный в грудь. Притихли, словно заснув, двое разведчиков.

Клин атакующих вдавливался в лощину. Николай приказал отходить, чтобы не растягивать и без того жидкую цепочку обороны.

«Не успела уйти», — Орехов напряженно вглядывался в опушку ельника, которая теперь была уже отгорожена просочившимися гитлеровцами, вслушивался, безуспешно пытаясь угадать в трескотне боя одинокие выстрелы снайперской винтовки.

Вдруг стало невыносимо душно. Скрюченными пальцами Николай попытался расстегнуть воротник гимнастерки. Пуговицы не поддавались. Он рванул, что-то треснуло… Она же говорила, что отойдет, если навалятся немцы. Могла отойти и не отошла. Значит…

Автоматная очередь прошлась над головой. В щеку ударила искрошенная кора. Кусочек впился в губы. Николай сплюнул, ощутив запах дерева, смешанный с солоноватым привкусом крови.

«Значит, Валя…» Темное и страшное ворохнулось в глубине сознания. Неожиданно для себя Николай вскочил и побежал навстречу немцам.

— Сержант! — отчаянно закричал Петухов. — Коля!

Николай не услышал, не остановился. Петухов догнал, сбил ударом в спину, жестко выломив руки, прижал к траве.

— Сдурел! — зло оскалив зубы, крикнул он.

Осока расцарапала Орехову лицо. На щеке закраснела кровь. Это помогло прийти в себя.

— Пусти, — попросил он.

Руки Петухова ослабли. Он отвалился в сторону и дал длинную очередь по набегающим немцам.

— На смерть кинулся! — кричал Петухов между очередями. — Бей вправо, двое заходят…

Когда они отползли к березняку, Петухов спросил:

— Пошто побежал-то?

— К снайперу, — признался Орехов. — Отрезали ее фрицы, понимаешь?

— Не прошел бы, — откликнулся Петухов, пятясь и успевая бить из автомата. — Подстрелили бы, как курицу… Отходить надо, сержант!

«Отходить!» Куда же дальше отходить, если до медсанбатовских палаток осталось триста метров? Здесь стоять надо насмерть.

«Мертвые не могут стрелять, Коля», — вспомнились слова подполковника. Значит, «насмерть!» не годится, значит, надо все-таки отходить. Отходить и драться на полную катушку.

— Передать по цепи, чтобы назад понемногу осаживали, — хмуро приказал Орехов.

Когда точные выстрелы с лесной опушки стали одного за другим выбивать атакующих, немцы догадались, что там засел снайпер. Пятеро автоматчиков, опытных, хорошо знающих солдатское ремесло, отделились от цепи. Они умели ползать, солдаты, привычные к свисту пуль, и отлично знали, что такое русские снайперы.

Валя обнаружила их тогда, когда они уже перебрались через ручей. Четверо прошли незаметно, а пятый зацепился за куст и выдал себя. Валя припечатала его к суглинку.

Тогда она еще могла уйти к своим. Почему не ушла, сама не могла понять. Чутье подсказало, что немец подбирался не один. Неразличимая в пятнистом комбинезоне, она осторожно переползла на запасную позицию и притаилась за пнем.

Те, что подбирались к ней, рассредоточились и стали поджидать, пока снайпер обнаружит себя. Они умели ждать, но сейчас у них не было времени. Они понимали, что воюют в тылу русских и, если через час-полтора колонна не пробьет заслона на шоссе, тогда уже им не пройти.

Поэтому старший из четырех, обер-ефрейтор, осторожно поднял на стволе автомата зеленую пилотку. Это была примитивная уловка, на которую опытные снайперы не попадались.

Но Валя попалась, так как считала, что у немцев нет времени выслеживать ее, они торопятся и должны выдать себя.

Когда она выстрелила по пилотке, обер-ефрейтор разглядел мгновенный блеск выстрела и отсвет его в стеклах прицела.

Он выпустил длинную очередь, которая в метре от Вали сбила листья на кустах. Остальные трое сообразили, где прячется снайпер.

Автоматные очереди ударили кучно. Содрали с пня кору, располосовали комбинезон и обожгли бедро.

Вале надо было отходить. С этого места немцы выстрелить не дадут. Они будут сыпать и сыпать очередями до тех пор, пока одна из них не угодит в цель.

«Снайпер силен, пока его не видят, — любил говорить старшина Узелков. — А заметили, считай, что он простая пехота».

Валя оглянулась. За спиной густел лес. Низко нависали ветки, топорщился подлесок, темнел валежник, кочки, ямины. Проще простого уйти от немцев. Юркнуть в чащобу и потеряться. В такой чертоломине ее целый полк не сыщет. Потом, переждав время, выйти к медсанбату.

Но тогда те, что стреляют в нее, тоже повернут к медсанбату. С ранеными воевать легче. Тех они на выбор пощелкивать будут…

Нет, только не пустить их к медсанбату! Заставить здесь воевать. И вместо того чтобы исчезнуть в спасительной глубине, Валя отползла метров на десять и залегла за сухой валежиной.

Через несколько минут еще один из немцев попался на мушку снайпера. Оставшиеся трое перестали стрелять. Они поняли, что снайпер не уйдет, и решили взять его в клещи.

Автоматные очереди смолкли. У опушки леса наступила тишина. Затрещали в траве притихшие было кузнечики. Нарядная стрекоза стала кружиться над кустом шиповника, серый короткохвостый чекан уселся на осинке и начал бить, будто косу чеканить: «Чек-чек!.. чек-чек!..» Как сенокос подойдет, всегда чекан бить начинает по лесным опушкам…

Теперь смерть подкрадывалась к Вале Грибановой молча, осторожно переползала за кочками, приникала в траве, кружила, таилась в молодых доверчивых рябинках. Заходила так, чтобы ударить наверняка, хитрила, нарочно хрустела веткой, вздрагивала листвой, осыпала хвою.

На эти уловки Валя не попадалась. Знала, что бить должна наверняка.

Силы были неравны. Пока снайпер вглядывалась вправо, смерть успевала подползти к ней слева. Когда она смотрела влево, к ней подвигались спереди, справа, а может, уже и сзади? Ведь она толком не знала, сколько подбирается к ней смертей с автоматами в руках. Одна, две, десять?..

Она решила немного отойти. И вовремя, потому что через минуту к валежине полетела граната.

Валя высмотрела, откуда кинули гранату, и всадила беспощадную пулю в тень за кустом шиповника.

В винтовке кончилась обойма. Когда Валя перезаряжала ее, из-за пушистой сосенки высунулся ствол автомата и секанул очередью.

С грохотом раскололось небо, огонь опалил тело, вздыбилась земля, и душная, тяжкая темнота накрыла ее с головой.

— Коля! — чуть слышно крикнули губы. Крикнули отчаянно, беспомощно и жалко.

Откликнулся чужой автомат.

Тот, кто дал очередь, поднялся в рост за сосенкой, вытер руками потное лицо и снял паутину, налипшую на погон. С минуту он глядел на неподвижного русского снайпера, залитого кровью. Довольно хмыкнул, сменил магазин в автомате и шагнул было, чтобы снять с винтовки оптический прицел.

Но обер-ефрейтор строго окликнул его. Они и так слишком долго провозились. Надо догонять своих.

Разведчики отошли с опушки и соединились с цепочкой санитарок и раненых, которые под командой лейтенанта-связиста залегли в наспех отрытых окопчиках и с тревогой прислушивались к надвигающейся стрельбе.

Дальше отходить было некуда. Автоматные очереди уже достигали брезентовых палаток с красными крестами. Прошивали их насквозь, попадали в раненых. Очередь прошлась по перевязочной. Брызнули осколки бутылок и пузырьков, зазвенели хирургические инструменты на столике, опрокинулся эмалированный таз с окровавленными обрывками бинтов. Дрогнула игла в пальцах Евгении Михайловны, оперировавшей раненного в живот танкиста. Застыла на мгновение и снова начала размеренное, привычное движение. Пожилая фельдшерица, ассистировавшая Евгении Михайловне, ахнула и выронила из рук ножницы. На виске ее образовалось крошечное пятнышко, от которого нехотя поползла к уху струйка крови.

— Ножницы! — требовательно сказала Евгения Михайловна.

Фельдшерица послушно наклонилась и рухнула, будто ее подбили ударом под колени.

Лейтенант Нищета и трое разведчиков, посланные Барташовым на подмогу, помогли отбить еще один натиск немцев. Автоматчики попятились в глубь березняка.

— Бей их, ребята! — надрывно закричал лейтенант-связист, который уже бросил бесполезный пистолетик и стрелял из винтовки, взятой у убитого. — Круши!

Он вскочил во весь рост. Растрепанный, свирепый, со сбившимся багровым бинтом, в разорванной гимнастерке, он выставил наперевес винтовку без штыка, собираясь кинуться врукопашную, но одинокий выстрел сбил его на землю.

Стрельба из глубины березняка стала затихать. Это и обрадовало и встревожило Николая. Неужели немцы, наткнувшись на сопротивление, решили отказаться от нападения на медсанбат?

* * *

Оберст, командовавший отрядом, направленным для атаки и разгрома медсанбата, не очень верил, что многотысячная колонна, даже усиленная танками и бронетранспортерами, сможет пробиться по шоссе. Безуспешный бой с заслоном подкрепил сомнения оберста, командира зондергруппы, занимавшегося такими делами, за которые русские без долгих рассуждений вздергивают на подходящей перекладине. Оберст обрадовался, когда ему приказали атаковать медсанбат. Он взял с собой две сотни надежных солдат, опытных и решительных. Сбил их клином и нацелил в лощину, огибавшую пригорок, где находился медсанбат. Прихватил с собой и тех прибившихся к колонне солдат, которые сообщили о местонахождении медсанбата. Солдаты знали, что лощина за пригорком упирается в сосновый бор, уходящий на юг от шоссе.

«Там, где нет дороги медведю, пройдет лисица», — так решил оберст. Наплевать ему на приказы этого золоченого фазана, командовавшего колонной прорыва. В такой заварухе каждый сам себе командир.

Приказав полусотне автоматчиков атаковать медсанбат, оберст основное ядро нацелил для прорыва по лощине. Замысел его удался. Русские, оборонявшие медсанбат, были связаны атакующими автоматчиками, и отряд почти без потерь прошел лощиной опасный участок и направился к лесу, кромка которого виднелась в километре.

Оберсту повезло. Если случится, что группенфюрер уцелеет, то не сможет обвинить его в нарушении приказа. Когда обходили пригорок, один фельдфебель приметил в глубине березняка белые халаты. Десять автоматчиков, направленных оберстом, обнаружили в кустах раненых русских. Автоматчики пристрелили двух осатаневших сестер, открывших стрельбу из револьверов и кинувших гранату с невыдернутой чекой, потом расстреляли русских раненых, лежавших среди кустов на носилках.

Оберст приказал отвести автоматчиков, атакующих медсанбат. «Там, где не пройдет медведь, герр группенфюрер, прошмыгнет лиса. Ауфвидерзейн! Бейтесь лбом о заслон русских на шоссе, а мы незаметно скользнем в сторону и постараемся пройти тихонько, без шума. Будет шум, лисица превратится и в мышь и в змейку, которой хватит и самой неприметной щелочки, чтобы выбраться на свободу».

На шоссе шел бой. Расчет группенфюрера, что русские после ультиматума кинутся оборонять медсанбат и откроют дорогу, не оправдался. Не удалось исправить под огнем и мост, чтобы бросить в атаку танки. Саперов в колонне не оказалось, а случайно подвернувшиеся группы, которые бросили на ремонт моста, действовали неумело и были истреблены.

Атака, поддержанная огнем танков, была отбита. Автоматчики отошли под прикрытие леса. Подгоняемые окриками командира колонны, офицеры организовывали новую группу для атаки, безжалостно вытаскивая из машин и бронетранспортеров всех, кто попадался на глаза.

— Аллес! — орал группенфюрер и гулко хлестал ивовым прутиком по зеленой коже генеральского пальто. — Аллес!

Он собственноручно пристрелил какого-то тучного майора с авиационными погонами, который, вместо того чтобы подчиниться приказу, вытащил гестаповский жетон и сунул его под нос группенфюреру.

— Швайн, — жестко сказал группенфюрер и передернул затвор «вальтера», загоняя в ствол патрон. — Ферфлюхте дрек!..

И, приподнимаясь на носках, пронзительно закричал:

— Аллес!

Новая атака не состоялась. В той стороне, где уцепились за лесок остатки русского заслона, послышался нарастающий шум.

— Панцер! Панцер, герр группенфюрер! — отчаянно закричали наблюдатели.

Командующий колонной прорыва махом взлетел на бронетранспортер, где был устроен наблюдательный пункт, и увидел в стереотрубу русские танки с десантом автоматчиков.

— Айн, цвай, драй, — стал считать группенфюрер.

Когда счет дошел до десяти, эсэсовский генерал вытащил из кобуры пистолет, сунул в рот холодное дуло и медленно нажал на спуск.

Бежать было жарко. Лил пот, ошалело колотилось сердце. Ветки больно хлестали по лицу, по плечам, цеплялись за ремень автомата, хотели остановить, задержать. Ноги спотыкались о корни, о валежник. Заросли шиповника, как колючая проволока, рвали комбинезон.

Орехов напролом ломился через лес к опушке, где последний раз видел Валю.

Возле молодых рябин с родником ее не оказалось. На земле желтело полдесятка стреляных гильз. Смятая трава и потревоженная осыпь хвои привели его к искрошенному пулями пню. Там он увидел убитого немца. В тусклой каске темнело отверстие, затылок и шея были залиты кровью.

Орехов присел возле немца, соображая, с какой стороны прилетела к нему пуля.

Стреляли из глубины леса, где топорщилась буреломная ель.

Орехов кинулся туда и увидел воронку от разрыва гранаты. Рыжий мох вскинут на корни, торфяная выемка уже залита водой. Увидел след в примятом брусничнике и по нему метрах в десяти нашел Валю.

Она лежала ничком, уткнув голову в россыпь синюх — ярких лесных цветов, синих с желтенькими крапинками. Лапчатые, как у папоротников, листья мягко обнимали ее лицо.

Спина и бок были залиты кровью. Загустевшей, спекшейся, неживой.

У Николая закружилась голова и ослабли ноги: «Убита». В глазах встал зеленоватый туман, и почему-то подумалось, что жестоко зарывать покойников в сырую холодную землю, где к ним приползают черви.

Убита Валя… Погублена радость. Жданная долго и встреченная в такое неуютное время. Оттого она была во сто крат дороже. Теперь ее отняли. Большая радость или малая, с крохотную ли былинку, но ее уж не воскресить…

Николай снял пилотку и бережно приподнял обвисающее тело. Рука скользнула по груди, и он не поверил сам себе.

Он ошалел от радости, когда ощутил едва уловимое биение сердца, когда, припав щекой к запекшимся губам, почувствовал неприметное дыхание.

Валю Николай принес в медсанбат. Ногой отмахнул полотнище палатки, где Евгения Михайловна делала очередную операцию. Не обращая внимания на сестру, которая пыталась его задержать, он положил Валю на носилки возле стола.

— Доктор, спасите ее… Спасите ее, Евгения Михайловна!.. Майор Долинина приказала Орехову немедленно выйти из операционной.

Николай сел у брезентовой стенки, отделявшей от него Валю. Он дождался, когда из палатки вынесли прооперированного солдата, услышал, как Валю положили на стол, как застонала она и попросила морошки.

— Хлороформ, — распорядилась Евгения Михайловна.

В сотне метров от палатки молчаливые солдаты копали братскую могилу для раненых, расстрелянных немцами. Плакали сестры, обходя длинный ряд тел, лежащих на затоптанной траве.

Николаю тоже надо было подойти к убитым, постоять минуту-другую. Но он не смог сделать шагу от палатки, где оперировали Валю. Каменно застыл он у входа, стиснув, как опору, в кулаке шершавый грубый брезент.

ГЛАВА 21

За Березиной полк Барташова, на ходу принявший пополнение, свернул на лесной проселок.

На картах в той стороне были наляпаны зеленые пятна лесов, перемешанные с топографическими значками болот. Кое-где были прочерчены извилистые линии лесных дорог, и на их перекрестках паучками приткнуты кружочки деревень.

Еще там были немцы. Ими был набит «котел» — лесной треугольник между сомкнувшимися клиньями Первого и Третьего Белорусских фронтов и основанием — изломанной линией Второго Белорусского фронта, который неумолимо катился на запад.

Где-то в этом треугольнике бродил по лесам штаб окруженной немецкой группировки с генералами, высшими офицерами, отдавал по рации приказы, пытался собрать в кулак разрозненные части и вырваться из окружения.

Фронт, как говорил разведчик Петухов, шел кренделем. Где конец, где начало, понять иной раз было невозможно. Деревни, которые проходил полк, случалось, на следующий день занимали немцы. Порой стрелковые роты двигались без выстрела, а тылы отбивали атаки автоматчиков. Бывало, что солдаты, измотанные боями и маршами, валились как снопы в какой-нибудь деревенской избе, а рядом, на сеновале, располагались такие же усталые, измотанные до лютости немцы.

Полк Барташова получил задание очистить лес южнее шоссе.

В первый же день боевое охранение головного батальона наткнулось на сотню немцев. Едва увидев русских, они без единого выстрела вышли на дорогу с поднятыми руками.

Охранение в составе десяти автоматчиков приняло их в плен. Лейтенант, командовавший охранением, усадил немцев на пустоши возле дороги и сам пошел дальше. Когда к пустоши подошел батальон, немцев было уже сотни три. Два автоматчика, оставленных лейтенантом для охраны, варили в холодке картошку, сообразив, что никому из пленных не придет в голову удрать обратно в лес. Набегались они уже досыта. Насиделись по ольшаникам да ивнякам, покормили комаров, наголодались. Страху натерпелись на десять лет вперед.

Но не все немцы были такими напуганными. В лесных чащобах, на дорогах, на окраинах глухих деревень вспыхивали отчаянные схватки. Заливались автоматы, ухали гранатные разрывы, частили винтовки.

Подполковник Барташов высылал во все стороны дозоры, обшаривал поисковыми группами каждый лесок, каждую болотину, каждый овин на отшибе.

Три дня назад подполковник Барташов послал Орехова в дальний поиск. Надо было разведать, не скрывается ли группировка противника в лесу, через который должен пройти полк, и цела ли на болоте гать.

— Наткнетесь на немцев, немедленно возвращайтесь. Немцев не встретите, разведайте дорогу через болото и ждите подхода Сиверцева. Покажете ему путь, — приказал командир полка.

Орехов взял с собой Петухова и Смидовича и отправился на задание. В лесу, который разведчики прочесали вдоль и поперек, не было ни одного немца, хотя раза два попадались паленины от костров, а вокруг них следы ночевок. Гать через болото оказалась целехонькой.

— Порядок, ребята, — сказал Орехов. — Теперь надо найти подходящее место и ждать наших. На карте тут вроде деревенька обозначена. Залесье называется.

Болото подходило к лощине, края которой поднимались зелеными косогорами. Когда разведчики миновали лощину, они увидели десяток избушек, кинутых вразброс по косогору с самой макушки до низу, до тонкой ленточки ручья, опушенного голубовато-седым ивняком. Возле ивняка кренилась жуковато-черная банька с высокой трубой и скворечником на шесте.

— Гляди-ка, братцы! Уцелела скворешня, — удивился Петухов. — Сколько прошли, ни одной не видали, а тут на тебе!

— Обрадовался чему, — хмуро отмахнулся Смидович. — Скворешне обрадел. Ты на землю глянь…

Игнат стоял у поломанной изгороди, которая когда-то отделяла загон от леса. За изгородью была кривая, неровно вспаханная полоска, засеянная овсом. По весне под теплым солнышком дружно взошел овес, заголубел, зазвенел под ветром, но не успел созреть, выкинуть бронь. Истоптали его, перемололи полоску гусеницами. Вбили колосья в развороченную землю, искорежили. Лишь по краю сиротливо и удивленно тянулись одинокие усатые стебли.

Николай оглянулся вокруг и ощутил запущенность земли. На косогоре явственно угадывались поля. Квадраты, прямоугольники и клинья, разделенные межами. Зеленели поля колючей щетиной чертополоха, лопухов и дикой рябинки. Ниже к воде синела черноголовка, густо выкинув плотные соцветия.

Дерниной спеклась неухоженная земля, дичала и черствела.

— Все война испоганила, — сказал Смидович. — И землю и людей — все напрочь.

— Будет тебе, Игнат, — решил успокоить его Петухов. — Будет казниться-то… Злобе только силу дай. Она хошь кого скрутит…

— Злее уж не буду, — усмехнулся Смидович. — Злее мне, Вася, некуда быть. Пошли ночлег искать.

Он сплюнул в траву, поправил ремень автомата мослатой рукой и тяжело зашагал по косогору.

— Закури, Игнат, — предложил догнавший Смидовича Орехов.

Разведчик покосился на трофейные сигареты и отказался.

— Не буду. Махорочки бы хватануть, а это дерьмо и табаком не пахнет. Вонь одна… Попал бы мне тот власовец в руки, я бы с него кишки по сантиметру вытянул и на колючую проволоку намотал, а она, сучка, чтобы рядом стояла и видела то.

— Не надо, Игнат, — попросил Орехов. — Война — не игрушка. Кто выдержит, а кого и к земле пригнет.

— Не война, Коля, гнет, — сурово возразил Смидович. — Люди гнутся, у кого в середке гниль… Таких, кто на войне к земле согнулся, надо заставить грязюку есть… Жрали чтобы, сволочи, до самой смертушки, дерьмо досыта глотали…

Удалось Смидовичу побывать в Дальней Гуте. Сутки жил он под родной крышей, а потом на переправе через Березину нагнал полк.

Только лучше бы не ходить ему в родную деревню.

Возвратился Игнат с пустыми руками. На расспросы не отвечал. Когда Попелышко стал припоминать Смидовичу его обещания, белорус побелел лицом, сгреб Юрку за гимнастерку, скомкал ее в кулачище и сказал, что сало фрицы пожрали.

— А что не пожрали, с собой увели! — озлобясь, крикнул он Юрке. — Будешь приставать, глотку заткну! Понял?

Вчера, когда разведчики шагали втроем по лесной дороге, Смидович рассказал о побывке в родном доме. Говорил, скупо роняя слова и растерянно двигая кудлатыми бровями.

Добралась война до Дальней Гуты, не укрыли ее ни леса, ни болота. Пришли в деревню не немцы, а свои, русские, одетые в чужую форму с тремя буковками на рукавах «РОА» — русская освободительная армия. Русские пришли, гады, «освобождать» Дальнюю Гуту от русских же. Сначала стали постоем, потом начали охотиться за партизанами, вызнавать тех, кто им помогал. Вылавливали и расстреливали на бугре за колхозным двором.

В хате Смидовича поселился начальник власовского отряда.

— Калинкин его фамилия, допытался я у людей. Матвей Калинкин… Хвастал, что с Тулы он. Высокий из себя, глаза темные, а у правого уха шрам… На аккордеоне любит играть. Аккордеон у него красной перламутрою выложен и звезда на планке. Все мне люди указали.

Утешил власовец солдатку, сделал ее полюбовницей. Как началось наступление, уехала с ним жена Игната.

— Сын Володя еще в первую зиму от тифа умер, а она удрала… Дом целехонький стоит, и вещи в нем в сохранности… Люди стороной его обходят, на плетень плюют. Хоть своими руками родительское гнездо пали. Змея подколодная в нем жила… Споймаю я ее! Землю скрозь пройду, а споймаю.

Игнат тогда до хруста сжал громадный кулак, так что побелели суставы. Орехову стало не по себе от этих одиноко выношенных страшных слов Смидовича.

— И власовца того споймаю, Калинкина… Хоть на войне, хоть после войны. Из края в край пойду, а добуду. Иначе у меня, Коля, душа на место не станет…

Сейчас Орехов смотрел в сутуловатую спину шагающего впереди Смидовича. Видел его шею, жестоко опаленную солнцем, бугроватые лопатки, каменно выпирающие под гимнастеркой, и думал, что поймает Игнат тех, кто плюнул ему в душу. Поймает и сотворит страшенное дело.

Шли разведчики краем леса узкой, в один след, стежкой, огибая деревенский выгон, на котором чернели десятка полтора раскормленных ворон. Птицы не испугались людей, не взлетели, а с недовольным карканьем отошли в сторону и там сбились в стайку. Вскинув носатые головы, топтались по выгону, таращились на шагающих разведчиков.

Великая пожива выпала по нынешним дням воронью. Корма хватало вдоволь. Сытный был для воронья корм, деликатесный…

Когда до крайнего домика осталось с полкилометра, Петухов пошел разведать. Неуклюжий, пятки врозь, он неслышно исчез в кустах, потом мелькнул у изгороди и сгинул в какой-то канавке.

«Ловок, — подумал Орехов, безуспешно пытаясь высмотреть разведчика. — Косолапый, а ползает как уж!»

Третий год люди не столько ходят, сколько ползают по собственной земле. Когда-то прапращуры человека поднялись на ноги, освободили руки и тем стали отличаться от зверей. И вот им пришлось забытую науку осваивать. Пришлось снова на землю ложиться.

Петухов возвратился через полчаса и доложил, что немцев в деревне нет. Ночи две назад наведывалось в Залесье человек пять гитлеровцев. Хлеба просили, а с тех пор не слышно.

Ночлег Петухов тоже нашел. В крайней избе. Хозяйку звать Василиса. Обещала разведчиков накормить. Живет одна, на задах конопля. Огород спускается к реке. В случае чего можно нырнуть в ивняк, и сам черт не сыщет. Дорогу, которая через болото идет, от избы хорошо видать. Так что батальон Сиверцева можно поджидать сидя на крылечке.

Хозяйка встретила разведчиков во дворе. Оправила по-деревенски низко повязанный платок и пригласила в избу. В избе было ухожено. Выскобленный с песочком пол, вымытые бревенчатые стены, побеленная печка. На полу бежала от дверей тряпичная дорожка, тканная желтыми и красными полосками. В окна лилось солнце, рассыпчатыми зайчиками отскакивало от крошечного зеркальца в переднем углу на тумбочке, дробилось в никелированных шариках на спинках кровати.

На крайнем окне огневисто розовела фуксия, посаженная в щербатую, с вмятиной на боку каску. Каска была русская. В самый раз подошла, чтобы поставить на черепок, насыпать землю и высадить фуксию. Разрослась фуксия пышно, расцветисто, навесила розовые сережки.

— Какая вымахала, ведьма! — удивился Петухов, бережно тронул листья заскорузлой ладонью и примял ссохшийся комочек земли у корней. — Знатный цветок, душевный… Может, водицы ему плескануть, хозяюшка?

— Утром поливала, — отозвалась хозяйка. — Вы, ребятушки, к столу присаживайтесь. Покормлю я вас. Небось оголодали с дороги?

— Оголодали, — признался Орехов и снял с потной шеи ремень автомата. — Так оголодали, что подметки болят и глаза закрываются.

Хозяйка усмехнулась и загремела чугунками на при-печке…

— Прямо сказать, так в тишке мы, считай, войну прожили, — неторопливо рассказывала Василиса разведчикам, которые расправлялись с чугунком толченой картошки. — В сорок первом, когда фронт проходил, мы под бой попали. Из тридцати изб осталось всего девять. По ту сторону попалили снарядами все избы начисто, а наш порядок уцелел. Народ, конечно, в лесу попрятался. Пришли из лесу погорельцы, потолкались с неделю по пепелищам да и разбрелись кто куда. А мы, чьи избы уцелели, на родном месте остались. Куда от своего гнезда пойдешь?.. Потом фронт прошел, и под немцем стали жить.

— Ну и как? — спросил Орехов, запивая картошку молоком.

— Да так, — отмахнулась хозяйка и зыркнула глазами. Глаза ее были как прорывы в летних облаках. — Ни шатко, ни валко. Скот приноровились прятать, а земли кругом вдоволь. Хошь — огород копай, хошь — поле сей… В колхозе нам трудодни писали, палочки, а тут что вырастил, все твое.

— А немцы как же? — Николай, удивленный словами хозяйки, отложил ложку.

— Добираться до нас им было далеко. — Василиса пожевала мягкими губами. — Тягота к нам была добираться, а толку никакого. Что с нас возьмешь? Да и хитровать мы приспособились. Раза два всего проезжали германы на машине… Начальствовал над нами полицай Федька Сухоруков. Под его присмотром состояли. Жил он в Тереховке, деревня тут есть километров за двадцать. Там комендатура была. Федька сам из наших, из залесских, соседа моего — старика Харитона — племянник. Тихий парень, покорный. Из него хоть веревки вяжи… Не притеснял нас Федор, не злодействовал. Приедет, бывало, в Залесье, а мы ему самогонки на стол и зальем душу. Так во хмелю его и в Тереховку отвезем. Проспаться ни разу не дали…

Василиса тихо засмеялась.

— Приспособились, значит, шею гнуть, — хрипло сказал Игнат и отставил тарелку с картошкой. — Приспособились под полицаем жить и еще хвастаетесь… Небось бы и в постель к этому Федьке полезла, кабы он приказал… Трудодни, значит, тебе — палочки?

Игнат потемнел лицом. Большая рука его вздрагивала. Обкуренный короткий ноготь с визгом скреб по столу.

— Как есть, так и говорю, — Василиса встала. — При немцах был грех, врала, а своим людям чего мне таиться… За хлеб-соль такие слова не говорят. Злой ты, вижу, парень. Ушибла тебя война… А меня, думаешь, не ушибла? Отца в финскую убило, а мужа в сорок втором похоронила. Из плена еле живой ушел. До дому дотянул, а тут через месяц душу и отдал… Палочки у нас были трудодни, только работала я за эти палочки по совести и опять работать буду, сколько моих сил хватит.

— Тебе же при немцах понравилось? — ядовито спросил Смидович.

— Кобеля когда на цепь посадят, ему тоже деться некуда. Повоет, да и приспособится, — отрезала Василиса и отошла к печке. Сильная, широкая в кости. Веснушки на переносице потемнели, губы стали твердыми. — Кто к нам в Залесье немца допустил? Я его, что ли, звала?.. Видывала, как мужички в сорок первом году от него драпали, портки скидали. Теперь бабу обвиноватить хочешь?

Василиса не дала Смидовичу рта раскрыть, пока не высказала все напрямик. Сыпала не слова, а острые шилья. Втыкала их одно другого больней.

— А насчет постели ты сказал, так тут, милок, дело бабье. Тут надо мной никакой власти нет, сама командую. Не будет охотки, ты меня и к самому главному генералу в постель не загонишь. Смерть приму, а не дамся…

Смидович сидел багровый, таращил глаза и не находил слов ответить хозяйке. Орехов посмеивался, довольный, что Игната отчитали для его же пользы. Петухов смотрел на Василису, раскрыв от удивления рот. Зубы его блестели, как наколотый сахар.

Когда хозяйка вышла из избы, Петухов покрутил ушастой головой и сказал:

— Бойка!.. Напредки́ перед такой не высунешься. И жеребца небось обсадит. Зря ты завелся, Игнат, пропало теперь наше питание.

Он облизнул ложку и с сожалением заглянул в пустую кружку.

— Может, молочка она нам бы еще дала, а из-за тебя опять сухарики жуй. Ты злость на людей не изводи. Не можешь выкинуть, так в середке прячь… Хорошее нам питание подвалило, а ты все дело испортил.

На удивление разведчиков, хозяйка возвратилась в избу с куском сала.

— Ешьте, — сказала она.

Сморенные едой, Орехов и Смидович отправились спать на сеновал, а Петухов остался дежурить.

Вскинув автомат, он вышел на крыльцо и уселся на прогретые солнцем ступени. Рядом с крыльцом пламенела роскошная мальва.

Небо дремотно уплывало к закату. Дремотно шуршала листьями черемуха у забора. Сонно и лениво свешивались к солнцу зреющие шапки подсолнухов, высаженных под окнами. Осторожно копошилась в земле бесхвостая курица. Лес синел в мареве. Дорога, которая выворачивала к болоту, была пустынной.

Петухов сидел, и из головы у него не выходила фуксия, разросшаяся в солдатской каске. Василий любил, когда в избах держат цветы. Радостнее от них глазам, вольготнее, для человека мягче. В его деревне в каждом доме были цветы. Краснела на подоконниках герань, розовели вот такие фуксии, зеленели фикусы и лимоны.

И очень было обидно Василию, что только в его доме не было цветов. Сколько раз говорил супружнице, надо бы цветы завести. Просил хоть малую гераньку в черепок сунуть. Да разве с Пелагеей сговоришься? Цыкала в ответ на Василия, чтобы он лишний кусок хлеба в дом добыл, а не о цветках бестолковой своей башкой думал. Как-то раз Василий даже сам принялся гераньку растить. Пустил отросточек в чашку с водой и на окно, на солнечный пригрев, выставил. За неделю два листочка прорезались и корни пошли. Смешные корни — будто ниточки путаные. Не дала стерва баба гераньке в силу войти. Смахнула чашку на пол и загубила цветок. Говорила, что нечаянно вышло. Но Василий знал, что по злобе, по свирепости лютой, которая накатывала на супружницу иной раз так, что разума лишала.

А тут в войну цветок уберегли, сохранили. Много прошел Петухов фронтовых деревень и только сейчас увидел в избе цветок. Да еще ухоженный, в самой силе. Добрый тот человек, у которого в избе так цвет цветет.

Добрая хозяйка Василиса… Васена. На язык смела и сердцем отходчива. И телом могутная. Заимей такую жену, будешь как в запечье жить. Все время под горку будет, сами ноги пойдут…

— Тебе, значит, выпал черед дежурить? — услышал Петухов голос Василисы. Она незаметно подошла к крыльцу и теперь стояла, облокотившись о перила. — Твои дружки на сеновале храпят так, что на огороде слышно.

От Василисы пахло прелой мякиной, по́том и землей. В вырезе кофточки белела мягкая ложбинка. Петухов скосил глаза, и во рту у него пересохло, а в голове пошел звон. Так, будто по каске неожиданно цвинькнула пуля.

— Неужто так до вечера и будешь на крыльце сидеть? — спросила хозяйка. — Спать бы шел… Я немцев сама высмотрю. У меня на них глаз острый. Высмотрю и побужу вас.

— Нельзя, — строго сказал Петухов. — У нас насчет этого дисциплина.

— Раз дисциплина, так сиди, — насмешливо протянула Василиса и ушла на огород.

Петухов выкурил подряд три сигареты, чтобы сбросить, прогнать наваждение, которое наползало откуда-то изнутри. Вот тебе и цветок на окошке. Дай только волю, сведет человека с дороги, закрутит так, что и голову можно потерять, честь уронить… На слова Василиса занозиста, а глаза как у малого ребенка глядят, открыто и чисто. Одна мается. Несладка вдовая жизнь.

Петухов огляделся и сразу высмотрел покосившуюся, на одной петле, дверь сарая, тесину, неловко прибитую на крыше. В дождь под тесину наверняка попадает вода, и в избе мокнет по пазам потолок.

Нет, как ни хороши женские руки, а в хозяйстве без мужского догляда нельзя. Женский глаз того не увидит, что хозяин приметит. Каждый к своему делу приспособлен…

Тишина навевала дремоту. На далекой дороге не было ни проезжего, ни прохожего. С час Петухов добросовестно глазел по сторонам, клевал носом и палил трофейные сигаретки, после которых щипало в горле и жгло язык.

Потом не выдержал. Повесил на перила автомат и спросил у Василисы топор.

— Маленько руки погрею, — застеснявшись под вопросительным взглядом хозяйки, сказал он. — Гвоздей бы нашла.

Василиса нашла и гвозди, и пилу, и рубанок с поржавевшей железкой, которую Петухов заточил на бруске.

Через час дверь сарая уже висела ровно, а Василий, чтобы было сподручнее, снял гимнастерку и, закатав рукава бязевой нижней рубахи, сидел на коньке крыши и латал прохудившиеся доски.

Василиса ходила за ним как привязанная, сноровисто подавала инструменты. Глаза ее поблескивали, а смешок стал тороплив и короток, будто стук брошенного в раму гороха.

— Завтра крыльцо переберу, — пообещал Петухов, подставляя потную спину под струю холодной воды, за которой Василиса сбегала на речку.

— Заботливый у тебя характер, — сказала хозяйка. — Трое вы пришли — и все разные. Носатый, тот злой, а командир ваш еще к хозяйству не успел приспособиться. Мальцом, видать, на войну ушел… Откуда сам-то?

Пофыркивая от удовольствия под струей холодной воды, Петухов обстоятельно отвечал на расспросы.

— Своих, значит, ребятишек не завел? — почему-то довольным голосом сказала Василиса. — К родному дитю душой больше льнешь. Приемыша жалеешь, а свой прикипит к сердцу… У меня сын был, Павлик. Еще до войны от горловой болезни помер. Так и осталась теперь бобылкой… Возьми рушник…

— Почему бобылкой? — возразил Василий, растираясь холщовым полотенцем. — Мужики с войны придут, а ты собой видная, хозяйство имеешь. Бездомных после войны много будет. Вот и найдешь свою долю.

Василий говорил, а слова застревали в горле. Приходилось выталкивать их силой. Говорил и понимал, что не то хочется ему сказать Василисе-Васене, так неожиданно встретившейся на пути.

— Мне ведь, Василий, не штаны надо, а судьбину найти… Ты говоришь — доля выпадет… Пройдет фронт, кто из мужицкого племени к нам в Залесье заглянет? Своих мужиков, почитай, никого не осталось, а если и воюют два-три залесских солдата неубитые, так неизвестно, уцелеют ли они до конца. А уцелеют, так разве будет им охота на пожарище ехать? Пристанут где ни то на обжитом месте… Нам, бабам, придется в Залесье век с дедом Харитоном доживать… Ты говоришь — доля. Вот какая она, доля, нам от проклятой войны отрезана.

Верно говорила Василиса, и утешить ее было нечем.

Особенно хорошо это понял Петухов, когда к крыльцу притащился единственный залесский житель мужеска пола — дед Харитон, сухонький старичок с недовольными глазами, обросший жидкой бороденкой серого, выцветшего от пережитых годов цвета. На лбу угадывались редкие и глубокие оспины. У Харитона были непомерно большие для его роста, зачерствелые руки. Ноги сунуты в валяные опорки разного цвета — одна в сером с подпалинами, другая — в черном.

Харитон поздоровался с Петуховым и угостил его таким самосадом, что у Василия с первой же затяжки зашелся дух.

— На стук пришел, — сказал дед. — Редко топор услышишь. Все пальба да пальба, а тут, чую, топором орудуют. Раньше бы приволокся, да работе мешать не хотелось. А сообразил, что пошабашили, и пришел… В диковину теперь топор слышать. Неделю назад в лесу страшенно стреляли, а оттуда к нам на деревню кинулись.

Старик раз за разом сделал несколько глубоких затяжек и пожаловался:

— Овсы мои начисто потравили… До колоска уничтожили танком-машиной. Вдоль и поперек поле переворотили, а я ведь его по весне лопатой копал… До сих пор ишо спина помнит. Разве у меня силов достанет еще раз такое поднять лопатой?

Харитон сплюнул тягучую слюну и растер ее опорком.

— Ничего, дед, — успокоил его Петухов. — Скоро немца выгоним, и больше войны не будет. Не допустит ее народ.

Харитон с сомнением качнул головой и вскинул на Петухова тусклые глазки.

— Народ ничего, милок, не сделает, — сказал он дребезжащим голосом. — Народ — что песок. Твердость в нем потерялась. В россыпь он теперь живет, кучками… Сыновья, матери, отцы — так каждая кучка и по отдельности.

— Не будут больше люди воевать, — повторил Петухов. — От войны им одна маета.

Харитон неожиданно рассмеялся. Ссохшаяся бороденка его затряслась, как в ознобе. Он попытался унять смех затяжками самосада, но дым вываливался клубками изо рта, из ноздрей, не приглушая стариковского смеха. Наконец Харитону удалось справиться.

— Насмешил ты меня, — певуче сказал старик.

— Это почему же? — не понял Петухов.

— А потому, что человек человеку больше всего опасен, — зло сказал Харитон. — На то между людьми и власть всегда стоит. Она потому и выдумана, чтобы свои своих не перегрызли, а на чужих бы кидались… Без войны люди истомятся от скуки, озвереют и начнут, как шалены собаки, друг друга катовать. От той лютости незаметно для себя в зверей превратятся… На свете, милок, круговорот идет: сначала звери в людей, а потом наоборот. Так мне один ученый немец сказывал. С Федькой, с племяшом, он ко мне приезжал.

— Эко ты куда завернул, — сердито сказал Петухов, обескураженный рассуждениями Харитона. — Задурил тебе, видать, тот немец голову. Люди больше о хорошем думают, а ты их в зверей готов оборотить. В книгах написано, что миллион лет люди на земле живут. По твоему разговору, так за это время они должны были себя раз сто сгрызть.

— Кабы не воевали, так сгрызли бы, — ответил Харитон. — Война им заместо сытного обеда. Налютуются в ней до отвала и несколько годов терпят, пока в середке не засвербит. Не зря в старину ишо говорили, что человек человеку — волк… Разбежаться вот людям с земли некуда. Кабы на небо им можно было махнуть, каждый человек бы своей кучкой жил и от других спасался.

— Тогда-то и взаправду бы все одичали, — сказал Петухов. — Нет, дед, народ — это главная сила на земле, и воевать он больше не допустит.

— Разве его об этом спросят? — Дед невесело выматерился. — Коли власть решит воевать, она тебя без всякого спросу хошь от жены, хошь из бани вынет, ружье в руки ткнет… Война всегда была и будет. Мертвые только от нее освобождаются, а живым деться некуда. За грехи это на людей богом от роду положено, и никуда человек от своей дороги не свернет.

— Каркаешь ты, дед, хитро, — хмуро остановил Харитона Петухов.

Он досадовал, что не может подыскать нужные слова, чтобы секануть под корень полоумную болтовню старика, видно, до крайности озлобленного войной, беспросветным страхом и старостью.

— Не по-нашему, дед, говоришь. Фашисты — те верно, воевать ловчат, а наш человек смирный. Ни злости в нем нет, ни обиды, и на чужое не зарится.

— Лес уж куда смирней, — отозвался Харитон, — а ты погляди, какая в нем война творится. Каждая живинка, хоть тварь, хоть трава, норовит других стоптать и своей жизнью вольготно пожить. Я смирнее смирного жил, никого не трогал, а сколько мне зла сотворили! Избу сожгли, старуху бомбой убили. Нет, озлобились нынешние люди хуже лютых зверей.

— Заговариваться ты стал, Харитон, — оборвала старика Василиса. — Заржавел от тоски и мелешь невесть что… Не слушай ты его, Василий. Я считаю, что могут люди войну порешить и новой больше никогда не зачинать. Простому человеку от нее беда и разор.

— Привыкнут человечишки. Немец тот мне сказывал, что привыкнут, — упорствовал старик. — Мы вот в деревне к войне притерпелись, и другие тоже привыкнут. Пальбу, бомбы замечать перестанут. Будут они для них на манер грома. А кого убьют, так будут считать, что вроде он от тифа или чахотки душу отдал. Привыкнут люди к войне, помяните мое слово. В бога не веруют…

— Не ко всему человек привыкает, — сурово сказала Василиса. — Пожарище паленым долго пахнет. Эта война скрозь головней прокатилась. Нет, люди будут теперь смотреть, чтобы кто от скудости ума огнем не забаловал. На бога тут нечего надеяться.

— На кого же тогда, Васена? — беспомощно и жалко спросил Харитон. — На кого же тогда, ежели кругом одна смерть творится?

Дед неожиданно сморщился и заплакал беззвучными мутными слезами. Он суетливо вытирал их ладонями и громко сморкался в полу рваного немецкого мундира.

— Чего ты, Харитоша? — встревожилась Василиса.

— Федора-то, племянника, порешили, — сквозь слезы сказал старик. — Позавчера в Тереховке из ружья застрелили… Покорный был парень. Тоже думал, что война, как летний дождь, его стороной обойдет. А народ порешил.

— Это полицая, что ли? — догадался Петухов.

— Его, Федора, — подтвердила Василиса. — Покрывал он нас от немца, царство ему небесное… Порешили — так, значит, требовалось. Народ, Харитоша, он не бог. Ему с земли виднее, да и не всякий грех он простит. Смирному телку тоже обухом промеж рогов доводится…

Сказала и крепко сжала губы.

Когда Харитон уходил, загребая пыль разноцветными опорками, Василиса посмотрела вслед и вздохнула.

— Верно старик сказал, что кучками люди стали жить, друг на друга оглядываться. Народ должен быть сплошной, без единой щелочки. Тогда его на сторону не сбить… Загоревал совсем Харитон… Озлобился и ум потерял. Чем он зиму кормиться будет? Потоптали овес, племянника сказнили, и дома у него нет. В чужой бане живет… Ты бы, Василий, шел отдыхать. День-то на дворе уже потерялся.

День потерялся. Вечерело, и мягкие сумерки неприметно накатывались из лесу к крохотной, в девять уцелевших дворов, деревеньке Залесье, где стали случайным постоем три разведчика. Уйдут они, останется из мужчин в деревне слабый от горя дед Харитон да бедовая, в самой поре вдовица Василиса-Васена. Будет Васена сажать огород, пахать поля, сеять, доить коров, пить по праздникам самогонку, а ночами кусать неповинную в ее бабьей беде подушку.

Петухов разбудил Орехова и сказал, что все тихо, что на дороге не видно ни одного человека.

— Ладно, иди спать, — ответил Николай. — Где устроишься, в избе или на сеновале?

Петухов подумал и ответил, что спать пойдет на сеновал.

Летняя ночь была коротка, а заснуть Василий не мог. Ворочался на сене, бессчетно поправлял пеструю подстилку, которая была выдана хозяйкой, и перекидывал со стороны на сторону подушку в цветастой наволочке. То ли чересчур мягка она была для солдатского изголовья, то ли тревожил разведчика едва уловимый запах женских волос на линялом сатине.

Чуть слышно скрипели за изгородью шаги Смидовича, который после полуночи заступил на дежурство. Заливисто свистел носом Орехов, разметавшись на сене.

На зорьке в лесу неожиданно зарокотало. Василий было вскинулся, но разобрался, что не стрельба, а гром. Мягкий гром, летний. Синевато блеснуло несколько дальних молний, потом по худой крыше зашелестел дождик. Теплый, преснеющий лесной сыростью, мелкий и частый.

Сквозь щель на лицо Петухова упала капля. Ударила влагой, прокатилась по щеке и растаяла на губах. За ней упала вторая, третья…

«Подушка намокнет», — лениво подумал Петухов, ощущая мерные удары капель в разгоряченное лицо. Он не встал, не перешел на другое место. Так незаметно и заснул под шуршание дождя.

ГЛАВА 22

Прошло два дня. О батальоне Сиверцева не было ни слуху ни духу. Лесная дорога по-прежнему была безлюдной. Окрест Залесья не появилось ни одного немца.

— Курорт, — зло сказал Смидович. — Люди воюют, а мы вокруг Васены с автоматами похаживаем. Может, нам к своим повернуть?

— Нет, — коротко ответил Николай. Чтобы унять злое нетерпение Смидовича, он приказал тому пройти в глубь леса за болото и пошарить хорошенько.

— В бой не вступать, — приказал Орехов, увидев, как в глазах Смидовича разгораются тяжелые огоньки. — К вечеру возвращайся.

Петухов починил крыльцо и хозяйственной прочной походкой расхаживал по двору в бязевой рубахе, пропотевшей на спине и под мышками. Выискивал подходящие доски и ворчал на Васену, что довела избу чуть не до ручки без всякого присмотра.

— Три года некому было топором тюкнуть, — оправдывалась хозяйка и полыхала на Петухова голубыми проталинами из-под густющих бровей. — Мужицкого духу в избе не бывало, а я по плотницкому разве могу?

И хвалила Петухова:

— К хозяйству у тебя душа лежит… Мой муженек, бывало, все больше за гармонь хватался. Дюже хорошо песни играл, тем мне голову и закружил… А у тебя руки работящие. Повезло твоей бабе.

«Повезло», — сердито думал Петухов. Ей-то, конечно, повезло, а вот ему про свое везение лучше не рассказывать. А то на смех поднимут.

С охоткой возился Василий, поправляя избу. Нравилось ему стучать топором, тесать и подравнивать, командовать, чтобы доску подали, гвозди принесли, бревно поддержали.

Нравилось, что Василиса-Васена ходит по пятам, хвалит работу и смеется так, что в груди душно становится. Ладная она, что и говорить, с какой стороны не погляди. Всеми статьями взяла…

Эх война, провались она сквозь землю!

— Ты, Василь, не теряйся, — сказал вчера за ужином Смидович. — Попросись к хозяйке на пуховичок… Вишь, как она к тебе ластится. Все они, бабы, одним миром мазаны.

— Будет глупости-то трепать, — озлился Петухов.

— А что, Вась, не будь дурнем, — поддержал Николай. — Живые ведь мы люди.

— Жена у меня есть, — отрезал пунцовый Петухов.

Потом, тюкая топором, вспоминал этот глупый разговор и напряженно думал, что далеко ждет его с войны законная жена Пелагея. Прорех в хозяйстве у Пелагеи сделалось, наверное, в десять раз больше, чем у Васены. Ребятишки оборвались да оголодали. Кормит их Палашка больше тычками, и ждут они не дождутся названого отца, который был к ним добрее матери. И валенки, бывало, починит, и свистулек из рябины навертит, и сопли вытрет.

Думал Петухов о Пелагее так, словно хотел себя в чем-то перебороть. Помнил он жену только разумом, холодной и рассудочной памятью.

Смидович считал, что Петухов по хозяйству старается, чтобы добиться расположения хозяйки, которая теперь разведчиков кормила не только толченой картошкой, но и подкидывала из тайных запасов и сальца, и сметанки, и яичек.

Ошибался Игнат. Если бы хозяйка была зла, костлява и скупа, все равно бы Василий Петухов взялся за топор. Все равно стал бы прилаживать и пристукивать все, что мог. Честно воевал разведчик. Врагов убивал, мосты взрывал, дома, где фрицы сидели, гранатами наизнанку выворачивал. Бил и крушил. А сердце иной раз до боли маялось, когда труд человеческий по солдатской надобности приходилось прахом пускать. Дорога ли, мостик ли, дом ли какой — все люди делали… Вот потому, когда выпало время, Василий Петухов с радостью топориком помахивал. Смешно это, конечно. Самую малость за два дня топором соорудил. Разве сравнить это с тем, что он на войне спалил и взорвал? Капля в море! А все равно хорошо было думать, что хоть крохотную часть вины перед людским трудом загладил…

Жаль вот, пол не успеет в сенях перебрать. Смидович, возвратившись из поиска, доложил Орехову, что километрах в двадцати встретил охранение Сиверцева. Оказывается, по дороге батальон наткнулся на немецкую группировку, и почти сутки пришлось приводить в чувство осатаневших фрицев. Из-за этого наши и в сторону сбились. Но завтра в Залесье непременно будут.

— Конец распрекрасному курорту, — взглянув на Петухова, добавил Игнат. — Воевать надо, а мы по плотницкому делу приспособились. Рано за топор браться, автомату еще дел по завязку… Повстречать бы мне того власовца, ребята…

Летние сумерки были долгими. Непривычная твердая тишина тяготила. Тело отдыхало в ней, а в душе не исчезала настороженность. Не было на войне ничего хуже, чем эта затаившаяся, притупляющая солдатскую голову тишина.

Где-то в лесу надоедливо ухал сыч. Мерно булькала вода в корыте. Василиса стирала гимнастерки Орехова и Петухова. Игнат свою гимнастерку не дал, сказал, что при надобности сам вымоет. Решил он теперь накрепко, чтобы бабьи заботы его не касались и принимать он их не желает.

— Чего же ты тогда мое варево хлебаешь? — поддела его Василиса. — Когда у человека к злости да еще глупость прибавляется, так он умом вроде деда Харитона делается.

— Но, разговорилась! — вскипятился Смидович. — Укороти язычок, а не то…

Договорить ему не пришлось. Рядом оказался Петухов и ухватил Игната за плечо. Смидович резко повернулся к Василию и вскинул свой кулачище.

— Отставить! — закричал Николай. — Чего распетушились? Мало вам с немцами воевать, так между собой придумали?.. Напрасно ты, Игнат, на хозяйку кидаешься. Она к нам с добром, а ты — словно бык на красное. Не хочешь, чтобы стирала, ходи мазаный. А сейчас заступай на дежурство.

Смидович подхватил автомат и ушел со двора, так хлопнув калиткой, что она едва не рассыпалась.

Теперь он тусклой тенью ходил за изгородью, а Орехов и Петухов сидели на крыльце, слушали, как ветер вкрадчиво и мягко обнимает землю. Спать на этот раз оба улеглись в избе. Васена притащила из сарая охапку сена и рассыпала возле лавки. Сверху кинула пестренькое рядно и подушку.

Хозяйка ходила по избе, видимая в мерцающей, прозрачной темноте летней ночи. Подмела пол, осторожно возилась у печки, перемывая посуду. Босые ноги ее неслышно ступали по половицам. Приметно белели икры. Затем Васена ушла за перегородку, где стояла кровать.

Петухов лежал с закрытыми глазами. Он угадывал на слух каждое движение хозяйки и будто наяву видел, как она отвернула на кровати одеяло, легкими хлопками взбила подушку. Затем на мгновение притихла. Будто задумалась о чем-то… А может, расстегивала пуговички на кофте, распускала на ночь волосы.

Зашелестела юбка, скрипнул стул. Потом снова на минуту все притихло.

Когда Васена выскользнула из-за занавески в белой холщовой рубашке, у Петухова ошалело заколотилось сердце, жаром полыхнули щеки. Мягко ступая по половицам, хозяйка прошла к двери. Петухов не удержался и открыл глаза. Увидел в сумеречном свете голые Васенины руки, непокрытые светлые волосы, свитые на шее в слабую косу. Угадал, как под мягким холстом колышутся груди.

— Спите, ребята? — шепотом спросила Васена. — А мне воды захотелось… Холодненькой. Ночь-то душная будет, весь день марило.

Петухов не отвечал. Пусть уж лучше Васена думает, что он спит непробудно. Как Орехов, который засыпал, едва только голова его касалась изголовья.

Васена прошла обратно. Петухов снова закрыл глаза. Лежал и слушал, как осторожно, будто жалуясь, поскрипывает за перегородкой кровать с никелированными облупившимися шариками на спинке.

До полуночи он пролежал без сна, стиснув зубы и боясь пошевелиться. Потом встал, натянул непросохшую еще гимнастерку и сменил на карауле Игната. Смидович буркнул, что кругом все тихо, и отправился на сеновал.

«Вот бык упрямый», — беззлобно подумал Петухов, проводив взглядом Смидовича, который из принципиальных соображений не хотел спать под одной крышей с хозяйкой.

Когда над лесом забрезжил рассвет, Петухова сменил Орехов.

— Иди досыпай, — сказал Николай. — На зорьке здорово спится. Днем наши придут, когда еще теперь нам такое приволье выпадет?

Петухов ушел в избу. Положил на лавку автомат, расстегнул ремень, сдернул сапоги. И ноги сами собой двинулись за перегородку.

«Взгляну только… Одним глазком погляжу», — утешал себя Василий, ощущая, что проваливается он куда-то в тартарары и нет у него никаких сил, чтобы удержаться.

Может, скрипнула под ногой рассохшаяся половица, а может, и вовсе не спала Василиса-Васена. Едва колыхнулась ситцевая занавеска, как раздался навстречу ей ломающийся шепот:

— Ой, кто туточка?.. Ты, Вася?

— Я, — растерянно ответил Петухов и сделал еще шаг к кровати. — С караула вот сменился… Днем уйдем, а пол в сенцах не успел я доделать.

— Пол в сенцах, — протяжно сказала Васена, села на постели и чуть слышно засмеялась. — Пусть он хоть пять раз провалится, пол в сенцах.

Она сидела, близкая и теплая. Рот полуоткрыт. Глаза неразличимо темнели на лице. Руки без движения лежали поверх одеяла. Рубашка сбилась, и в вырезе молочно белела грудь. Дышала Васена коротко и часто.

Василию стало жарко. Будто сердце его, попусту стучавшее в груди, сейчас вырвалось на свободу, обдав теплом.

Петухов сделал еще шаг, и его встретили ожившие женские руки.

— Пришел, — вздохнула Васена. — Которую ночь тебя жду, али не догадывался. Истомилась по тебе, желанный ты мой!

Она притянула Василия и поцеловала в губы, погладила, как ребенка, по жестким волосам.

— Желанный ты мой…

Василий задохнулся, ощутив ее тело, губы, руки. Задохнулся и с головой кинулся в бездонный омут…

Пришел в себя, когда в окно ударило солнце. Бросило светлые лучи на смятую постель, на сбитые подушки, на скомканное одеяло. Обдало светом горячую и усталую Васену, лежавшую на его руке.

Осветило беспощадное солнце растелешенного Василия, и он испугался того, что случилось. Орехов мог каждую минуту возвратиться с караула. Сраму не оберешься! Надо же такому случиться! Не гадал, не думал… Эх, Василиса-Васена!..

Василий покосился на женщину, доверчиво прильнувшую к нему, поцеловал завиток возле уха и сказал, что надо вставать.

— Уже? — удивилась Васена и еще крепче прижалась к нему. — Погоди еще полчасика, погоди… Уйдешь ведь нынче, опять я одна… Погоди немножко, Васенька. Хоть несколько минуточек!

Просила она жалко и беспомощно. Будто корочку выпрашивала с голодухи. От этого Василию стало стыдно. Он высвободил руку и сел на кровати.

— Баловство у нас с тобой вышло, — глухо сказал он.

Васена уткнулась в подушку, и плечи ее задрожали. Плакала она беззвучно, не шевелясь лицом. Плакала одиноко, для себя.

— Чего ревешь-то? — Василию стало жаль эту сильную женщину.

Попользовался он ее бабьей слабостью, а теперь ее же и корить принялся. С другой стороны, ей тоже нельзя распускаться. Распустись, так со всех сторон кобели набегут. Тысячи их вон по дорогам шастают, каждый постоем может на ночь встать. В такое время женщине надо строгость соблюдать…

Палашка по бабьим статьям в подметки Васене не годится. Ни обнять, ни поцеловать с душой, с лаской не умеет. А все-таки обещался ей Василий, когда в жены брал. Обещался, а вот вышло, что слово свое нарушил…

— Не реви, — снова сказал Петухов и погладил Васену по плечам. — Может, еще замуж выйдешь.

— За кого? — приподнявшись на локте, спросила Васена. — За пень лесной или, может, за деда Харитона?.. Да и не нужен мне мужик. Думаешь, Вася, у меня стыда нет, гордости? Есть, а не пришел бы ты сегодня, сама бы к тебе пришла… Считаешь, что баловство, а для меня…

Васена замолчала. Вытерла глаза, оправила рубашку и привычным движением скрутила в жгут волосы. Ткнула в них гребень. Лицо ее стало спокойным и строгим. Глаза осуждающе глядели на Василия, а губы виновато и просяще кривились.

— Баловство, — горько повторила она. — А ежели я ребеночка хочу? Сына или дочку — все равно, лишь бы был со мной, моя кровинушка, мамой меня звал. Растила бы я его на радость… Ребеночка я, Вася, хочу.

Эти выдохнутые слова ударили в душу Василия надрывным криком женщины, которую осиротила война. Она ведь не много просила от жизни, не требовала несбыточного. Хотела лишь того простого и сокровенного, в чем ей отказывала судьба, отнимала распроклятая война. Маялась, терпела до крайности, а потом решилась взять то, что хотела, у встреченного солдата. Такого же, как она, молодого и сильного, такого же, как она, работящего и заботливого, простого, понятного ей до капельки.

— Как же он без отца-то вырастет? — растерянно спросил Василий.

— Вырастет, — уверенно и просто ответила Васена. — Мало ли на войне отцов полегло? Мильоны теперь без отцов остались. В такой куче и мой горести знать не будет. А касательно остального, так я своими руками пятерых без устаточку прокормлю… А ты говоришь — баловство!

Снова оказались на его шее горячие руки, снова близко стало доверчивое тело, сокровенно ожидающее великого таинства.

— Люба ты мне, — шептал солдат и целовал мягкие губы, прижимался щетинистым лицом к нежной коже.

Стремительно взбиралось на небо солнце, и круче становились лучи его. За окном ликовал свет ясного утра, и в нем безответно трепетали лучистые мальвы, ярко-красные на белой накипи летучих облаков. Неслись короткие минутки, тесные и малые для нежданной любви, которая накатила, как весеннее половодье, которую удержать не было сил…

Когда звякнул на крыльце ведром Игнат Смидович, обул Василий Петухов сапоги, затянул ремнем выцветшую гимнастерку и застегнул на все пуговицы воротник.

Василиса-Васена встала улыбчивая. Прибрала кровать, туго заплела косу и сколола ее тяжелым узлом на затылке. Затем достала из сундука праздничную, попахивающую нафталином кофту. Прошлась по избе, легкая на ногу. Голова ее была откинута назад, и светились глаза.

— Сейчас я завтрак соберу, — сказала она Петухову, помолчала, улыбнулась и добавила: — Фамилия моя, Вася, Ласточкина, а по отчеству я Тимофеевна. Район наш до войны назывался Верхнеполянским.

Петухов записал адрес в маленький потрепанный блокнот, который вместе с солдатской книжкой и фотокарточкой семьи хранил аккуратно завернутым в лоскут плащ-палатки. Когда приходилось уходить за линию фронта, сдавал он этот сверток в штаб, не оставляя при себе ничего.

— Может, доведется нам свидеться? — сказал Петухов. — Говорят, гора с горой не сходится, а человек с человеком…

— На утеху эту присказку люди выдумали. — Василиса подошла к разведчику и положила ему руки на шею. — Я тебя крепко помнить буду. Мне ведь больше некого помнить, Вася. Письмо напишешь, весточку подашь, и то мне будет радость… А свидеться нам, Вася, не доведется. У тебя дом, семья, ни к чему тебе будет по мирному времени душой тревожиться.

— Когда еще то время будет?..

— Будет, Вася… После такой войны мир наступит. Не захотят люди муки принимать. Зря дед Харитон вчера болтал языком — не захотят люди войны. Ты не захочешь, и я не захочу…

Говорила о том, что будет, а думала о том, что есть. Надежно верила, что выпало ей на этот раз счастье без обмана, что пройдет положенное время, и долгожданно потревожится ее тело, и тогда с каждым днем она будет прислушиваться к тому, что есть.

— Зови ребят, — сказала Василиса, приготовив завтрак. — Покормлю вас… Когда еще доведется мужиков в своем дому кормить?

На сковородке шкворчала картошка с салом. Хлеб был нарезан толстыми ломтями, кувшин вечернего молока был подернут желтоватой пленкой.

— Вот это харч! — сказал Николай, усаживаясь в закутке за печкой, где еще тлели на загнетке угли и что-то доходило в чугуне, прикрытом крышкой.

Едва разведчики принялись за еду, как в переднее окно оглушительно забарабанили.

— Кого еще леший принес? — недовольно сказала Василиса, выглянула из-за печки и застыла.

— Немцы, — сдавленно сказала она. — Бегите, ребятки, фашисты возле избы!

— Матка! Клеб! — требовательно кричали в окно и стучали по раме так, что пронзительно звенели стекла. — Клеб!

Длиннолицый немец, в мундире нараспашку, до глаз заросший щетиной, прижался к окну, стараясь получше разглядеть, что в избе. Нос его белым треугольником расплющился по стеклу.

Василиса встала у припечка, загородив собой дверь, чтобы разведчики могли выскользнуть в сени.

— Нет у меня ничего! — крикнула она немцу. — Все ваши побрали… Никс! Ничего не осталось!

— Клеб! — требовательно и настойчиво кричали за окном. — Будем стрелять! Шиссен! Бах-бах!..

Немец поднял автомат. В другом окне показалось еще несколько голов.

— Отойди за печь, — услышала она из полутемных сеней голос Петухова.

— Да уходи ты, ради бога, скорее, — не оборачиваясь, попросила Василиса. — Убегай отсюда! Отговорюсь уж как-нибудь…

— Ложись за печку! — приказали из сеней. — Кому говорю! Хочешь, чтобы зацепили?..

— Не получите вы хлеба! — зло крикнула Василиса и метнулась в закуток за печку. Растянулась на полу и прижалась к щербатым кирпичам.

Раздирающе гулко прокатилась по избе длинная очередь. Зазвенели, посыпались стекла. Пули наискось вспороли бревенчатую стену.

— Петухов здесь! — скомандовал Орехов в темных сенях. — Игнат, крой на улицу!

«Только бы у дверей не перехватили», — напоследок подумал Николай, рванул дверь и прилип к косяку. На крыльце никого не было.

— Быстро в коноплю! — приказал он Смидовичу. — Прикрывать будешь.

Игнат перемахнул через перила, согнулся чуть ли не до земли и юркнул в коноплю. Орехов прижался спиной к стене и, выставив автомат, начал подвигаться к углу, чтобы выглянуть на улицу.

В это время Петухов дал очередь. «Началась обедня, — подумал Николай. — Поесть, сволочи, не дали спокойно… Откуда они взялись?»

Он броском выскочил из-за угла и нос к носу столкнулся с немцем. На мгновение оба оцепенели от неожиданности. Николай успел приметить удивленные глаза, тонкий подбородок и сухие, обветренные губы. Успел увидеть крупную руку, ухватившую ствол его автомата. Успел заметить темный зрачок «шмайссера», уставившийся в грудь. Как и немец, он испуганно ухватил ствол чужого автомата и стал изо всех сил отворачивать от себя темное дуло. Они бестолково топтались друг против друга, схватившись за автоматы. Затем, в какое-то мгновение, прежде чем Орехов сообразил, что надо сделать, рука выпустила ствол «шмайссера». В глазах немца плеснула радость. Он что-то крикнул и локтем начал выворачивать автомат, уставляя его в живот Орехова. Но Николай опередил его. Рука вырвала из ножен финку. Увидев над головой жгучий блеск железа, немец проворно вскинул вверх руки и упал на колени. «Успел… Твое счастье», — Николай тюкнул сообразительного фрица рукояткой по голове и забрал автомат.

Боя не было. Когда Орехов выскочил из-за дома, он увидел, как к речке беспорядочной кучкой удирает десяток немцев. Под окнами осталось двое убитых.

— Смидович! Приведи их, — сказал Орехов, догадавшись, что в деревню забрела случайная, оголодавшая группа. — За баней в ивняке спрятались.

— Зря только стекла побили, — горевал Петухов. — Теперь стекол нипочем не достанешь.

— Обойдусь как-нибудь, — успокоила его Васена. — Живы остались, разве о стекле забота?.. Можно и заколотить окна.

Смидович прошелся за огород и зычно крикнул:

— А ну, вылазь, фрицево отродье!

Из-за бани показалась рука и помахала грязным платком. Боясь, что этого будет мало, несколько голосов дружно крикнули: «Капут!»

— Капут, — подтвердил Игнат и вышел из конопли навстречу немцам, вывалившимся из-за бани с поднятыми руками.

— Сдаемся в плен, — сказал один из них, высокий, в ладном мундире.

Сказал по-русски, и Игната это полоснуло, как ножом.

— Ходи сюда! — приказал он. — Ближе ходи, паразит!

Высокий испуганно скривился и сделал несколько неуверенных шагов.

— Власовец? — жестко спросил Игнат. — Отвечай, шкура поганая!

— Никс, никс, — залепетал высокий, подняв к груди грязные руки. — Не власовец, господин командир… Словак! То верно говорю — словак!

Остальные закивали, подтверждая, что высокий говорит правду. Игнат же разглядел, что на рукаве мундира нет споротой нашивки, и пришел в себя.

— Ладно, — хмуро сказал он высокому. — На месте бы пришиб, если б власовцем оказался… Ты тоже иуда хорошая. Словак, а против русских воюешь?

— Я не воевал, — умоляющим голосом заговорил высокий, сообразив, что гроза миновала. — Я ездил на фуре, обоз… Я не стрелял из винтовки.

— Все едино, — оборвал его Смидович. — Раз шкуру немецкую надел, не открестишься… разбирайтесь по два!

Днем в Залесье пришел батальон Сиверцева. После короткого отдыха разведчики повели его гатью через болото.

Василиса-Васена стояла на крыльце и смотрела из-под руки вслед солдатам. Потом взяла лопату и пошла рыть могилу для убитых под окнами немцев.

ГЛАВА 23

Тянулись на запад большаки, уходили проселки, лениво взбирались на пригорки и кружили по лесам грунтовые дороги с мутными лужами, оставшимися после недавних дождей. Плелись лесные тропки с бахромкой непотревоженной травы.

Шли и шли солдаты, а впереди дороги оставалось еще больше, чем позади.

Веером раскинув роты, охранения и поисковые группы, стрелковый полк вторую неделю прочесывал леса, перелески, деревни, просматривал лощины, ельник, непролазные заросли ольхи. Командир дивизии приказывал ускорить выполнение операции, ускорить движение полка.

— Командование окруженной группировки вчера сдалось в плен. Не понимаю, чего вы там чикаетесь, Барташов?

Подполковник вздыхал, перекладывал трубку от одного уха к другому и слушал недовольный голос командира дивизии.

Барташову и самому до тошноты надоело таскаться по лесам и вылавливать голодных немцев, ошалевших от бесцельной и маетной беготни.

Когда полк бросили на очистку местности, Петр Михайлович надеялся выкроить солдатам отдых, дать передышку командирам и подучить пополнение.

Но задание оказалось таким муторным, что Барташов извелся вконец. И дела не было стоящего, и хлопот через край.

Слушая, как его отчитывает командир дивизии, Петр Михайлович нервно мял пятерней подбородок и мучительно думал, как ему накормить и этапировать на сборные пункты пленных.

Пленные сидели на околице возле овина, покорные своей участи. Черт бы их взял! Еще заботиться о них Барташов обязан! В сорок первом они о наших просто заботились: «Шнель, русиш швайне!» — а замешкался — очередь из автомата…

До чего же занудливый народ эта гитлеровская мелкая шушера. Увидят нашего солдата — и ручки в небо. У каждого пропуск-листовка припасен, где написано, что советское командование гарантирует сдавшимся в плен питание и медицинскую помощь. Немцы порядок уважают и при каждом удобном случае этот пропуск в нос суют. Мол, еду давай, как обещано.

А где еду и докторов взять, если иной день не одна сотня в плен сдается! Своих кормить нечем, а тут еще тебе на шею такая орава…

— Есть ускорить движение! — ответил Петр Михайлович генералу и облегченно закрыл глаза, услышав, как в трубке запел зуммер.

Подполковник вызвал капитана Пименова и приказал этапировать военнопленных на пункты сбора.

— Выпроводите сегодня же всех до одного, капитан, — сказал Барташов. — Получен приказ форсировать движение. Всех, кого можно, посылайте в конвой. На колонну по два человека. Не разбегутся.

Орехов и Смидович вели колонну пленных на пункт сбора. Полсотни немцев уныло шаркали по пыльному проселку, то и дело сбивая ряды. Пленный уже не солдат. Хоть и одет он в мундир, и напялена на голову пилотка, и приторочен к боку котелок. Но сломана та пружинка, которая делает человека солдатом. И шаг строевой ему не хочется держать, и равнять ряды он не желает. Наравнялся до чертиков, навоевался до своей погибели. Топает сейчас и сам еще не разберет, жив он или мертв. На душе не то что кошки, тигры лютые скребут когтищами, и страх полощется знобким водоворотом. Говорят, русские всех пленных увозят в Сибирь, где птицы на лету замерзают, где медведи крушат живых людей. Говорят, нет из Сибири человеку другого пути, как на тот свет. «Гот мит унс» — ошиблось начальство, вычеканив на пряжках богобоязненную надпись. Не с нами бог, а мы с богом да еще с двумя русскими автоматчиками, которые гонят нас неизвестно куда…

Когда до пункта сбора военнопленных осталось километров десять, колонну нагнал старшина Маслов и передал приказ изменить маршрут.

— Пункт сбора передислоцировался. Колонну ведите в Карповку.

Маслов был верхом. Рыжая лошадь с породистой горбоносой мордой танцевала под седоком. Седло скрипело кожей, побрякивали удила. Старшина, обогнав колонну, нарочно поставил коня поперек дороги в таком месте, где с обеих сторон темнели лужи. Передние немцы растерянно затоптались, затем полезли в лужи. Шлепали по воде, спотыкались в скользкой канаве, падали.

Маслов свесился с седла, показывал Орехову новый маршрут следования.

— Селидовичи, Уланово… потом на Бочуры, — палец старшины тыкался в новенькую карту. — Дальше Репьево и Карповка.

— Так это же километров пятьдесят, — расстроился Орехов. — Два дня ходу.

— Не меньше, — подтвердил Маслов и сунул карту в планшет. — Потом еще полк догонять. Штаб тоже передислоцировался… Так что, старший сержант, поторапливайся!

Орехов сердито взглянул на Маслова. Хорошо ему говорить. Морда гладкая, верхом на жеребце раскатывает. Ссадить бы этого бывшего парикмахера и заставить пехом с пленными тащиться. Подрастряс бы жирок. И откуда только на фронте такие ловкачи выискиваются? Сумел вот подмазаться к майору Андреясяну и теперь как у бога за пазухой. Если бой, он километров за пять в тылу околачивается, а стрельба утихнет, толчется перед глазами начальства, как грач на поле…

— Чего дорогу загородил? — недовольно сказал Орехов. — Расселся на коне, а из-за тебя люди в грязь лезут…

— Это что же за люди? — вскинулся старшина и ткнул пальцем в пленных. — Они, что ли?

Он захохотал. Шевельнулись подбритые усики.

— Съезжай с дороги! — крикнул Орехов.

— Ты что же, сержант, — недобро усмехнувшись, сказал старшина Маслов, — фашистов за людей считаешь? Да я их сейчас десяток конем стопчу и глазом не моргну!

— Ты на них не с конем, ты с винтовкой бросайся. — Орехов ухватил за узду коня старшины и отвел на обочину. — Не знал, что ты такой на немцев злой, Маслов… Бой будет, походатайствую, чтобы тебя на передок отпустили. Кипит же в тебе ярость благородная, через край переливается.

Маслов, учуяв усмешку в голосе Орехова, поутих. Нет, с разведчиками лучше не связываться. Сколько раз он на этом обжигался!

Пленные тревожно глядели, вслушивались, стараясь понять, о чем говорят двое русских.

— Ты не миндальничай с ними, Орехов, — говорил Маслов. — Фашисты и есть фашисты. Отведите их за лесок и врежьте наугад пару очередей. Сразу разбегутся… Фрицы нынче не считанные. Сами в деревне у какой-нибудь молодицы отоспитесь и приходите в полк. Расписки, что фашистов сдали, никто не спросит. Теперь эта зеленая блевотина навалом.

Николай ощущал, как вскипает у него злость от подленьких советов старшины. Вот же гнида собачья! Он взглянул в лицо Маслова с такой откровенной ненавистью, что тот крутнул коня и заторопился.

Орехов сообщил Смидовичу об изменении маршрута.

— С такой волынкой мы до полка за неделю не доберемся. — Игнат плюнул на землю и зло оглядел сбившихся немцев. — Навязались, паразиты, на нашу шею. Мало, что воюем с ними, так теперь еще таскайся без толку… Может, пустим их своим ходом? Пусть добираются.

— Нет, — ответил Орехов. Пленных было положено охранять, довести и сдать на пункт сбора. «И расписочку я тебе, гаду, принесу», — подумал Николай, вспомнив разговор с Масловым.

Пленные шли вялой колонной, которой некуда спешить. Они не понимали, почему их повернули обратно и на перекрестке направили через болото по расхлестанной гати. По скользким бревнам, которые крутились под ногами и брызгали в лицо вонючей жижей.

Смидович шел впереди колонны, а Орехов шагал то позади, то сбоку, приглядываясь к пленным.

В первом ряду шел приземистый и угловатый немец, старающийся поймать каждый взгляд конвойного. Лысую шишковатую голову он прикрывал клетчатым платком, подложенным под пилотку. Шагал размеренно, всякий раз выбирая, куда ступить. «Заботливый», — раздраженно думал Николай, наблюдая, как на привалах немец смахивает пыль с мундира и вытирает травой сапоги.

Позади него сутулился долговязый фельдфебель с кроткими глазами. На привалах он садился в стороне и читал карманный молитвенник.

Смидовичу богомолец казался подозрительным, и он уверял Орехова, что это непременно переодетый эсэсовец. Николай посмеивался в ответ.

В середине колонны шагал плечистый блондин с хорошей строевой выправкой и спокойным взглядом. Мундир его с ефрейторскими погонами был перепоясан ремнем. Рукава, закатанные до локтей, обнажали мускулистые, натренированные руки. На запястье блестели часы.

«На виду держит», — подумал Николай, почувствовав невольное уважение к немцу. Обычно часы и другие вещи, имеющие ценность, пленные старались упрятать подальше.

В последнем ряду семенил короткими ногами плосколицый, с толстым носом солдатик, у которого поверх нижней рубашки была накинута долгополая шинель явно с чужого плеча. Плосколицый боязливо крутил головой по сторонам, отдувался и вытирал пот. К пешей ходьбе он явно был непривычен.

Немцы растерянно шагали под конвоем и думали каждый о своем. Таком, что, может, и соседу нельзя было доверить.

Иной раз у Николая возникало смутное чувство тревоги, когда он видел растянувшуюся колонну, а впереди одинокого Смидовича с автоматом, повешенным на шею. Орехов пытался представить, что бы сделал он сам, если беда заставила бы шагать в такой вот колонне. Ведь ничего не стоит юркнуть в кусты или, сговорившись, кинуться на конвойных. Оглядывая колонну, Николай не раз примечал взгляды, зло царапавшие его.

На очередном привале он сделал Смидовичу выговор и приказал, чтобы тот нес автомат на изготовку и шел от переднего ряда на положенном расстоянии.

Игнат ворчливо ответил, что немцам тикать некуда и от страха они еще долго не опомнятся.

— Повторите приказание! — оборвал Орехов разглагольствования Смидовича.

Игнат унылым голосом сказал, что слушается, и полдня дулся на старшего сержанта, старательно вышагивая впереди колонны с автоматом на изготовку.

В сырой лощинке, заросшей ивняком, из кустов неожиданно раздался крик:

— Дейче камераден!.. Хильфе!..

Пленные загомонили. Блондин с часами откликнулся на крик. Из кустов снова донеслось отчетливо и одиноко:

— Дейче камераден!..

Орехов остановил колонну, приказал Смидовичу быть начеку, зашел в ивняк и осторожно раздвинул ветки. Под кустом сидел немец с карабином на коленях. На грязной ноге темнела рана. Повязки не было. Всматриваясь в воспаленное лицо немца, Орехов понял, что у того уже началась гангрена. Как же он с такой ногой добрался до дороги? Упрямый видать, фриц. Может, эсэсовец? Мундир, похоже, с чужого плеча. Нет, у эсэсовца был бы не карабин, а автомат или парабеллум.

Раненый не замечал Орехова, который разглядывал его и думал, что же делать с этим недобитым гитлеровцем. Повернуться и уйти? Пусть издохнет. С такой ногой он все равно не жилец. Или пожалеть его — пристрелить — и дело с концом!..

Николай, не скрываясь, шагнул к немцу. Тот повернул голову и, увидев русского, мгновенно вскинул карабин. Орехов кинулся в сторону. Грохнул выстрел. Николай не дал раненому передернуть затвор. Рванулся, выбил карабин и вскинул автомат.

Немец понял, что пришла смерть. Сдавленно крикнул и закрыл лицо руками.

Орехов не смог выстрелить в беспомощного, обезоруженного человека, врага, упрямого и злого, который и сам приготовился к смерти, сознавал, что она должна наступить.

«Зараза, вот же зараза!» — свирепо думал Николай, злился на себя, на немца и не мог сделать пустякового движения пальцем, положенным на спусковой крючок.

Он повернулся и пошел прочь. Раненый что-то быстро заговорил. Наверное понял, что русский решил не тратить на него пулю, а просто оставил подыхать в этом вонючем болоте.

Николай привел в ивняк четверых пленных.

Раненого несли на самодельных носилках, для которых Орехов отобрал у плосколицего немца шинель. Нести «камерада» пленным не хотелось. Они ворчали, негромко переругивались между собой, старались увильнуть от очереди, то и дело уверяли Орехова, что раненый умер.

Николай подходил к носилкам и жестко приказывал:

— Несите!

В этом приказе выливалось его внутреннее ожесточение на врагов, с которыми он воевал уже не один год. Он ненавидел гитлеровцев. В разведке у него не дрожала рука, когда приходилось ударить ножом часового или раскроить прикладом череп какому-нибудь безобидному писаришке, не вовремя вышедшему на двор по нужде.

И вот сейчас эти враги были в его полной власти. Он мог убить десяток, и в суматохе вряд ли бы кто спросил с него. Он мог их заставить ползти по грязи, поставить на колени, морить голодом, жаждой. Мог из каждого по капельке выпустить кровь за горе, за страшные муки, которые они принесли.

Но вблизи безоружные пленные были для него и людьми, отданными под его конвой, под его охрану.

Николай раздраженно думал, что не может разобраться, где же тут враг и где человек. Кто же сейчас ему этот долговязый немец с молитвенником, или плосколицый, который униженно просил его не отбирать шинель, или вон тот блондин-ефрейтор с часами на руке. Кто они для него, эти полсотни человек, над которыми он был сейчас всесильнее самого бога?

Николай злился на пленных, что они еле тащатся, и обеспокоенно думал, чем их кормить и где устроить на ночлег, потому что до Карповки было еще тридцать километров.

Под вечер раненый умер, но Николай с тайным, непонятным ему самому злорадством, заставил нести мертвеца еще километров пять, пока колонна не остановилась возле ветхого сарая на околице небольшой лесной деревни.

Пока пленные размещались и хоронили умершего, Смидович притащил из деревни полмешка картошки. Немцы обрадовались, развели костры и начали готовить ужин. После еды завалились спать в сарае, расстелив вдоль стен прошлогоднюю прелую солому.

— Сбагрить бы скорее эту команду с шеи, — сказал Смидович, выволакивая из золы печеную картошку. — Еще питание для них добывай. Спят, злыдни… Всех бы их к стенке, а вот ведем… Нет, теперь я выученный.

— Чему же ты обучился?

— Чтобы я еще пленных брал — никогда… Как увижу, что немец руки поднимает, зажмурюсь — и в сторону. Пусть другие их в плен берут… У меня, Коля, душа обидой горит, а я им должен картошку добывать. Сроду мне полмешка такими тяжелыми не казались, как этот раз… Вот и теперь — они храпака задают, а мы охранять должны. Цирк! Нет, больше я с ними возжаться не согласен.

— Согласен, не согласен, а с полуночи тебе дежурить, — сказал Орехов. — Я сейчас заступлю.

Николай ходил с автоматом вокруг сарая. Ноги были ватными. Глаза слипались, веки казались пудовыми. Голова клонилась. Усилием воли Николай вскидывал ее и проходил очередной десяток шагов. Потом снова начинала одолевать дремота.

Вокруг была тишина. Спало все: лес, деревья, небо, трава. Заливисто храпел Игнат, спали немцы в дырявом сарае. Казалось, на всем свете бодрствует один Николай Орехов. Шагает с автоматом и охраняет заснувшую землю. Свою землю, родную, близкую, знакомую до мельчайшей черточки, до шороха, до полуночной тени. Бережет людей в ночной тишине.

Дверь сарая неожиданно скрипнула. Николай повернулся и увидел рослую фигуру пленного ефрейтора, который вышел наружу.

— Ты чего? — Орехов отскочил на несколько шагов и вскинул автомат. — Чего вылез?

Он передернул затвор. Что немец надумал? Прикончить часового, разделаться с Игнатом и удрать в лес? От такой мысли Николай рассвирепел.

— Марш в сарай! — он угрожающе шагнул к пленному.

Даже в полутьме было заметно, как немец криво усмехнулся и повернулся к полураскрытой двери, откуда душно шибало в нос.

— Я не могу спать, — по-русски, с легким акцентом, сказал ефрейтор. — Я не имею сил заснуть. Там есть удушливо и пыльно.

— Еще разговариваешь! — прикрикнул Орехов. — Пошел быстро!

— Не надо сердиться, господин сержант, — устало сказал пленный. — Я не сделал вам ничего плохого.

— Не сделал плохого? — яростно переспросил Николай, ошарашенный словами немца. — А ну иди сюда!

Пленный подошел. Он остановился, чуть склонив красивую голову с выступающим подбородком и тупым упрямым носом.

— Русских кто убивал? — поиграв желваками на скулах, спросил Николай. — Кто деревни жег, ребятишек, женщин кто стрелял?..

Орехов задохнулся от бешенства. Он едва удерживался, чтобы не огреть прикладом этого нахального фрица. Сбить с него спесь, загнать в вонючий сарай.

— Фашисты убивали, — ответил пленный. — Эсэсовцы, наци…

— Ишь ты, — крутнул головой Николай. — А солдаты на фронте картошку варили да по воробьям из винтовок постреливали?

— Нет, — выдавил ефрейтор, поднял голову и поглядел на Николая каким-то странным, обволакивающим взглядом. — Солдаты стреляли.

— Ну, вот сообразил, — Николай сел на бревно. — Ягнятками, значит, решили прикинуться. В сорок первом шакалили, а теперь в кусты. Не выйдет! У нас счет простой. Ты немец, ты фашист и отвечай сполна. Некогда нам в тонкостях разбираться. Все вы на одну колодку… Кто войну начал?

— Кто начал войну — это есть формальная логика, — сказал немец. — Мы с вами встречаемся впервые, и никто из нас не сделал друг другу плохого. То есть истина.

— Верно, — согласился Николай, ощущая, как вспыхнувшая злость сменяется любопытством. — Я даже тебя картошкой накормил… Только по-крупному надо разбираться. Ты да я — так разговор не пойдет. Я не за свою шкуру воюю.

— Но если один немец убил русского, то это же не значит, что каждого немца надо считать убийцей.

Николай внимательно поглядел на пленного. Видать, голова у него работает. Непонятно только, к чему он разговор затеял.

— Я не знаю, какой именно немец убил русского. Может быть, это сделал ты! — сказал Орехов.

— То есть подозрение, а не факт.

— У меня нет времени следствие проводить. Я могу так считать и в отместку убить всякого немца, который взял винтовку или автомат… Шлепнуть его для профилактики. Вот хотя бы тебя.

Орехов уставил автомат в живот ефрейтора.

Ему хотелось увидеть страх на лице немца. Хотелось, чтобы он стал умолять, просить, говорить о матери, о детях.

Ефрейтор чуть покачнулся и сказал господину сержанту, что его не надо пугать. Господин сержант не выстрелит в пленного.

«Это он знает, — снова с раздражением подумал Николай. — Знает, что русский не убьет безоружного пленного. Вот ведь закавыка: сам мог бы убить, а что его могут убить, в это он не верит».

— Меня уже пугали, — сказал пленный. — Может быть, лучше, если бы меня убили на войне.

— Совесть, что ли, заела? — насмешливо спросил Орехов и отвел в сторону автомат. — Небось скажешь, что сам из рабочих… Арбайтер.

— Нет, — ответил пленный. — Мой отец есть фабрикант. Я был в СС. Год назад Питер Штауфер был унтерштурмфюрер СС. Понимаете?

— Соображаю, — отозвался Орехов. — За что же лычки ободрали? — Николай вытащил сигарету.

У пленного жадно заблестели глаза, но Орехов не дал ему курить.

— Я плохо работал в СС, — ответил ефрейтор. — Во время моего дежурства совершился побег важного партизана.

— Уж не ты ли помог?

— Нет… Я просто не проверил караул.

Суд разжаловал унтерштурмфюрера Штауфера и направил его в штрафной батальон. После ранения он попал в пехотный полк, а затем в плен.

— Это есть конец, — сказал Штауфер, жадно поглядывая на сигарету. — Конец для меня, для всех немцев… Хоть еще русские не пришли в Германию, но Гитлеру капут. У нас поврежден позвоночник. Теперь долго надо нас лечить. Сделать Германии один большой госпиталь.

Орехов удивленно присвистнул. Вот, оказывается, о чем беспокоится Питер Штауфер.

— Германия есть тяжелобольной, — продолжал Штауфер. — Немецкий солдат не хочет воевать за наци.

— Поздновато соображаете, — Николай почему-то вдруг вспомнил и плацдарм и бой на шоссе.

Он слушал Штауфера и ни на грош не верил ему. Слишком много он видел на войне, чтобы поверить разглагольствованиям бывшего эсэсовца. Да чего тот затеял весь этот разговор? Крутит, что-то недоговаривает. А может, просто струсил и подмазывается к русским. Решил слезки пустить, чтобы эсэсовские погончики боком не вышли. Каждый ведь по-своему башкой прикидывает. Для одного топор дрова рубить, а для другого по голове обухом хрястнуть.

— Я согласен с вами, что немцы слишком поздно поняли, что принесет им война, — сказал ефрейтор.

— Почему же поздно? — возразил Николай. — Фюрер ваш все рассчитал, наперед распланировал. К такому-то сроку Москву взять, к такому-то войну закончить. Германия до Урала, а русских — в рабы.

— То есть иррациональный план, — качнул головой Штауфер. — К каждому русскому надо приставлять солдата, в каждое село послать роту, а в город — полк. На это не хватит солдат. Стоить они будут много дороже, чем то, что выработают русские. Иррациональ…

— Немецкий счет, — усмехнулся Николай. — Жми дальше!

— Дальше то, что война есть бессмысленное средство достижения цели… Господин сержант даст мне покурить?

«Не выдержала душонка», — усмехнулся про себя Орехов и ответил, что на немцев он табаком не запасался.

Ефрейтор сглотнул слюну и переступил с ноги на ногу.

— Война бессмысленна и аморальна, — с усилием заговорил он снова, схлестнул пальцы в замок и страдальчески шевельнул бровями. — Я много думал об этом. Если в мирное время я бы убил человека, меня бы садили в тюрьму. Люди меня назвали убийца. Почему же за убийство на фронте называют героем? Где есть разница, господин сержант?

Не дожидаясь ответа, он продолжал:

— Немцы есть обманутый народ и теперь дорого платят за это.

— Несчастненькие, значит? — холодная ярость подкатила к Орехову. — Страдальцы? Жалеть вас, выходит, надо, одураченных да околпаченных? А своя голова где была, господин фриц? Напрокат головы Гитлеру отдали? В сорок первом во всю глотку «Хайль!» орали, по колено в крови шли и не оглядывались. Тогда о совести не говорили.

Хитер ты, Питер Штауфер! Хитро говоришь, красно. На жалость нашего брата взять хочешь. Нет, у нас память крепкая. Теперь мы стреляные воробьи, мякину не рассыпай, не клюнем. «Око за око, зуб за зуб» — такая есть пословица.

— Господин сержант не верит мыслям моего сердца? — дрогнувшим голосом спросил ефрейтор. — Не верит, что немцы не все одинаковы? Честные немцы ненавидят СС.

Последнюю фразу Штауфер сказал приглушенным голосом и ворохнул глазами на дверь сарая.

— Что косишься? — спросил Орехов. — В вашей же группе нет эсэсовцев.

Николай был уверен, что Штауфер подтвердит его слова, но немец возражающе качнул головой.

— Есть, — сказал он. — Я видел, как тот, у которого вы взяли шинель для носилок, снимал в лесу эсэсовский мундир. Он есть гауптштурмфюрер.

— Тот плюгавый, что в нижней рубашке шел? — недоверчиво спросил Орехов.

Штауфер подтвердил.

— Своих, значит, выдаешь? — усмехнулся Николай. — Правильно, что тебя из эсэсовцев вытурили. Гестаповец против тебя овечка. Ты, Штауфер, подлее. На одном стуле сидишь, а на другой смотришь.

— Господин сержант, — пленный протестующе вскинул руки, но Николай не дал ему говорить.

— Хватит, наслушался досыта… Эсэсовец хоть враг ясный, а ты выродок. Норовишь в душу ужалить. Гитлера верх был, эсэсовские квадратики на петлицу цеплял, а как жареным запахло — начал щелку искать. О смысле войны стал разговаривать… Раньше надо было думать. Теперь наш черед. Решим без подсказок. Марш в сарай! Вместе воздух портили, вместе и нюхать будете. Кру-гом!

Штауфер крутнулся, привычно щелкнув каблуками.

— Что насчет гестаповца сказал, хвалю! — громко, чтобы было слышно в сарае, крикнул вдогонку Орехов. — Еще одного гауптштурмфюрера выведешь на чистую воду, так и быть, сигаретку отвалю. По нынешним временам эсэсовец больше не стоит.

Немец испугался. Орехову было видно, как дрогнули его плечи и поникла голова. В темноту сарая он шагнул боязливо и нехотя.

Николая больше не клонило ко сну. Он обошел сарай, заложил доской прореху в стене и прикрикнул на чей-то приглушенный шепот, чтобы помалкивали.

Холодно светила над лесом луна. Свет был зыбкий и неверный. Ершисто выписывался на желто-зеленом лунном небе затаившийся лес. Безмолвный, будто вымерший. Луна, как одинокий глаз, подсматривала с неба за каждым движением Николая, отпечатывала его на земле фиолетовой неяркой тенью.

Ночь была тихой до звона, до оглушительного хруста веточек под ногами. Сонно возились пленные. Храпели, вздыхали, иногда спросонок вскрикивали. Сны им снились, видно, невеселые.

Над головой было небо, крапленное светлячками звезд. Почему так много в мире ненужного, испепеляющего огня, огненных галактик и звезд? Неужели для того, чтобы на крохотной планете дать жизнь горстке людей, напоить их, согреть? Дать солдатам харч и патроны, чтобы они могли убивать!

Штауфер болтал, что нет разницы в убийстве человека. Сделает ли это бандит в переулке или солдат на передовой.

Нет, это все не так просто. Надо разобраться, во имя чего совершаются убийства на земле. Во имя чего стреляет бандит в переулке и солдат на передовой. Во имя чего убивают человека — вот что главное.

Но убийство — всегда убийство… Был человек, и нет его…

Густели над головой звезды. Луна склонялась к лесу. Когда край ее коснулся верхушек деревьев, Орехов разбудил Смидовича и передал ему дежурство.

Утром не досчитались трех пленных. Ефрейтора Штауфера нашли под соломой в углу сарая. Он был задушен. Не оказалось плосколицего, про которого Штауфер сказал, что он гауптштурмфюрер, и сутулого богомольца.

— Чуяла моя душа, что это сволочь, — сказал Игнат. — Я таких «христосиков» за три версты узнаю.

Заспанные, ничего толком не понимающие пленные жались кучками, на расспросы отмалчивались и прятали глаза. Так вот почему испугался Штауфер, когда Николай загнал его в сарай! Русского с автоматом он не боялся, боялся своих. Потому ему и не спалось, потому и разговор затеял.

Николай вдруг почувствовал оторопь. А что, если Штауфер не хотел его обмануть, не хитрил, не изворачивался? Просто сам только сейчас все это понял… Может же с человеком такое случиться?

Днем, оттопав без отдыху оставшиеся километры, пленных сдали на сборный пункт. Пожилой капитан принял колонну неохотно, ворчал, что пункт не рассчитан на такое количество людей, пищеблок не справляется, фельдшер валится с ног.

— В сорок первом бы году нам такие заботы, товарищ капитан, не удержался Орехов, когда получил расписку о передаче пленных.

Когда разведчики возвратились в полк, Нищета выругал их за задержку и сказал Николаю, что его спрашивала снайпер из женского взвода.

— Грибанова? — вырвалось у Орехова. — Валя?

— Визитной карточки не оставила, — усмехнулся лейтенант. — Сказала, что земляки.

— Она. Значит, из госпиталя возвратилась.

— Недалеко их взвод остановился, — сказал лейтенант. — Километра два отсюда, в деревеньке. Второй дом с краю… Вообще-то отдыхать надо. Ты ее тогда в медсанбат принес?

— Ее.

— Симпатичная девчина… Не зря старался. Ладно, топай, дьявол с тобой! Только чтобы к утру на месте был как штык.

И Орехов снова зашагал в ночи. Это была самая короткая летняя ночь. По преданию, в такие ночи цветут папоротники, только еще ни одному человеку не удалось увидеть их огненные цветы. Спешил Николай и не знал, что час назад ушла снайпер Грибанова на «охоту» и удастся им увидеться только в чужой стране, в Польше.

ГЛАВА 24

Пожарищами, грохотом канонад, рычанием танков, пылью, смертью отходило четвертое военное лето.

Земля огрызалась огнем, неподатливо ложилась километр за километром под гусеницы, под протекторы автомашин, под миллионы стоптанных вдрызг рыжих ботинок и расхлестанных кирзачей.

Оставались позади города, деревни, леса, пепелища, язвы воронок, рубцы траншей и окопов, испуганные люди, удивленные тем, что они живы. Зло материли солдаты Гитлера, фрицев, которые так и не могли понять битыми башками, что надо кончать войну.

Неразговорчивые жители разоренных деревень называли солдат «панами» и на любой вопрос отвечали «нима ниц», а уж потом разбирались что к чему. Показывали дорогу, давали ночлег, поили молоком и выспрашивали, отойдет ли колхозам земля.

На пригорках шильями втыкались в небо костелы, женщины целовали руки у ксендзов и в разговорах через слово вспоминали «матку бозку». У деревенских околиц смотрели на русских деревянными глазами распятые Иисусы, повязанные вышитыми линялыми полотенцами. У их ног лежали увядшие букетики лесных колокольчиков и цикория.

Юрка Попелышко во все глаза смотрел на польскую землю, по которой шел полк, и удивлялся, что вокруг тянутся такие же леса, разбитые дороги, так же сонно греются на солнце бревенчатые избы, крытые ветхой дранкой или соломой. Точь-в-точь такие видел Юрка на Смоленщине и в Белоруссии…

После взятия старинной русской крепости Осовец, где полк снова потерял половину состава, дали отдых. Измотанные боями, немыслимым броском до границы Восточной Пруссии, обескровленные части стали в оборону, начали подтягивать тылы, пополняться, готовиться к решающим боям.

За взятие крепости Осовец была объявлена благодарность Верховного главнокомандующего. Тем, кто уцелел после штурма, выдали отпечатанные в типографии бланки с портретом Главнокомандующего и текстом благодарности. Свою фамилию каждый должен был вписывать сам.

Осень пала сухая и крепкая. Пахучая, как отстоявшийся в погребе квас. Воздух был синевы безмерной, и серебрились в нем паутинки, доверчиво льнущие к солдатским гимнастеркам. Кончилась жатва. Реденькие скирды стояли на лоскутных полях, казавшихся теперь прохладными пустошами. На пажитях хозяйственно расхаживали грачи. Земля была легкой, дышала покоем, отдыхала.

Деревья неохотно осыпали лист. В осинниках и в березняке солдаты бродили по хрусткой позолоте, отдающей винным запахом. С каждым днем густела киноварь кленов. В осенних лесах приметнее мохнатились сосны, отчетливее зеленел ельник.

Осенняя тишина была прозрачна и черства. В сумерках расстилались по ложка́м ватные пласты тумана. К утру воздух сырел росами, куржеватилась заиндевевшая трава.

Под Осовцом Орехова зацепило осколком мины, и лейтенант Нищета прогнал его в медсанбат. Евгения Михайловна вытащила зазубренный осколок, перебивший ребро, заштопала бок и поместила Николая в просторный сарай, где размещались легко раненные.

Николай отмылся, отоспался и поправился на медсанбатовских харчах. Рана заживала хорошо, и на очередной перевязке он спросил Евгению Михайловну, когда его выпишут.

— Торопишься довоевать?

— Тороплюсь, — признался Николай. — Столько отмахал, теперь хочу по немецкой земле пройти. Хочу — и все тут.

— Потерпи пару недель, выпишу. — Евгения Михайловна прошлась по крошечной избушке, где размещалась перевязочная. — Только больше мне в руки не попадайся. Второй раз тебя починяю.

— Не попадусь, я везучий.

— Пока везучий, — согласилась Евгения Михайловна и подошла к окну, где билась о пыльное стекло шалая осенняя муха. — На войне, Коля, были и везучее тебя. По десятку раз из госпиталей выбирались, а потом обрывалась везучая ниточка… А довоевать хочется. Мне и стрелять на войне еще не пришлось, а тоже хочу по их земле пройти, ногами ее потоптать. Немного осталось, а остаточек трудный. На своей земле воевать легче. И немцам тоже…

Николай слушал военврача и думал, что женщины в солдатских гимнастерках удивляют какой-то внутренней схожестью. Видно, они острее и горше воспринимают муки и смерть, разрушения, голодные глаза обездоленных ребятишек и сожженные дома. Печалятся об этом сильнее, ближе принимают чужое горе, не столько увиденное, сколько почувствованное настороженным сердцем.

Евгения Михайловна, стоя у окна, разговаривала будто с собой, а думала о Николае.

— Обрывается, Коля, на войне везучая ниточка. Торопишься ты из медсанбата выйти, а может, судьбина твоя только этого и дожидается. Может, затаилась уже твоя смерть в винтовочном дуле, может, загнали ее недобрые руки в орудийный ствол или хитро зарыли в землю, куда ступит твоя нога.

Ладно, пока жив солдат, вот и везение ему. Пока ноги ходят, глаза глядят — жив солдат, и хочется ему войну довоевать. А о смерти он редко думает. Считает, что минует она его, стороной обойдет. Четыре года обходила, неужели напоследок не пожалеет?.. Каждый надеется, а смертей впереди еще ой как много! Самый тяжелый кусок войны остался…

В медсанбат пришла Валя. В маскировочном костюме, пятнистом, как припорошенная листьями, увядшая осенняя земля, с винтовкой, в кирзачах, измазанных глиной, она неожиданно появилась в проеме двери. Прищурилась, прошлась глазами вдоль коек, на которых сидели и лежали раненые. Высмотрела Николая и заторопилась к нему.

— Как ты, Коля? — Она протянула руку. Загрубевшие пальцы были теплыми. — Осколком зацепило? Я только вчера узнала. Больно очень?

— Не очень. Зарастет все. Ходить уже можно.

Они пошли по берегу крошечной речушки, петляющей в полуголых ивняках. Вода была по-осеннему темной. Лениво шуршала осока. Медленно плыли по воде вызолоченные заморозками листья.

— По твоей одежде сразу и не разберешь, женский пол или мужской, — сказал Николай. Он шел вслед за Валей, скособочившись и прижав руку к ране, в которой отдавался каждый шаг.

— Разбирают, — вздохнула Валя, сбила капюшон, тряхнула головой и распушила коротко стриженные волосы. — Еще как разбирают! Ваш брат за версту женский пол узнает. Смехота иной раз…

Она замолчала, словно в нерешительности, сорвала хрупкую веточку ивы и стала покусывать ее. Потом, видно, решилась и заговорила:

— Неделю назад с передовой возвращалась, завернула к связистам в блиндаж передохнуть. Они на линии оказались. У аппарата один мальчишечка остался… Кучерявый такой, глаза темные, как угольки. Пристал чудак. Разреши, говорит, поцелую. Я, говорит, два года девушек не целовал. То ли в шутку говорит, то ли всерьез. Поглядела я на него — покраснел, залился весь. А мне жалко стало его… «Черт с тобой, — говорю, — целуй. Только один раз».

Потом шла и всю дорогу ревела. И за него обидно и за себя.

Когда остановились на берегу, Николай уставился глазами в стылую воду. «Черт с тобой, целуй», — вертелось в голове. Каленые, зазубренные и острые, словно осколки, слова.

Сколько раз Николай думал о губах, которые за христа ради, по непонятной девичьей жалости, поцеловал какой-то связистик. Как же так? Зачем она только рассказала?.. Николаю думать о таком было страшно, а тут связистик.

«…целуй»!

— Что ты, Коля? — Девушка заглянула в лицо. Рука ее оказалась на груди Николая, пальцы бережно прошлись там, где под гимнастеркой угадывался бинт. — Больно?

— Больно, — признался Николай, думая не о том, что спрашивала Валя.

— Тебе, наверное, трудно ходить? Давай сядем… Растревожил ведь рану…

— Ничего, терпимо, — ответил Николай, усаживаясь на ствол поваленной взрывом сосны. — Евгения Михайловна говорит, что, может, недельки через две выпишет… Попрошу по старому знакомству.

— А тебе не терпится?.. Пока во втором эшелоне стоим, нечего из медсанбата рваться. — Валя села рядом. Винтовку с оптическим прицелом аккуратно прислонила к сосне. — Обязательно надо первому в пекло сунуться. Войны на тебя хватит, не беспокойся. Не пряниками на передовой кормят. Знаешь ведь сам. Без нужды-то зачем под пули лезть? Я тебя в медсанбате навещать буду…

— Ребята в разведвзводе дожидаются, — улыбнулся Николай. Он почувствовал, как проходит глупая обида на неведомого связиста.

Нет, за христа ради он Валю целовать не будет. Сейчас обнимет ее, глянет в глаза, в которых дрожат и колются искринки осеннего солнца, и ощутит губы. Желанные, шершавые, единственные на свете.

Рука оказалась неожиданно тяжелой, но Николай пересилил робость. Он обнял Валю и запрокинул ее голову.

— Ты что? — недоуменно вскрикнула девушка. — Зачем ты, Коля!..

Она наклонилась, пряча лицо, и локтем надавила на повязку. Николай охнул от боли.

Ослабли руки, пот липким бисером высыпал на лбу, обмякло тело, и чернильная темнота поплыла перед глазами.

— Коля! — девичий крик был отчаянный и беспомощный. — Коленька!..

Неподатливые руки вдруг стали ласковыми и послушными. Обняли Николая, прижали к груди. Гладили по волосам, по лицу.

— Прости меня, — говорила девушка. — Больно тебе? Глупая я… Как же это я?..

Глаза ее оказались близко. Серые, как теплые летние облака. В них были страдание, радость и ласка. Николай почувствовал губы. Они приникли к нему горячо, отрешенно и беззаветно…

Потом Валя прижалась головой к его плечу.

— Пряталась ведь я от тебя, как улитка, — говорила она. — Думала, скажу, когда война кончится. Боялась, вдруг у нас не любовь, а фронтовой романчик… Шуру Агапову вон изувечило, а лейтенант ее уже связистку из штаба обхаживает… Я верной любви хочу, Коля, настоящей… — Она замолкала, чертила ивовым прутиком по земле. — Больше не от тебя, от самой себя пряталась… Иной раз такое нападало, что хоть беги за десять километров, чтобы тебя увидеть. Девчата надо мной даже подсмеивались. Ты, говорят, Валька, чумовая. Влюбилась, наверное… А у меня от этого слова мороз по коже. Терпела, глупая. Ждала, когда война кончится… Сломалась теперь моя ухороночка.

Рядом стояла винтовка со снайперским прицелом, дожидалась хозяйку. Приклад с левой стороны был до блеска выглажен девичьим подбородком.

— Пойду я, Коля, — спохватилась девушка. — Пора… Километров пять отсюда топать.

Встала, натянула на голову капюшон, задернула шнурок под подбородком, привычно кинула за плечо винтовку.

— На «охоту» ведь иду, — сказала она и горько качнула головой. — После такого-то по людям стрелять. Сейчас бы по лесу брести, песни петь да с ветром разговаривать, а я вот убивать пойду. Раньше бы сказали, не поверила, что такое человек может.

— Не ходи сегодня, — попросил Николай.

— Приказ дан, — невесело ответила Валентина. — За Осовцом в одной лощинке пулемет ходу не дает. Второй день ребята без еды сидят… Поймаю я сегодня пулеметчиков на мушку, и заплачет по ним мама родная…

Разумом Николай понимал Валю, а внутри все равно билось звонкое и радостное. Оно заполняло без остатка и кружило голову… На всем свете сейчас были только двое: он и Валя.

— Валюшка моя, — шептал Николай и целовал близкие губы. — Любимая…

Проводив Валю, Николай отправился в перевязочную. Рана растревожилась, бинт намок, на гимнастерке проступило кровяное пятно.

В перевязочной пани Геновефа всплеснула руками и озабоченно затараторила на смешанном польско-русском языке, который быстро привился в деревне.

— То есть недобра русска паненка, — ворчала пани, разматывая бинт. — С ножом на поясе не мочно кохаться…

Пани снизу вверх поглядела на Орехова большими, жалостливыми, как у телушки, глазами.

Эта тридцатилетняя монашка была загнана войной в глухую деревню к родственникам. Когда неподалеку появился медсанбат, попросила у Евгении Михайловны разрешения ухаживать за ранеными. Сестер не хватало, а пани показала бумагу, удостоверяющую ее медицинские познания. Долинина согласилась.

— Паненка-жолнеж сделала пану сержанту таку шкоду, — ватные пальцы пани задержались на груди Николая. — Пану треба добры руки.

— У нее самые добрые руки, — ответил Николай. — Добрее не сыщешь…

Глаза у пани стали скучными. Пальцы проворнее принялись мотать бинт.

Выписали Николая в солнечный, с ядреным знобким воздухом октябрьский день. То ли от воздуха, то ли оттого, что в медсанбат по такому случаю пришла Валя, а Петухов и Юрка Попелышко угостили Орехова самогоном, у Николая кружилась голова.

— Счастливого тебе пути, Коля, — сказала Евгения Михайловна. — Рада буду тебя видеть, но не на операционном столе. Учти это, пожалуйста.

— Учтет, товарищ военврач, — откликнулась Валя. — Пошли, Коля… Мне по сегодняшнему случаю старшина Узелков на сутки отпуск дал. Допрос сначала снял. Я ему, как попу на исповеди, вывалила, ничего не утаила… Кряхтел старшина от моей исповеди. Думала, прикажет к сосне привязать, а он отпуск отвалил. Чудеса!

Валя была в новенькой гимнастерке. На загорелой шее белела полоска подворотничка. Юбка на ней была тоже новая, синего диагоналя, а на ногах хромовые сапоги.

— Всем взводом наряжали, — смеялась Валя. — Девчата духов не пожалели. Чувствуешь, какой аромат? «Красный мак»!

Она прижалась к лицу Николая пушистыми волосами.

Петухов и Юрка шли метрах в двадцати позади и пререкались из-за бутылки трофейной мадеры, которую они распили позавчера. Теперь оба жалели бутылку и припоминали, кому первому пришла в голову мысль ее выпить.

Николай и Валя отошли от медсанбата уже с полкилометра, когда из-за леса вдруг выскочил «юнкерс», стал круто набирать высоту. Его нагонял истребитель, заходивший то с одного боку, то с другого. «Юнкерс» отбивался очередями и упрямо лез в небо. Чтобы облегчить самолет, летчик решил сбросить бомбовый груз. Наугад, без прицела, рванул он бомбосбрасыватель.

Черные капли отделились от плоскостей и полетели, выгибаясь плавной дугой. Нарастающий визг ударил в уши, заставил припасть к земле.

Бомбы вскинули воду на речке, вырвали на берегу воронку. Одна бомба взорвалась неподалеку от медсанбата. Старый сарай заскрипел от взрывной волны, но устоял. Осколки посекли черепичную крышу.

В цель попал единственный осколок. Он угодил в грудь майору медицинской службы Долининой Евгении Михайловне, когда она, заслышав свист бомб, выскочила из перевязочной и побежала к сараю.

Евгения Михайловна удивленно вскрикнула, прижала руки к груди, покачнулась, силясь удержаться на ногах. Не смогла, боком упала на землю, последним усилием перевернулась навзничь и закрыла глаза.

Николай узнал об этом на другой день. Он прибежал в медсанбат. Пожилой санитар строгал доски на гроб. Потерянно бродили молчаливые сестры. Заместитель начальника медсанбата майор Протасова, угловатая, с мужской хрипотцой и усиками на верхней губе, перебирала бумаги и вещи Евгении Михайловны.

— Проститься пришел, старший сержант? — спросила она и заплакала по-деревенски беззвучно.

Евгения Михайловна лежала в темной пристройке позади перевязочной. В полумраке белела простыня, прикрывавшая неестественно длинное и тонкое тело. Заостренный нос, мертво стиснутые губы и фиолетовые провалы глазниц. На стуле, припав крупной головой к окоченевшему плечу мертвой, сидел нейрохирург армейского госпиталя полковник Симин.

В дальнем углу, едва различимая в темном платье, стояла Геновефа и шептала по-латыни заупокойные католические молитвы.

— То зла война, пан сержант, — вздохнула она, увидев Орехова. Перекрестилась и тронула повешенный поверх платья крест. На нем белел распятый людьми бог с карминовыми капельками на точеном из кости теле.

У полковника Симина горбатилась спина. Узкие погоны неловко встопорщились на плечах.

— Матка бозка, крулева неба и земли… — заунывно шептала Геновефа и незаметно крестила спину русского полковника.

Приглушенное бормотание разозлило Николая. Санитарки и сестры, глотая слезы, делают перевязки, разносят по медсанбату еду и лекарства, стирают бинты, принимают раненых. У них дел полные руки. Получается вроде так, что больше всего скорбит по Евгении Михайловне эта неведомая монашка.

— Шли бы вы отсюда, пани, — сказал Николай. — Неверующая доктор, что вам на молитвы тратиться…

Геновефа растерялась, спрятала нагрудный крестик в складки платья и вышла за Николаем.

Обидчиво поджав губы, она сказала ему:

— От сердца у меня то шло, пан сержант… Иезус Христус, то сердце чловечи. Он не велит убивать.

— Не убий, значит, — насмешливо сказал Орехов, остановился и оглядел Геновефу. Спросил грубовато и откровенно: — Какого же хрена твой бог войны не прикроет? Четвертый год люди друг друга бьют, а он с небес посматривает и пальцем не шевельнет…

Геновефа протестующе вскинула руки.

— Цо пан муве! — ужаснулась она. — Не можно смеяться над верой!

— Бог, что ли, накажет? — усмехнулся Николай. — Немцы бы не стукнули напоследок, а бога я, пани, не боюсь…

Евгению Михайловну похоронили на окраине села возле медсанбата. На берегу, где росло десятка два сосен, кленов и ясеней. Деревья смотрелись в черный омут польской реки Мадзеле. Молчаливый октябрь разливался по захолодавшим полям. Пригорок был усыпан хвоей и влажными палыми листьями. Желто-золотистыми, облетевшими с ясеней и багряно-красными, скинутыми кленами. На земле было огромное кладбище умерших листьев, и люди бездумно топтали их прах, в котором шаги затихали и ступали мягко. Трава у реки, утомленная тяготой прожитою лета, была тронута инеем. На одиноких камышинках блестели крупные капли.

С пригорка был виден лес за рекой. Щетинистая желто-зеленая гряда тянулась на восток. В ту сторону, где за сотни километров лежала родная земля.

Отказала в последнем судьба Евгении Михайловне. Прах ее ляжет на песчаном взлобке возле маленькой польско-мазурской деревни Старо-Мадзеле. Чужие сосны будут шуметь над могилой, чужие облака плыть в небе. Летом прибегут чужие ребятишки, и незнакомая речь будет звучать на пригорке…

Те, что хоронят, уйдут на запад. Им еще воевать.

Сейчас стоят они тихой и тесной толпой, обнажив головы. Солдаты, офицеры, сестры и санитарки. Здоровые и раненые. Слушают, что говорит усталый подполковник, командир полка Петр Михайлович Барташов, и думают о смерти. Думают, что, может, им вот так же доведется лечь в чужую землю.

Слова подполковника падают как осенние листья с деревьев. У ног желтой пастью разверзлась могила. Говорит Барташов привычные и скорбные слова, которые принято говорить на похоронах. Говорит и думает, что, может быть, через сто лет, может, через пятьдесят, а может быть, и раньше у людей вырастет отвращение к тому, чтобы убить человека.

Николай стоит, стиснув зубы, и перебирает день за днем, встречу за встречей с женщиной, которая лежит сейчас в гробу. Он не может осознать, что она мертва. Ему кажется, что она просто заснула, хотя отчетливо видит бескровные губы, тусклую кожу, заострившийся нос и голубоватые стылые веки. Ветер, прилетающий из-за реки, несмело колышет у мертвой прядку волос, расчесанную так, чтобы скрыть угловатые скулы. Ветер шелестит в деревьях и чуть слышно, словно брошенный ребенок, всхлипывает в их поредевшей листве.

На горизонте между облаками багровеет узкая щель, и в эту щель уходит солнце…

Впереди Николая, понурившись, стоит капитан Пименов. Он не слушает, что говорит Барташов, не думает о смерти военврача Евгении Михайловны Долининой. Война постепенно сделала Пименова равнодушным к чужому горю, к чужой смерти. Он думает о себе. Думает напряженно и безысходно. Глаза его выцвели, потускнели от тяжелых мыслей, еще больше затмилось сердце. Немного, совсем немного осталось довоевать. Неужели он не останется в живых? Должен остаться, должен возвратиться к семье, к жене, к дочурке. Истосковался он о них, извелся…

Странно одно: чем больше капитан боится смерти, тем ближе ощущает ее. Отогнать это наваждение Пименову не хватает сил, и он начинает терять голову.

Неделю назад вечером шел по лесу и нос к носу встретился с немцем. Рванул из кобуры пистолет и жахнул полную обойму. Потом очнулся, и стало стыдно. Не в немца стрелял, в суковатый обломок дерева, срезанного снарядом.

Рядом с Пименовым стоит Юрка Попелышко, младший сержант, командир отделения разведки. Он только что возвратился с задания. Выгоревший ватник в грязи, на скуле спеклась темная ссадина. Обветренные губы сжаты в нитку.

На гроб Юрка не смотрит. Он уже много раз видел смерть, чтобы без нужды глядеть на нее.

Юрка смотрит прищуренными глазами на косматое закатное солнце, слушает командира полка и, как камешки на ладони, перебирает собственную прожитую жизнь. Ту, потускневшую в сознании, невероятно далекую мальчишескую наивную жизнь. С мамой и папой, со школьными отметками, со Светланкой, с теплыми шарфами и кипяченым молоком.

И нынешнюю, где каждый прожитый день пишется автоматными строчками, где Юрке Попелышко приходится убивать людей.

Солнце бьет в глаза, слепит, насквозь пронизывает голову. Юрка не прячет глаз. Сейчас он всерьез думает, что его могут убить на войне. Осознанно думает об этом впервые за двадцать прожитых лет, которые сейчас теснятся в воспоминаниях. Некоторые годы кажутся сейчас неприметными серыми днями, некоторые дни застыли в памяти, как невероятно долгие, нескончаемые годы.

Возле гроба, опустив на руки голову, рыдает, откровенно и горько, человек в полковничьей шинели, накинутой кем-то ему на плечи, нейрохирург Симин.

В стороне жмется к стволу вековой сосны остроносый бровастый человечек в куцем пальтишке с заплатанными рукавами. Глаза его терпеливы и грустны. Пряди вьющихся волос падают на лоб. Бархатный вытертый воротник обсыпан перхотью. К груди остроносый прижимает обшарпанный футляр.

Когда подполковник Барташов кончил говорить, когда гулко ударили по крышке гроба пригоршни брошенной земли, а санитары взялись за лопаты, остроносый открыл футляр, достал скрипку и, припав к деке щекой, двинул смычок.

Звук вонзился в тишину так неожиданно, что многие вздрогнули. Музыка лилась тихо и торжественно. Казалось, она слетала с верхушек деревьев, опускалась на землю с далеких, по-осеннему холодных туч. Музыка обнимала человеческие души, наливала их болью утраты, печалью отошедшей жизни. Звуки то напрягались, то притухали, как удаленный слабеющий голос.

Музыканта пригласил Петр Михайлович Барташов. Он привез его из ближнего городка, варшавского беженца, скрипача оперного театра, у которого от прежней жизни остались воспоминания и скрипка. Скрипка помогала ему вспоминать и иногда кормила. За три банки консервов и буханку хлеба скрипач согласился сыграть моцартовский «Реквием».

Сейчас он привычно водил смычком по струнам и думал, что одинокая скрипка не донесет, не осилит «Реквием», который надо исполнять оркестром.

У скрипача мерзли пальцы, он думал о трех банках консервов и большой буханке хлеба. Он расстраивался, что не условился с паном подполковником, сколько времени должен играть на похоронах. Потом музыка захватила его.

На речном пригорке среди деревьев, сбросивших листья, среди высоких сосен скорбно звучал «Реквием» над прахом пани доктора, над полковником в косо накинутой на плечи шинели, над русскими, стоящими у могилы с обнаженными головами, над самим музыкантом, у которого война отняла Регину. Добрую и веселую Регину, мечтавшую родить сына… Звуки неслись и неслись. Пожалуй, хорошо, что он не договорился с подполковником, сколько будет играть. Скрипка будет петь, пока хватит сил.

Музыкант будет играть долго. Будет играть для себя, для русских, для пани доктора, молодой и красивой, которой вовсе не время было погибать. Ведь ее любил этот седоволосый полковник. Он плакал сейчас и не стеснялся слез.

Пела скрипка. Звучала музыка. Скрипач знал, что не продаст музыку, не возьмет за нее консервы и хлеб.

ГЛАВА 25

Улица вывела на площадь, мощенную брусчаткой. По сизым гранитным камням ветер гнал снежную крупку, шуршал обрывками бумаг.

На углу лежал труп мальчишки-фольксштурмиста. Шея в вороте мундира была тонкой, по-детски беспомощной. Левая рука подвернута, ноги подтянуты к животу. Штанина разорвана, и в прореху выглядывала озябшая, в пупырышках, острая коленка. Мягкие волосы шевелил ветер, и с первого взгляда казалось, что мальчуган в шинели просто умаялся до предела и заснул на холодной брусчатке.

— Таких сосунков в пекло суют, — вздохнул Петухов.

— Ты погляди, что у него. — Орехов кивнул на тупую головку фауст-патрона, которая высовывалась из-под руки фольксштурмиста. — Не сосунок, раз такую штуковину взял…

— Не своим умом взял, — хмуро возразил Петухов. — В руки сунули… Задурили голову и сунули… Куда теперь топать?

— Черт его знает, — Орехов высунулся из-за угла и оглядел пустынную площадь. — Закружились мы в этих переулках. Надо выходить на западную окраину к кладбищу. Там капитан встречу назначил… Вроде надо влево забирать.

Трое разведчиков пошли в обход площади, прижимаясь к стенам домов. Шли цепочкой, готовые в любой миг ударить очередью, швырнуть гранату, припасть к земле, нырнуть в подворотню, начать бой.

Бой начинать было не с кем. Прусский город Пассенхайм был тих и безлюден. Ни солдат, ни штатских, ни детей, ни стариков, ни женщин. Ни одной человеческой души. Ни кошек, ни собак — никого. Квартала за три от площади разведчики увидели возле дома с колоннами стайку голубей, которые суматошно метались от карниза к карнизу. Да вот сейчас попался на глаза труп фольксштурмиста.

Пустынные улицы. Дома с распахнутыми дверьми без звука, без шороха. Ветер раскачивал створки окон. У подъездов валялись чемоданы, скомканная одежда, белье, гремящие кастрюли, битая посуда. Юрка Попелышко у одного дома увидел куклу. На розовых целлулоидных ногах краснели замшевые туфельки. Голова куклы была раздавлена. На замусоренном асфальте расплющились соломенные кукольные волосы, обрывок ленточки. Кусочек целлулоидного лица отскочил в сторону. На нем был нарисован глаз. Ультрамариновый, с ясной точкой зрачка, он доверчиво смотрел на разведчиков.

На южной окраине полыхал пожар. Клубы дыма косо размазывались по небу. Иногда что-то оглушительно лопалось, оранжевые вихри взлетали над закопченными крышами. В воздухе тянуло кислой гарью, летали хлопья горячего пепла.

Разведгруппа, которую возглавлял капитан Пименов, подошла к Пассенхайму в полдень. В группе было десять человек. Она должна была выяснить, куда исчезли немцы. Неожиданно прекратив сопротивление, они оторвались от наступающих войск и словно растворились среди лесов, озер, фольварков и аккуратных, похожих друг на друга городков с кирками, ратушами, остроконечными крышами и узенькими улочками.

Разведчики должны были узнать, что затевают немцы. С группой шел радист. Рацию Пименов берег пуще глаза. Он поместил радиста в центре группы и окружил его парными дозорами.

Вышли разведчики на рассвете. Прочесали жиденький лесок, осмотрели фольварк, расположенный в дефиле между озерами, и удивились, что такой удобный для обороны рубеж немцы оставили без выстрела. Затем направились к Пассенхайму, видневшемуся километрах в десяти от озера.

Почти час лежали разведчики за крашеным заборчиком возле нарядного особняка в городском предместье. Крыша особняка была изувечена. Рваное железо, отстегнутое взрывом, свисало жестяными громыхающими языками, качалось от ветра, разноголосо взвизгивало и скрежетало. Разведчики не приметили в городе ни души. Или город обезлюдел, или притаился, готовясь ударить огнем?

— Ох, чует мое сердце, что большую пакость немцы задумали, — шепнул капитан Орехову. — Бери ребят, старший сержант, и двигайся помалу… Не торопись. Чтобы глаза были нараспашку, а уши торчком… Встретимся вот здесь.

Пименов ткнул пальцем в хрустящую новенькую карту, где на западной окраине был нарисован косой угольничек с крестами — городское кладбище.

И вот третий час разведчики пробирались по городу, пугаясь тишины и безлюдья. Замирали, когда ветер хлопал форточкой, когда под ногами хрустел черепок или срывался в водосточной трубе подтаявший лед.

Уже месяц, как полк шел по чужой земле, по немецкой, по прусской.

В январе сорок пятого Второй Белорусский фронт начал наступление, ударив с юга по Восточной Пруссии.

Мало кто думал, что наступление будет легким. Но то, что пришлось одолеть, и бывалым солдатам показалось страшным.

Граница Восточной Пруссии была защищена глубоко эшелонированной полосой укреплений. Три траншеи полного профиля, железобетонные доты типа «панцерверке» с гарнизонами в полтора десятка человек, проволочные заграждения, минные поля, бронеколпаки, натыканные на перекрестках. На десятки километров тянулись «зубы дракона» — полосы противотанковых бетонных надолбов.

Здесь все было загодя и дотошно подготовлено для войны. Пограничные серые фольварки с чешуйчатыми черепичными крышами, окруженные хозяйственными пристройками, оказались на поверку звеньями оборонительного рубежа: крепостями с бетонными метровыми стенками, с окнами-бойницами, с глубокими подвалами, предназначаемыми для укрытия личного состава и боеприпасов. Даже чердачные окна располагались так, что наблюдателям и корректировщикам артиллерийского огня открывался нужный обзор. Здесь был пристрелян каждый метр, каждая лощинка, проложены ходы сообщения, дороги, налажена связь.

Землю, которая укрывала солдата от смерти, обдуманно и хладнокровно заставили помогать убийству.

Прусские богатенькие бауэры, хозяева и челядь юнкерских поместий, жители пограничных городков, мужчины и женщины, старики и дети уходили от границы. Уходили от русских, которые будут резать без разбора, насиловать добропорядочных фрау, мучить стариков и детей. Германия была объявлена «окруженной крепостью». «Победа или Сибирь» — пугали на перекрестках лозунги. Пугали газеты, пугал по радио рейхсминистр пропаганды, пугали фюреры всех мастей. Уходить от русских требовали приказы военного командования.

Немцы спасали добро. Нажитое и награбленное. Присланное мужьями и сыновьями из разных стран Европы, присланное из страшной России, которая почти была сломлена, раздавлена, уничтожена, как уверяли их, доблестной армией фюрера и которая вдруг оказалась у границ Пруссии.

Беженцы грузились расчетливо. На дно грузовичков и повозок клали мешки с мукой, ящики с салом, фамильные сервизы, консервы и одежду. Самое ценное — в чемоданчик, чтобы в последний момент можно было схватить и удрать.

Регулировщики направляли обозы цивильных немцев окольными, неудобными дорогами. Фельджандармы рыскали между повозок, вылавливали дезертиров, забирали тех, кого можно было еще одеть в шинель фольксштурмиста, сунуть в руки винтовку.

Скрипели тяжело груженные повозки, ржали лошади, стреляли вонючим дымом грузовички. С низкого неба сеял снег вперемешку с дождем. Уныло шумели нумерованные сосны, хлюпала под ногами беженцев грязь, а позади грохотали канонады.

* * *

Скрипучий, продырявленный осколками «виллис» командира дивизии, который Зубец упрямо не хотел менять на трофейную машину, остановился перед командным пунктом полка.

Грузно хрустнув разбитым стеклом, генерал выскочил из машины, выслушал рапорт Барташова.

— Пойдем в роты, Петр Михайлович. Хочу поглядеть, как твои ребята поживают.

Часа два они лазили по траншеям, окопам и ходам сообщения.

Генерал въедливо осматривал позиции, расспрашивал командиров рот и батальонов о схеме огня, об охранении, о пристрелочных ориентирах для пулеметов, проверял боезапас у бронебойщиков и неумело шутил с солдатами, зябко кутавшимися в шинели.

В батальоне Сиверцева разбитной сержант с трофейным парабеллумом на поясе попросил генерала, чтобы скорее начинали наступление.

— Давно воюешь? — вместо ответа спросил командир дивизии.

Сержант смутился под генеральским взглядом и ответил, что второй месяц, как прибыл на фронт из Забайкалья с пополнением.

— Так я и думал, — усмехнулся Зубец, тронул папаху и добавил, что, по известной поговорке, поспешность нужна только блох ловить.

Барташов невольно усмехнулся. Не тот стал генерал-майор Зубец, год прокомандовав дивизией на фронте. Теперь он без артиллерийского прикрытия полк в атаку не пустит, требует, чтобы роты закапывались в землю на полный профиль, чтобы стыки между частями были закрыты намертво, а под рукой и у командира дивизии и у командиров полков всегда были бы резервы. Теперь он частенько лазит по окопам, разносит старшин за остывшие обеды и осаживает ретивых комбатов, норовивших без нужды вырваться вперед.

На командный пункт Зубец и Барташов возвратились уже под вечер. Уселись за круглый стол в просторном зале, освещенном трофейными плошками.

— Послезавтра начнем, Петр Михайлович, — глухо сказал генерал и ударил костяшками пальцев по разложенной карте. — Понимаешь?

Барташов кивнул и поглядел на генерала. Тот сидел боком к столу, ссутулив плечи. Глаза стыли в немигающей неподвижности, и угадать их выражение было нельзя.

— Тяжко будет, — сказал Зубец.

— Беречь надо людей, — откликнулся Барташов. — Напоследок смерть еще страшней… Теперь совесть ни одного убитого не простит.

Рука генерала, лежащая на карте, вздрогнула, как от нервного тика.

— Совесть не простит, — повторил он и вскинул на командира полка глаза. — Хреновину ты иногда несешь, Петр Михайлович. Совесть у нас крепкого посола, она-то выдюжит… А вот матери нам убитых не простят, сыновья не простят, жены!.. Напоследок никого не простят!

Голос Зубца взметнулся до крика, зрачки глаз зло вспыхнули.

Петр Михайлович молчал, потому что сказать, добавить было нечего. Так они сидели у стола и думали об одном и том же.

Потом генерал попросил крепкого чаю и стал разбирать оперативную обстановку на участке наступления полка.

— Совсем из головы вылетело, — сказал Зубец, уже собравшись уезжать. Сунул руку в карман кителя и вытащил что-то завернутое в бумажку.

— Поздравляю тебя, Петр Михайлович, — командир дивизии подал Барташову две новенькие звездочки. — Получай, товарищ полковник! Видел приказ в штабе армии… Кстати, там на тебя уже нацеливаются. Слышал, что прочат на оперативный отдел.

— Не пойду, — качнул головой Барташов. — Хочу со своим полком войну кончить.

— Спасибо, Петр Михайлович, за такие слова, — сказал генерал и пожал Барташову руку. — Признаюсь, не хочу тебя из дивизии отпускать. Но, с другой стороны, мы ведь люди военные. Не убьют — придется и после службу тянуть. Тесновато тогда тебе будет на полку сидеть.

— Не тесновато, — тихо сказал Петр Михайлович и, помолчав, признался генералу: — После войны я в отставку подам…

— Думаешь, легче будет? — генерал наглухо застегнул шинель. — Хорошо, Петр Михайлович, там, где нас нет. Умная, между прочим, присказка.

Зимним рассветом ударили по укрепленной полосе сотни орудий, оглушительно метнулись стрелы «эрэсов», завыли в небе бомбардировщики, смерчем пронеслись штурмовики.

Тяжко ударили по немецкой земле. Залпы орудий были так часты, что дульное пламя батарей встало над позициями сплошным заревом. Заходила земля ходуном, вздыбилась кустами разрывов, застонала, взялась огнем. Рвались бетонные стены, рушились траншеи, взлетали надолбы, стирались с земли крепчайшие фольварки. Их били с такой яростью, что оставались не обломки, а бетонное и кирпичное крошево, крупка черепицы, перемешанная с древесной трухой.

И все-таки, когда поднялась в атаку пехота, первые цепи были скошены огнем. Болванки прошивали броню танков, гусеницы разлетались на минах, скорострельные пушки и пулеметы сметали все живое.

Но за первой волной пошла по дымному, растоптанному снегу вторая, третья…

В те дни многие солдаты написали письма, которые были похожи на завещания. Ощущение, что близок конец войны, надежду остаться в живых после того, что довелось испытать, перекрывало яростное желание — добить! Доконать треклятых фашистов, пройти по их земле, увидеть, как горят их города, рассыпаются в прах их дома, бродят среди воронок не русские — немецкие бабы, плачут немецкие сироты… Своими глазами это увидеть!

Дивизия наступала во втором эшелоне, но потери были такие, что генерал зло кричал в телефонную трубку командиру полка Барташову:

— Какого дьявола батальоны в лоб суешь!.. Видишь, как их лупят… Иди в обход фольварка, обтекай его! Зачем зря людей губишь!

Барташов слушал, сжав побелевшими пальцами телефонную трубку. То, чего требовал командир дивизии, сделать было нельзя. Если выведешь батальоны из-под лобового огня, они попадут под фланговый, под перекрестный, под кинжальный… Еще черт знает под какой! Огня здесь хватало всякого, и выход был один — пройти, как проходит ацетиленовый резак, надвое разваливая броневую плиту. Полковник знал, что пройдет через огонь только половина. Здесь он ничего не мог изменить, ничего не мог придумать.

Когда была прорвана полоса укреплений, немцы стали пятиться на север. Дрались яростно и умело, отходили, прикрываясь небольшими подвижными группами на бронетранспортерах и грузовиках, вооруженных пулеметами и скорострельными пушками. Минировали дороги, подрывали мосты, устраивали засады фауст-патронщиков. Затем, выбрав узкое дефиле между озерами, рубеж на окраине города, подходящий пригорок или речку, которую с ходу не одолеть танкам, давали очередной бой. Бросались в контратаки, старались накрыть наступающих массированным артиллерийским огнем, ожесточенно дрались в траншеях, бились за каждый дом, за каждый метр, за каждую подворотню.

Затем снова пятились до очередного рубежа, ожесточенно огрызаясь огнем.

А в двадцати километрах от Пассенхайма неожиданно исчезли. Барташов выслушал донесения командиров батальонов, что противник ушел из соприкосновения.

— Упустили, орелики, — недовольно сказал Петр Михайлович. — Из-под носу упустили… Что ж, теперь ждите, когда вас фашисты по физиономии шлепнут за такое растяпство!

Комбаты переглядывались, елозили на стульях, обитых цветным бархатом, и пытались оправдаться, сваливая вину на разведчиков. Ведь вчера вечером капитан Пименов докладывал, что немцы, по всем данным, готовятся к обороне Пассенхайма.

— А у вас своих глаз нет? — донимал комбатов полковник. — На дядю легче всего кивать.

Барташов понимал, что несправедливо ковыряет комбатов, что сам готовил полк к штурму Пассенхайма. Но сдержать себя не мог. Комбаты кряхтели и не обижались на полковника. Он ведь тоже живой человек, и надо душу излить. Ладно, пусть ковыряет. Мы дубленые и каленые, не такое выдерживали.

— Движение замедлить, усилить дозоры и охранение, выслать патрули, — приказал Барташов.

Полк настороженно подтягивался к Пассенхайму, осматриваясь на каждом километре, обшаривая каждую лощинку, лесок и фольварк. Двигался без выстрела, когда справа и слева грохотала канонада. Двигался и не встречал сопротивления. Будто немцы нарочно открыли невидимые ворота и ждут, пока русские сунут туда голову.

После ухода комбатов полковник вызвал капитана Пименова и приказал найти немцев.

— Не иголка в сене, — резко сказал он. — Пехотный полк и охранный батальон СС. Шутить не будут… Надо найти и разобраться, что они там замышляют… Разведчики на месте?

— Лейтенант Нищета с двумя ребятами, ушел уточнять правого соседа, а остальные в сборе.

— Усильте разведгруппу рацией и немедленно двигайте к Пассенхайму.

— Командиром поисковой группы назначить старшего сержанта Орехова?

Петр Михайлович вскинул голову, досадливо шевельнул бровями и уставился на капитана.

— Нет, поведете вы… Засиделись в штабе, Пименов. Больше на бумажки да на разведданные налегаете… Вчера утверждали, что немцы готовятся к обороне города, а сегодня вот какая чехарда получилась. Надо вам голову проветрить… Раньше вы были лихой разведчик, а теперь у вас внутри будто что сломалось… Так, Пименов?

Капитан сжал губы и уставился мимо командира полка похолодевшими глазами. Странный был взгляд — печаль, отчаяние и страх смешались в нем. Помолчал и ответил, что готов выполнить приказ.

— Знаю, — голос у полковника помягчел. Он встал из-за стола и подошел к Пименову. — Никому не хочется отправляться на тот свет, когда воевать осталось совсем пустяки. Но ведь довоевать-то надо, капитан… Найдите немцев, хорошенько разберитесь в обстановке. Нам лишние смерти ни к чему… Доносите по рации.

И вот теперь Пименов шел с разведчиками по окраине Пассенхайма к кладбищу, где назначил встречу группе Орехова, отправленной через центр города, чтобы убедиться, не притаилась ли там немецкая засада.

Радист уже отстучал, что оборонительного рубежа на подходах к городу не обнаружено. После встречи с группой Орехова можно доложить, что Пассенхайм чист, и идти дальше на север.

К полудню вышли на западную окраину и увидели кладбище. Массивная железная ограда на кирпичных столбах не спеша взбиралась на пригорок от развилки дорог. За оградой густо, впритык друг к другу, торчали кресты, надгробья, обелиски и склепы. Кладбище было устроено с бюргерской добротностью.

К ограде вела асфальтовая дорога, обсаженная деревьями. Слева и справа от нее — голое поле. Вспаханная земля была чуть притрушена снежной крупкой. В канавах блестел ледок.

Пименов прильнул к биноклю. Долго, пока не заслезились от напряжения глаза, всматривался в кладбищенскую ограду.

— Пусто, — сказал капитан, отложил бинокль и устало потер глаза. — Где же нам немцев искать?

Ему никто не ответил. Разведчики сидели под каменным заборчиком, курили в кулаки и ждали, что прикажет капитан. Они не меньше Пименова были встревожены бесследным исчезновением противника.

Пименов хотел сначала на окраине дождаться Орехова и связаться по рации с полком. Может, полковник прикажет ждать подхода стрелковых рот, занять Пассенхайм, а уж потом продолжать поиск? Тишина и неопределенность угнетали капитана, сковывали мысли, заставляли осторожничать. Разведчики чувствовали это и своим молчанием, скрупулезным выполнением приказов высказывали неодобрение.

— Глянуть бы все-таки на кладбище, — сказал Игнат. — Вдруг, кроме покойников, живые водятся?

— И так видно, что там никого нет, — ответил капитан.

— Так-то оно так. А ежели окажутся?

Пименов приказал разведчикам оставаться на месте.

— Мы со Смидовичем осмотрим кладбище, — сказал капитан, — Может, в самом деле там фрицы укрылись?.. Развилка дорог недалеко. Место подходящее, чтобы пробку устроить… За старшего остается сержант Васильев. Ждать нашего возвращения.

По открытой дороге на кладбище Пименов не пошел. Он решил подойти с севера, где виднелся клин леса, подступавший к кладбищенской ограде.

Пришлось снова брести по огородам, где земля, чуть схваченная морозной коркой, тяжело липла к сапогам, перелезать через заборы, ползти по канавам. Смидович уже жалел, что сказал капитану насчет кладбища. К чему фрицам на кладбище торчать, если рядом целый город? Там в подвалах такие доты можно оборудовать, что об них башку разобьешь, фаустников в подворотнях насажать, а на верхних этажах снайперов. Какого лешего им посередь могил мерзнуть? Небось тоже живые люди.

Лесок, клином тянувшийся к кладбищу, вблизи оказался жидким и просматривался насквозь. До кладбищенской ограды он не доходил метров полтораста, и эти метры были ровны, как стол.

Капитан и Смидович выползли на опушку, залегли и стали наблюдать.

— Ни хрена мы отсюда не увидим, — зло сказал капитан и приказал Смидовичу ползти к ограде.

Игнат пополз, а Пименов снова приник к биноклю.

Смидович прополз уже половину. На заснеженном поле хорошо была видна его крупная фигура. Грязный, порванный на спине маскхалат, автомат с круглым диском, перекинутый через локоть. Привычные плавные движения человека, которому довелось много земли проползти на брюхе.

Капитан перевел бинокль вдоль ограды, и у него оторопело застучало сердце. Из-за кирпичного столба отчетливо и ясно высунулся ствол автомата, качнулся и застыл, поймал на мушку ползущего Смидовича.

«Немцы», — ахнул капитан Пименов, и на минуту какая-то пелена застлала глаза. Сейчас очередь прошьет Смидовича. Пименов рывком поднял автомат, чтобы опередить. Ударить по тому месту, где появился ствол «шмайссера». Сбить немца, предупредить разведчика об опасности, поддержать огнем.

Но тогда Пименову не уйти. Ясно, что за кладбищенской стеной притаился не один немец, что на прицел взяли не только Смидовича, но и его, Павла Пименова. Смерть уставилась на него черным зрачком.

Пименов немигающими, стеклянными глазами смотрел на кирпичную ограду. Может, его еще не видят. Может, еще удастся тихонечко уйти. Он командир поисковой группы. Он обязан доложить, что на кладбище за Пассенхаймом немецкая засада. Если он этого не сделает — полк попадет в ловушку. А Смидовича все равно не спасешь.

Не выстрелил капитан, не ударил кучно туда, где нацелилась на Игната Смидовича смерть. Немцы дали проползти разведчику еще два десятка метров. Потом, видно, Игнат почувствовал опасность. Он затих, припал к земле и оглянулся, разыскивая капитана. Пименова на опушке он не увидел. Капитан отползал в глубь реденького леса.

Затем негромко хлопнул одиночный выстрел. Игнат Смидович увидел, что серое низкое небо стало отплывать от него. Поднялись и смазались тучи, раскалился и обдал жаром отяжелевший воздух. Перед глазами осталась льдинка в борозде, круглая и блестящая, как вымытое блюдце. Она уменьшалась и яснела, превратилась в ослепительную, режущую светом точку. Игнат понял, что это отчаянно напряглось его умирающее сознание, и горько подумал, что власовец, которого он не успел найти, будет ходить по земле. Эта мысль забрала последние остатки сил. Ослепительная точка взорвалась, и сразу стало темно.

Может быть, Пименову и удалось бы уйти, но панический страх, который Павел Пименов уже давно, напрягая всю волю, загонял внутрь, дождался своей минуты и осилил рассудок. Он заставил капитана вскочить и, петляя между деревьями, броситься со всех ног прочь от кладбища. Вслед хлопнул выстрел. В спину ударило молотом, бешено завертелись деревья, земля. В глазах вспыхнул огонь. Напоследок Пименов успел пожалеть, что не выстрелил по немцу.

* * *

Выстрелы, прозвучавшие на кладбище, насторожили группу Орехова, уже подходившую к месту встречи.

Разведчики не пошли к кладбищенской ограде. Им встретилась водонапорная башня, с крыши которой они высмотрели в бинокль все, что надо. На кладбище была засада, нацеленная на развилку шоссе. Десять тяжелых танков и две самоходки ощетинились пушками. Под укрытием ограды стояли пулеметы. Между крестами и обелисками залегла пехота.

— Основательно подготовились, — возбужденно сказал Юрка Попелышко. — С ходу не выбить.

— Погоди раньше времени каркать, — Орехов внимательно осматривал кладбище. В дальнем углу было какое-то непонятное движение. Пригибаясь к могилам, немцы что-то сносили к двум танкам, стоящим возле ворот. Офицер в фуражке с высокой тульей размахивал пистолетом, подгоняя солдат.

— Так они же горючее сливают!! — догадался Попелышко. — Собирают со всех машин и сливают в две. Они же с места не могут двинуться… Эти два танка удерут, а остальных на распыл оставят.

— Точно, — подтвердил Орехов. — Теперь можно фрицев прищучить.

По рации передали данные разведки и получили приказание ждать подхода полка. «Катюши» накрыли засаду на кладбище шквальными залпами «эрэсов». Полк занял Пассенхайм.

Было объявлено, что можно высылать посылки. Первым в разведвзводе сколотил ящик Василий Петухов. Он стоял на корточках и старательно укладывал в ящик детскую одежду, отрезы материи, желтые, грубой кожи ботинки и сухой сыр в порошке. Ящик был мал, а добра, подобранного Петуховым в разбитых магазинах, на обочинах шоссе, в разбомбленных складах, лежала на столе целая куча.

Юрка Попелышко сидел, развалившись в сафьяновом кресле, уцелевшем в особняке какого-то гестаповского чина, курил и насмешливо наблюдал, как разведчик Петухов озабоченно перекладывает вещи, стараясь побольше втиснуть в ящик.

— Сильны в тебе огрызки капитализма, Петухов, — язвительно сказал Юрка. — Барахольствовать решил, доблестный воин.

— Ну тя, отвяжись, — отговаривался Василий, продолжая давно начатый и бестолковый разговор. — Нас немцы без совести обокрали. Чего же мне в отместку и ихним не попользоваться?.. Да и пропадут вещи. По-пустому затопчут их в грязь или подпалят, а я для пользы их прибрал.

— Мародерство это, Петухов, — продолжал Юрка. — Так это называется… Ты, конечно, не чета старшине Маслову, размаха у тебя нет, а вдуматься, так вы с ним на одну колодку.

— Это как же на одну колодку? — Петухов растерянно заморгал. — Ты меня с Масловым, с этим дерьмом, не сравнивай. Маслов наши штаны да подштанники на часы променивал, а я детишкам хочу одежду послать.

Старшину Маслова незадолго до наступления судил военный трибунал за расхищение военного имущества, которое он продавал спекулянтам.

— Может, Маслов тоже о детях беспокоился? — не унимался Попелышко.

— Помолчи, Юрка, — сказал Орехов, стоявший у окна, задрапированного шелковыми портьерами. — Развязал язык и не соображаешь, что говоришь.

— Не нравится, что правду говорю, — Юрка вскочил с кресла, побагровел, глаза округлились. — Мародерничаем, солдаты победоносной армии!

Петухов, охваченный неожиданным стыдом, мял в руках детскую курточку из мохнатого эрзац-сукна с алюминиевыми пуговицами. Лицо его было красным, глаза растерянно бегали от Орехова к Попелышко.

— Ребятишкам я ведь, Юр… Обносились за войну. Пелагея пишет, что последние морхотинки дорывают. Душу прикрыть нечем, а здесь добро сапогами топчут.

— Все равно барахольничать не имеем права! Мы не за тряпками сюда шли. Люди жизни положили, а ты ящик набиваешь…

Орехов не дал Попелышко закончить. Он крутанулся, подскочил к Юрке и уцепил его за воротник. Затрещали пуговицы.

— Пикнешь еще, в морду дам, — раздельно и тихо сказал Николай и тряхнул Юрку так, что у того мотнулась голова. — Правдолюб выискался! Идейный борец. Думаешь, ты один душу нагишом держишь?

— Пусти! — прохрипел Юрка, отдирая пальцы Орехова. — Правду говорю…

— Правду? — переспросил Николай и усмехнулся. — Ты бы к этой правде мозги приспособил… Смоленщину помнишь?.. Белоруссию уже позабыл? Слепую старуху с внучатами, которые в яме сидели?..

С каждым словом голова Юрки моталась в руках Орехова.

— Часы с офицера на руку нацепил? — зло продолжал Николай. — Коньяк трофейный пьешь? Консервы немецкие лопаешь?

Лишь тогда, когда у Юрки темной кровью стало наливаться лицо, Орехов выпустил воротник.

— Вот так-то… Сначала подумай, а уж потом с попреками на товарища кидайся. Тебя папа-мама в Москве ждут. Костюмчик в шкафу припасен, ботиночки вычищены, рубашечки поглажены. Полная амуниция дорогого сына поджидает… Вот ему и легко за чистоту идеи бороться, аналогии проводить, высокими словами, как дубинкой, глушить… Василий домой приедет, четверо на шею сядут. У них животы от картошки раздулись, одни опорки по очереди надевают… Жми, Вася, накладывай посылку. Мне отправлять некому, так ты еще за мой счет сооруди, а этого обалдуя не слушай. Он, видать, еще не все до конца раскумекал.

— Что вы, ребята, на меня взъелись? — обиженно спросил Юрка. — Нельзя уж и слова сказать!

— Разные есть слова, товарищ Попелышко, — нахмурился Николай. — Иное, как очередь из пулемета, враз с ног сбивает. Еще немцев не прикончили, а уж друг на друга начинаем кидаться…

С каждым днем становилось ожесточеннее сопротивление немцев, которым некуда было отступать. Ударные армии вышли к Балтийскому морю и отрезали Восточную Пруссию от рейха.

Таял стрелковый полк. Таял разведвзвод. Из тех, кто начал наступление в Белоруссии, оставалось теперь только трое: Орехов, Петухов и Попелышко. Под Нейштадтом пуля уложила наповал лейтенанта Олега Нищету. Не промахнулся, будь он проклят, немецкий снайпер.

Взводом теперь командовал Орехов, и было в том взводе шесть человек вместе с командиром.

Когда похоронили Нищету, Василий Петухов поглядел на Орехова и Попелышко, вздохнул и сказал, что если так пойдет дальше, то будет Юрка главным разведчиком в полку.

— Почему же не ты? — спросил Попелышко.

— А я тебя после себя считаю, — уточнил Петухов.

Немецкое командование бросало в бой всех, кто оказывался под рукой. Вчера, когда разведчики отходили из немецкой обороны на соединение с полком, им встретился отряд фольксштурма, окопавшийся в дефиле между озерами. Эти разномастные отряды, где под командой двух-трех фельдфебелей или эсэсовского офицера были собраны подагрические старики и пятнадцатилетние выкормыши «Гитлерюгенда», иногда разбегались от первого же выстрела, но чаще дрались до последнего патрона.

— Вася, погляди, может, найдется какая-нибудь щелка? — сказал Орехов.

Петухов уполз и, возвратившись, доложил, что оборона сплошная и придется прорываться с боем.

— Пацаны в окопах, — добавил он. — Стригунки как один, январского призыва…

Разведчики подползли к окопам с тыла на расстояние гранатного броска и затаились. Николаю хорошо были видны фольксштурмисты. Тонкошеие, в непомерно больших пилотках с пряжками над мятыми козырьками. На рукавах белеют повязки фольксштурма с орлом и свастикой. Погоны разнокалиберных мундиров свисают с узких плеч, из подмышек нелепо торчат приклады винтовок. Правый крайний, откинувшись на бок, подбрасывал на ладони камешки. Ловил их в пятерню и снова подбрасывал. Сосед его, сосредоточенно сдвинув брови, неумело сосал сигаретку, натуженно кашлял и выпускал дым.

«Мелкота», — горько подумал Николай, понимая, что должен ударить по этим подросткам внезапной очередью, забросать их гранатами и прорваться сквозь линию обороны.

«Не за понюх табаку пропадут», — думал Николай. Знал, что надо дать сигнал к броску, и не давал этого сигнала. Не мог решиться послать очередь в спину мальчишкам, одетым в солдатские шинели…

Но в эту минуту раздалась резкая команда. Фольксштурмисты задвигались, защелкали затворами, стали пристраиваться к брустверу. Тот, что играл в камешки, проворно установил ручной пулемет и припал к прицелу. По траншее пробежал офицер в темной шинели и скомандовал открыть огонь.

И мальчишки, которых жалел Орехов, начали палить из винтовок в ту сторону, где, едва приметные в тумане, поднялись в атаку русские роты.

«Нет, рано с вами миндальничать», — Николай прицельной очередью срезал офицера и пулеметчика. Затем метнул гранату, броском кинулся в траншею, ударил прикладом по чьим-то обезумевшим от страха глазам, увернулся от очереди и швырнул гранату в кучку зеленых шинелей, сбившихся в тесном завороте. Свистнули осколки, раздался пронзительный крик, застучал суматошной очередью «шмайссер».

Петухов с хриплым присвистом, словно раскалывая суковатое полено, опустил приклад на голову фольксштурмиста, высунувшегося из-за поворота.

ГЛАВА 26

Лес густо сочился прозеленью листвы. Сквозь прелые прошлогодние листья стрелками пробивалась молодая трава. Хвоя, просушенная низовым ветром, полегчала, встопорщилась, и ее растаскивали на починку жилищ суетливые муравьи. На припеке, на круглой лесной полянке фиолетовыми огоньками горели фиалки. Листья ландышей шелестели на краю бомбовой воронки, залитой сизой водой, по которой шныряли короткобрюхие жучки.

Сквозь дымчатую, не окрепшую еще листву проливалось напряженное весеннее солнце, расстилало на земле затейливые узоры, обдавало теплом всякую лесную малость.

Люди нещадно били землю, поливали ее свинцом, вырывали воронки, под корень сбивали деревья, вгрызались лопатами, прочеркивая рубцы траншей.

Но несокрушима была земля и весной упрямо зеленела. Шла на ней жизнь и молодой крепнувшей листвой, лесными травами, пробивавшимися к свету, и прозрачной смолой, затягивавшей раны на деревьях, и птичьими голосами, и звонким посвистом ручья.

По весеннему лесу шли двое. В немецких маскировочных плащ-палатках, с автоматами на изготовку, они скользили след в след, по-звериному настороженно и неслышно.

Стоило переднему поднять руку, как задний замирал, мгновенно окаменев. Затем они вслушивались и снова скользили пятнистыми тенями по мирному лесу, налитому запахами созревающей земли. Уютному и тихому, с пересвистами птиц и чуть слышным ворчанием далекой орудийной стрельбы.

В балочке, на дне которой светлел ручей, передний остановился. Присел на корточки под сплетением корней поваленной сосны, откинул плащ-палатку, рябую, вымазанную глиной и жирной болотистой грязью. Вынул карту. Две головы в пилотках склонились над разрисованным квадратом бумаги.

Вот уже сутки, как старший сержант Орехов и ефрейтор Петухов идут к линии фронта, к своим, возвращаясь из дальнего поиска.

Два дня назад разведгруппа поползла к немецкой обороне. Ночь выдалась на заказ: темная, с частым дождем. Разведчики благополучно прошли в тыл. Пробрались через траншеи, спутанные проволокой и заваленные спиленными деревьями, которые еще не успели заминировать, перешли поле и добрались к лесу. Лес оказался редким и просматривался с шоссе, на котором гудели автомашины и шныряли полевые жандармы. Поэтому пришлось петлять, выискивать молодые рощи, где еще топор не успел с дотошной аккуратностью проредить подлесок.

Шли и тоскливо ждали, что заплещется в невидимых амбразурах пламя и полетят навстречу беспощадные очереди. Ждали короткого свиста мин, кваканья разрывов, ждали настороженного окрика часовых, сполошных ракет фельджандармов, злого лая овчарок, ждали…

И прошли. Тенями проскользнули линию обороны, миновали тыловые дозоры, патрули заградительных отрядов и оказались в немецком тылу.

Разведчики должны были разыскать расположение тяжелых батарей особого артиллерийского полка, переброску которого на этот участок фронта засекла воздушная разведка.

— Найти нужно, Орехов, — сказал командиру разведвзвода полковник Барташов. — Немцы их за семью замками упрятали…

— Может, их уже сняли с позиций? Пять дней прошло, как летуны засекли, а они и разу не выстрелили.

— Сняли, — невесело усмехнулся Петр Михайлович, провел пальцем по впалой щеке и неожиданно рассердился. — Я их, старший сержант, хребтом чую.

— Что же, они вслепую бить будут?

Барташов прошелся по комнате. В загородной вилле, где разместился штаб полка, окна были просторные, полы выложены узорным паркетом. На стенах висели гобелены и рога лосей.

— У них пристрелка в этих местах, может быть, еще месяц назад произведена… По чужой земле идем, старший сержант… Помнишь, что под Бишофсбургом было? Тоже решили, что немцы пристреляться должны, а они как ахнули… У Сиверцева целую роту как корова языком слизнула… Воевать осталось всего ничего. Обидно под немецкий снаряд попасть…

Воевать оставалось немного. Войска продолжали наступление. Брали один за другим немецкие города, покоряли ненавистную, недобрую фашистскую землю. Полыхали бои в Берлине, где из последних сил озверело защищались остатки гарнизона.

Войска Второго Белорусского фронта после выхода на побережье Балтики повернули на запад и теперь дрались в Померании, где группа армий «Висла» отчаянно пыталась задержать наступление русских на подступах к Ростоку. Подбросив с морских баз отряды моряков и тяжелую артиллерию, они создали перед наступающими огневую завесу, остановили дивизию и заставили батальоны закопаться в землю.

— Может, неделю всего и воевать осталось, — сказал полковник. — Ты не мудрствуй, Орехов. Ты узнай, где дальнобойные батареи поставлены. Надо им глотку заткнуть, а то кисло нам будет… Дня через три пойдем на штурм города. До этого срока координаты батарей должны быть у нас.

Орехов взял с собой Петухова и Попелышко. Четвертым шел радист, грузный и молчаливый парень, навьюченный рацией и батареями.

Разведчики миновали и вторую линию обороны. Затаившись в кустах, они долго смотрели на ровные линии проволочных заграждений, на бетонные строчки надолбов, стекающих с медленного пригорка, на траншеи, замаскированные ходы сообщения, по которым сновали немцы.

Орехов нанес систему обороны на карту, и группа пошла дальше.

Батарею тяжелых орудий, вскинувших в небо широкогорлые пасти, первым увидел Попелышко. В густом перелеске Юрка разглядел часового, кутающегося в шинель.

— Снять? — еле шевельнув губами, спросил он.

Орехов отрицательно качнул головой. Теперь, к концу войны, Николай стал умелым и осмотрительным разведчиком. Шумом и криком в разведке мало что сделаешь. Тише работаешь — больше толку.

— Ни к чему, — сказал Юрке Николай, когда разведчики попятились и отошли от часового. — Полежим часок и пойдем дальше тихо и спокойно. Гранатами батарею не прикончишь. Нам надо место определить и крестик на карте поставить. Потом пушкари блин сделают… На такую заразу не одну «катюшу» надо, а ты хочешь гранатами управиться.

Юрка сопел и косился на старшего сержанта, который на глазах изменился за последний месяц и чем-то стал походить на покойного Харитошкина. Во всяком случае, дотошности и въедливости у него прибавилось ровно вдвое.

Вот и сейчас старший сержант не удержался и поддел Юрку:

— Может, тебе неохота на земле лежать? Радикулит, может, опасаешься заработать?

Он приказал Юрке остаться для прикрытия радиста, а сам уполз с Петуховым к опушке, где находилась батарея.

Через час радист отстукал координаты, Орехов поставил на карте значок, и группа двинулась дальше.

Вторую батарею они обнаружили возле глубокого оврага. Здесь двухсотсемимиллиметровые гаубицы стояли под маскировочной сетью, укрытой нежной весенней листвой.

Беда случилась неожиданно. Когда засекли вторую батарею и стали отходить вдоль оврага, подмытый вешними водами край неожиданно дрогнул и стал сползать. Орехов тревожно оглянулся и увидел отчаянные глаза радиста, его скрюченные пальцы, рвущие податливую, еще не взявшуюся в рост траву. Земля сползала вниз, увлекая за собой радиста и рацию.

Тишину рассекла всполошная стрельба. Автоматы и пулеметы загородили дорогу разведчикам. Очереди на лету поймали радиста.

Разведчиков спасли кусты на краю оврага. Обдирая руки, натыкаясь на сучья, цепляясь за корни, они проползли сотню метров по чащобе, перебрались через илистый ручей, вскарабкались на противоположный склон и ушли.

Остановились на лесной опушке. За полем темнел острыми крышами силуэт одинокого фольварка.

— Шум вышел, — сказал Петухов. — Неладно… Кто знал, что этот чертов буерак осыплется? Зря парень погиб… Теперь облавой на нас пойдут.

— Надо ноги уносить, — отозвался Юрка. — Раз зацепили, не успокоятся, пока не найдут… С радистом шли, поймут, что к чему.

Все было верно. Разведка, обнаружившая себя, перестает быть разведкой. Она превращается в дичь, которую по всем правилам начинают загонять в ловушку. Надо было скорее уходить к линии фронта. Может, еще удастся ее проскочить, пока не настроена облава.

Орехов сорвал веточку и пожевал ее, терпкую от весенних соков.

— Уйти можно, — сказал он. — Только ведь еще батареи остались… Половины не выявили. С пустыми руками придем. Так ведь, Петухов?

Василий согласился, что возвращаться из разведки, не выполнив задания, — паршивое дело.

— Немцы тоже считают, что мы должны уходить к своим. Они усилят оцепление и выставят секреты, чтобы и мышь к переднему краю не проскочила… Если пойдем по их расчету, прямо в руки угодим.

— Куда ни кинь, везде клин, — согласился Петухов. — Обидно напоследок фашистам в лапы попадать. Срам чистый…

— Значит, надо идти так, как шли, — неожиданно заключил Юрка.

— Такого нахальства они от нас не ожидают, — усмехнулся Орехов.

Ночь они пересидели в кустарнике, а на знобкой зорьке стали подбираться к фольварку. Подходили осторожно, с подветренной стороны. На фольварке могла остаться скотина. Непоеная и некормленая, она издали чувствовала человека и поднимала истошный рев. Из-за такого пустяка недели две назад погибло шесть дивизионных разведчиков.

Фольварк оказался безлюдным. Разведчики миновали открытое поле и снова стали петлять по лескам и лощинкам, прощупывая полосу за линией обороны, где должны были стоять батареи.

Немцы искали их по всей округе. Заградительные отряды прочесывали леса, носились по дорогам на мотоциклах жандармы, таились секреты, рыскали эсэсовцы с овчарками.

Русские будто сквозь землю провалились.

Разве могло кому-нибудь прийти в голову, что они были в километре от штаба армии, устроившись под брезентом на полевом складе шанцевого инструмента под охраной немецкого часового.

— Надо было в вещевой забраться, — сказал Юрка, когда шаги часового удалились от них. — Там бы на матрасиках устроились, а тут от этих лопат на боках наверняка синяки будут.

— Помолчи, — оборвал его Орехов. — Может, сейчас в штабе на эти лопаты наряд выписывают. Будет тебе мягкая постелька, если саперы на склад за лопатами явятся.

Им повезло. Отсидевшись под охраной немецкого часового, они выскользнули из убежища и нашли еще две батареи.

— Порядочек, — сказал Орехов. — Вот теперь можно и до дому подаваться.

Разведчики выбрались из хитрой паутины траншей, ходов сообщения, постов и секретов второй линии и под вечер оказались в лесу. За лесом проходила линия фронта. Ночью ее можно будет перемахнуть. «Удачно вышло, — довольно подумал Орехов. — Жаль, радисту не повезло».

Николай шел первым. Неслышно отводил ветки, пригибался под деревьями, без шороха проскальзывал сквозь кусты. Уводил разведчиков в спасительную полутьму леса. Он то и дело оглядывался и махал рукой, чтобы Петухов и Попелышко прибавили шаг. Хоть у разведчиков было еще время из тех трех суток, о которых говорил полковник, Орехов любил, чтобы запас был всегда побольше.

— Не отставай, Попелышко, — Орехов оглянулся на разведчика, который зацепился маскировочной палаткой за острый толстый сук и никак не мог освободиться. — Чего копаешься?

Юрка повернулся, чтобы оборвать зацепившуюся палатку, но не успел этого сделать. Глаза его уставились в немыслимую точку в глубине леса, рот округлился, и редкие, жестоко выгоревшие ресницы недоуменно заморгали. Он забыл про палатку и автоматом бестолково, будто отгоняя комаров, махнул в сторону, где за деревьями, растягиваясь полукругом, скользили неясные тени.

«Немцы!» — не догадался, а ощутил Юрка неожиданную опасность.

У него было еще несколько секунд, чтобы спастись. Рвануть зацепившуюся палатку и кинуться в чащобу кустарника, к которому еще не успела подойти погоня.

Вместо этого Юрка путающимися, сбивающимися пальцами отцепил от пояса противотанковую гранату.

— Немцы! — отчаянно крикнул он. — Бегите, ребята! Бе-гите!

И кинул в ту сторону, где скользили тени, тяжелую ребристую гранату.

На это он истратил последнее мгновение, израсходовал без остатка тот крошечный шанс спастись, довоевать войну, который у него еще оставался.

Пока противотанковая граната, лениво кувыркаясь, летела к немцам, Орехов и Петухов успели упасть на землю.

Юрка упасть не смог. Плащ-палатка, зацепившаяся за сук ясеня, держала его, как в капкане. Автоматная очередь перехлестнула Юрку жгучими ударами. Он не успел вскрикнуть, не успел последний раз поглядеть на небо, не успел в мыслях попрощаться с отцом, с матерью, со Светланкой, с жизнью. Залитый кровью, провис он на суке, выронив из опущенных рук автомат. Немцы не понимали, что он мертв, и продолжали сечь его грохочущими очередями.

— Юрка! — отчаянно закричал Николай.

— Конец Юрке, — жестко сказал Петухов. — Убили его… Уходить надо.

Он прицелился, очередью срезал ближнего немца и потянул Орехова за рукав.

— Уходить!

Над головой врассыпную, веером, вперехлест метались автоматные очереди, вспыхивая синими огоньками, тюкали в деревья разрывные пули. И все-таки Петухов привстал и кинулся туда, где грохнула противотанковая граната, кинутая Юркой. Казалось, он не бежал, а, распластавшись, летел, почти касаясь земли. Выпустив наугад полдиска, Орехов кинулся за Василием.

Потом все смешалось. Выстрелы, взрывы гранат, чей-то тонкий крик, хриплая ругань, ожог в плече и незнакомые желтые глаза, в которые Николай на ходу ткнул прикладом.

Разведчики бежали, не разбирая направления, не отстреливаясь. Они просто удирали от погони. Как удирает олень от своры собак, как спасается от охотников обложенная со всех сторон лисица. Они прыгали через кусты, увязали в торфяных лужах, петляли в деревьях, скатывались с откосов, перемахивали через ручьи. Бежали до хрипа, до колотья в груди, до красного тумана в глазах.

Ушли. Замели, словно зайцы, следы в болотистой лощине. Закружили погоню в поросли ивняка, перебрались через какой-то дощатый забор, уползли по канаве и оказались в незнакомом лесу. Его прошли скорым шагом, удостоверились, что погоня потеряла след. Можно было немного передохнуть, перевести дух, сообразить, что делать дальше.

И вот сидели они в балочке под корнями и рассматривали карту. На ней зеленым клином растекался лес. Он начинался возле линии фронта и косо уходил к верхнему обрезу карты.

— Где же мы теперь? — спросил Петухов.

— Дьявол его знает, — ответил Орехов. — Если бы мы с тобой по азимуту удирали. Теперь хоть голову сломай, не догадаешься… Таких загогулин наделали, пока улепетывали, что и не сообразишь… Юрка-то как пропал! Мы должны были первыми немцев увидеть… Слышишь, Вася. Мы!.. Он ведь парнишка еще, пацаненок. Это я виноват. Нельзя его было задним ставить, в середине ему надо было идти…

— Зря ты себя виноватишь, Коля, — скупо сказал Петухов. — Война ведь, не в пятнашки играем. Разве всякую смерть отведешь? Она, ведьма, щелку найдет… Где мы сейчас?

Орехов ткнул грязным пальцем в острие зеленого пятна на карте.

— Похоже, здесь… Тогда ночью будем дома. — Палец его прополз к краю карты и нерешительно остановился. — Вот если сюда нас с тобой занесло, тогда и суток будет мало.

Он замолчал, затем добавил:

— Завтра к утру надо карту принести… Кровь из носу, а принести.

— Понимаю, — невесело откликнулся Петухов. — Надо принести, так принесем. Не будут же они из-за нас штурм откладывать.

— Ишь куда загнул, — взъерошился Николай. — Тоже мне штаб командования, наступление из-за нас отменяй.

Орехов наклонился. Лицо его оказалось возле глаз Петухова, и спекшиеся губы выдохнули полушепотом:

— Может, это последнее наступление, Вася. Не принесем карту, сколько ребят зря погробится. Понимаешь ты это?

— Почему же мне не понимать? — обиделся Петухов. — Ты что, считаешь, мне воевать охота? Да мне теперь эта война вот так! — Петухов резанул по шее ребром ладони. — Да будь она проклята, эта земля. Каждый вершок мы здесь кровушкой полили. За три месяца вдвое больше, чем за год, народу на ней поклали. Валом ведь валим напоследок… И Юрка вот не довоевал… Турнуть бы сквозь землю всякую войну без отвороту, а вслед за ней тех, кто чужими руками воюет, чужую кровушку льет, детей сиротит.

— Ладно, Василий, — Орехов положил руку на плечо Петухова. — Талы-балы разводить некогда. Двинем на восток, а там видно будет.

Двое встали и снова пошли по тихому лесу, напоенному соками пробуждающейся земли.

Весна шла широко и просторно. И не было ей никакого дела, что ожесточившиеся до предела люди подстерегают друг друга, бьют огнем, прячут в земле смертоносные мины, укрывая их только что народившейся зеленью, свиваются в смертельных схватках.

Петухов неожиданно остановился.

— Ты чего? — спросил Орехов, озираясь по сторонам. — Чего стал?

— Весна ведь на землю пришла… В эту пору мы в деревне ребятишками бегали березовый сок собирать… Весна, а мы с тобой, как волки одичалые, крадемся.

— Помолчи, Вася, — попросил Николай. Он шатался от усталости. Ноги налились чугуном. Сердце стучало то яростно, то вдруг затихало, будто съеживалось, проткнутое мгновенной острой болью. Ныло плечо, обожженное скользнувшей пулей. Если бы можно было выпустить из рук автомат, упасть на спину под первой же сосной, рвануть завязки палатки, пуговицы на заколодевшем от пота воротнике! Если бы можно было просто так лежать на спине и смотреть в небо, на котором лебедями провисли белые облака.

— Пойдем, — Орехов отогнал минутную слабость. — Рано нам с тобой весну встречать.

Ночью миновали лес, аккуратно шагая по фосфоресцирующему огоньку компаса. Когда высветлилось на востоке небо, разведчики оказались в лощинке, заросшей рябинником. Лощинка вывела их к приметной сосне, скособоченной взрывом. Неподалеку от сосны на взгорке темнела немецкая траншея.

— Вроде выходим, — облегченно сказал Николай. — Теперь нам пустячок остался: перемахнуть через траншею, чтобы карта уцелела… Она нас с тобой, Вася, в сто раз дороже.

— Пройдем, — Петухов стоял возле куста, придерживая гибкую ветку. Не хотелось выходить из-под укрытия леса. Не хотелось ползти по полю к немецким траншеям.

Он вздохнул, облизал губы и пересилил себя.

— Пройдем, — повторил он. — Сколько раз проходили, неужели сейчас не осилим?

Укрывшись в рябиннике, разведчики часа полтора наблюдали за окрестностями.

Утро было ясное и неподвижное. Тлели в низинах туманные дымки, голубело небо. Осторожно и нехотя, словно пробуждаясь ото сна, шелестели листья. Попискивала какая-то пичуга, и в болотистой лощинке негромко скрипел коростель.

Холодные линзы бинокля скользили по воронкам, по мягкой зелени полей, по взлобкам с распушившимися кустами, по брустверам траншеи, наискось пересекавшей поле. Задерживались на пупырчатых накатах блиндажей, обшаривали ходы сообщения, выискивали пулеметные гнезда и угадывали серый бетон дотов.

Орехов обстоятельно и настойчиво искал крохотную щелку, которая нужна была разведчикам, чтобы проскочить передний край.

Бинокль скользнул левее, и Николай увидел десяток солдат, которые расхаживали в рост по неглубокой траншее и укладывали ранцы, открыто поставив их на бруствере.

«Драпать собираются», — усмехнулся старший сержант. Правильно делают. Удирать все равно придется, так пусть хоть ранец будет собран. Вскинул его на плечи и чеши напрямик до дома. Барахлишко после войны пригодится. Немцам тоже довелось по горлышко войны хлебнуть. Немало ихних городов пожгли, деревень в прах разбили…

Странно было только, что немцы, собирающиеся удирать, находились в хорошем настроении. Они оживленно разговаривали, курили, помогали друг другу, хлопали по плечам.

По ходу сообщения шел офицер. Шел во весь рост, был виден по грудь. В бинокль Николай рассмотрел нашивки на мундире, Железный крест и витые погоны, сухой профиль и пилотку, натянутую на лоб.

«Сейчас он этим воякам перо вставит», — подумал Николай, разглядывая возню солдат, укладывавших барахло в ранцы.

Но тут произошло такое, что привело Орехова в совершенное недоумение. Бинокль бесстрастно и точно показал, как офицер приветливо поздоровался с солдатами, уселся на бруствер, закурил сигарету и начал какой-то разговор. Солдаты отвечали ему, продолжая укладывать ранцы. При командире они откровенно готовились к бегству в случае наступления русских. «Чертовщина какая-то», — удивился Николай и передал бинокль Петухову. Тот долго смотрел, растерянно чмокал губами и даже почесал один грязный сапог о другой.

Потом разведчики пошептались и решили не удивляться. Мало ли что приходилось им видывать. Может, этих солдат отзывают в тыл вместе с их командиром, а на их место придут другие.

Через полчаса солдаты из траншеи ушли, но на их место никто не пришел. Появилась долгожданная щель.

Орехов еще раз осмотрел участок траншеи, откуда ушли солдаты. Обычная немецкая траншея. Сделана наспех, без обшивки досками, без козырьков. Кое-где стенки обрушились, и траншея помельчала. В одном месте был виден провал бункера-убежища, в другом — пулеметное гнездо. В гнезде чернел ребристым стволом пулемет. Пулеметная лента сизоватой полоской свисала из патронника. Дуло задрано в небо. Пулемет, наверно, был неисправный, и немцы бросили его.

— Тихо как, — сказал Петухов.

Тишина в самом деле была необычной. Ни выстрела, ни уханья пушек, ни стрекотанья очередей, ни взрывов, ни гуденья самолетов. Выпадают иногда на фронте такие минуты, когда обе стороны замолкают. Такая тишина наступает перед схваткой.

Тишина… А в траншеях настороженно приникли к прицелам пулеметчики, чуть двигаются стволы пушек, подбираясь к цели сплетениями панорам, застыли у стереотруб наблюдатели, солдаты запотевшими руками сжимают винтовки и автоматы. Ждут короткой и страшной команды.

Нет, не верил Орехов тишине. Не верил брошенному в ячейке пулемету, не верил цепочке солдат, убравшихся с позиций. Не мог этому верить человек, воюющий четыре года. Он знал: дорого обходится на войне такая вера.

Поэтому разведчики ползли неслышно. Припадая к земле, они скользили, как ящерицы, от воронки к воронке, замирали, потерянно думая, что стук охолодевшего сердца слышен на сто метров вокруг. Глаза до рези всматривались в каждый бугорок. Скрюченные пальцы привычно хватались за землю. Мускулы дрожали от напряжения, по лицу лил едучий грязный пот.

Каждый одоленный сантиметр приносил облегчение и ужас. Облегчение потому, что был пройден, ужас — что впереди оставались еще многие тысячи этих страшных сантиметров.

Петухов полз впереди. Так предложил он сам. Карта была у Николая. Если разведчики наткнутся на немцев, у Орехова останется лишний шанс уйти. Они рассудительно учли этот шанс.

Солнце не спеша поднималось над горизонтом. Оно было огромным и оглушающе ярким. Бросало на землю тени от кустов, от сломанных деревьев, синевой задергивало выемки. Тени помогали разведчикам двигаться на открытой местности, на полосе, примыкающей к немецкой траншее. В пятнистых палатках они сейчас сами были как тени.

Чудо, что их еще не заметили!

Орехов полз и знал, что чудо на войне недолговечно. Так и случилось. Когда до траншеи осталось метров сто, Орехов увидел солдат, шагающих по ходу сообщения, который тянулся мимо воронки, где притаились разведчики. Минута-другая — и немцы увидят их.

Петухов попятился по-рачьи, выполз из воронки, видно высмотрев новое укрытие. Николай пополз вслед, и разведчики свалились в узкую щель. Это был ход в блиндаж. Из-за тяжелой двери слышалось пиликанье губной гармошки. В блиндаже были немцы. Уходить было некуда. Если выскочишь из щели, попадешься на глаза солдатам, которые шагают по ходу сообщения. Разведчики переглянулись и, не сговариваясь, прижались возле двери блиндажа.

Чуда не было. Дверь блиндажа заскрипела и распахнулась, открыв прямоугольный провал. Из него шагнул сутулый небритый солдат, прищурившийся от солнечного света. В руке у него была зажата губная гармоника, украшенная перламутром.

Увидев Николая, прижавшегося спиной к косяку, солдат недоуменно заморгал. Затем рот его расплылся в кривую улыбку, виноватую и неловкую.

Орехов взмахнул рукой. Тускло сверкнуло лезвие ножа. Солдат затряс головой. Лицо его стало серым, рот округлился, глаза уставились на нож. Губы что-то силились сказать, дрожали и не могли. Солдат вскинул руку с растопыренными пальцами. То ли пытался защититься, то ли прощался с утренним небом, которое принесло ему неожиданную смерть.

— Найн! На!.. — взревел он утробно и отчаянно.

Рука старшего сержанта опустилась, привычно выбрав место над левой ключицей, выпирающей из-под мундира. Нож вошел мягко, как в буханку хлеба.

Немец стал оседать под тяжестью удара. Пальцы слепо шарили по косяку, искали опору и не находили ее. Тускнеющие глаза уставились на Николая. Губы, наконец, шевельнулись, но в горле солдата что-то булькало и клокотало. Слов разобрать было нельзя. Их глушила розовая пена, взбухающая на губах.

Петухов нацелил автомат в глубь блиндажа, но оттуда никто больше не появился, не донеслось ни одного звука.

Разведчики перебрались через траншею в том месте, где лежал брошенный пулемет, и поползли по ничейной земле, искромсанной взрывами, опаленной, искореженной.

Было по-прежнему тихо. На небе величаво поднималось солнце, в блеклом поднебесье тронулся ветер, и из-за леса, как из гавани, стали выплывать белопарусные облака.

Разведчики ползли от воронки к воронке, от укрытия к укрытию. Обдирали руки, ушибались о черствые, замертвевшие глыбы. Спешили пройти оставшиеся сотни метров, спешили донести бесценную карту с крестиками отметок.

— Стой! Кто идет? — крик раздался так близко и громко, что Николай вздрогнул, а затем все запело, заиграло радостью: «Прошли! Живые прошли!»

— Свои! — Николай поднял голову и назвал пароль, полученный от полковника.

Часовой, окрикнувший разведчиков, встал метрах в двадцати на бруствере во весь рост. Фигура его отчетливо вырисовывалась на фоне неба. Орехов невольно зажмурился. Сейчас эту дуру снайпер срежет. Сейчас!

Он проворно прополз полдесятка метров. Потом не выдержал, крикнул зло:

— Ты чего выставился!.. Ухлопают ведь! Ложись…

Часовой в ответ засмеялся и безбоязненно шагнул навстречу разведчикам. Те смотрели на него снизу вверх, от земли.

— Вставай, ребята, хватит на брюхе елозить… Отползались!

Разведчики не поднимались.

— Скворцов, скажи им! — крикнули из окопа часовому. — Может, они еще не знают. Кончилась у нас, ребята, война!.. Совсем кончилась!

— Как кончилась? — Орехов сел и ошалело поглядел на часового. — Как это кончилась? Сдурели вы?..

— Ишь ты, какой на войну жалостливый, — засмеялся часовой. — Раз говорят, кончилась, так оно и есть. Ночью сдались немцы. Группа армий «Висла» капитулировала… С ноля часов ни одного выстрела. Вам что, пробки в уши забили? Вставайте же вы, черти сиволапые! Вот привыкли на пузе шастать…

Часовой весело выматюгался и полез в карман за табаком.

Петр Михайлович долго рассматривал карту, принесенную разведчиками. Она была измятой и волглой, с потеками болотной грязи, с жесткими торопливыми знаками.

— Основательно засекли, Коля, — сказал он. — Как вам только удалось таких зверей подкараулить? Запросто бы накрыли «эрэсами» и штурмовиками. Сплошняком бы подмели, под гребеночку…

Он вздохнул и, разыскивая коробку с папиросами, небрежно отодвинул карту на край стола. Угол ее провис, и Николай отчетливо увидел значок второй батареи, возле которой убили радиста. Дорогой кровью добытый штришок на бумаге. Вчера они с Петуховым готовы были ради этого раскрашенного листа смерть принять, а сейчас карта лежала, не нужная никому.

— Попелышко жалко, — сказал Николай. — Выходит, напрасно его убили. Без всякой пользы… Один он был у родителей… Теперь, наверное, радуются, что победа. Думают, что цел Юрка… Дорого нам, Петр Михайлович, победа досталась. Крепко ее теперь надо беречь.

Николай говорил неторопливо и тихо. Но слова в комнате с широкими окнами бухали и разлетались свистящими, раскаленными осколками. И осколки эти секли душу. Ту ее малую часть, которая еще уцелела, еще не окаменела на войне. Другую часть слова не прошибали. Для нее осколки нужны были стальные, всамделишные.

— Не ковыряй себя, не тревожь, — устало попросил командир полка. — Пройдет это. Не скоро, но пройдет. Должно пройти… Кончилась вот война, а муторно в голове, и руки не знают что делать, привыкли воевать. За главное дело это у нас было… Сегодня до десяти утра спал. В кровати, на простынях. Даже штаны снял… Ты, Коля, иди отдыхать. Теперь можно немного нам отдохнуть. Иди спать, старший сержант.

Заснуть Николай не мог. Поворочался на роскошной полосатой перине, которую разведчики постелили ему поверх тахты. Душная перина пахла чужим. Запах был застарелый, стойкий и назойливый, как комары. Он выгнал Николая из комнаты, где вдоль стен угрюмо темнели шкафы, на полу распластался затоптанный сапогами ковер, а на стене висела шитая бисером вышивка с надписью о почитании родителей. В углу стоял комод с выдвинутыми ящиками. Белело скомканное, перевернутое десятками рук барахло.

В комнате, где размещался разведвзвод полка, из каждого угла недружелюбно щурилась чужая жизнь.

На дворе Николай разделся до пояса, вылил на себя ведро воды из колодца. Стало легче. Он натянул на мокрое тело гимнастерку, ощутил на спине покалывающий холодок и прошел через двор. В угловой комнате солдаты из комендантского взвода праздновали победу. Они пригласили Николая выпить спирту. Орехов отказался и прошел в сад, где стояли линейки разлапистых яблонь с тугими, до звона набрякшими почками. Под шершавой кожурой почек были сложены лепестки соцветий, и непонятно было думать, что слабые лепестки, как придет им срок, разорвут жесткую оболочку и выглянут на свет.

Николай сидел на краю садовой скамейки, и в глазах его была щемящая, незащищенная тоска.

— Коля! — знакомый голос был как вздох облегчения, как вода, поднесенная к потрескавшимся от сухоты губам. — Я ищу тебя, а ты вон куда забрался!

Пальцы Вали прикоснулись к щеке. Прикосновение было настороженным. Николай улыбнулся и крепко прижал к себе девичью руку, чтобы успокоиться ее силой и теплом.

— Колючий какой, — сказала Валя. — Прямо ежик. Побрился бы по случаю, что война кончилась.

Она засмеялась, как всегда, переливчато и тихо. Смех коснулся Николая и согрел его.

— Щетину сбрить недолго, — сказал Николай. — Вот другое куда денешь!.. Я, Валенька, сегодня человека убил.

— Как убил? — не поняла она. — Немца, что ли?

— Человека, — повторил Николай. — Он ко мне с губной гармоникой вышел, а я его финкарем… Вот сюда ударил.

Николай распахнул ворот гимнастерки и показал пальцем ямочку над левой ключицей. Его собственная ямочка ничем не отличалась от той, куда он ткнул нож.

— Фашиста ведь убил, — сказала Валя, и Николай снова ощутил ее руку. Рука хотела успокоить, утешить, снять боль, которая плескалась в глухих словах Николая.

— Разве ты на войне одного убил? Сколько тебе пришлось на тот свет отправить?..

— Я ведь сегодня убил, Валя… Война кончилась. Нельзя уже было убивать, а я финкарем… Он на гармонике играл, рад был, что живым после войны остался, а я ему тут…

— Не надо, Коля. О другом теперь думают.

— Верно, — с усилием согласился Николай, отчаянно прогоняя из памяти хрипящий розовой пеной рот убитого, в котором потонули какие-то очень важные, очень нужные слова. — Будем думать, как нам теперь жить, с которого конца начинать.

— Начинать надо сначала, — рассудительно сказала девушка. — Война прошла, а жизнь осталась… Надо теперь жить.

Николай понял, о чем она думала. И о доме, который они построят, и о детях, которые у них родятся, и о заботах, трудных и приятных. С тем и пришла к Николаю и обрадовалась, что остался ей верным душой, надежным в любви.

Так думала бывший снайпер Валя Грибанова, ощущая рядом тугое, сильное плечо бывшего командира разведвзвода, Николая Орехова, ее Кольки. Самого дорогого, самого лучшего на свете.

Солдаты из комендантского взвода развеселыми голосами тянули «Катюшу». По дороге к разбитому фольварку брела немка с полосатым узлом на плече. Рядом с ней, испуганно оглядываясь, тащился белобрысый мальчуган. Надоедливо мычала в сарае некормленная скотина. Тонкий ствол брошенной зенитки вскинулся в небо, как колодезный журавель.

А Родина была невероятно далека. За двумя границами, за тысячами километров лежала израненная, опаленная огнем, спасенная родная земля.

1968

РАССКАЗЫ

ГОЛУБОЙ ПЕСЕЦ

Первая зимовка, на которую я попал лет двадцать пять назад, находилась в самом гиблом месте, какое только можно было найти на побережье от Ямала до Канина Носа.

С одной стороны — галечная отмель и темное Карское море с серыми льдинами, застрявшими на мелях; с другой — желтое тундровое болото. К этому надо добавить сумасшедший «сток» — восточный ветер. Как сейчас помню: когда он дул, бревенчатые стены избушки гудели, будто пустая железная бочка. «Сток» начисто сдувал снег с галечной отмели и наметал его у избушки такими сугробами, что нам приходилось вылезать на свет через печную трубу.

В болоте, которое начиналось в полусотне шагов от зимовки, рождались, наверное, все комары, которые обитают в Большеземельской тундре. Их были миллионы, мириады, несметные полчища; они плыли в воздухе, как едкий сизый дым.

И пищей для этих кровопийц служили мы, обитатели избушки. По моим расчетам, нас должно было хватить на прокормление комаров ровно на неделю; и я до сих пор удивляюсь, как я мог прожить на зимовке столько времени и даже прибавить в весе.

Вдобавок ко всему какой-то чудак назвал нашу зимовку Лебединый Ключ. Могу поклясться, что я так и не разыскал никакого ключа, а вместо лебедей видел только нахальных чаек.

Справедливости ради надо сказать, что осенью здесь выпадали деньки, каких вы не увидите ни в Крыму, ни в Минеральных Водах. Над морем в полнеба пламенели холодные закаты, и солнце казалось таким близким, что протяни руку — и достанешь. Кричали гуси, улетавшие на юг; тронутая морозом брусника терпко таяла во рту, и под ногами хрустел молодой ледок, тонкий, как оконное стекло.

Когда утихал проклятый «сток», можно было вдоволь бродить с ружьем по снежной тундре, чистой, будто накрахмаленная простыня.

Жили мы на зимовке вдвоем. Я, Захар Петрович Варзугин, радист, и метеоролог Яснов Геннадий Львович.

На зимовку я попал, мягко выражаясь, в силу вынужденных обстоятельств. Я служил старшим радистом на гидрографическом судне «Альбатрос». Место было хорошее. И вдруг оказался на мели. Встретил как-то в порту дружка. Засиделись мы с ним за столом ровно на сутки больше, чем положено, и «Альбатрос» ушел в рейс без старшего радиста. Свои вещички я нашел у коменданта порта, который встретил меня не так, как отец встречал в старину блудного сына. Я и не обижался. Отстать от корабля — последнее дело.

Неделю я обивал пороги в отделе кадров, пока там поверили моему раскаянию, оставили в системе и послали радистом на эту зимовку.

В отделе кадров я и встретился с Геннадием Львовичем, высоким, представительным мужчиной лет сорока, в белых бурках и в кожанке. Волосы светлые. Прическа с пробором, как у министра иностранных дел.

Я сначала подумал, что он большой начальник, и даже хотел со своим делом к нему обратиться.

Работал Геннадий Львович метеорологом в средней полосе. На Север приехал впервые. Вот его и сунули начальником зимовки Лебединый Ключ. Кадровикам хоть пять проборов на голове сделай, все равно не угодишь.

Работа на зимовке была обычная. Три раза в сутки — наблюдение за приборами, сеанс радиосвязи и дела по хозяйству. Вроде и просто, а к вечеру каждый день — в мыле, словно на тебе черти воду возили.

Конечно, на таких зимовках хозяйственные дела поровну делят. Но у нас, помню, ничего не вышло. Раз Геннадий Львович взялся готовить обед и сжег почти полкубометра дров и пару литров керосина. Я прикинул, что при такой норме нам дров хватит до февраля, а керосина — до Нового года, и решительно заявил, что сам буду готовить обед. Конечно, Геннадий Львович — человек на Севере новый, а я к тому времени уже успел на своей шкуре попробовать, что значит остаться без дров и без керосина, когда задует «сток».

Отрывать от снега избушку и метеоплощадку приходилось тоже мне одному. Хотя начальник из себя мужик в теле, плотный, и силы у него было не меньше, чем у меня, но в такие дни его всегда забирал радикулит. Хитрая болезнь — радикулит… Навалится в самое неподходящее время — и баста!.. Начальник обматывал себя пониже пояса шерстяным шарфом и ложился в постель, а я брал лопату, привязывался к тросу и отправлялся на метеоплощадку выкапывать из сугробов приборы. Если бы не трос, меня пурга, наверное, раз двадцать бы утащила в тундру. Цепляешься, бывало, за трос и все думаешь: какие же хитрые болезни на свете бывают! Вроде радикулита…

Вам, конечно, интересно узнать, почему я безропотно подставлял свою шею начальнику и ворочал работу за двоих?

Хотя шея у меня и до сих пор крепкая, но подставлять ее я не большой охотник. А тут причина была тонкая, особая.

У каждого человека есть свои недостатки. И когда живешь вдвоем в избушке среди тундры, к этим недостаткам надо относиться бережнее, чем к капризам любимой девушки. Я мог наплевать на его радикулит. Пусть бы он тащился сам в пургу к приборам. Но мне все равно пришлось бы идти вместе с ним. Меня-то никакая пурга от троса не оторвет. А вот в нем я не был настолько уверен. Случись с ним какая-нибудь беда, мне же новая забота.

Кроме того, я хотел возвратиться с зимовки чистым, так как наверняка знал, что при одном худом слове начальника места старшего радиста на «Альбатросе» мне не видать.

В моем характере тоже была одна довольно крупная трещина. И откуда она появилась, ума не приложу! В общем, когда меня приятели угощали, я не отказывался и сам в долгу не оставался. Да и здесь, на зимовке, я не любил оставлять про запас ту чарку, которая имелась в полярном пайке.

Геннадий Львович, видно, решил, что человек я не надежный. Спирт он спрятал в свой шкаф и ключи положил в карман.

— Так лучше будет, Захар Петрович, — сказал он мне.

Я с начальником спорить не стал, хотя он был, по-моему, не прав. Ведь я выпивал рюмку-другую только по случаю хорошей погоды, удачной охоты и легкого настроения. Когда дует «сток» и на душе кошки скребут, я капли в рот не возьму. Лучше уж пойду с лопатой снег разгребать.

На зимовке я понял, почему Геннадия Львовича на Север потянуло: деньги он приехал зашибать, за длинным рублем погнался.

Он и не скрывал этого.

— Думаю, Захар Петрович, лет пять здесь покрутиться и двадцать тысяч на книжку положить. Потом куплю дачу и буду клубнику разводить. Одобряешь?

— Размах у вас большой, — усмехнулся я, — сразу на двадцать тысяч. Я на Севере лет десять с лишком обитаюсь, а вот насчет этих самых тысяч у меня что-то не получается.

Геннадий Львович посмотрел на меня и легонько по горлу щелкнул: дескать, прикладываешься.

— Зря вы так про меня думаете. Сестра у меня с тремя ребятишками. Муж помер, вот и мается. Ребят надо до дела довести. Бедовые растут огольцы. По две пары ботинок на лето припасаю… Старшему, Леньке, прошлый год баян купил. Играет, сукин кот, аж душа заходится!

— Можно было бы и себе кое-что отложить, — сказал Геннадий Львович и стал раскладывать пасьянс.

Пасьянсов этих он знал уйму: и «Наполеон», и «Балерина», и «Чайная роза»… Смешно, конечно, на зимовке пасьянсы раскладывать, но у каждого своя утеха.

После пасьянса он взял бумажку и высчитал, что двадцать тысяч он накопит через четыре года и три месяца. Против арифметики не попрешь. Да и какое мне дело до этих тысяч?! Пусть копит.

— Сверх того у меня будет еще некоторая сумма. — Геннадий Львович записал что-то на своей бумажке.

— Если вы премии считаете, то не советую. Премии у нас дают только по случаю полного солнечного затмения.

— Нет, не премии. Я думаю промышлять песцов, — ответил он мне.

Сказано-то как было! Промышлять песцов! Не охотиться, а промышлять.

С зимы он начал охоту. Как хороший день, так ружье на плечо и на лыжах в тундру. Но с ружьем песца не скоро добудешь. На песца надо капкан ставить или па́сти. Капканов у нас не было, а па́сти Геннадий Львович делать не умел.

Да и охота у начальника скоро закончилась. Песец — тварь хитрая. Будет тебя по тундре кружить и уйдет из-под носа. Да не просто уйдет, а оставит измочаленного до седьмого пота километрах в десяти от зимовки. Иногда чуть не на карачках на зимовку приползешь.

Геннадий Львович человек был осмотрительный. Дальше чем километра за три от зимовки не уходил. При такой охоте много не напромышляешь.

Помню, что за все время добыл он штук трех недопесков. Невелик капитал за них получишь.

Однажды ушел начальник на охоту, а к полудню пурга разыгралась. Темень, хоть глаз выколи, ветер будто взбесился.

Зажег я смоляную бочку, ракеты стал давать. Но это все словно мертвому припарка. В такую пургу один из тундры не выберешься.

Честно сказать, похоронил я в тот день Геннадия Львовича. Спасся он просто чудом. Его полузамерзшим подобрал ненец-охотник Яртико Выучей и, когда пурга утихла, привез на зимовку. Яртико отдал Геннадию Львовичу свой совик, а сам остался в малице. Я еле оттер тогда начальнику отмороженные ноги и до сих пор не могу понять, как он пережил в тундре эту страшную пургу.

С тех пор Геннадий Львович больше ружье чистил да, сидя у печки, о песцах говорил, чем охотился.

Мечтал он добыть голубого песца. Серебристо-дымчатую шкурку, с пышным подшерстком, легким, как гагачий пух.

Цену он ей знал лучше агента «Заготпушнины».

Яртико стал наезжать к нам на зимовку. Охотился он километров за пятьдесят, и по здешним местам мы были ему ближними соседями.

Веселый парень был Яртико. Отмахав на оленях полсотни километров, он вваливался к нам в избушку, не стряхнув даже снег с совика.

— Охэй! — Он щурил узкие глаза. — Здравствуй, начальник, здравствуй, Захар!.. Быстро ехал, торопился, как молодой бык.

Яртико сбивал на затылок лисий капюшон, вытаскивал трубку и усаживался на полу возле печки.

Я ставил на плиту большой медный чайник и доставал банку сгущенного молока.

Геннадий Львович, поглядывая сверху вниз на черноволосого Яртико, рассказывал ему все новости, какие нам удавалось выловить в эфире.

К этому времени закипал чайник. Геннадий Львович наливал мне и Яртико спирт. Всегда одну и ту же порцию — сто граммов. За все время и капли не перелил. Прямо не человек, а мензурка.

После чая Яртико посвящал нас в тундровые новости.

— Песец созрел… Теперь густо в ловушки идет. Я свой план уже два раза выполнил. Человек из города в колхозе был. На меня стеклянным глазом смотрел. Председатель сказал, что Яртико теперь в газете увидят. И нос, и глаза, и малицу — все увидят.

Хороший был охотник Яртико Выучей, но и говорить он был мастер.

Выпив почти в одиночку медный чайник, он потел так, что из-под малицы шел пар.

— В колхоз доктор приехал. Хабеня — русская девушка. У нее малица белая, как снег, и тонкая, как олений волос.

— Это халат, а не малица, — уточнил Геннадий Львович.

Яртико вежливо согласился с начальником:

— Пускай халат… — И продолжал свой рассказ: — К ней лечиться все ходят… Яртико тоже пойдет. Осенью олень копытом по голове стукнул. Искры из глаз вылетели большие… с телячью шкуру. Теперь в голове комар пищит.

Яртико учил нас сушить меховую одежду, починять нарты, делать струганину из мороженой рыбы.

Переночевав, он исчезал, незаметно оставляя для нас оленью ногу или десяток мерзлых омулей.

На вторую зиму с ним случилась беда.

— Яртико совсем помер. Волк ему голову отгрыз, — сообщил молодой ненец, заехав на зимовку с этой новостью, хотя ему пришлось дать крюк километров полтораста.

Оказалось, что во время осмотра песцовых капканов на Яртико набросился одичавший от голода тундровый волк. От неожиданного нападения Яртико выронил ружье и схватился за нож. Почти без памяти, с громадной рваной раной на шее и правом плече, он добрался до чума. На его счастье, в чуме оказались пастухи оленьего стада. Они и отвезли полуживого охотника в поселок к молодому доктору.

Видно, волк все-таки не успел отгрызть Яртико голову, потому что месяца через три мы услышали знакомый голос:

— Охэй! Здравствуй, начальник! Здравствуй, Захар!

На этот раз Яртико не стал слушать новостей, а сразу, с ходу начал рассказывать, как его лечил молодой доктор, хабеня… Марья Николаевна.

— Лучше лечил, чем самый большой тадибей — шаман. Когда Яртико жарко было, словно в брюхе костер жгли, доктор плакал. Так ему было жалко. Когда Яртико выздоравливал, доктор песни пел, смеялся…

Яртико скалил желтые гранитной крепости зубы, щурил глаза так, что оставались щелки уже, чем лезвие ножа, и восхищенно цокал языком.

— Хороший, однако, доктор!.. Каждый день новый бинт мотал…

— Как же на тебя волк напал? — спросил Геннадий Львович.

— Сзади прыгнул… Малицу прокусил. Очень голодный был, наверно. Прямо за шею схватил. Я очень испугался, совсем помер. Очень жалко себя стало… Крови много вышло. Малица была мокрая, как оленьи копыта… Потом волка ножом достал. Хабене Марье Николаевне подарок теперь будем давать.

— Какой подарок?

— Никто в тундре такого подарка не делал. Один Яртико сделает. Яртико — большой охотник, у него глаз, как у сапсана, а шаг легкий, как гусиный пух. Яртико много будет по тундре ходить, много песцов убьет…

Он подошел и засунул руку под малицу.

— Гляди, начальник! Гляди, Захар! Вот какой подарок я хабене делаю.

Он выхватил руку из-под малицы, и вместе с ней вылетело большое серебристо-дымчатое облако и мягко легло на стол.

Голубой песец! И такой, что встречается один на многие тысячи. Густой мех переливался мягкими волнами. На спине широкой полосой темнела пушистая дымка с седыми искрами, и пышный хвост плавал в воздухе.

Хотя я не особенно разбираюсь в мехах, тут почувствовал, что такая красота не часто встречается в тундре.

У Геннадия Львовича загорелись глаза. Тонкими руками, на которых синели вены, он перебирал дымчатые ости, мял подшерсток и оглаживал легкий хвост. Подняв мех и медленно поворачивая его перед лицом, он дул на него, трубочкой вытягивая губы, прижимал его к гладко выбритой щеке.

— Это же целое богатство, Яртико, — хрипло, словно его вдруг схватили за горло, сказал Геннадий Львович. — И ты хочешь его отдать просто так, задаром?

Яртико кивнул головой, подтверждая, что именно так он и собирается сделать.

— Я ведь тоже мог тебя вылечить… Может, снова волк на тебя нападет… Хабеня не возьмет у тебя этот мех… Ты отдай его мне, Яртико.

Геннадий Львович, не выпуская из рук шкурку, торопливо выдвинул из-под кровати свой чемодан.

— А хабене вот это подаришь. — Он откинул крышку чемодана и ткнул в руки Яртико дорожный несессер из тисненой кожи с никелированным замком.

Круглая физиономия Яртико многократно отразилась в блестящих гранях стаканчиков, мыльниц, чашечек.

Соблазн был велик. От напряжения на лбу Яртико заблестели мелкие капельки пота, и он облизал пересохшие губы.

Геннадий Львович ждал, подавшись вперед, словно собака на стойке. Я видел, как вздрогнула его рука, зажавшая голубого песца.

Мне было противно смотреть, как он, знающий человек, начальник зимовки, старается выманить у Яртико драгоценный мех, всучив ему безделушку.

Но Яртико устоял.

Он отодвинул в сторону несессер, взял голубого песца и спрятал его под малицу.

— Нет, Яртико подарит доктору голубого песца, — твердо сказал он.

На щеках у Геннадия Львовича выступили круглые, с трехкопеечную монету, розовые пятна. Мелко звякала в его стакане серебряная ложка.

После чая Яртико стал прощаться.

— Прогуляюсь, пожалуй, по тундре, — Геннадий Львович надел доху. — Может быть, и мне голубой песец попадется. Ты подвезешь меня, Яртико?

Глаза у него были холодные и жесткие.

— Захар Петрович, принеси мне пачку патронов, — попросил он меня, осматривая охотничью винтовку.

Когда я возвратился с патронами, Геннадий Львович и Яртико стояли уже у дверей.

Тонкий хорей взметнулся над спинами оленей. Нарты легко тронулись с места. Взлетела из-под полозьев сухая снежная пыль, закачались ветвистые рога.

Я смотрел вслед убегающим нартам.

Геннадий Львович сидел позади Яртико. Его серая волчья доха выделялась на снегу грязным пятном. Тонкий ствол винтовки торчал возле плеча.

Помню, по спине у меня прошелся тогда неприятный холодок, хотя причин для этого не было никаких.

Когда нарты скрылись за первым поворотом, я вернулся в избушку и занялся уборкой. Подметая пол, я случайно стукнул щеткой по дверце шкафчика, находящегося в ведении начальника зимовки. Дверца тихо открылась.

Это меня удивило. Дело в том, что в шкафу хранился запас спирта и шкаф Геннадий Львович всегда запирал на замок.

Греха таить нечего, не раз я проверял аккуратность начальника. Потом убедился, что это совершенно бесполезно.

Я полюбопытствовал и открыл дверцу. Три бачка со спиртом стояли на месте. Кажется, там раньше было еще несколько бутылок со спиртом. Где же они?

Последний раз Геннадий Львович открывал шкаф неделю назад, когда я возвратился с метеоплощадки иззябший, как тундровая мышь. Потом шкаф был заперт. Это я знал наверняка.

Сегодня, занявшись голубым песцом, начальник забыл угостить нас спиртом. Может быть, он его открывал, когда я уходил за патронами?

Кружки на столе спиртом не пахли.

Я придумал бы что-нибудь, но подошло время радиопередачи.

Геннадий Львович возвратился часа через четыре. Румяный от мороза, и глаза веселые. Меня даже по плечу похлопал. Видно, что у человека хорошее настроение.

Он бросил на стол пару куропаток.

— Вынеси на снег, завтра на обед зажарим.

Я понес куропаток в «ледник», в темный закуток, где у меня стоял ящик, набитый снегом.

Когда я возвратился, начальник сидел возле печки и отогревал руки.

— Промерз как собака. Где-то весна, а здесь холод, словно в преисподней. Пожалуй, еще «сток» задует.

— Нет, метеосводка хорошая. — Я наклонился к печке, чтобы подкинуть дров.

Геннадий Львович обнял меня за плечи.

— Сейчас самая лучшая метеосводка на Южном берегу Крыма… Осталось нам с тобой, Захар Петрович, еще четыре месяца и двадцать дней… Потом Лебединый Ключ к черту, и да здравствует Черное море!.. Еще один заход на пару лет — и дача с клубникой будет у меня в кармане.

Я повернулся к Геннадию Львовичу, уловив знакомый запах. Пахло спиртом.

Я могу спутать аромат духов «Красная Москва» с ароматом тройного одеколона, но запах спирта отличу от любого другого даже тогда, когда мне завяжут глаза и засунут в нос ватные тампоны.

Мой начальник сегодня пил спирт. Это было так же верно, как то, что я сидел на корточках возле печки и запихивал в нее мерзлое суковатое полено.

Мой нос меня выдал.

Геннадий Львович откинулся на спинку стула и расхохотался сухим смехом, похожим на звук разрываемой парусины.

— Почуял, старина… Чутье, брат, у тебя на этот счет блестящее! Да, хлебнул немного с мороза. Ладно, тебя не обижу.

Он подошел к шкафу и налил мне полный стакан спирта. До краев налил. Я даже боялся, что он расплескает.

Честно сказать, первый раз мне захотелось отодвинуть в сторону угощение. Нутром я чуял: подлый этот стакан, налитый до краев.

Но я выпил…

Яртико словно в воду канул. Он не заехал на зимовку на обратном пути из поселка, не приехал, как обычно, за новостями и не подавал о себе никаких вестей. Когда я заводил о нем разговор, начальник отмалчивался.

Однажды в конце зимы выдался тихий день. Из-за горизонта, затянутого студеной дымкой, вылезло солнце, большое и оранжевое, похожее на апельсин, завернутый в папиросную бумагу.

Я взял лыжи и отправился на охоту. Снег был плотный, утрамбованный ветром, с мелкими острыми застругами, на которых лыжи разъезжались в разные стороны. Я быстро бежал по тундре, читая на ходу еле заметную путаницу куропаточьих следов и до боли в глазах высматривая охотничью добычу.

Километров через пять я взял восточнее, к гряде темных горбатых камней, удивительно похожих на караван верблюдов, расположившихся на отдых.

Начался пологий подъем. Наст был запорошен снежной пылью, заструги кончились, и лыжи мягко шуршали, оставляя позади ровные следы.

Отчетливую строчку свежего песцового следа я увидел километрах в трех от «верблюдов». След вел прямо к каменной гряде.

Было похоже, что там песец ляжет в снег, забившись в затишке. Ноги понесли меня, как молодого оленя. Я взял ружье на изготовку: в любое мгновенье можно было увидеть пушистый белый комочек, в который надо попасть с первого выстрела.

След сделал несколько петель и повернул к крайнему камню. Я стал осторожно подкрадываться к добыче.

Выстрел так неожиданно расколол тишину тундры, что я невольно вздрогнул и остановился. Неужели я нечаянно нажал спуск? Нет, патрон был в патроннике.

Из-за камня появился человек в малице. Мне было видно, как он нагнулся и поднял белый пушистый комок.

Это был «мой» песец.

Охотник не замечал меня, и я подкатился к нему метров на пятьдесят.

— Удачной охоты!

Человек в малице повернулся.

— Яртико! — узнал я его. — Здравствуй, друг! Почему ты так долго к нам не приезжаешь?

Яртико хмуро поздоровался и сказал что-то насчет плохой охоты и множества дел.

— Ты совсем нас забыл, Яртико, — я покачал головой. — Как твое здоровье? Или опять тебя олень по голове копытом стукнул?.. — попробовал пошутить я.

— Нет, Захар, никто не стукнул, — тихо ответил Яртико. — Только все равно голова у меня плохая…

Охотник не улыбался. На его сухом, обветренном лице прорезались новые морщинки. Черные глаза смотрели на снег так упорно, будто Яртико потерял трубку и теперь разыскивает ее.

Очевидно, с ним что-то случилось. В таких случаях лучше не задавать лишних вопросов. Если захочет, сам расскажет. Если промолчит — значит, так надо.

В затишке возле камня стояла оленья упряжка. Олени терлись друг о друга мерзлой шерстью и тихо хоркали. Рядом с нартами в плотный сугроб был воткнут хорей, до блеска отполированный жесткими руками Яртико.

Я вытащил жестяную коробку с табаком. Яртико набил трубку и уселся на нарты.

Синие струйки дыма таяли в морозном воздухе. Возле наших ног лежал убитый песец. Тонкая красная льдинка замерзла на оскаленной пасти.

Когда Яртико поднялся с нарт и взял в руки хорей, я пригласил его заехать к нам на зимовку.

Он посмотрел на меня в упор настороженными глазами. Припухшие от ветра веки часто мигали.

— Нет, Захар, не поеду на зимовку, — сказал мне Яртико и, помолчав немного, тихо добавил: — Начальник — худой человек.

Вот и все, что мне удалось узнать. Опершись на лыжные палки, я глядел вслед нартам Яртико до тех пор, пока они не скрылись за увалом.

«Худой человек» — это в тундре не шутка. Зря не скажут.

Всю обратную дорогу я ломал себе голову, пытаясь сообразить, что же произошло между начальником и Яртико.

Я мог, конечно, прямо спросить об этом у Геннадия Львовича. Когда живешь вдвоем на краю света, в этих делах церемониться нечего. Но я знал наверняка, что ответ Геннадия Львовича только запутает меня.

Поэтому я стал чаще бродить по тундре, надеясь снова встретить Яртико. Несколько раз я видел следы его нарт у «верблюдов», в лощине у озера. Ближе пяти километров к зимовке они не подходили. Яртико явно избегал нас.

Однажды, когда я пошел на охоту, километрах в двух от зимовки у лыжи лопнул ремень. Выругавшись с досады, я кое-как связал его и повернул обратно.

Когда я открыл дверь, меня встретили испуганные глаза Геннадия Львовича. Он попятился к своей кровати и расставил руки, стараясь загородить от меня то, что лежало на зеленом одеяле из верблюжьей шерсти.

На полу стоял объемистый чемодан начальника с откинутой крышкой. На кровати, на стульях, на низеньком шкафчике я увидел разложенные меха. Шкурки песцов, похожие на свежевыпавший снег, свешивали пышные хвосты с верблюжьего одеяла, меха были перекинуты через спинку стула, мягкой грудой сложены на шкафу. Лишь три недопеска, самолично добытые Геннадием Львовичем на охоте, были брошены на пол возле кровати.

Криво улыбаясь, начальник опустил растопыренные руки и пошел ко мне. Я заметил, как его глаза метнулись по стене, где висела охотничья винтовка.

Я положил руку на приклад своего ружья и на всякий случай так поправил его, что дуло стало смотреть на Геннадия Львовича.

Начальник остановился. В горле его что-то заскрипело, словно там терлись друг о друга сухие голыши. Я догадался, что Геннадий Львович смеется.

— Удивлен? — спросил он, усаживаясь к столу.

Глаза его не смеялись. Геннадий Львович смотрел на меня со страхом и ненавистью, словно тундровый волк, угодивший в капкан.

— Где вы взяли эти меха? — спросил я, хотя вопрос был явно лишним.

На кровати лежал голубой песец. Тот самый, которого Яртико хотел подарить врачу.

— Достал у охотников. — Геннадий Львович безуспешно пытался взять себя в руки. Глаза его бегали по сторонам.

— Вы же знаете, что скупать меха запрещено. Охотники должны сдавать их на факторию «Заготпушнины». — Я показал на голубого песца. — У Яртико купили?

— Да, голубой песец и кое-что у Яртико… Почему вы мне устраиваете допрос? — Геннадий Львович справился с собой и перешел в наступление.

— Чем вы расплатились за меха?

— Какое ваше дело? — закричал он. — Я не обязан давать отчет! Приказываю вам немедленно отправиться на метеоплощадку и снять показания приборов!

Теперь он взял себя в руки. На его выбритом лице не дрогнул ни один мускул. Только глаза постепенно меняли цвет. Они словно линяли, становясь из бледно-голубых серыми, свинцовыми.

В перепалках я тоже бывал. Как говорится, топор на ногу обувал, а топорищем подпоясывался. Я знал, что такое дисциплина на зимовке и что значат для меня такие глаза начальника.

— Показания приборов я сниму тогда, когда это положено по расписанию, — стараясь говорить как можно сдержаннее, ответил я. — Но знайте: сегодня же я передам радиограмму, что вы незаконно скупаете меха у охотников. Скупаете их за спирт.

Удар попал в цель. Геннадий Львович даже дернулся, словно его ткнули шилом.

— За спирт и за меха вас по головке не погладят, — спокойно закончил я и сел на стул возле дверей. — Вы узнаете, что бывает с такими скупщиками пушнины.

Теперь мне все стало понятно. Тот раз Геннадий Львович споил в тундре Яртико и забрал у него меха. И голубого песца и все остальные, которые охотник вез сдавать на факторию.

Геннадий Львович струсил. Я видел, как задрожала его рука, положенная на стол, как на виске забилась жилка и мелкая испарина выступила на лбу.

— Захар Петрович… Я завтра все отдам Яртико. Я сам разыщу его в тундре… Все меха отдам…

Он юлил передо мной, заглядывал в глаза, умолял все забыть. Он готов был поцеловать полу моей малицы, если бы я, пожелал этого.

А мне хотелось стукнуть прикладом по редким рыжеватым волосам с аккуратным пробором. Я велел ему сложить меха в брезентовый мешок и подать его мне.

Комкая в руках дорогие шкурки, он стал запихивать их в мешок. Недопесков он не положил.

— Это мои… Сам добыл… своими руками, — свирепо сказал он.

— Ладно, оставляйте! — Мне хотелось скорее кончить эту историю.

С мешком в руках я попятился и, выскочив в коридорчик, накинул на дверь щеколду. Через секунду дверь вздрогнула от тупого удара.

— Буду стрелять! — крикнул я.

За дверью стихло.

Разыскав запасной ремень, я быстро пристроил его к лыжам и вышел наружу.

Пятьдесят километров по тундре — это штука трудная. Лыжник я неплохой, но уже через три часа почувствовал, что брезентовый мешок с песцовыми шкурками потяжелел, словно туда положили полдюжины кирпичей.

Под лыжами шуршал сухой снег. Фиолетовые тени лежали в глубоком следу нарт. Я знал, что это след Яртико, и шел по нему, направляясь в тихую бесконечную тундру, такую белую, что и сквозь дымчатые очки было больно смотреть на нее. След должен был привести меня к чуму Яртико, затерянному где-то у сверкающего горизонта.

Это было сумасшедшее дело — отправиться в тундру почти наугад с куском вареной оленины и несколькими сухарями в кармане. Стоит подняться ветру, поземка заметет следы нарт, и тогда я уже никогда не найду чум Яртико. И вряд ли возвращусь на зимовку…

Но мне надо было найти Яртико. Ведь мой начальник его не только обобрал — он его веры лишил, в самую душу человеку плюнул.

С Геннадием Львовичем я успею посчитаться, с зимовки он никуда не денется. Смелости у него только на мелкую пакость хватит. Наверное, без меня что-нибудь в рации колупнет, чтобы связь нарушить…

Ноги становились все тяжелее и тяжелее. По моим расчетам, я уже должен был подойти к чуму. Но чума не было, и след нарт по-прежнему вел меня в тундру, словно поводырь слепца, который не видит конца своего пути.

Вдруг я ошибся?.. Может быть, это след других нарт, а не нарт Яртико?

— Охэй! — послышался далекий крик.

С пологого холма мчалась оленья упряжка. Олени на бегу смешно, словно молодые телята, выкидывали в стороны мохнатые ноги.

— Яртико! — Я узнал упряжку раньше, чем разглядел человека в тяжелом совике.

В дымном чуме, где под закоптелым котлом озорно трещал тальник, я отогрелся и пришел в себя.

— Возьми своих песцов, Яртико.

Я вывалил их мягким пушистым водопадом на выщербленные половые доски чума. Яртико нагнулся и бережно взял темными, заскорузлыми пальцами драгоценную шкурку голубого песца. Он привычно встряхнул ее, и дымчатое облачко пробежало от острой морды до пышного хвоста. Яртико встряхнул мех еще сильнее, словно хотел сбросить с него что-то невидимое, портившее его.

— Мой песец, — тихо сказал он. — Зачем привез?

— Тебя обманули, Яртико. За бутылку спирта отняли у тебя голубого песца и все меха, которые ты добыл. Это сделал худой человек, Яртико. Но мы не дадим тебя в обиду…

Здорово я тогда говорил! Я знал, что мои слова нужны Яртико, что они должны возвратить ему веру в то большое, что пришло в тундру вместе с советской властью; вместе со мной, Захаром Варзугиным, который сейчас, здесь, у костра, выступал ее полномочным представителем. Яртико пристально смотрел на меня, согласно кивая. Я видел, как глубокие морщинки на его темном, с лета не мытом лице словно разглаживались при каждом моем слове.

— Захар — хороший человек… Он большой друг Яртико, друг всей тундре.

Вот что сказал он мне.

Через день Яртико привез меня к зимовке. Геннадий Львович встретил нас с улыбкой. За спиной у него была охотничья винтовка.

Нарты остановились метрах в пятидесяти от крыльца. Не спуская глаз с высокой фигуры Геннадия Львовича, я громко сказал Яртико:

— Поезжай в поселок и сдай меха на факторию. Письмо передай председателю, скажи, что оно важное и нужно быстро доставить его… Не забудь про доктора… Она очень обрадуется твоему подарку.

Яртико поднял хорей, и олени враз взяли с места легкие нарты.

Я пошел к крыльцу. Геннадий Львович встретил меня ласково и слегка пожурил за долгое отсутствие. По его словам, он очень тревожился, не случилось ли со мной что в тундре, и запретил отлучаться с зимовки налегке.

— Какое письмо ты послал с Яртико? — спросил он.

— В свое время узнаете.

— Зачем надо было посылать письмо?.. Можно радиограммой известить, если есть в том нужда… Неужели это вы все про ту нелепую историю с мехами?

— Да, все про то, — жестко ответил я. — Письмо с Яртико я послал на тот случай, если на зимовке неожиданно испортится рация. Всякое бывает…

— Не стоит вспоминать, Захар, — криво улыбнулся Геннадий Львович. — Радиостанция работает. Вы очень хорошо сделали, что возвратили меха. Каюсь, с моей стороны это была глупая шутка над взрослым ребенком Яртико… Мне хотелось дать ему урок…

Когда мы пришли в избушку, Геннадий Львович небрежно ткнул в угол винтовку.

— Проголодались? Ничего, у меня есть знаменитый обед. Сам приготовил. Думаете, я так уж ничего и не умею делать?

Нет, теперь я так не думал.

— Когда будете радировать о причинах нарушения связи, — продолжал Геннадий Львович, — можете сообщить, что были больны… Зачем нам ссориться по пустякам? Вы отличный парень, Захар. И по возвращении я сумею сделать так, что вам будет обеспечено лучшее место радиста, какое имеется у нас в системе. У меня есть свои ребята в центре… Я вижу, вы основательно промерзли.

Он поставил на стол две алюминиевые кружки.

Остро пахнувший спирт лился, булькая в узком горлышке. Я почувствовал, что от знакомого запаха у меня дернулись ноздри. Один глоток мог унять зябкую дрожь.

— Будем здоровы, Захар! — Геннадий Львович пододвинул ко мне полную кружку. — Выпей, отогреешься.

Я встал из-за стола и твердо сказал:

— Не буду пить…

Начальник замолчал и залпом осушил свою кружку.

Через два месяца открылась навигация. Мое письмо и радиограмма дошли по назначению, и Геннадия Львовича убрали с зимовки. С тех пор на Севере я его не видел.

А я отказался от места старшего радиста на гидрографическом судне «Альбатрос» и остался на второй срок радистом на зимовке Лебединый Ключ.

Сейчас я работаю в Нарьян-Маре, а мой друг Яртико Выучей заведует факторией на Индиге.

И при встрече мы всегда вспоминаем зимовку Лебединый Ключ.

1959

ТЕТКА УСТИНЬЯ

Весна в этом году наступила неожиданно. Еще днем тянула поземка, а ночью ветер принес в лес оттепель. К утру с косматой ели ухнула в сугроб подтаявшая снежная шапка, и в березняке зазвенела капель.

Через две недели в ноздреватом снегу ковшичками голубели лужи, на пригорках парили проталины, и воробьи, оглушительно чирикая, толкались на разбухших зимних дорогах, подбирая вытаявшие зерна.

— Лед пошел! — раздалось на улице.

Я надел куртку и направился к мосту смотреть ледоход.

На вздувшейся реке густо плыл лед. Льдины с треском сталкивались друг с другом, вставали торчком, показывая обгрызенные зеленые закраины, и, горбатясь, выползали на пологий берег.

Ледоход уносил зиму. Мимо меня проплыла льдинка с короткой стежкой заячьих следов в осевшем снегу, а на квадратном ледяном поле, прорезанном змеистой трещиной, остался кусок зимней дороги с санной колеей и конским навозом.

У моста льдины замедляли ход и с тупым упрямством лезли на бревенчатые ледорезы до тех пор, пока не рассыпа́лись на куски. Иногда льдины увертывались от ледорезов и с разбегу ударяли о рубленые сваи с такой силой, что перила моста жалобно скрипели.

Мост дрожал. При каждом ударе льдин мелкая судорога проходила по дощатому настилу.

— Сорвет мост, — сказал я, подходя к кучке любопытных наблюдателей ледохода. — Слышите, как сваи трещат?

— Они у нас каждую вёсну трещат, — раздался знакомый голос. — Такое уж их дело — трещать. В старости мы все скрипим, а дело делаем.

Среди собравшихся я увидел тетку Устинью, у которой квартировал.

— А вдруг мост не выстоит? — не унимался я.

— Так ведь и человек помирает, — сказала тетка. — Насмотришься вдосталь, приходи обедать…

Она ушла, грузно ступая по лужам кирзовыми сапогами. Седую прядь, выбившуюся из-под клетчатого платка, косматил весенний ветер.

Вот уже месяц, как я жил в этой поморской деревеньке, приютившейся в крутой излучине порожистой реки. На задах улицы за бревенчатыми сараями и банями вздымались глинистые «пригоры», затем начиналась бескрайная тайга.

Здесь была моя родина. Отсюда меня увезли десятилетним мальчишкой. И вот теперь, почти через двадцать лет, меня неудержимо потянуло в родные места. Я заказал билет и, прихватив с собой неоконченную повесть, в тот же день оказался в поезде.

В деревне я разыскал свою единственную родственницу, тетку Устинью. Она долго расспрашивала меня, пока не убедилась, что я и есть тот самый непутевый племянничек, который бродит где-то по свету и не шлет ни одной весточки.

Тетка угостила меня чаем с топленым молоком и свежими крупяными шаньгами и деликатно осведомилась, долго ли я собираюсь у нее гостить.

Гостить я собирался долго. Поэтому я вытащил бумажник, в котором был остаток аванса под повесть, лежавшую в моем чемодане.

Сначала тетка отказывалась от денег, но, услышав, что я собираюсь прожить у нее месяца два, взяла их и положила на краешек стола.

— «Хлеб свой, так хоть у попа стой», — коротко заметила она. — Живи, сколько хочешь.

Устинья вставала с петухами, возилась по хозяйству и, оставив в русской печке обед, исчезала на целый день, предоставляя мне и рыжему коту проводить время так, как нам хочется.

Кот часами дремал на приступке теплой печки, а я исписывал один за другим листы бумаги, сочиняя очередные главы повести. Повесть была на историческую тему — о «лишних людях» прошлого столетия. Работа не клеилась. Споткнувшись о какое-нибудь замысловатое предложение, разбухшее на полстраницы, я злился сам на себя, комкал бумагу и отправлялся бродить по пригоркам, зеленевшим первой травой.

Вечером тетка совала на растопку смятые листы и жалела меня:

— Заодиночел ты совсем, Андреюшка. Кость в тебе поморская, а сила, видно, поистратилась. Дела своего осилить не можешь.

Устинья называла меня дитятком, хотя я едва не касался головой бревенчатого потолка, по которому разгуливали усатые черные тараканы.

— Когда только успел ты силушку свою растрясти? Годов-то тебе еще немного, — сокрушалась тетка, смахивая что-то концом платка с рыхлых щек, и цыкала на кота, прицелившегося к крынке с молоком: — Брысь, стату́й толстоголовый!.. Я вот тоже годов десяток еще поработаю, а потом, наверное, опристану, — продолжала она и жаловалась, что у нее «в грудях ком и весь дых спирает».

Но это не мешало ей зарабатывать трудодни и жарко схватываться иногда за какую-нибудь «сотку» с застенчивым рябым бригадиром Матвеем, возвратившимся с войны без левого глаза.

— Я тебе не засчитаю! — расставив ноги, тетка трясла кулаком перед уцелевшим бригадирским глазом. — Не к чему землю от ямы откидывать… Прошлое лето бабы три ямы для силоса отрыли, а вы лягух там развели.

— По плану ведь надо копать. — Матвей явно терялся от теткиного напора.

— Ты мне планом в зубы не тыкай… Сто раз тебе говорила: нельзя яму под бугром копать. Ее первым же дождем зальет. Неужто головой своей не понимаешь? Кабы яма была в подходящем месте, я не только от нее землю откинула, а дорогу вдобавок вымостила. Чего око-то свое расставил? Правду говорю!

Бригадир махал рукой и записывал Устинье спорные «сотки».

— Прямо станковый пулемет твоя тетка, — говорил он мне. — Шпарит очередями на полную ленту — и никаких!.. Каждый день на меня эти бабы контузию наводят. На фронте и то полегче было.

Однажды тетка Устинья, спалив в печке очередную порцию скомканных листов, посоветовала мне:

— Ты нашей работы попробуй — может, скорей на ноги встанешь. Возьми и вытеши завтра наличник… Батька твой, бывало, топором орудовал, словно на балалайке играл.

Деревянные наличники на окнах теткиной избы походили на кружева. Какой-то умелец изукрасил их резными узорами, обыкновенным коловоротом прошил замысловатые строчки и вытесал мягкие изгибы, разделенные частыми зубчиками.

Я наточил топор и храбро взялся за наличник. Разыскав подходящую доску, перенес на нее узор. Затем, уцепив покороче топорище стал осторожно тюкать по доске, стараясь не сбиться с линии, мягким обводом вырисовывающей наружную сторону наличника. Топор то мочалил доску в труху, то делал кривые затесы, то неожиданно скалывал дерево там, где должен быть выступ.

Через полчаса с меня лил пот, а край доски оказался обгрызенным, как старая коновязь.

«Ножом подправлю», — решил я, но тут от неловкого удара топора доска раскололась.

— Испортил, — раздался рядом насмешливый голос. — Это тебе не книжки писать.

Оказывается, Матвей, усевшись на груде бревен, уже минут пять наблюдал за моей работой, неторопливо посасывая папиросу.

— Лекало надо было сделать, — попытался я оправдать свою неудачу.

— Лекало здесь ни при чем, Андрей Иванович, — усмехнулся Матвей. — Топорик, видно, в руках годов десять не держал? Во как!

Прищурив единственный глаз, Матвей повертел в руках гнилой наличник, который я пообещал тетке заменить.

— Правильного пошиба был мастер. — Он погладил корявыми пальцами полусгнившие узоры, ощупывая их так, как слепой ощупывает вещь, чтобы запомнить ее. — Дай мне топор.

Топор играл. Иначе и нельзя было назвать быстрые и точные удары. То легкие, высекающие плавные полукружья, сходившиеся друг с другом, словно крылья чаек; то сильные, делавшие глубокий затес, такой ровный, будто его вырезали бритвой. Широкое глубокое лезвие топора в руках Матвея послушно вырубало крошечные зубчики, словно рубанок, равняло края доски и с одного маху аккуратно отсекало угольнички.

Когда наличник был вытесан, Матвей попросил стамеску и принялся орудовать ею так, словно это была кисть. Легкими нажимами большого широкого пальца он заставлял стамеску снимать с доски желтые завитки стружек. И с каждым его движением все яснее и яснее проступал на дереве простенький орнамент лесных колокольчиков и березовых листьев.

Папироса у Матвея давно погасла, он забыл про нее. Поставив наличник на ступеньку крыльца, он смотрел на него, не отрываясь, минуты две и затем добавил стамеской два-три штриха, от которых наличник, казалось, заулыбался мягко и застенчиво. Так улыбался сам Матвей, разглядывая свою работу.

— Маленько руки погрел. — Он подал мне наличник. — Скажи Устинье, чтобы завтра на огороды приходила. На капустную рассаду ее поставлю.

Я не отпустил Матвея. Нырнув в широкий зев русской печки, я вытащил все, что там было. Затем достал из чемодана московскую бутылку коньяку.

— Вы же настоящий художник, Матвей, — я подливал ему коньяк в граненый стакан. — Вам в город надо переселяться.

— Мой дом здесь, трое ребятишек подрастают, а ты меня на сторону сманиваешь. — Матвей неожиданно сверкнул глазом и отставил в сторону стакан с коньяком.

— Нельзя же вам зарывать в деревне свой талант! — горячился я. — В городе тысячи людей увидят ваше мастерство… Оценят его красоту.

Обветренные губы Матвея сжались, на лбу набежали частые морщины, и о́спины на его лице стали отчетливее.

— По-твоему выходит, в деревне и красота ненадобна? И где ты только, Андрей Иванович, таких думок нахватался? Отцы и деды наши свое мастерство тем и уберегли, что не напоказ работали, а для души, себе и людям на радость.

— В городе тоже будете работать для души, и радость приносить не десятку человек, а многим тысячам… У вас там будут все условия.

— Это верно. Моим мастерством в городе легко хлеб с маслицем заработать, да вдобавок и эту штуковину дадут. — Матвей щелкнул желтым от курева ногтем по недопитой бутылке. — А здесь кто работать будет? Не тебе рассказывать, как в нашей стороне хлеб добывается. Пока колхозом друг за дружку держимся, вот мы и сила… Я уеду, другой, третий… И придется тетке Устинье с молока на моченую бруснику перебраться. От нее, брат ты мой, живот пучит…

— Вместо вас можно другого бригадира найти.

— Может, ты пойдешь? — Матвей усмехнулся. — Небось в этот хомут шею не сунешь. А я вот сунул и тяну. Теперь соображай, можно ли мне из деревни уехать.

Он отставил недопитый стакан, надел защитную, военного образца куртку, заплатанную на спине, и взял шапку.

— Не забудь, Андрей Иванович, Устинье сказать, чтобы завтра на капусту выходила.

В окно было видно, как Матвей уходил по дороге, перепрыгивая лужи и не в такт шагам размахивая длинными большими руками.

Я передал тетке распоряжение бригадира.

Скоро разразилась очередная буря. Как-то под вечер в избу пришел Матвей. Не снимая шапки, он хмуро поздоровался со мной и решительно подошел к столу, за которым тетка возилась с ужином.

— На твоем крыльце нашел, Устинья, — строго сказал он и положил на стол сморщенный стебелек с длинными вялыми листьями.

— Капустная рассада, — пояснил он в ответ на мой вопросительный взгляд. — Половину парниковой рамы стрекотухи по домам растащили. Моду завели: на своих огородах капусту разводить колхозной рассадой… Я еще в правление доложу.

Тетка отставила в сторону крынку с молоком и стала вытирать руки о передник.

Матвей упрямо прищурил глаз.

— Ты, Андрей Иванович, в книжке напиши про эту бабью несознательность. Не понимают того, что сами у себя берут… Вроде как из штанов клок вы́резать и вместо заплаты на рукав пришить… Все равно ведь с дыркой будешь ходить… Вот и Устинья тоже…

Теткин кулак опустился на стол с такой силой, что рыжий кот молнией метнулся в подпечье и из крынки плеснулось молоко.

— Какие-такие слова ты мне, вдове честной, говоришь! Да я порошинки чужого на веку не взяла, а ты меня, одноглазый черт, капустной рассадой попрекаешь?

Через минуту Матвей оказался прижатым в узком проходе теткой, поносившей его на чем свет стоит.

— Он вам наличник новый сделал, а вы его ругаете. — Я встал на защиту Матвея.

— За хорошее я ему хорошо и скажу, — не унималась Устинья. — А капустной рассадой он пусть мне не тычет, а то я не постесняюсь и ухватом заехать по глазу, который ему германцы на прокорм оставили.

С трудом я перевел разговор на сделанный наличник, и бурное объяснение кончилось тем, что тетка усадила Матвея ужинать.

— Что ты все про наличник колоколишь? — взялась она за меня. — Матвей родительское мастерство сберег, а ты забыл, как топор в руках держать… Думаешь, мы не понимаем, как Матвею с нами тошно канителиться? Другой бы на его месте укатил в город — и поминай как звали!.. Ты, Матвеюшка, на меня не сердись. Про глаз-то я тебе вгорячах сказала.

— Ладно уж, Устинья. — Матвей улыбнулся своей застенчивой улыбкой, от которой неузнаваемо светлело его обветренное, в оспинах лицо.

— Нет, не ладно, — перебила его тетка. — Доведись до дела, Устинья тебе своего глаза не пожалеет.

На другой день я вспомнил, что тетка не раз возвращалась с колхозного огорода, держа руку под полой ватной куртки, и быстро проходила в холодную заднюю комнату.

Я решил разобраться во вчерашней истории. Когда тетка ушла на работу, я взял лестницу и, сделав вид, что обмеряю наличник, заглянул в окно задней комнаты. На полу стояли два продолговатых ящика с капустной рассадой, заботливо политой водой. Я не очень разбираюсь в капустных делах, но рассада в теткиных ящиках показалась мне очень схожей с той, которую Матвей нашел на крыльце.

Вечером я высказал тетке. Вопреки ожиданию она не рассердилась, а ласково сказала мне:

— Ты, дитятко, в чужие окна нос не суй… Это дела наши семейные, колхозные. Мы тут уж сами разберемся. У меня рук, что ли, нет, чтобы рассаду вырастить? Дело не хитрое.

Мне не понравилась ласковая улыбочка Устиньи и недоверчивый блеск ее глаз. Я понял, что в истории с капустной рассадой тетка сторонится меня.

Стало ясно, что здесь, в родном краю, я теперь отрезанный ломоть, пришлый человек.

С этого дня я без отрыва сел работать над повестью. Надо было скорее возвращаться домой.

Когда я заявил тетке, что собираюсь уезжать, она напомнила:

— Обещался мне подсобить дров к зиме припасти… Надо бы плот пригнать, а то скоро по реке сплав пойдет, тогда без дров останешься.

Через два дня, вооруженный пилой и топором, пошел я вместе с Устиньей к морю.

По низменному болотистому берегу, утыканному пучками рыжей травы, на многие километры был разбросан плавник. Из него в устье реки надо было собрать плот. Подождать, пока прилив поднимет плот, и сплавить его вверх к деревне.

Тяжелый, сырой плавник, казалось, был прикован к земле. Вырубив две березовые жерди, мы ворочали ими как, рычагами. Что было сил я всаживал рычаг под бревно и, наваливаясь всем телом, подвигал плавник на десять-пятнадцать сантиметров. Под ногами чавкала глина, при каждом ударе рычага в лицо летели грязные брызги. Плечи болели от непрерывных рывков.

А многие бревна, которые мы выбрали для плота, лежали от воды метров за пятьдесят.

— Навались, Андреюшка, — командовала тетка. — Взя-ли!..

У меня от усталости дрожали колени, я цеплялся носками тяжелых резиновых сапог за каждую выбоину, спотыкался о камни, а тетка, не показывая и виду, разборчиво осматривала плавник, выбирала бревна без гнили.

— Ты не рви, ровней наваливайся, — советовала она, поворачивая круглое, красное от натуги лицо. — Бревна не хребтом, а умом ворочать надо.

Рычаг в ее руке ловко входил под бревно и частыми нажимами перекатывал его, а я свою березовую жердь старался засунуть подальше, чтобы приподнять сырое бревно и разом сдвинуть его в сторону.

— Привычки нет, — говорила Устинья. — Покатал бы каждый год, так научился… Небось в городе и дров-то сам не колешь?

В городе у меня было центральное отопление, и я никогда не думал, что тепло в комнате может стоить таких усилий.

От судорожного рывка березовая жердь скользнула по сырому бревну, я потерял равновесие и ткнулся лицом в колючую траву.

— Передохнем немного. Боле половины уже собрали, — сказала Устинья.

Я сел на бревно и расстегнул ворот рубашки, подставив грудь свежему ветру с моря. В прибрежных камнях хлюпали мелкие мутные волны. Над полосой отлива носились чайки. Они ссорились друг с другом и пронзительно кричали.

На другой стороне реки виднелась бревенчатая избушка, возле которой стояла телега с задранными оглоблями, и, смешно подпрыгивая спутанными ногами, паслась пегая лошадь.

— Что там? — я показал на избушку.

— Сплавщики стоят… Как сплав начинается, они в устье реки делают запань и собирают в нее лес. Тот, который по реке молем сплавляют. Через неделю должен сплав быть…

Устинья тяжело дышала. Я заметил, что короткие, с обломанными ногтями пальцы ее рук, положенных на колени, мелко дрожат, а глаза тусклые, как у человека, который не спал сутки.

Несмотря не сноровку, она устала не меньше меня, и теперь всеми силами старалась, чтобы я этого не заметил.

Искоса посматривая на тетку, я вдруг вспомнил старый мост, который кряхтел и дрожал во время ледохода, но стоял потому, что нужно было стоять…

Тетка развязала платок с едой. Давно, с самого фронта, я не едал такой рассыпчатой печеной картошки, с которой легко снималась похрустывающая корочка.

Затем снова работа. Неподатливый березовый рычаг, пот, льющийся по лицу, и тоскливое ожидание той заветной минуты, когда проклятое бревно окажется на глинистом отливе рядом с двумя десятками других.

Едва мутная приливная волна подошла к собранным бревнам, тетка бросила жердь.

— Не поспеем боле… Давай плот сколачивать.

Трехдюймовые гвозди схватили березовыми скрепами толстые бревна. Вода незаметно приподняла плот и покачнула его.

— На плаву теперь. Ловко подгадали воду. — Тетка взяла багор, и мы тронулись по реке.

При каждом толчке тупые бревна нехотя раздвигали воду, заплескивая ее наверх. Грузный плот постепенно набирал ход.

Прилив помогал нам, мощным потоком вливаясь в реку и пересиливая течение.

Скоро плот уже ходко шел вдоль берега.

— Здорово! — частыми толчками шеста я подгонял его. — Так через пару часов доберемся до дому.

— Скоро ты дело делаешь! — усмехнулась Устинья, отжимая мокрый подол. — Впереди каменья будут и прибылая вода кончится. Намаемся еще вдосталь…

Она оказалась права. Через полчаса плот ткнулся о камень, и стал, натужно скрипнув березовыми перекладинами.

Пока мы снимали его с каменной верхушки, клином впившейся между бревнами, прилив кончился.

Теперь каждый метр приходилось одолевать с трудом. На середине реки течение было таким быстрым, что плот то и дело сбивало в сторону. А возле берега под водой темнели камни.

Когда бревна скрипели, налезая на очередной камень, я спрыгивал в холодную воду и, бредя по пояс, освобождал застрявший плот.

С теткой мы не разговаривали. По одному ее жесту я понимал, что надо отворотить плот или, навалившись на шест, задержать его.

До деревни оставалось километров пять.

— Устинья!.. — донесся с берега протяжный крик.

На широком разливе, спустившись к самой воде, стоял человек и махал шапкой.

— Иван Степанович кричит, — сказала тетка. — Бригадир на сплаве.

Приложив руки ко рту, она откликнулась, перекрывая глухой шум воды на перекатах.

— Гони скорее пло-о-т! — донеслось с берега. — Сплав пошел… Запань еду станови-ить!

— Чего рано сплав на-ча-ли? — Устинья перешла на другую сторону плота.

Бригадир сплавщиков, удостоверившись, что мы его услышали, надел шапку и вытащил из кармана кисет. Мне хорошо было видно, как он скручивал козью ножку.

— …срочно! — донеслось с берега.

Я догадался, что сплав начали досрочно.

— Леший их унеси! — тетка уперлась шестом. — Всегда что-нибудь придумают, а из-за них тут спину ломай. Пхайся, чего глаза расставил! Застанет нас сплав, до дому не доберемся.

Первые бревна молевого сплава встретились километрах в трех от деревни.

— Ничего, теперь прогоним плот, — обрадованно сказала тетка. — Я думала, нас на Никольской корге прижмет, а мы проскочили. Теперь левым рукавом пойдет.

Перед нами был длинный изогнутый остров, заросший мелким тальником. Остров делил реку на два рукава. В правом течение мчало между камнями воду стремительными глянцевыми перекатами. Там шел сплав. Желтые бревна, похожие издали на карандаши, неслись друг за другом, то скользя по стеклянной глади воды, то утопая в пенных порожистых заворотах. Они обгоняли друг друга, ударяясь о камни, вставали торчком, уходили под воду, неожиданно выскакивали на поверхность, крутились и снова неслись в торопливом потоке.

Левый рукав был тихим, глубоким плесом, где вода текла лениво, сбивая в заводях желтые наплывы пузырей. Десятка два бревен, случайно заскочивших сюда, спокойно лежали на поверхности, почти не двигаясь с места.

Когда остров кончился, я понял, почему в левый рукав шло так мало сплавляемого леса. За островом наискосок через всю реку протянулась каменистая гряда. Как воронка, собирала она плывущие бревна и направляла их в правый рукав.

— Этака беда! — Тетка неожиданно застопорила плот. — Завал ведь на корге делается!

Я уперся шестом в каменистое дно и оглянулся.

В том месте, где начинался быстрый порожистый поток, в горлышке воронки, образованной каменной грядой, желтела бесформенная куча бревен. Вода выворачивала их торчком, перекидывала друг через друга, швыряла о камни. Завал, видно, начался недавно. Поток еще ворочал его, отрывал бревно за бревном и кидал их в стремнину. Но было ясно, что через час завал, как деревянная пробка, заткнет горло воронки.

Завал на порожистой реке — страшное дело. Когда лес идет молем, одно бревно может сделать большую беду. Стоит ему натолкнуться на камень и случайно развернуться поперек течения, в него упрется десяток плывущих следом. Потом будут напирать остальные, вклиниваться в затор, забираться друг на друга. Прозевай сплавщики — и вместо спокойного потока бревен над водой будет ворочаться и скрипеть деревянный еж, распухающий с каждым часом. Тут багры уже не помогут. К такому завалу не подступиться и опытным сплавщикам.

Только хороший заряд взрывчатки может раскидать искореженные бревна и открыть путь сплаву.

— Чего-то сплавщиков на берегу не видно. — Приставив козырьком к глазам ладонь, тетка смотрела вдоль реки. — Сидят, окаянные, где-нибудь у печки и шаньги трескают!.. А здесь что деется!..

— Поехали, а то сами застрянем. — Мне хотелось скорее пригнать к деревне вымотавший силы плот.

— Через два часа здесь такая страховина сделается, что к ней ни с какого боку не подойдешь. Леса-то сколько загубится! — Тетка перекинула багор и стала медленно отжимать плот вправо. — Я в деревне этих сплавщиков разыщу. Я уж им скажу-выскажу, как лес губить!..

Она развернула плот.

— Куда вы?

— Завал разбирать… — хрипло сказала она. — Видишь, как густо лес идет… Не разберем сейчас эту кучу, сплавщикам завал не осилить. Большой утоп леса будет, о камни много лесин порвет и покорежит.

Подогнав плот к гранитной корге, за которой ярилась быстрая вода, мы кое-как протиснулись между двумя камнями и оказались в правом русле.

Теперь надо было поднять плот против течения.

По-мужски расставив ноги, тетка стояла на носу и ловко орудовала багром, отталкивая в сторону налетавшие на нас бревна.

— Навались!.. — кричала она мне. — В избе потолок головой достаешь, а тут плота сдвинуть не можешь. Разом! Взяли!..

Я толкал до ломоты в плечах, до тяжелого хруста в груди, до серых пятен, прыгавших перед глазами.

Наконец мы оказались метрах в двадцати выше завала.

Высмотрев подходящий камень, тетка приткнула к нему плот и надежно укрепила его.

— Теперь надо бойко дело делать, — она спрыгнула с плота в холодную быструю воду.

То карабкаясь по камням, то бредя по пояс в воде, мы добрались до завала и стали проталкивать бревна на свободную воду. Багор у нас был один, поэтому мне пришлось орудовать березовой жердью. Она то и дело соскальзывала. Я падал, ушибался о камни, ругал про себя увертливые непослушные бревна и, наконец, разозлился.

Одним махом я вскочил на скрипевший завал и, засунув жердь как рычаг между бревнами, с остервенением отвалил сразу в сторону полдесятка стволов.

— Гляди, как стронется! — крикнула мне тетка.

Я и сам понимал опасность своего положения, но какой-то азартный чертик заставил меня бегать по мокрым крутящимся бревнам, то уходящим вниз, словно клавиши пианино, то упрямо высовывающим мокрые концы с мохнатой корой.

Одно за другим я отбивал их на стремнину.

Наконец все, что можно было убрать, было убрано. Но в самом центре потока между двумя камнями, высунувшими из воды зазубренные верхушки, плотно сидело десятка полтора стволов, вбитых, как деревянный клин. Багром их не осилишь. Оставлять тоже нельзя, иначе снова начнет расти завал.

— Выбить надо. — Тетка стояла рядом со мной на камне. У наших ног, завиваясь пенными барашками, клокотала вода. — Придется плотом выбивать.

— Разобьется плот.

— Да уж не уцелеет, — невесело усмехнулась Устинья и туго затянула под подбородком узел измазанного глиной платка. — Пропал наш плот…

«Пропал наш плот», — эта простая мысль не сразу дошла до моего сознания. Значит, пропал труд, который мы с теткой затратили, чтобы собрать плот и поднять против течения почти до деревни…

Ладно, всякое в жизни случается. В конце концов через месяц я вернусь в город, в квартиру с центральным отоплением и забуду, как бродил по пояс в воде и выламывал руки, толкаясь против течения.

Но для Устиньи это был не просто плот, а дрова на зиму. На долгую и суровую северную зиму, когда стены трещат от мороза и пурга по крыши заметает избы.

— Чем же топить будете? — спросил я ее.

— Не береди душу… — Ветер бил в лицо тетке и слезил ей глаза. — Из-за этих иродов окаянных зимой теперь в стуже насидишься.

— Давайте лучше я в деревню сбегаю и сплавщиков приведу.

— Пока ты их разыщешь, здесь невесть что будет, — отмахнулась от меня тетка.

— Пропадет ведь плот.

— Ты хоть над ухом не каркай… У тебя-то чего голова болит? Спрыснешь себе в город и опять о тетке двадцать годов не вспомнишь.

Оставив меня на камне, она добралась до плота и развернула его на стремнину.

Глубоко осевший плот двигался, как таран, с каждым метром набирая разгон.

Чуть пригнувшись, Устинья стояла с багром наперевес на плоту, который стремительно несло на остаток завала.

«Только бы она не свалилась!» Я покрепче натянул кепку и на всякий случай придержал шестом возле себя толстое бревно.

Всей тяжестью плот ударил в затор. Забурлила водоворотом вода, что-то заскрипело надрывно и тонко, несколько бревен встали торчком и ухнули на плот, расшибая скрепы.

Устинья покачнулась, взмахнула багром…

Я закрыл глаза.

Это продолжалось несколько мгновений. Когда я открыл глаза, все уже кончилось. По освобожденному проходу вперегонки плыли бревна, и на паре их была тетка. Наверное, только два этих бревна и остались от нашего плота.

Кое-как я добрался до берега и поплелся за Устиньей в деревню. Всю дорогу она ругательски ругала сплавщиков. По ее словам, это были самые никудышные люди, способные только губить лес.

Как у нее мог ворочаться язык, моему уму было непостижимо!

Раньше я хотел пригнать плот. Теперь так же остро я хотел дотащиться до избы и там, не снимая ни сапог, ни одежды, плашмя свалиться куда-нибудь.

На окраине деревни нас встретил Матвей.

— Где плот? — тревожно спросил он.

— Сплавщики завал на реке проворонили… Нам пришлось разбирать… Вишь, городской гость вымок как мышь.

— Значит, ухайдакали плот? — догадался Матвей.

— Ухайдакали, — мрачно подтвердил я, впервые за последний час разжав губы. — Тетка им завал разбила.

— Беда прямо с ней!.. Зимой ведь без дров будешь сидеть, Устинья, — напустился Матвей. — Теперь больше плот не пригонишь.

— По-твоему, надо было значит, сплавной лес загубить? — тихо спросила его тетка. — Сам небось гла́за не пожалел, как нужда подошла… Бригадиром тебя выбрали, а ты мне такие слова говоришь!

Матвей замолчал.

— Я куплю ей дрова на зиму, — сказал я бригадиру.

— Не нищие небось… В колхозе живем, сообща. — Матвей дружелюбно моргнул глазом. — Обогреем твою тетку, товарищ писатель.

На крыльце своего дома Устинья грузно опустилась на ступеньку.

— Вот и кончилась моя силушка у родимого порога, — сипло сказала она, и две слезы неожиданно прокатились по ее щекам. — Остарела, видно, я, Андреюшка. В дом войти не могу.

Мы ввели ее в комнату и уложили на теплую лежанку.

Рыжий кот, удивленный молчаливостью своей хозяйки, ходил возле лежанки, свечкой задрав пушистый хвост и недоуменно шевеля усами.

— Пусть завтра она отдохнет. Без нее управимся, — сказал мне Матвей. — Не могла ведь мимо завала проехать?.. Неспокойная душа!

— Неспокойная, — согласился я, стаскивая мокрые сапоги. — Вот и пойми людей… Капустную рассаду помнишь? По-моему, она ее все-таки с колхозного огорода принесла. В моей голове не укладывается… Под полой горсть рассады притащила, а чтобы завал разбить, плота не пожалела.

Глаз у Матвея вдруг стал строгим.

— Ты нас, товарищ писатель, капустной рассадой не меряй. Нам этот аршин не подходит… Мелковатый он для нас… Во какие дела!..

Утром я снова сел за стол, на котором лежала стопка исписанной бумаги. Это была почти готовая повесть о «лишних людях». Мне оставалось дописать главу. Перечитал последнюю страницу.

В окно был виден старый мост. Выстояв во время ледохода, он теперь деловито пропускал по горбатой спине колхозные повозки и неторопливых пешеходов. Между позеленевших от старости бревенчатых быков моста одно за другим плыли тяжелые бревна.

Истопив печь, тетка отправилась на колхозные огороды. Молевой сплав шел вовсю. Рыжий кот забрался дремать на припечек, а я засунул недописанную повесть на дно чемодана и уселся за этот рассказ.

1959

ТРИ КОПНЫ СЕНА

В распахнутое окно видно Хиг-озеро — просторная вода, уходящая в фиолетовые лесные хмари. На чешуйчатой дорожке, брошенной солнцем вдоль озера, приклеилась к воде рыбачья лодка. Когда рыбак взмахивает удилищем, из воды вылетает короткая серебряная молния и, качнувшись в воздухе, мягко опускается в лодку.

Узким перешейком Хиг-озеро отделяется от такого же лесного великана Селинг-озера, на многие километры разлившегося среди неоглядных сосновых боров. На перешейке чернеет опаленная земля. Языки подпалин, похожие на растопыренные пальцы, тянутся к бескрайним лесам Заозерья.

В низкой комнате, набитой народом, заседает товарищеский суд поселка Хиг-озера. Он судит меня, Андрея Логинова, учителя русского языка и литературы неполной средней школы. Судит за то, что я утопил три копны сена, принадлежавшие водителю мотовоза Петру Холодову.

Комната гудит, как река на перекате, и председателю суда, нормировщику Кузьмину, приходится долго стучать карандашом по графину, чтобы установить тишину.

— Расскажите, Петр Иванович, как дело было, — обращается он к Холодову.

— Чего рассказывать, — говорит водитель. — В моем заявлении все описано… Утопил учитель мое сено — вот и весь сказ! Я каждое воскресенье косой на перешейке до седьмого пота махал, а он в один момент мои труды в озеро вывалил.

— Так, — говорит нормировщик и смотрит на меня холодными глазами.

Я знаю Кузьмина. Жизнь он представляет в виде разграфленной конторской книги, в которой все аккуратно расписано по соответствующим графам и в каждой графе подведены итоги. Я улавливаю минутное замешательство председателя суда. Наверное, он сейчас прикидывает, в какую из граф этой книги записать меня, а в какую — водителя мотовоза.

— Обстоятельства дела расскажите, — говорит он Холодову.

— У Лешки спросите, он свидетель, — отвечает тот, — хоть и сын мой. Врать не будет.

Лешка сидит слева от меня на широкой деревянной скамейке. При голосе отца он вздрагивает и сжимает твердогубый рот. Мне хорошо виден профиль Лешки. У него, так же как у отца, большой мясистый нос над скошенным подбородком и темные глаза, прикрытые пухлыми веками. Глаза Лешки упорно смотрят в пол, словно он что-то потерял и теперь изо всех сил старается разглядеть свою потерю в широкой щели между рассохшимися досками.

Я знаю Лешку. Два года я учил его, рассказывал ему о Пушкине и Шолохове. Весной я поставил ему пятерку по литературе за то, что из класса он один помнил наизусть то место у Николая Островского, где сказано, как человек должен прожить жизнь.

— Скажи, Алексей, все как есть скажи, — говорит Холодов, тронув сына за рукав. — Людей не бойся…

Лешка поднял голову, посмотрел перед собой невидящими глазами, затем словно потух и еще больше съежился на конце скамейки.

Видно, с пятеркой по литературе Алексею Холодову я поторопился. Одно дело — знать цитату, а другое дело — жить по ней. Сейчас Лешке, наверное, больше всего хочется, нагнув голову, нырнуть в толпу, ужом проползти к двери и без оглядки удрать из поселка.

На месте Лешки я непременно бы удрал. Мне не понятно, что удерживает его на скамейке, под любопытными взглядами, что заставляет его молчать в ответ на настойчивые просьбы отца и прятать глаза от меня…

— Стесняется парнишка, — сказал Холодов и, поворошив шевелюру, начал рассказывать, как было дело.

— На глазах у парня он сено в воду вывалил. Мы ему детей доверили добру учить, а он каков!..

Верно, Холодову был тесен воротник сатиновой рубашки, потому что время от времени он с силой вытягивал шею и откидывал назад крупную голову.

Я слушал его и думал о том времени, когда мотоводителя Петра Холодова звали попросту Петюней.

Мы росли по соседству, в поморском селе километрах в тридцати от Хиг-озера. Сейчас там осталось полсотни домов с прохудившимися крышами, в которых доживают век старухи. Все, кто помоложе, разъехались по округе — в тайге выросли леспромхозы, железнодорожные станции, рудники и лесопилки.

Петюня был старше меня лет на пять, но мое детство прошло вместе с ним. У нас, босоногой деревенской мелюзги, Петюня был коноводом. Он единственный из всех не считал нас маленькими и глупыми. Он водил нас на лесные озера, где, вспухнув от комариных укусов, мы вылавливали по десятку окуньков, умудрявшихся попадать на наши самодельные крючки. Он учил нас узнавать грибные места, переплывать омут у мельницы и плести силки на куропаток.

Как утята с крепнущими крыльями, мы выводком таскались за Петюней по лесам, озерам и болотным глухоманям. Он разбирал наши споры, мирил и наказывал, утешал и распоряжался нами, придумывал игры и развлечения.

Я помню, как однажды Петюня организовал у себя сберегательную кассу и велел нам сдать в эту кассу всю наличность. Я отнес в эту кассу новенький рубль, подаренный мне отцом ко дню рождения.

Теперь я могу признаться, что тогда утаил два пятака. Когда было объявлено о сберкассе, я растранжирил эти пятаки. Купил на них в рыбкоопе две сладкие баранки и до сих пор помню вкус их, накрошенных в холодное молоко.

Обстоятельства разлучили нас лет на десять. Я встретился с Петром уже после войны. Сначала я не узнал его в круглолицем старшине с лётными погонами, стоявшем у вагонного окна. Но когда старшина, затягиваясь папиросой, вытянул губы и собрал возле носа морщинки, я шагнул к нему.

Мы хлопали друг друга по плечам и расспрашивали о новостях. Затем Петр вытащил из чемодана фляжку с разведенным спиртом, а я кинул на стол кольцо упругой, как авторезина, пайковой колбасы.

— Чем заниматься думаешь? — спросил меня Холодов.

Убей бог, ответ на этот простой вопрос был для меня уравнением с двумя неизвестными. После войны из родных у меня осталась единственная тетка, одинокая, надорвавшаяся на непосильной работе старуха. Демобилизовавшись, я ехал в родную деревню, где она жила.

— Буду где-нибудь работать, — ответил я Петру. — В институт хочу поступить.

Петр взглянул на меня, еле заметно улыбнулся и кинул в рот кружочек колбасы.

— Институт — дело сто́ящее, — сказал он, наливая в пластмассовые стопки разбавленный спирт. — Я буду в деревне обосновываться. В свою землю корнями врастать. Всю войну об этом думал. До чертиков надоело по свету шататься…

Он выпил стопку и поглядел на мой вещмешок, брошенный на вагонную полку.

— Багажишко-то у тебя слабоват, — сказал он мне. — На первое время надо было получше подзапастись…

Помню, тогда я позавидовал житейской рассудительности Петра. Я почувствовал себя никудышным человеком, у которого годы войны так и не вышибли из головы ребячью беззаботность. Подумал о том, что через неделю кончится срок армейского аттестата и я останусь наедине со своим тощим вещмешком, в котором лежала пара белья, портянки, томик Беранже и гимнастерка, «бывшая в употреблении».

Смешно сказать, но медаль «За боевые заслуги» на суконной гимнастерке Холодова выглядела куда солиднее моей замусоленной колодки с лентами трех орденов. Вместо орденских знаков у меня пока были справки с печатями и подписями, удостоверяющие право на их получение.

Ночью, подложив под голову свой вещмешок, я долго лежал без сна. Мне вспомнилось морщинистое лицо тетки, не видавшей меня десять лет; вспомнилось, что она без нужды любила лишний раз пожаловаться на тяжелое вдовье житье. Я представил, каким оценивающим взглядом поглядит она на мой вещмешок…

Под утро я тихонько сошел наугад на какой-то маленькой станции и уехал подальше от родных мест.

Долго рассказывать все, что произошло между той памятной встречей в вагоне и летним днем, когда я сидел перед столом, покрытым красной скатертью и слушал рассказ Петра Холодова о том, что случилось между нами во время лесного пожара. Я смотрел в окно, и почему-то на глаза мне попадалась опрокинутая вышка для прыжков в воду. Эту вышку мы построили на берегу озера прошлый год вдвоем с Костей Синяковым. Тем самым, который сидел сейчас за столом рядом с нормировщиком Кузьминым.

Весной в половодье льды опрокинули вышку, и теперь она лежала наполовину в воде, выставив костлявый бревенчатый бок. Хиг-озерские ребятишки приспособились с поваленной вышки ловить на удочки окуней.

Сегодня рыболовов не было видно. Я знал, что они сидят где-нибудь в закутке неподалеку от красного уголка и ждут, чем кончится товарищеский суд над их учителем. Так, как ждет сейчас Лешка Холодов. Из всех ребят его одного пустили на заседание товарищеского суда.

Может быть, сегодня, а может быть, завтра где-нибудь подальше от глаз взрослых Лешку окружат плотным кольцом те, с кем он сидит в классе, ходит на рыбалку, гоняет в футбол. Они не будут задавать вопросов, будут ждать, что Лешка скажет им. Трудно держать ответ перед молчаливым мальчишеским кружком, который судит обо всем «по правде», по этому нетронутому мерилу мальчишеской справедливости, не признающему ни соглашений, ни компромиссов.

И от того, что скажет Лешка, мальчишеский кружок либо возьмет его с собой купаться, либо молча уйдет, оставив одного…

Я знал хиг-озерских ребятишек. Ведь три года я учительствовал в здешней школе с тех пор, как получил заветную синюю книжечку с тисненым гербом, оттрубив шесть лет в заочном институте.

Приехав на работу в Хиг-озеро, я снова встретился с Петром Холодовым.

Вернее, сначала встретился с его домом. Когда я приехал в поселок, мне сразу бросился в глаза дом с веселыми резными наличниками, крашенными белилами, с рубленными «в лапу» углами, торцы которых были заботливо покрыты охрой. Под крышей бежал деревянный, знакомый до мельчайших завитков резной карниз.

— Чей это? — спросил я у коменданта поселка.

— Водителя нашего… Петра Холодова, — ответил тот и, оглядев меня, добавил: — Из деревни привез, родительский… Ничего домишко, складный.

С Петром мы встретились хорошо. И я был благодарен, что он не вспомнил ту далекую глупую ночь в вагоне. Он показал мне хозяйство, где все было устроено прочно и домовито.

Помню, когда мы осматривали огород, я невольно залюбовался чудесным видом на Хиг-озеро, открывающимся с пригорка, где стоял дом Холодова.

— Березок бы ты, Петро, сюда полдесятка посадил, — предложил я.

Он снисходительно поглядел на меня и ответил:

— Отошел ты от хозяйства, Андрей… Здесь березняку целый лес был. Пока я его свел, не один волдырь на руках заработал… У меня на пригорке картошка посажена, а березки в самый раз от солнышка ее загородят. Смекать в хозяйстве надо…

Он пошел по участку, то и дело нагибаясь, чтобы выдернуть на грядке сорняк или откинуть в сторону валявшуюся на дорожке щепку.

— Немало сил в хозяйство положил, — неторопливо говорил мне Петр. — А все потому, что на шее у государства не хочу сидеть. Есть тут у нас горлопаны… Кричат на собраниях, что молоко в орсе не продают, что картошка гнилая. А самим тряхнуться лень, землю лень копнуть.

Я согласился с Петром. Но березок, сведенных им на пригорке, мне все-таки было жаль.

Петр познакомил меня со своим сыном. Лешка сидел в сарае и перебирал картошку, обрывая с клубней тонкие светло-зеленые ростки. Когда мы знакомились, он протянул мне руку, и пожатье ее было по-мужски крепким.

— Помощник мой, — с затаенной гордостью сказал тогда Холодов. — К хозяйству приучаю…

Лешка взглянул на отца и взял из мешка очередную горсть картофелин с хилыми ростками. Мешок был объемистый, и я подумал, что Лешка, наверное, просидит возле него весь день. Весь чудесный летний день, когда солнце рассыпает по озеру веселые блики, в омутах всплескивает рыба, когда в звонколистом осиннике кукует кукушка и на пригорках зреет земляника.

— Ты, Алексей, как с картошкой кончишь, забор посмотри. Утром я назаровскую козу опять на огороде видел… Видно, эта тварь где-нибудь лаз нашла.

Лешка коротко кивнул головой и поглядел на меня тоскующими глазами.

— У тебя тоже, наверное, такой растет? — спросил меня Петюня.

У меня еще никто не рос.

— Зажился в холостяках. Дом надо заводить тебе, Андрей, — сказал Петр и, положив на плечо сына широкую ладонь, добавил: — Сыновей растить. То, что мы нажили, надо из рук в руки передать…

Когда в школе я стал расспрашивать о своих будущих учениках, старая учительница Мария Степановна сказала мне:

— К Алексею Холодову вы внимательнее приглядитесь. Парень книжки любит. Если бы не отец, он бы запоем читал…

Мария Степановна тоже сидела сейчас за столом с красной скатертью и слушала рассказ Холодова то и дело поправляя очки, сползавшие на нос. Из судей, выбранных жителями поселка, я больше всего боялся ее. Знал, что она не будет много говорить. Она тихо спросит: «Как же это вы, Андрей Викторович, человека могли обидеть?» — и, глядя мне в глаза, будет ждать ответа. Что я ей скажу в оправдание глупостей, которые натворил на узком перешейке во время лесного пожара?..

— Потом он к моей лодке подскочил и перевернул ее… Три копны сена по озеру так и поплыли. Ни травинки не осталось, — продолжал Холодов.

И все, что он рассказывал, было правдой. Действительно я утопил в озере три копны накошенного им сена. Утопил без всякого смысла, не отдавая себе отчета, хотя эти паршивые копны не имели никакого отношения к той истории, которая произошла на перешейке.

Главным в этой истории был Лешка Холодов.

Он сидел, согнувшись, на кончике скамьи и старательно разглаживал на коленке и без того гладкую штанину. Уши у Лешки были белыми, как листки бумаги, и кожа на лбу сморщилась бугристыми складками.

Странно, что Лешка до сих пор не удрал из клуба. Что его удерживало здесь? Наверное, страх перед отцом.

В обстоятельном рассказе Холодова чувствовалась глухая сила. Только теперь я сообразил, что у друга моего детства отличная память. Что он хорошо помнит мое бегство из поезда в ту ночь. Видно, он считает, что сейчас я тоже струшу и потихоньку уеду из Хиг-озера. Тогда все пойдет по-старому. Лешка будет перебирать в сарае картошку, носить веники для коз, следить за тем, чтобы в заборе ненароком не образовался какой-нибудь лаз. Будет помогать отцу по хозяйству и понемногу забывать про книжки…

Нет, Петюня, из Хиг-озера я никуда не уеду. Я заплачу тебе деньги за утопленные в озере копны и буду рассказывать твоему сыну о Горьком и Маяковском, о Диккенсе и Толстом. Я выведу его за калитку твоего дома, где ради лишнего мешка картошки ты свел под корень березовую рощу…

— Понятно, — задумчиво сказал нормировщик, когда Холодов кончил и уселся на скамейку рядом с сыном. — Теперь Логинова послушаем. Для порядку, так сказать.

Лешка втянул голову в плечи, словно над ним занесли палку.

Мне надо было рассказать людям, что случилось неделю назад на узком перешейке между двумя озерами.

В июне стояла небывалая для здешних мест сушь. Каждый день солнце выкатывалось из-за леса громадным шаром и начинало палить не привыкшую к жаре землю. Высохли болота, и белый ягельник уже не пружинил под ногами, а ломко хрустел, рассыпаясь, как песок.

В Хиг-озере вода осела на добрый метр, обнажив узловатые корни ивняка.

Горели леса. Почти каждую неделю на небе размазывалось фиолетовое пятно, и кто-нибудь из старожилов, приставив ко лбу ладонь, вглядывался и определял:

— У Шундручья занялось…

Затем самолет пожарной охраны сбрасывал над поселком хвостатый вымпел. Хмурый начальник лесоучастка снимал бригады с лесосек, раздавал лопаты и ведра, брал из орсовского магазина консервы, и лесорубы уходили тушить пожар.

Люди измучились на пожарах. Они возвращались в поселок с горелыми прорехами на одежде, с воспаленными глазами, с ожогами на руках. С надеждой смотрели мы в те дни на самую крохотную тучку, плывущую на небе. Но, словно по уговору, тучки были легкие, как хлопья ваты, и не роняли на землю ни одной капли дождя.

В конце июля случилось то, чего с тайной тревогой уже давно ждали в поселке. Дымный хвост встал в лесу километрах в двух от селения, возле делянки первой бригады.

Я начал рассказывать все как было.

В этот день я уехал на рыбалку километров за пять от поселка. Устроившись в укромном заливчике, неторопливо таскал увесистых окуней и плотвичек.

К полудню решил перекусить. И только тут, выбравшись из заливчика, увидел дым над лесом.

Бросив в лодку садок с рыбой, я смотал удочки и быстро поехал к поселку.

За полчаса я уже добрался до перешейка, разделявшего озера. Перешеек был низкий. В половодье его местами заливала вода. Когда она скатывалась, на нем оставались густые кусты ивняка, а летом вырастала буйная, в пояс, трава.

Черный столб дыма, поднявшийся над лесом возле поселка, угрожающе загибался к перешейку. И я уже тогда подумал, что худо будет, если пожар проскочит в необжитое Заозерье, в бескрайные заповедные леса…

Изо всех сил налегая на весла, я гнал лодку в сотне метров от берега.

И вдруг увидел, что в густой осоке приткнута к берегу черная объемистая плоскодонка. Я узнал ее. Это была плоскодонка Петра Холодова.

— Петро! — крикнул я изо всех сил, привстав в лодке. — Лес горит! Слышишь, Пет-ро!..

На мои крики никто с берега не отозвался. Это показалось мне непонятным. Я хотел уже повернуть лодку к берегу, но подумал, что сейчас некогда выяснять, почему оставлена лодка, а нужно скорее ехать в поселок.

Дымные языки все круче и круче заворачивали к перешейку. Помню, тревожно кричали вороны, стаей кружившиеся над ивняком. По стволу высоченной сосны металось полдесятка белок, и где-то назойливо стрекотала сорока.

Солнце проглядывало сквозь дым, тусклое, похожее на старинный, красной меди, пятак.

До поселка я не доехал. Там, где стена соснового бора обрывалась у перешейка, я увидел клубы дыма, а между ними змеистые язычки, бегущие среди кустов ивняка.

Видно, огонь незаметно повернул в сторону от очага пожара, где люди бились с ним, стараясь преградить ему путь к поселку, к погрузочным эстакадам на лесных делянках, к узкоколейке. Он воровски пробрался к перешейку, чтобы перемахнуть в Заозерье и там разгуляться вволю.

— В Заозерье нам бы огонь не остановить, — глухо сказал я, уставясь в линялый кумач, которым был застелен судейский стол.

Я замолчал, собираясь с мыслями. В голове отчетливо встала картина пожара на перешейке.

Языки пламени густели на моих глазах. Иногда они встречали на пути сухостойное дерево и взлетали над кустами нарядной огненной свечкой, разбрызгавшей в стороны светлячки искр.

Когда я выскочил на берег, пожар на перешейке бушевал вовсю. Плотные кусты ивняка, на котором каждое половодье оставляло пересохшие пучки травы и мха, ломкие веточки, сухие листья и лесной мусор, оказались для огня лакомой пищей.

Подбежав к очередному кусту, огонь осторожно лизал темные корни, словно примеряясь, как лучше броситься на добычу, затем взбегал на куст тысячами красно-желтых зверьков и вмиг раскидывал жаркий полог пламени. Секунду-другую куст светился розовыми отблесками, потом тонул в клубе белого дыма. Когда дым рассеивался, на земле оставались две-три чадившие головешки.

Схватив со скамейки свой латаный рыбацкий ватник, я намочил его в воде и побежал туда, где в клубящемся дыму метались по траве проворные огоньки.

Я принялся яростно хлестать их мокрым ватником.

При каждом ударе они рассыпались снопами искр, взлетали тучами копоти, шипели струйками едкого чада.

Но стоило мне отойти в сторону, как они злорадно таращились красными угольками, выскакивали из пепла и снова жадно лизали сухую траву, расцвечивая ее жаркими зигзагами.

Сломя голову я бегал из края в край, колотил мокрым ватником, топтал сапогами головни и вырывал траву вокруг кустов, чтобы не подпустить к ним огонь.

Жар опалил мне лицо. Я чувствовал, что кожа на нем высохла и натянулась так, что стало больно вискам. Дым першил в горле, глаза слезились. С ног до головы я был засыпан копотью. То и дело на одежду попадали угольки, и я вскрикивал от внезапных ожогов.

Силы были неравны. Пожар теснил меня метр за метром. В суматохе я не заметил, как он подобрался к тому месту, где я оставил лодку.

— От огня у лодки канат перегорел, — тихо сказал я, хоть про эту оплошность можно было суду и не рассказывать. — Когда я спохватился, ее уже от берега отнесло…

— Без лодки, значит, остался, — неожиданно перебил меня Костя. Он сидел за столом, подперев подбородок двумя кулаками. — Ведь тебя пожар мог в Заозерье угнать… Там бы ты в два счета окочурился…

Только сейчас я сообразил, чем рисковал, оставшись тогда без лодки на узком перешейке. Мне и в голову не приходило, что пожар мог угнать меня в Заозерье. Как же он мог угнать, если туда он не должен был пройти?..

— Вплавь бы ушел, по озеру, — ответил я Косте.

Кузьмин, услышав это, недоверчиво шевельнул губами. Мария Степановна беспокойно скрипнула стулом.

Конечно, мне одному не удалось бы погасить пожар. Я уже еле держался на ногах и задыхался от дыма. Одежда была в подпалинах. Ватная куртка тлела во многих местах едким, вонючим дымом.

И тут огонь уткнулся в широкую выкошенную поляну, протянувшуюся через перешеек. Лизнув с налету колкую, скошенную под корень траву, полоса пламени враз потускнела, рассыпалась искрами и зачадила.

Огонь стал тухнуть сам по себе. Обрадовавшись передышке, я побежал к берегу и кинулся с головой в воду, чтобы остудить лицо, унять зуд обожженной кожи на руках и на шее, смочить потрескавшиеся губы. Я жадно пил воду, плескал ее в лицо, на плечи и тоскливо смотрел, как хвостатые дымки чадили на пожарище.

Я знал коварные повадки «низового» лесного пожара. С виду затихнув, огонь уходил в землю, прятался в сухом торфе, неприметно тлел в трухлявом буреломе. Потом, набрав силу, вырывался на простор, и все начиналось сначала.

Скошенная поляна мне казалась ненадежным препятствием для огня. Стоило подняться ветру, он легко перемахнет через поляну и снова заполыхает во всю силу.

И тогда уже не сдержать пожара. От усталости у меня зарябило в глазах, руки висели как плети, голова была свинцовой, тупо ныла поясница.

Отмокнув в холодной воде, я выполз на берег и уселся под кустом ивняка, соображая, что делать дальше.

Дым возле поселка стал меньше: видно, там удалось сломить пожар. Потеряв свою силу, он еще дымил среди опаленных деревьев, всплескивался то тут, то там ярким пламенем догорающих головней, потушить которые было нетрудно.

Я решил добраться до поселка, привести на перешеек людей и уничтожить до последней искорки огонь, притаившийся у края скошенной поляны.

Оглядевшись вокруг, я увидел свою лодку метрах в трехстах от берега. Ее медленно относило на середину озера. Смотанные удочки сиротливо лежали на корме.

Я подумал, что до лодки придется добираться вплавь, но тут вспомнил про плоскодонку, которую видел у перешейка.

Счет времени был потерян. Я не знал, сколько мне пришлось биться с огнем: полчаса или два часа. Не знал, стоит ли на месте плоскодонка. И все-таки побежал разыскивать ее. Спотыкаясь о кочки и цепляясь за кусты ивняка, я из последних сил бежал по перешейку…

Я стал рассказывать, что было дальше.

Холодова я увидел неожиданно. Вывернувшись из-за куста, я едва не наткнулся на него. Взвалив на себя такую вязанку сена, что из-под нее были видны лишь задники резиновых сапог, мотоводитель тащил ее к берегу.

— Петро! — Я ухватился за веревку, которой была опутана вязанка. — Ты здесь?

Качнувшись из стороны в сторону от моего рывка, Холодов выскользнул из-под поклажи, как уж из травы.

— Чего хватаешься, леший тебя взял!.. Едва хребет не свернул. Что стряслось?

— Лес на перешейке горит, — торопливо заговорил я. — У скошенной поляны огонь затух… Людей надо.

— То горит, то затух, — хрипло Сказал Холодов. — Сказывай толком. На перешейке, говоришь, горит?

Я кивнул.

Мотоводитель вытер с лица пот рукавом сатиновой рубахи и сказал, в упор глядя мне в глаза:

— На перешейке нечему гореть… А кусты спалит, на тот год трава будет гуще, укосистей.

— Пожар в Заозерье может проскочить.

— Ты же сказал, что он затух, — насмешливо оглядел меня он.

Верно, я и в самом деле был смешон в мокрой с прорехами одежде, орущий на весь лес про пожар, который уже погас.

— Чего горячку-то пороть? Этак людей до смерти напугать можно. — Холодов нагнулся, примериваясь, как ему лучше вскинуть на себя вязанку с сеном. — Выскочил из-за куста, как черт из бани…

Он кольнул меня глазами из-под густых бровей и деловито стал затягивать ослабевшую веревку.

И тут я почувствовал, как во мне нарастает холодное бешенство.

Я стоял перед ним, с ног до головы мокрый, весь в копоти. А Петюня заботливо подтягивал веревку, чтобы ненароком по пути не вывалился клок сена из вязанки.

— Лес горит, — упрямо сказал я мотоводителю, стараясь заглянуть ему в лицо. — Бросай к черту свое сено! Бросай!..

Уж не помню, что я еще кричал Петру в эти минуты. Я кричал, а он, взгромоздив на спину вязанку, пошел к своей плоскодонке.

И поверьте, мне не хотелось его догонять.

«Ладно, один осилю», — зло подумал я и повернулся, чтобы уйти.

Может быть, все бы кончилось спокойно и мне не пришлось сейчас отвечать перед товарищеским судом.

Но тут я увидел Лешку. Он стоял возле куста, ухватившись рукой за ветку, и смотрел на меня широко раскрытыми испуганными глазами. У ног валялась вязанка сена.

— Ты чего уставился? — крикнул я. — Беги скорей за папашей, а то ваши козы без сена останутся… Кулацкая порода!

У Лешки вдруг по-мальчишески задрожал подбородок, и глаза стали беспомощными, растерянными. Он глотнул воздух и вдруг тихо сказал мне:

— Можно я с вами пойду, Андрей Викторович?

Его голос вернул мне самообладание. Я вспомнил, что Алешка — мой ученик, а я учитель русского языка и литературы.

— Конечно, Леша. Отец один управится с работой, а ты мне помоги. Надо спасать лес… Ты слышал, как я кричал?

Лешка испуганно ворохнул глазами и, помолчав, признался:

— Слышал…

— Почему же вы не откликнулись?

— Тятька не велел, — опустив голову, сказал Лешка. — «Пожар, — говорит, — здесь и без нас потухнет».

— И ты поверил? — Я спрашивал Лешку, зная, что сейчас ему нельзя дать ни малейшей лазейки, чтобы уйти от разговора напрямик. — Ты поверил ему?

— Нет, — выдохнул Лешка. — Побоялся… Тятька велит его всегда слушаться.

— Сейчас ты не боишься идти со мной?

Лешка отрицательно покачал головой и почему-то потуже затянул ремешок на брюках.

Мы побежали с ним по перешейку.

И в это время сзади раздался крик Петюни:

— Лешка! Куда тебя понесло? Вертайся назад!

Оглянувшись, я увидел, что Холодов догоняет нас. Он бежал, грузно топая сапогами. В руках у него был моток веревки.

Лешка поглядел на меня и не остановился. Он бежал рядом, и мне было слышно его прерывистое дыхание. Когда топот Петюни стал настигать нас, Лешка ускорил бег и обогнал меня. Ему хотелось, чтобы я оказался между ним и отцом. Я понимал, что Лешке сейчас очень страшно. Но он бежал, упрямо нагнув голову и прижав к груди руки.

— Стой, тебе говорят!.. — Холодов рявкнул над моим ухом так, что Лешка сразу словно споткнулся о невидимую преграду.

— Отца не слушаешься? — Холодов рванул Лешку за плечо. — Я за тебя сено буду носить?!

— Он со мной идет, — стараясь говорить как можно спокойнее, сказал я Петюне. — Он будет помогать мне…

— Нечего ему бездельничать, — зыркнув тяжелыми глазами, оборвал меня Петюня. — У него работа есть. Зачем мальчонку сманиваешь?

— Я сам пошел с Андреем Викторовичем, — сказал Лешка. — Не буду я сено носить… Все люди на пожаре, а мы…

— Сейчас я тебя научу, как с родителями разговаривать! — и Холодов хлестнул Лешку собранной в моток веревкой.

Лешка втянул голову в плечи и, как зайчонок в куст, нырнул за мою спину.

— Когда Холодов снова веревкой замахнулся, я парня рукой загородил, — рассказывал я. — А он мне по обожженному месту так секанул, что в глазах потемнело… Ну, тут я уже не стерпел и дал ему в отместку…

Я замолчал. И только тут ощутил напряженную тишину в красном уголке. Кто-то, шевельнувшись, скрипнул скамейкой, и этот надсадный деревянный скрип холодком резанул меня по душе.

Я поднял голову и увидел, что в упор на меня глядит сотня глаз. Верит мне и не верит…

— Так было дело, Алеша? — спросил Кузьмин.

Лешка встал и сказал:

— Так.

И заплакал. Плакал он почти беззвучно, уткнувшись лицом в старенькую кепку. Теперь мне стало понятно, почему Алексей Холодов терпеливо сидел на скамейке перед товарищеским судом.

— Уймись! Чего разнюнился? — цыкнул на сына Холодов. — Ступай домой…

Лешка встал и, глядя себе под ноги, пошел из красного уголка. Собравшиеся расступились перед ним. До самой двери он шел по людскому коридору, не смея поднять глаз. И горе его было так велико, что никто не решился сказать ему ни слова в утешение.

— Зачем сено у Холодова из плоскодонки в воду вывалил? — неожиданно спросил меня Кузьмин.

— Не знаю, — честно признался я. — Не стоило его вываливать… Не в сене дело было.

— Не в сене, — согласился нормировщик. — Значит, у лодки опять схлестнулись?

— Опять, — вздохнул я. — Когда мы с Лешкой прибежали на скошенную полянку, там уже были люди из поселка. За полчаса мы управились с огнем, и я, раздобыв лодку, поехал на озеро разыскивать свою.

— С парнем теперь что будешь делать, Холодов? — тихо спросила водителя учительница Мария Степановна. — Он ведь в тебя веру потерял.

Тот молчал, не смея взглянуть в зал, который ждал его ответа. Я понял, что в первый раз в жизни Петр Холодов не знал, как ему ответить, как поступить…

Я смотрел в окно. Отсюда было хорошо видно темное пятно пожарища на перешейке между двумя лазурными лесными великанами.

Синели сосновые боры. Ветер шелестел в прибрежном молодняке.

Где-то там, среди деревьев, одиноко бродил сейчас взрослый человек Алексей Холодов и думал, как он будет жить дальше.

1962

НА ЗАЛИВЕ

Вода на заливе словно живая. Набежит ветерок — она посуровеет, задернется рябью. Проглянет сквозь тучи солнышко — вода посветлеет, заискрится, вспыхнет веселыми зайчиками. У берегов, утыканных валунами, она густо-синяя, а у горизонта отливает седым перламутром.

Самое узкое место на заливе — у деревни Рочеги, рассыпавшей свои темные бревенчатые домишки от зубчатого ельника до песчаной отмели, где качаются на вешалах смоленые рыбацкие сети. Место здесь ветреное. Редкая неделя пройдет, чтобы не падала на Рочегу злая морянка, вздымающая на заливе саженные волны. Поэтому дома в деревне отвернулись от моря и уставились в вековую хмарную тайгу. Только новая двухэтажная школа, сложенная из кирпича на месте развалившейся часовни, смело смотрится в морскую даль большими окнами.

На другой стороне залива против Рочеги — лесопильный завод. Штабеля кругляка на нижнем складе, пакеты пиловочника на бирже, две черные трубы над древним сосновым бором. Гудок лесозавода в деревне вместо часов. Утром прогудел гудок — смена началась на заводе, начинается работа и в колхозе. По вечернему гудку шабашат на обеих сторонах залива.

Рочега с лесопильным заводом связана не только гудком. Многие из деревни работают на заводе и живут там в поселке. В новых четырехэтажных домах, ровными линиями поставленных в сосновом бору, который чудом уцелел при постройке лесозавода. Приезжающие в поселок и по сей день дивятся корабельным соснам, рядами выстроившимся на улицах.

Рочегу заводчане не забывают. Каждую субботу после гудка на деревянной пристани собирается к перевозу заводской народ. Да и земляки тоже не упускают случая побывать на заводе. Кто в гости приглашен, кому надо в заводской универмаг заглянуть, кто просто по своему «дитятку» соскучился, хотя у этого «дитятки» в плечах косая сажень и зазнобушка к свадьбе платье готовит.

Перевозчику Федору Заболотнову работы вдоволь. Его смоленый карбас с косым парусом с утра до вечера бороздит залив. На завод везут крынки с молоком, стопки свежих шанег и крутые яйца, сваренные в самоваре. Частенько в карбас грузятся мешки с картошкой, бочонки с отборными беломорскими сельдями или свежей камбалой. В Рочегу Федор доставляет связки баранок, калоши, полупальто с меховыми воротниками, а иногда половые доски, тес, обрезки брусьев, годные и для потолочных балок и для перекладин крыльца.

Отдыхает Федор, только когда задувает морянка. Сырой, шквалистый ветер начинается внезапно. Из-за дальнего мыса вылезает маленькая лохматая тучка и за полчаса разрастается в полнеба. На заливе наступает тишина. Стихает рябь, не шелестят в прибрежных камнях волны. Вода сереет, становится тяжелой и тусклой. Чайки с тревожными криками несутся к укромным расселинам в прибрежных скалах. Карбасы и рыбацкие лодки поворачивают к берегам.

Ветер сваливается на залив неожиданно, словно брошенный кирпич. Вода всплескивается пенными барашками, раскачивается и начинает гулко хлестаться о берега, словно ей становится тесно в заливе. Возле скал бурлят водовороты, а на лудах — гранитных островках, высовывающихся из воды метра на два, волны взлетают зелеными гривастыми стенами и зло плюются пеной.

Ветер то затихает на минуту, то налетает с такой силой, что снасти жалобно свистят и парус становится тугим; кажется, ткни иголкой — и он разлетится лохмотьями сырой парусины.

Морянка приносит дождь. Он затягивает берега туманными контурами, заливает лицо и пронизывает рыбацкие куртки.

Из-за этой морянки отвернулись от залива дома в Рочеге: окна и двери не выдерживают напора ветра и дождя, проникающего в пазы затхлой сыростью. И приезжий директор школы до сих пор ругает строителей, которые не послушали рыбаков и повернули школу окнами к морю…

Сегодня ветра нет. Федор гребет неторопливо. Спешить некуда: до конца субботней смены на заводе еще часа два, а единственный пассажир, деревенский почтальон Василий Аверкиев, тоже не торопится. Василий сидит на корме, поставив между ног дерматиновую сумку, в которой сиротливо лежат два-три письма.

Василий ездит через залив, чтобы взять на лесозаводе почту, которую туда привозят катером часов в восемь вечера. Облокотившись о смоленый борт карбаса, он щурит белесые, словно выцветшие глаза и временами скребет пальцем впалую щетинистую щеку.

— Стекло добыл, Федор? — спрашивает Василий, отрываясь от переливающейся сонной воды.

— Вчера еще перевез. Подрядился на этой неделе застеклить, — отвечает Федор, откидываясь при взмахе весел. — Осенью новоселье буду справлять.

— Знатные хоромы отгрохал! — говорит Василий. — Пашку Вайванцева и того перешиб. Позавчера он мимо твоей стройки шел, так аж скосоротился от злости. Крыша его в нервность вводит. Первый в Рочеге твой дом, у которого крыша на четыре ската.

На круглом лице Федора появляется улыбка. Он показывает Василию крепкие желтые зубы.

— На будущее лето я стены досками обошью и выкрашу.

— Крепко ты, Федор, берешь! Мне бы так научиться! — Василий вздыхает и по-детски сутулится. — Неудалой я какой-то.

Он кутается в ватник и снова смотрит на воду.

Почтальон — соломенный вдовец. Живет он в полуразвалившейся избушке, вросшей в косогор. Стены ее подперты бревнами. Хозяйство Василий вести не умеет. Крошечный огород, засаженный картошкой, весь зарос бурьяном. Василий все собирается бурьян выполоть, а картошку окучить. Но как-то времени на это не выходит: то надо книжку с ребятишками прочитать, кораблики им из полена выстругать, то на рыбалку сводить.

В деревне Василия любят, хоть и не уважают его бесхозяйственность. Все знают, что до осени картошку свою он не прополет. Да и полоть ее расчета нет. Посажена она не вовремя, и осенью со всего огорода можно накопать полмешка такой мелкоты, с которой возиться нет никакого проку. Осенью бабы будут срамить Василия, а тот начнет растерянно моргать и говорить, что на будущий год он такого нипочем не допустит. Кончится тем, что бабы выделят ему по ведру картошки из своих запасов, а ребятишки, считающие избу Василия своей, станут носить ему пироги и шаньги, завернутые в расшитые утиральники.

Зато после каждой зарплаты в доме Василия дня три стоит пир горой. На столе — конфеты, кульки с пряниками, леденцы в жестяных банках, коробки с макаронами и синие пакеты сахару. Бойко пускает пары кособокий, тронутый зеленью самовар, и каждому, кто проходит мимо дома, Василий призывно машет рукой.

Перевозчик относится к Василию как к малолетке, увлеченному строительством игрушечной мельницы, которую либо снесет дождь, либо разорит невзначай чья-нибудь неосторожная нога.

— Кому стрелки-то везешь? — Федор кивает на пучок строганых палочек с перьями, который торчит из кармана почтальона.

Тот смущенно моргает и прикрывает палочки полой ватника.

— Да так… Человек один просил… Витька Мартемьянов.

«Человек!» — усмехается про себя перевозчик, припомнив черного, как грач, Витьку с цыпками на босых ногах, и начинает грести размашистей.

Федор Заболотнов на пустяковинку время не потратит. Ему нужно дело крепкое, стоящее. Он знает, как люди живут. За десять лет, что его в деревне не было, немало объехал. Посмотрел на людей и сам в житье-бытье тоже понаторел.

В родную деревню Федор возвратился два года назад.

Односельчане тогда не сразу признали грузного земляка, одетого в зеленый плащ и жирно смазанные сапоги. Заболотнов вытащил из карбаса три больших чемодана и помог сойти на берег жене.

На расспросы односельчан Федор отвечал коротко:

— В Заполярье был… Уголек рубал.

И невзначай поворачивался к землякам так, чтобы все видели на лацкане пиджака замысловатый значок с трубами и решетчатыми башнями.

По приезде он устроил «привальное». Отметил, по старинному поморскому обычаю, возвращение в родной дом. «Привальное» было хмельное, с угарными песнями и тяжелым топотом. Старая изба ходила ходуном.

— Сколько ладья по морю ни рыскает, а на якоре ей быть, — говорил Федор. — Строиться буду. Эту избу брату уступаю, а себе новый дом срублю.

Поздно вечером Федор провел по улице захмелевшего колхозного завхоза Вайванцева, доводившегося ему двоюродным дядей.

— Я тебя уважаю, Федор, что ты родную деревню не забыл, — заплетающимся языком говорил Вайванцев, задирая окладистую бороду, чтобы заглянуть в лицо рослому Федору. — Ты стройся, пускай корни в самую землю. Нам в колхозе такие кадры во как нужны!

Вайванцев размашисто проводил ребром ладони по волосатой шее и валился в сторону.

— Транспортом или еще чем мы тебе поможем… Кирпича выпишем, — уверял его Вайванцев. — Я все могу сделать… Я тебя кладовщиком назначу!

Федор незаметно поглядывал по сторонам: не слышит ли кто пьяной болтовни завхоза?

Через неделю Федор подал заявление, чтобы ему отвели землю под строительство дома.

— Придется тебе на конце деревни строиться, за ручьем, — сказал председатель колхоза. — Другого участка нет. Надо было года на три пораньше приехать. Теперь сильно строиться начали.

— Сыро за ручьем. Низменно, огорода не разведешь. — Федор погладил пальцами краешек председательского стола. — Может, найдется что, Матвей Степанович?

— Где найдется-то? — улыбнулся председатель. — Все на виду, как на ладони. За ручьем землю возьми. Мы тебе лишний десяток соток к усадьбе прирежем. Канавки выроешь, болото осушишь. Человек, он все может.

— Грыжу на этих канавках три раза наживешь, — усмехнулся Федор и, помолчав, осторожно спросил: — Может, участок Аверкиева мне отдадите? Крапивой ведь зарос… Который год пустует. Василию все равно дома не выстроить.

— Василия обижать нельзя, — строго сказал председатель. — Человек он душевный. В таком доме живет — смотреть срамно!

— Пусть старый подремонтирует. — Пальцы Федора настойчиво вцепились в председательский стол.

Через полчаса председатель сдался:

— Если Василий согласится тебе участок отдать, тогда переоформим.

— Согласится, — уверенно сказал Федор. — Завтра же от него бумагу принесу.

Вечером Федор пришел к Василию Аверкиеву. Поставив на стол поллитровку, он для приличия поговорил о житье-бытье.

— Небось не одну тыщу деньжат привез? — полюбопытствовал Василий по своему простодушию.

Про такие дела в деревне спрашивать не принято. Зачем человеку в карман заглядывать? Надо, так он сам скажет.

С Василия спрос мал. Язык у него, как тряпица, во все стороны болтается.

— Не буржуй, — улыбнулся Федор, — но кое-что по мелочишкам наберется. Сто процентов полярных надбавок получал. Жена прирабатывала. Строиться надумал. За этим я к тебе и пришел. Федор пододвинул Василию стакан с водкой.

— Уступи мне свой участок, Василий, — попросил он. — Тебе его не осилить. Так крапива и будет расти.

Василий встал из-за стола. Голубые глаза его смотрели сквозь окно. Мимо Федора.

— Я тебе отступного сто рублей дам, — заторопился тот, встревоженный молчанием Василия.

— Не продажная ведь земля… Мне ее колхоз отвел.

— Сто рублей — деньги. — Федор отпил водку из стакана. — Ты на эти деньги дом подремонтируешь. Из рук в руки отдам. Ни одна душа не узнает.

Василий стоял, прислонившись к косяку двери. С печки спрыгнул пушистый серый кот и прижался к ногам Василия. Кот смотрел на Федора сердитыми зелеными глазами.

— Денег я не возьму, Федор. — Василий сел за стол. Стакан с водкой он отодвинул в сторону. — Ты верно говоришь, пропадет у меня земля. Крапивой зарастает. Пустое это растение — крапива. В войну из нее хоть похлебку варили, а теперь она ни к чему. У тебя ребятишки небось скоро народятся. Им в тесноте худо жить. Бери землю.

Федор торопливо сунул Василию подписать заготовленное заявление, удивляясь, что тот безо всякого сожаления выпустил из своих рук по крайней мере сотни две рублей.

По морщинистой щеке Василия неожиданно прокатилась большая, как горошина, слеза. Одинокая слеза, бобыльская. Он торопливо вытер ее кулаком и застеснялся.

— С думкой со своей прощаюсь, — сказал он. — Ведь я этот дом во сне каждую неделю видел… Высокий, с белыми окнами. Теперь уже, наверно, не будет сниться. Непутевый я какой-то уродился. Не по-людски живу.

— Ты бы, Василий Иванович, поближе к делу становился. — Федору сделалось жалко почтальона. — Возишься день-деньской с малолетками, а хозяйство прахом идет. Да языком помене заедайся. Каждый человек по-своему живет. Так уж природа установила. Ты присмотрись кругом. Ведь ворона на ворону и та не похожа.

— Верно ты говоришь, — согласился Василий и выпил водки.

С лета на участке бойко застучали топоры. Федор придирчиво проверял, как плотники пригоняют пазы, врубают косяки и кладут балки.

— Я за ценой не постою, а вы мне, ребята, сделайте, как я желаю, — то и дело слышался его сочный бас.

Весной завхоз Вайванцев предложил Федору должность кладовщика. Тот неожиданно отказался.

Завхоз с прищуркой поглядел на Федора и осторожно спросил:

— Не в председатели ли метишь? Сорвешься… Наш крепко сидит. На прошлой неделе его опять в районе хвалили. Голыми руками не возьмешь.

— Голыми руками и ежа не возьмешь, — ухмыльнулся Федор. — Мне председательская должность ни к чему.

— Тогда бригадиром поставим. — Вайванцев решил, что с Федором надо ухо держать востро. — А то на ферму определяйся.

— Это мне не подходит. — Федор поглядел сверху вниз на завхоза и попросил: — Вы мне перевоз отдайте. Сотен пять за сезон в колхозную кассу сдам, а что сверх того, мне пойдет. Ну и еще по два трудодня за день будете приписывать. Карбас и всякая снасть колхозная будет.

Про перевоз в Рочеге говорили на каждом собрании. Нужда в нем была большая, а порядка в этом деле — никакого. Перевоз держался на мальчишках. Народ это, как известно, гонористый и неорганизованный. Если клев хороший, они тебя ни за какие деньги к лесозаводу не повезут. Так и перебивались не один год. Кто свояка христа ради упросит перевезти, кто на дырявой душегубке через залив плывет.

Насчет перевоза в правлении договорились быстро. Федор получил карбас с парусом и спасательным кругом, резиновые сапоги и сумку для денег.

Затем он собрал на берегу ребятишек, промышлявших на перевозе гривенники, и помахал пред ними бумажкой с печатью.

— Перевоз теперь колхозный… Если кто из вас без спросу сунется, на родителей штраф наложат.

Ребятишки почесали затылки и разошлись.

Цену за перевоз Федор назначил круглую: по полтине с человека, а за поклажу отдельно.

Хоть это и было дороговато, зато теперь знали, что не надо полдня сидеть на берегу и ожидать оказии.

Через каждые два часа Федор отплывал к лесозаводу. Как по расписанию.

Хорошо, когда в деле порядок соблюдают!

— Ладно как все у тебя получается, Федор Степанович! — Василий глядел на дальний берег, где яснее и яснее выступали строения лесозавода. — Завод расширять будут, мне на почте говорили.

— Народу будет больше, попрошу катер, — согласился Федор. — За день веслами так намахаешься, что поясница переламывается… Лесозавод расширят. У нас леса непочатые. Ведь, считай, только с краю их пока кусанули. Ты чего глядишь?

— Морянка вроде насторожилась. — Василий показал на рваную тучу, расплывавшуюся по небу, как перебродившее тесто. — Вернуться бы нам.

— Ничего… Поспеем доехать. — Федор грузно прошел по карбасу. — Сейчас парус поставлю.

Ветер свежел.

— Не залазь к парусу, карбас опружишь, — строго сказал Федор, увидев, что Василий передвигается к подветренному борту.

Карбас тяжело переваливался с волны на волну. На дне плескалась грязная вода, и черпак с короткой ручкой надоедливо тарахтел по обшивке.

Из-под носа взлетало крошево пены. Холодные брызги доставали Василия. Ватник промок, и мелкая дрожь принялась безостановочно бить его тело.

На повороте парус заполоскался на ветру и хлестко ударил Василия по спине.

— Чего рот раззявил?! — прикрикнул на него Федор, подбирая шкот. — Пригнись! Присох, как лишай.

Голос у него был сиплый, словно из рассохшейся бочки. Руки, поросшие рыжей шерстью, легко удерживали шкот. Брезентовый плащ, надетый поверх ватника, спасал от ветра и холодных брызг.

Навалившись на рулевое весло, Федор повернул карбас по ветру и вгляделся в тускло-фиолетовую мглу, которая встала на горизонте. В ней было что-то зловещее… Надо поворачивать обратно к деревне. Деньги — вещь хорошая, но жизнь дороже. В такую морянку пожалеешь, что душу свою вместо рублей под замок в сундуке не запер. «Береженого-то, — говорят, — бог бережет». Федор быстро оглянулся назад. Полоса дождя уже скрыла Рочегу. «Припоздали. Теперь поворачивать неспособно. Парус на воду положит», — тревожно подумал он.

Ветер быстро относил карбас в глубину залива. Высокая волна встала над бортом и легко, словно играя, плеснула в карбас. Василий вскочил и схватился за мачту, уберегая от воды дырявые сапоги.

— Куда прешься?! — заорал Федор, уставясь на Василия белесыми глазами. — Связался я с тобой, с идолом!..

Василий послушно пошел на прежнее место. Согнувшись калачом, подбирая ноги, он молча смотрел на темную воду, на верхушки далеких гор, исчезающие в тумане. Ни деревни, ни лесозавода уже давно не было видно.

Ветер налетал порывами. Федор суетливо ворочал рулевое весло. Карбас рыскал, сбивался с курса, мачта надсадно скрипела, парус чиркал по верхушкам волн.

Волны стали чаще плескать через борт.

— Отливай! — Федор пнул ногой черпак. — Сидишь, как дохлая рыбина. Зальет ведь…

Голос у него был прерывистый, глаза бегали по сторонам. Он то подтягивал шкот, то опускал его.

Все произошло неожиданно. Луда — крошечный каменный островок — черным зубом вынырнула из воды метрах в трех от карбаса.

Федор закричал тонко, по-заячьи, и выпустил из рук шкот. Парус хлестнулся по ветру и сбил Василия на дно. Карбас черпнул бортом, и волна бросила его на каменный зуб, вокруг которого бурлила вода.

Потом все спуталось: глухой удар, треск, соленая вода, лезущая в рот, гирями повисшие на ногах сапоги.

Когда Василий вынырнул на поверхность, смоленый обломок карбаса, белевший расщепленными досками, быстро относило в сторону. Возле обломка торчала голова Федора.

— Спаси-те! Спа-си-те!.. — надрывно кричал он.

Василий барахтался на волнах, выплевывая воду. Изворачиваясь, как пойманная рыба, он сбрасывал с себя пиджак и сапоги.

Кричать было бесполезно: темная полоска берега маячила километрах в трех. На таких волнах долго не продержишься. Холодная вода сковывала тело, лишала его сил.

И только инстинкт самосохранения заставлял Василия выплевывать соленую воду и медленно плыть к обломку.

Высокая волна приподняла его и сунула лицом в пену. Обломок был уже рядом. Василий видел руки Федора, мертвой хваткой вцепившиеся в расщепленную доску, яркую розовую ссадину на тыльной стороне ладони и набухшие, темные жилы.

Василий подчинился волне, и та поднесла его к обломку. Уцепившись за него, и Федор и Василий могли бы удержаться на поверхности. Если только они не закоченеют, если не ослабнут их руки, если ветер и течение не вынесут в открытое море, через несколько часов их может прибить к берегу.

Василий схватился за обломок и сразу почувствовал, как уменьшилась тяжесть, тянувшая его на дно. Прильнув щекой к смоленой доске, он закрыл глаза и широко дышал, ощущая, что соленая вода больше не лезет в рот.

Отдышавшись, он уцепился за расщепленный остаток киля и подтянулся повыше. Обломок карбаса качнулся и пошел под воду.

— Куда ты?! — сипло крикнул Федор, вскинув голову. — Двоим здесь не удержаться… Я первый приплыл… Я первый…

Не слушая его, Василий лез на обломок.

Тупой удар по руке заставил его охнуть. На другой стороне обломка Василий увидел белые глаза, смотревшие на него. Мокрая борода Федора слиплась, изменив его лицо. Оно было темное, острое книзу, похожее на колун.

— Чего ты? — сдавленно крикнул Василий. — Больно ведь…

Федор чуть приподнялся и, изловчившись, стукнул с такой силой, что левая рука Василия онемела, пальцы разжались и соскочили с доски. В глазах перевозчика мелькнуло торжество, губы раздвинулись, на мгновенье показав крупные желтые зубы. Этот короткий оскал все объяснил Василию.

— Ах! — крикнул он, цепляясь за доску. — Не собьешь, паскуда, не дамся!

Василий ругался беспощадно и зло, скрипел зубами. Федор бил и бил его…

Вокруг ходили холодные волны, ветер срывал с их гребней брызги. Возле обломка карбаса бурлила вода.

Василий изнемогал.

— Федя, допусти. Не губи! — взмолился он.

Он просил, бормотал бессвязные слова, кривя рот в вымученной улыбке. Он старался поймать рыжий кулак, старался смягчить удары, подставляя под них голову.

— Потону ведь! На твоей душе грех будет!..

Волна накрыла Василия. Тупая боль в руках заставила разжать пальцы. Когда он вынырнул, обломок карбаса и Федор были от него метрах в пяти.

— Федя, не кидай!.. — закричал он и торопливо поплыл к обломку. — Федюшка!..

Федор ждал его. Когда голова Василия оказалась возле обломка, над водой поднялась нога в зеленом шерстяном чулке, и удар в лицо отбросил Василия, заставив его наглотаться соленой воды.

— Гнида! — отплевываясь, тихо, сам себе, сказал Василий.

Жить Федька хочет. Утробу свою бережет. А ведь выживет, подлец, будет по земле ходить, среди людей. Сытый, довольный. Рубли будет в сундуках копить. И никто не узнает, как он человека утопил.

Бешеная злоба охватила Василия, нахлынув горячей волной откуда-то изнутри, от самого сердца. Она словно прибавила сил в руках. Голова прояснилась, гребки стали спокойнее, расчетливее.

Нет, Федор, прогадал ты на этот раз, обмишурился! Думаешь, о подлости твоей никто и не узнает? А дело-то не кончено, оно еще только начинается. Аверкиев будет плыть за тобой до тех пор, пока хоть капелька силы останется у него. И выплывет и про твое черное нутро людям расскажет!..

Сил становилось все меньше и меньше. Обломок карбаса с Федором, распластавшимся на нем, исчез в волнах. Руки тупо ныли в плечах, отяжелевшие ноги тянуло вниз. Волны наваливались упругим тяжелым студнем, подминая под себя.

Ногу свела острая судорога. Окунувшись с головой, Василий увидел темнеющую глубину — спокойную, зовущую…

Стоит только не двигать руками, и все случится само собой. В груди стучало сердце, не хотевшее умирать, удушье подкатило к горлу, вода давила на барабанные перепонки. Лихорадочными взмахами рук Василий вынырнул на поверхность и, широко разинув рот, глотнул сырой морской воздух. Безжалостными щипками прогнал он судорогу, и ноги снова стали послушными.

Ветер начал стихать. Море успокаивалось. Две чайки спустились на волны неподалеку от Василия и глядели на него темными любопытными бусинками.

Слипшиеся волосы налезали на глаза. Каждое движение рук причиняло усталым мышцам мучительную боль, не хватало воздуха, мерз затылок.

Берег был далеко…

Спасение пришло неожиданно. Слева, среди волн, вдруг показался красный пробковый буй со сломанным шестом. Как Василий добрался до буя, он уже почти не помнил. Схватившись за шероховатую пробку, Василий почувствовал опору и затих, вытянув без движения ноги, расслабив оцепеневшее тело.

Порыв ветра разорвал низкие тучи, и проглянуло солнце. Освещенный гористый берег сразу стал ближе. Василий разглядел серые гранитные уступы, желтые полосы песка, синеющий в лощинах ельник, яркую зелень на припеках.

Удерживаясь одной рукой за буй, Василий окостеневшим пальцем разорвал рубашку и обрывками привязался к ноздреватой пробке.

Течение медленно несло его к берегу. Когда он плыл, движение согревало его. Теперь врагом стал холод. От озноба ныли плечи, высунувшиеся из воды. Казалось, на них положили кусок льда. Холод прочно застрял между лопатками, и зубы дробно стучали. Распухшим, тяжелым языком Василий облизывал сохнувшие от соленой воды губы и никак не мог удержать стука зубов.

Потом наступило оцепенение и забытье.

Берег Василий не увидел, а ощутил. Буй остановился, словно зацепившись за какую-то преграду. Василий механически сделал гребок и достал рукой дно.

Перед ним тянулась песчаная коса.

Видно, море напоследок пожалело Василия Аверкиева. Оно не бросило его на острые камни, не швырнуло волной к отвесным скалам, обросшим скользкими водорослями.

Море принесло его, полумертвого от усталости и холода, к низкой песчаной косе и ткнуло головой в берег. «Отпускаю тебя, Василий. Поигрались мы с тобой в «кошки-мышки» — и довольно. Живи… До следующего раза. Так уж и быть…»

Оставляя широкий мокрый след, Василий выбрался на берег. Он торопился уползти подальше от светлых волн, словно боялся, что они снова схватят его и утянут в море.

Незаходящее солнце опустилось к горизонту и снова начало подниматься, косые лучи его положили на воду залива пятнистую, в серебряных блестках, полоску, бросили на берег изломанные тени валунов и осветили неподвижную фигуру человека, лежавшего на куче сухих, ломких водорослей.

Василий помотал головой, протер глаза и зябко поежился. Разбудил его холод, безжалостно вонзивший тысячи иголок в иззябшие плечи, ноги, спину.

«Жив!» — Василий поднял голову и огляделся. Тело тягуче ныло, руки дрожали от усталости. На плече запеклась широкая ссадина.

Придерживаясь за камень, Василий встал и сделал неуверенный шаг, за ним второй, третий… Шатаясь, как пьяный, он дошел до площадки, поросшей жесткой, словно ржавая проволока, травой, и там припал к тонкой струйке воды, бежавшей по скале. Пил он жадно, ощущая, как утихает жажда, опаляющая изнутри.

Медленно восстанавливались силы.

Василий пошел вдоль пологого склона на восток. Где-то в той стороне должен быть лесозавод. Люди, тепло…

Остатки изорванной рубашки чудом держались на плечах и не прикрывали посиневшую, сморщенную кожу, но движение согрело, помогло унять зябкую дрожь.

Спотыкаясь о валуны, хватаясь за стволы деревьев, Василий брел по гористому берегу. Босые ноги были окровавлены, но боли он не ощущал.

Склон стал круче. Серые гранитные утесы, заросшие соснами, вздымались, как ступеньки огромной лестницы. Две ступеньки Василий одолел, а с третьей сорвался. Колени подогнулись сами собой, и Василий осел, прислонившись спиной к щербатому, изъеденному валуну.

Под ним был залив. Светлый, тихий, обманчиво спокойный.

Возле берега что-то темнело на воде. Вглядевшись, Василий узнал знакомый обломок карбаса. Наверное, течение и волны пригнали его сюда. А где же Федька? Потонул, видать. В этом месте круча — на берег не выберешься.

— Туда тебе и дорога! — поиграв желваками на скулах, сказал Василий.

Обломок карбаса напомнил ему, что́ произошло на заливе.

«Потонул, мразь ты этакая!.. Как тебя только море приняло?..»

И словно в подтверждение его сомнений снизу, из-под горы, раздался тонкий, слабый крик. Василий узнал голос Федора. «Жив, гляди-ка ты?..» — удивился он.

— Помогите, братцы!.. — донеслось до Василия.

«Братцы! — усмехнулся он. — Акула — и та тебе в братцы не пойдет, иуда… Ишь, как скулит… Что это с ним приключилось?»

Василий стал медленно спускаться. Зачем он это сделал, трудно объяснить. Жалости к Федору у него не было. Он мог оставить его сейчас в холодных пустых камнях и уйти прочь.

И все-таки он шел на крик о помощи.

Может, ему хотелось заглянуть в крошечные белые глаза Федора, похоронившие его, Василия?..

Заболотнов лежал, неловко подвернув сломанную ниже колена ногу. Задирая бороду, он кривился от боли и кричал, зная, что его никто не услышит здесь, в пустых скалах. Когда от крика надсадно набухали вены на лбу и голос становился глухим, Федор замолкал и, цепляясь за камни сильными руками, подтягивался на полметра вверх по склону. Потом опять начинал кричать.

— Не ной! — вдруг услышал Заболотнов хриплый голос. — Все равно околеешь.

Федор повернул голову и увидел босые ноги, высовывающиеся из разорванных штанин. Ноги свешивались с уступа метрах в трех над его головой.

— Братцы, помогите! — рванулся он и осекся, словно в рот ему засунули кляп.

В глазах мелькнул страх. Дернув бородой, он попятился назад, ушиб о камни сломанную ногу, но не застонал, а тихо выдохнул:

— Васька… ты?..

— Я, Федор… — подтвердил тот. — Ты, подлюка, думал, меня рыбам на корм отправил?.. Промашечку дал. Я теперь за тобой до самой смерти пойду, жабья твоя душа… Я уж не промахну.

Округлившимися глазами Федор неотрывно смотрел на Василия. Вернее, не на Василия, а на его босые ноги, разбитые о камни. Большой грязный палец на левой ноге тихонько шевелился, и это заставило Федора поверить, что перед ним настоящий, живой Василий Аверкиев, которого он сбил с обломка карбаса там, в море…

Федор силился что-то сказать. Челюсть его отвисла, и растрепанная борода веником елозила по камням. Вместо слов изо рта выходили глухие, непонятные звуки. Обессилев, он уронил голову на камни.

Когда Федор открыл глаза, босых ног уже не было. Цепляясь за камни, Василий лез по склону.

Аверкиев уходил живой и невредимый, а Федор оставался со сломанной ногой здесь, в камнях. Оставался на верную смерть. Одному ему не добраться до жилья, до людей. Так и сгинет здесь, среди пустых каменьев и лишаистых сосен. Хоть разорвись от крика, все равно ни одна душа не услышит. Никто на подмогу не придет. Сволочи! Сами небось сидят в тепле. И дела им нет, что человек погибает рядом.

Федор беспомощно оглянулся по сторонам. Высоко на скале сидел темный кречет. Силуэт его четко вырисовывался на фоне ярко-голубого неба. Кречет терпеливо ждал добычу.

Федор представил себе, как птица выклюет глаза раньше, чем смерть придет к нему. Нахлынувший страх вырвал из горла тупой бычий рев.

Забыв про жгучую боль в ноге, он пополз вслед за Василием, оставляя на камнях кровавую полосу.

— Вася!.. А!.. А!.. Васенька! Не оставляй!..

Василий не оглянулся. Прерывистый хриплый крик нагонял его, назойливо лез в уши. Василий знал, что по одному слову Федор будет целовать его босые ноги, черные от грязи и запекшейся крови.

«За шкуру дрожишь… Так тебе и надо!» — зло думал Василий и уходил все быстрее и быстрее.

Крик позади внезапно оборвался, словно кричавшему зажали рот. Это было так неожиданно, что Василий остановился. Может, опять какую-нибудь пакость Федька придумал?.. А может, горло сорвал. Отдохнет, небось снова заорет.

Василий присел на камень и подождал минут десять. Крика не было. «Ишь ты, подлюка!.. Замолк», — удивился Василий и тихонько стал спускаться.

Выглянув из-за валуна, он увидел, что Федор лежит на крошечной площадке, уткнув лицо в кучу острых камней. Сломанная нога была неестественно вывернута вбок. Темное пятно крови растеклось возле колена. Мясистый затылок стал дряблым и бледным, словно его присыпали мелом.

«Похоже, что сдох», — подумал Василий и вышел из-за камней.

— Чего притих, Федька? — громко спросил он.

Тот не ответил. Василий наклонился над ним и понял, что Федор без сознания.

— Вот так штука… Рыбья вошь тебя забери! — Василий в нерешительности почесал затылок.

Когда Федор полз, кричал, звал Василия, тот знал, как он должен поступить. А теперь…

— Федька! — Василий тронул лежавшего за плечо. Большое тело подалось под руками, словно кисель. — Допрыгался, паразит… Ногу не перевязал. Кровищи налило, как из борова.

Василий отстегнул у Федора широкий ремень и туго обмотал им сломанную ногу. Тот глухо застонал, на секунду раскрыл невидящие глаза и снова закрыл их. Оторвав лоскут от клочьев своей рубахи, Василий закрепил ремень.

— Вот как надо, — сказал он не то сам себе, не то Федору.

Никогда Василий не думал, что сможет взвалить на себя грузного Федора Заболотнова и нести по скалам. Это было неправдоподобным. И, делая каждый шаг, Василий удивлялся, что он не падает, что спина его держит такую тяжесть. Через каждые десять-пятнадцать шагов он тяжело сваливал Федора на землю и падал сам, слушая, как ошалело колотится сердце, глухо стучит в висках и остро колет в боку. Отдышавшись, ругался и опять нес.

Он потерял счет времени и расстоянию. Перед глазами стоял только серый, изгрызенный сыростью и ветрами гранит, мелкий щебень, клочья жесткой травы, раздиравшие ссадины на ногах.

Василий пугался каждой расселины, каждого уступа. Он злился на себя, хотел сбросить тяжесть со спины и не мог этого сделать…

Поскользнувшись на мокром камне, Василий упал лицом в траву.

Федор застонал и открыл глаза.

— Вася… Васенька… озолочу тебя, спаси, — торопливо зашептали губы, а руки ухватились за лохмотья рубашки Василия.

— Замолчи, паразит! — Василий ударил его по руке. — Ползи теперь сам. Хребтину чуть из-за твоей туши не сломал… Ползи, говорю.

— Сейчас, сейчас, — заторопился Федор и, неловко приподнявшись на локтях, пополз по склону горы.

Василий смотрел ему вслед, и в голове его созревало беспощадное решение.

Когда он догнал Федора, тот повернул лицо и, по-собачьи засматривая снизу, тихо попросил:

— Не бросай, Вася… Все тебе отдам, что попросишь. Не бросай.

— Не брошу, — коротко ответил Василий и увидел, что звериной радостью блеснули глаза Федора.

Словно плеснув воду на огонь, он погасил эту радость:

— Не брошу. Я тебя на свет выволоку и нутро твое людям покажу… Расскажу, как ты меня на заливе топил.

— Не поверят тебе… — сипло выдохнул Федор.

— Поверят. — В голосе Василия слышалось такое убеждение, что Федор снова тонко заскулил.

— Ползи, чего глаза таращишь? — Василий зашагал по камням.

Федор послушно пополз вслед. Оставаться было страшнее, чем ползти вперед.

1962

АНДРОН ИЗ МЕРЗЛОЙ ГУБЫ

Поздней осенью Андрон Горелов приехал в Мерзлую губу, где стояла одинокая бревенчатая избушка, осевшая в каменистую землю.

Полвека прожил он в этой избушке, а теперь надо собрать пожитки, забить окно и уехать в поселок.

Не думал Андрон, что на старости придется ему сниматься с обжитого места. Еще в молодые годы, исполняя строгий наказ постнолицего староверского наставника, Андрон укрылся в Мерзлой губе от мирской суеты и поганых табашников. Срубил под гранитной скалой избу из плавника, сколотил сарай для рыбацких припасов, обзавелся карбасом и зажил здесь, одинокий и нелюдимый.

Но жизнь на поверку оказалась глазастой. Высмотрела она ухоронку Андрона и вытащила его из темного угла. Сначала Андрон от света зажмурился, а потом понемногу осмотрелся по сторонам и сообразил, что зря он просидел полвека в Мерзлой губе, как мышь в щели…

Андрон присел на камень и снял шапку. Студеный морской ветер тихо перебирал седые пряди. Лицо у Андрона крупное, будто вытесанное топором из старого бревна. Словно из колодца глядят из глубоких орбит глаза. Холодные и серые, похожие на низкие осенние облака.

Мохнатые тучи ползут и ползут с моря, цепляясь за верхушки гор. В каменных распадках белеют рваные клочья тумана. На торфяном болоте поникла жухлая, с льдинками у корней осока. Полярные березки роняют на мокрые валуны последние листья, желтые и зазубренные, как копеечные монетки.

Тяжелая, чугунная вода застыла в заливе. И только ручей, пробегающий в десятке метров от избушки, сердито урчит, яростно наскакивает на валуны и плюется пеной. В небе плавают на упругих крыльях белые чайки. Высмотрев добычу, они камнем падают вниз. Без всплеска пробив воду, чайки исчезают в море, затем взлетают вверх, жадно заглатывая добычу.

Раскачиваясь на поржавевших петлях, надсадно скрипит дверь избушки. Пронзительно кричат на отмели гаги, и недовольно тявкают за камнями песцы. Где-то за облаками мерно гудит рейсовый самолет, идущий на Архангельск.

За заливом на отвесной скале виднеется опора высоковольтной линии. Эту линию протянули года три назад мимо Мерзлой губы к никелевому руднику. Раньше на скале стоял покосившийся обомшелый крест, который указывал вход в губу. Когда опору ставили, крест снесли.

Андрон усмехнулся, вспомнив, как он ругал монтажников, порубивших на дрова древний поморский крест.

Избушка у Андрона низкая. Когда он вставал, казалось, вот-вот стукнется головой о закопченные, растрескавшиеся балки. В переднем углу, бросая на стены желтый свет, горела лампадка, заправленная рыбьим жиром. Над ней — покоробившаяся, сухая до звона квадратная доска в треснутой раме. Краски на доске потемнели. Лишь привычный глаз Андрона угадывал тощий, засиженный тараканами лик с полукруглыми морщинками на высоком лбу. Над правой бровью отскочил кусок краски. Поэтому выражение лица у святого удивленное и сердитое. Ясно был виден на иконе только восковой мертвый палец с острыми суставами и длинным коричневым ногтем.

Всю жизнь этот палец грозил Андрону и подчинял его своей непонятной воле.

В рукописной раскольничьей книге, истертой и замусоленной корявыми руками, слова были непонятные и пугающие, как восковой палец на иконе. С того дня, когда русоволосый Андрон в длинной белой рубахе опустился на колени рядом с отцом, сухоликий бог и книга в рыжем кожаном переплете не выпускали его из своих рук. Всю жизнь Андрон старался угадать, что хочет сказать ему бог, да так и не понял. И эта неизвестность опутала его, как цепкая рыбачья сеть опутывает сунувшуюся в нее сельдь.

Дни проходили, похожие друг на друга, как валуны, раскиданные в лощине. Морские ветры иссушили грудь, сыпучие тундровые сугробы, исхоженные на песцовых охотах, отняли силу в ногах. В ненастные дни ноет поясница, простуженная на промысле нерпы: Андрон часами лежал на льду, выжидая, пока сторожкий зверь подойдет на выстрел. Трудно сгибаются пальцы, скрюченные соленой водой.

Были у Андрона и радости: жена Анфиса, статная и тихая, с ласковыми умелыми руками, и сын Федюшка, ползавший по скобленному до желтизны полу.

Анфису Андрон похоронил на песчаном бугре в тот год, когда на море задымили военные корабли с полосатыми флагами и в поселке Андрон услышал незнакомое слово «революция».

Помнит он, как заглянула революция и в Мерзлую губу. В ту зиму к избушке пришел на лыжах человек в заплатанной малице и тупоносых ботинках с железными шипами. Андрон оттирал ему обмороженные ноги, когда к избушке подкатили трое лыжников в зеленых шинелях с погонами. Они схватили человека в малице и погнали босого в тундру. Отмороженные ноги, белые, словно из мрамора, по щиколотку увязали в колком, сухом снегу.

Андрон снял со стены охотничье ружье и выбрал патроны, заряженные пулей. Сухо клацнул затвор, но строгий палец темноликого бога повалил его на колени, заставил положить на лавку ружье и пригнул головой к тесаным сучковатым половицам.

За молитвой Андрон не слышал сухого выстрела в тундре.

После смерти жены приехала в Мерзлую губу ее сестра Анна и увезла с собой белоголового ползуна Федьку.

— Сгубишь парнишку, медведь. У него кость тонкая, а тебе только чертоломить… Днями в море пропадаешь. Все одно богатства не наживешь и от грехов не отмолишься.

Сестра Анфисы была напористая, на язык острая, зацепистая, как рыболовный крючок. Укутала она Федюшку в цветистую шаль, леденец в рот сунула и увезла. Словно кусок из сердца у Андрона вырвала.

Ночами снился ему Федюшка, сын… Когда увезли, два зуба у Федюшки прорезалось. Так он и снился Андрону, с двумя зубами.

Изредка Андрон ездил в поселок навещать сына. Тот пугливо дотрагивался до его жесткой взлохмаченной бороды и жался к тетке. Андрон бережно гладил сына по голове шершавой ладонью, стыдясь, совал подарки и возвращался на карбасе в Мерзлую губу.

Когда Федюшке исполнилось восемь лет, Андрон решил взять его к себе. Сын недоуменно поглядел на отца и принес из передней комнаты матерчатую сумку.

— Мне учиться надо ходить, тятька. Гляди, уже букварь куплен. Возле рыбкоопа новую школу сделали.

И развернул перед отцом книжку, где были нарисованы диковинные полосатые звери, громадные дома и невиданные деревья.

Андрон отложил сумку, взял сына за руку и повел его к двери.

Тетка смахнула фартуком слезы с дряблых щек и налетела на Андрона, как росомаха, у которой отнимали детеныша.

— Куда мальца волокешь, староверская кочерга?.. Себе шишку от поклонов на лбу набил и его задурманить хочешь?.. Не дам тебе Федюшку!..

Она упала на кровать и заголосила таким визгливым плачем, что у Андрона зазвенело в ушах. Федюшка вырвался и побежал к тетке.

Андрон топтался у двери. Грязь с бахил стекала на тканый, с синими узорами половик.

В избу набежали соседки и подняли такой крик, что Андрон махнул рукой и отступился от своего намерения.

— На твоей душе грех будет, коли Федора испоганишь, — бросил он Анне и ушел от надрывного бабьего плача, торопливо притворив низенькую дверь.

Возле рыбкоопа Андрон остановился у новой школы, про которую сказывал Федюшка.

Двухэтажное здание ее возвышалось над домишками рыбацкого поселка, боязливо приникшими к земле. Светлыми, непривычно большими окнами школа глядела по сторонам.

Внутри здания слышался деловитый перестук топоров. Похоже, что там уже заканчивали настилку полов. Незнакомый парень в очках и хромоногий рыбкооповский сторож таскали в школу новенькие крашенные суриком парты.

«Ишь, какую домину отгрохали», — удивился Андрон, зная, что в здешних местах каждое бревно, каждый кирпич — привозные. Одних окон у школы было десятка четыре, а может, и того поболе. Если каждое окно по четвертному считать… Таких денег у Андрона за всю жизнь не было.

Рыбак посмотрел на легкий узелок с гостинцами для сына и тоскливо подумал, что цветной опояской да двумя черствыми пряниками ему не отбить Федюшку от новенькой двухэтажной школы.

«Баловство развели», — неожиданно рассердился Андрон, шагая к карбасу. Виданное ли дело — для сопливых недомерков такие тысячи тратить? Андрона грамоте наставник по псалтырю за полгода выучил, и ему этой учебы в самый раз на всю жизнь хватило.

Дома Андрон спрятал в ларь холщовую рубашку с цветным пояском, приготовленную для сына, засохшие пряники и игрушечную шхуну с парусами и жестяным рулем. Эту шхуну он смастерил в подарок Федюшке прошлой зимой.

И стал жить один в Мерзлой губе.

Проходили годы. Вместо карбасов и ёл с латаными парусами в море появились моторные боты и тральщики. Вдоль побережья мимо Мерзлой губы стал ходить рейсовый пассажирский пароход.

Однажды, приехав на факторию сдавать улов, Андрон увидел на столбе черную тарелку, которая пела песни и незнакомым голосом рассказывала всякие новости. В первый раз рыбак с испугу перекрестился, а потом привык к бойкому дребезжащему говорку репродуктора.

Летними месяцами Анна присылала Федюшку к отцу погостить. Но, видно, не по нраву была тому бревенчатая изба с лампадкой в углу и непонятными молитвами угрюмого отца.

— Тятька, отпусти меня в поселок. Там ребята, — просился Федюшка, прожив у отца три-четыре дня.

— Завтра в море пойдем… Сам ярус будешь выметывать… — пытался Андрон удержать сына. — Сбегай в тундру, морошки насобирай. Может, гусиный выводок на болоте увидишь.

Сын молчал, уткнув глаза в щербатую столешницу.

Наконец пришло то, что должно было прийти. Андрон запомнил тот ясный июльский день.

Началось с пустяка: четырнадцатилетний Федюшка сел за обед, не перекрестившись.

— Вылазь! — коротко сказал Андрон. — Лоб перекрести, тогда к еде допущу.

Случались такие дела и раньше. Тогда Федюшка косился на отца и, небрежно сложив пальцы, махал рукой от плеча к плечу, словно отгоняя мух. А на этот раз заупрямился.

— Стыдно мне, тятя, креститься… Ты уж привык по-старому, а меня не неволь, — сказал Федя, глядя на отца. — Надо мной и так ребята в поселке смеются… Староверским сыном зовут.

— Поношений не слушай, душу в чистоте береги… Молись!

— Не буду! — Сын вскинул на отца потемневшие, в глубоких впадинах глаза. — Не буду я головой об пол хлестаться. Нам учительница сказала, что бога нет.

Такого еще не слыхивали бревенчатые, щелястые от времени стены избушки.

Андрон перекрестился, затем схватил Федю, кинул его на лавку сильными руками и отстегнул ремень.

Сын не плакал. При каждом ударе ремня он вздрагивал худенькими, еще не окрепшими плечами и кусал губы.

Пряжка оставляла на спине багровые кровоподтеки. Андрон очнулся, когда Федя громко застонал. Он бросил ремень, поднял сына и бережно перенес на кровать.

— Федюшка, Феденька… — Он прижался лохматой головой к плечу сына, словно выпрашивал прощения.

Кривя рот, Федя оттолкнул его, поднялся и пошел в угол. Сухая доска темноликой иконы, сброшенная мальчишеской рукой, звонко стукнулась об пол. Этот стук холодной оторопью прихватил сердце Андрона. Он трусливо втянул голову и, ухватившись за спинку кровати, ждал молнии, которая испепелит избушку, его самого, богохульного сына.

Молнии не было. Бог лежал на полу, уставив палец в угол, затянутый паутиной. Он ждал возмездия.

Андрон вытянул вперед узловатые руки и пошел на сына.

— Тятька! — пронзительно закричал тот, пятясь к стене. — Тятя, не трожь!

Андрон не слышал крика, не видел глаз сына, до краев налитых страхом. Он видел только указующий перст бога.

В тот момент, когда руки с набрякшими темными жилами тянулись к детской шее, Федя нырнул под стол и оказался возле двери.

Как слепой, Андрон наткнулся на стол и остановился. Медленно подняв икону, он зажег лампадку и упал на колени.

Молился долго. Прислонившись к косяку, Федя смотрел на покатые плечи отца, обтянутые выцветшей рубашкой. На левом была заплатка, наложенная неровными мужскими стежками.

— Тятя! — тихо позвал он.

Отец, не поворачивая головы, глухо сказал:

— Проклинаю тебя… Уходи прочь…

Федя повесил на крыльце ватную курточку, справленную отцом, и ушел по склону горы в поселок.

С тех пор Андрон стал еще чаще открывать рукописную книгу и, шевеля губами, медленно читать ее неподатливые слова, стараясь угадать, что скрыто за хитрой вязью старинных, с титлами, букв.

По ночам к Андрону не шел сон. Мучали воспоминания. Надсадные, словно зубная боль. Хоть и не признавался себе Андрон, а сердцем все время сына ждал.

Круто менялась жизнь. Слышал Андрон, что в поселке организовали колхоз. Вроде большой артели. В старину такими артелями-юрами на зверобойный промысел ходили. Чудно, конечно, — «колхоз»! Слово мудреное, а так ничего, артельное дело для промысла годится. Федюшка, говорили Андрону, тоже в колхоз подался. «Сосунок, а туда же тянется», — подумал Андрон с обидой. Показалось, что сын чем-то его обошел.

Однажды в Мерзлой губе послышался стук мотора. У Андрона вывалился из рук челнок для починки сетей. Легко покачиваясь на волнах, к берегу шел катер. Андрон выбежал на скалу. Когда он узнал того, кто сидел за рулем, широкие ногти соскребли жесткий лишайник на тяжелом валуне.

— Федя?!

Это был он. Ясноглазый, обветренный до черноты. Короткий бушлат с медными пуговицами был тесен для широких плеч. Из-под форменной фуражки мореходного училища выбился льняной чуб.

— Федюшка… Ясное ты мое солнышко!.. Дождался, привел бог — свиделись… Единая кровинушка моя!

На густую, с редкой проседью бороду слезы у Андрона закапали, как у мальчонки: кап, кап, кап…

Бросился вниз к берегу, хотел сына к груди прижать. А у того в зубах папироска торчит. И сжал свою радость Андрон так, что больно стало.

— Пошто прикатил? — сурово спросил он сына.

— К тебе… — Тот легко выпрыгнул из катера и остановился, озадаченный таким приемом.

Эх, Федька, догадался бы ты папироску выбросить, может, по-иному все обернулось! А тут взыграла староверская кровь. И не мог Андрон себя переломить. Не дозволил темноликий бог вылить всю радость, которая поднялась откуда-то из глубины при виде сына.

— Нечего тебе здесь делать… Вертай на своей тарахтелке обратно.

— Тятька, пошто гонишь? — тихо сказал Федя. — Соскучился я по тебе… Не чужие ведь.

— В одну веру с собой отца записать хочешь? — еще больше разъярился Андрон. — Не поддамся тебе, не поддамся!

Как камни, бросал Андрон тяжелые и холодные слова. И чем больше говорил, тем больше нарастало внутри озлобление. Не на Федю, а на свою неуютную, одинокую жизнь, на свою тоску по теплому слову. Понимал, что говорит не то, а остановиться не мог.

Федя выбросил папиросу. Окурок шлепнулся о мокрую гальку и зачадил, угасая.

— Одичал ты совсем, тятька… Неужели себя переломить не можешь? Не пень ведь ты — человек… Выбрось из головы свою дурь. — У Феди потемнели глаза. — К тебе по-хорошему, а ты лаешься.

У Андрона перехватило дыхание. Не было в сыне смирения, не было уважения к отцу. Вместо того чтобы покориться, он сам отца сломать хочет. Андрон показал рукой на моторку.

— Эх, тятька, видно, разум у тебя здесь, в Мерзлой губе, мыши съели. Не злобись, уеду… Небось сейчас опять пойдешь половицы лбом прошибать?

Тарахтел мотор. Катер, переваливаясь на мертвой зыби, огибал мыс. Сзади оставался широкий пенный след. Внутри пусто. Даже слез не было. «Не поддамся, не поддамся!» — твердил кто-то чужой Андрону. И хотелось этого чужого раздавить так, как давил Андрон костяным ногтем всякую нечисть, которая забиралась в избушку.

А сын уже скрылся из виду. Раньше хоть надеждой Андрон жил, а теперь и ее не стало.

Дни бежали и бежали, похожие друг на друга. Сильные руки привычно делали работу, губы по-прежнему шептали молитвы. Только Андрон понимал, что не те стали молитвы: слова были те же самые, а веры не было. Всю жизнь бог становился на пути у Андрона. Если бы не он, разве Федя уехал из Мерзлой губы? Душа пересыхала, как ручей в жару.

«Наверное, помирать надо», — решил Андрон и стал себе домовину мастерить. Подходящая колода для этого была припасена заранее. Просторную домовину сделал себе Андрон, чтобы в последний час не тревожились натруженные кости.

Но сильное тело не хотело умирать. По-прежнему Андрон выезжал на рыбалку, заготовлял плавник для топлива, чинил снасти. Как-то раз, возвращаясь с корзиной рыбы, Андрон наткнулся на домовину. «Ишь, до чего дожил, сам себе смерть зову», — с неожиданной злобой подумал рыбак и тут же затащил домовину в сарай, в темный угол. Больше он к ней не притрагивался.

Однажды летом Андрон выехал на рыбалку подальше в море. У берегов рыба не брала на ярус.

Скрылась за скалами Мерзлая губа, ветер пал встречный. И пока Андрон добрался до места, он отмотал все руки на веслах. Море играло небольшим взводнем. Острые волны хлестали в смоленые борта карбаса, изредка плеская через борт.

Выбрав приметное место возле пологого мыса, похожего на щуку, Андрон бросил в воду четырехлапчатый кованый якорь и стал выметывать снасть — длинную веревку с крючками на крепких поводках.

Когда полкилометра веревки ушло в воду и на волнах закачались два красных буя с флажками, Андрон разогнул онемевшую поясницу. Теперь можно и отдохнуть часа четыре.

В карбасе Андрон чувствовал себя так же привычно, как дома. Под кормовым сиденьем в рундуке нашлись анкерок с водой, вяленая треска и сухари.

Андрон задремал на широкой скамейке, подложив под голову запасной пробковый буй.

Ветер качал карбас, как люльку, соленые брызги разбивались о борта и взлетали вверх мелкой водяной пылью. Капельки воды жемчужинами запутались в бороде Андрона, в мохнатых бровях. Ветер соленый, крепкий, пахнувший свежестью, обдувал его, заставлял дышать глубоко и спокойно. Когда озорная волна ухитрялась перебросить через борт пригоршню зеленой воды, Андрон открывал глаза и смотрел на море.

Из-за мыса показался моторный бот. Мягко рокотал мотор, выбрасывая из широкой трубы едва видимые кольца сизого дыма. Острый нос уверенно резал волны. «До́бро идет!..» — подумал Андрон, рассматривая стройные обводы корпуса, круглые иллюминаторы и капитанскую будку, обведенную по углам красными полосками.

Мотобот подходил все ближе и ближе к карбасу. Зоркие глаза Андрона прочитали на борту название: «Дельфин». Рокот мотора чуть стих. В рулевой рубке поднялось стекло, и капитан, улыбающийся, с льняным чубом, высунулся из окна.

«Федька! — Андрон почувствовал, как у него задрожали руки и на секунду глаза застлало туманом. — Капитан. В гору пошел», — с гордостью за сына подумал он.

И натруженное тело вдруг налилось такой усталостью, что Андрону захотелось бросить тяжелый, с заплатанными бортами карбас и оказаться сейчас в каюте моторного бота. Там можно раскинуть руки, расправить плечи и, прислонившись к стене спиной, сидеть без движения, прислушиваясь к рокоту мотора.

Федя что-то кричал, Андрон не разобрал слов. Понял только: хочет сказать он ему что-то хорошее. Но Андрон ничего не ответил. Он нагнулся, словно занятый своими делами.

Шум мотора стал удаляться. Когда Андрон выпрямился, он увидел легкий контур кормы мотобота, осевший в воду, и широкий зеленоватый след взбулгаченной винтом воды.

Изменив курс, мотобот взял морщинистее, и сизые кольца из трубы стали вылетать чаще.

Андрон обеспокоенно всмотрелся в море. Дальний буй его яруса был закрыт корпусом мотобота. «Куда его несет, не видит, что ли?.. Ярус ведь выметан».

Мотобот набирал ход, и через полчаса скрылся за каменным островком.

Пора было выбирать снасть. Андрон подъехал к бую. Легко выбрал якорь и взялся за ярус. Крупная треска в бело-зеленых пятнах летела одна за другой на дно лодки; плоская камбала рвалась на поводках, и ее приходилось бить ляпом — короткой палкой со стальным крючком. С большим белобрюхим палтусом Андрон провозился минут десять. Улов был добрый…

На половине ярус вдруг ослаб и, вильнув растрепанным концом, выскочил из воды.

«Оборвался!» — Андрон внимательно осмотрел конец. Обрыв был лохматый. Может, о камни перетерло. Такие штуки в море бывают. Беда не велика, сейчас надо поехать ко второму бую, выбрать вторую половину яруса и потом срастить.

Андрон сел на весла и погнал карбас туда, где, по его приметам, должен быть второй буй.

Часа полтора гонял он тяжелый карбас по волнам, обшарил каждую сажень, но буя не было. Словно на дно ушел. И лишь когда был выловлен кусок сломанного шеста от буя с разорванным флажком, Андрон понял, что искать нечего. «Дельфин» сорвал его буй, изломал ударами винта и утопил половину снасти.

Немало надо труда, чтобы справить такую снасть. По дюжине крючков, по десятку метров собирал ее Андрон, а этот щенок утопил.

Андрон ударил по борту карбаса тяжелым кулаком. Сын — единственный — под корень срезал! Знал ведь, как отец ярус собирал, сколько трудов каждый крючок ему стоил.

Карбас развернуло, и накатившая волна плеснула через борт холодную воду. Андрон взялся за весла и, уставясь на дно карбаса, залепленное рыбьей чешуей, стал выгребать к Мерзлой губе. В горле, словно рыбья кость, застряла невысказанная обида на сына, на красавец мотобот, на котором капитанил Федя. Федор Андронович, гореловская поморская косточка…

Месяца через два он снова встретился с мотоботом, на котором плавал его сын. Андрон подплывал к поселку. Попутный ветер туго наливал старенький парус. Тупой нос карбаса с разбегу наскакивал на волны и шумно бил их, вздымая брызги. Андрон сидел на корме, зажав рулевое весло. До поселка оставалось недалеко. Уже показались из-за скал крыши низких темных домов. Через полчаса Андрон свернет в реку и пристанет к песчаному берегу.

Неожиданно волны покрылись кружевными пенными гребешками. Перепрыгивая с волны на волну, гребешки, как живые, бежали к карбасу. Чайки дружно взмыли в воздух и с тревожными криками носились над водой.

«Шквал идет», — Андрон быстро опустил парус.

Порыв ветра сбил с курса. Андрон схватил весла и развернул карбас носом к набегавшим пенным гребешкам. По небу, теряя серые грязные клочья, плыла лохматая туча. Острая волна высоко вскинула карбас. Казалось, что он встал на дыбы, как напуганная лошадь. Затем тяжело ухнул вниз, плеснув в сторону холодную синюю воду.

«Погодка!.. Спаси, господи, и помилуй!» — привычно помянул Андрон своего бога и тут же прикинул, далеко ли до устья реки, где можно укрыться от налетевшей бури. Он стал грести против волн, забирая левее. «Богу молись, а к берегу гребись», — вспомнилась поморская поговорка. Креститься в шторм некогда, да и руки веслами заняты.

«Дельфин» стоял в полкилометре от скалистого берега, на который с опаской поглядывал Андрон. «Федькино судно», — еще раньше узнал он мотобот и ни разу больше не повернул голову в ту сторону. Сейчас, во время шквала, Андрон невольно оглядел судно и с тревогой заметил, что на палубе не видно ни одного человека.

Шлюпки возле мотобота тоже не было. «Похоже, что все на берег съехали, — испуганно подумал Андрон. — Без присмотра судно кинули, хозяева!.. Федька, видать, порядка не знает. Такое судно ему доверили, а он…»

Шквал снова ударил о борт мотобота, захлестнув на палубу воду. Андрон видел, как судно вздрогнуло от удара и вздыбилось. Когда волна прошла, сквозь отверстия фальшборта потекли с палубы мутные потоки. Мотобот развернуло против ветра. Якорная цепь натянулась, словно струна, а верхушки мачт при каждом ударе чиркали по серому небу.

Порывы ветра рвали пенные верхушки волн. Тревожно кричали чайки.

До боли в пояснице налегая на весла, Андрон держался против волн, постепенно сбиваясь в сторону реки. Медленно полз гористый берег.

Скоро уже карбас будет против приметного валуна, повисшего над крупным склоном горы возле пологой вершины. Там еще немного, и можно спускаться по ветру в реку.

Ветер крепчал. Андрон с беспокойством поглядел на мотобот и заметил, что его медленно несет к берегу. Якорь не выдержал напора ветра и волн и пополз по дну.

Судно тащило на скалы. «Так вам и надо! — злорадно подумал Андрон. — Это вас бог за мою снасть наказывает». Он уже представлял себе, как грохочущий прибой швырнет мотобот на костистые береговые уступы. Деревянная обивка треснет, будто яичная скорлупа. По щепкам разнесет корпус, а мотор камнем пойдет на дно.

Бывало, таких сопляков, вроде его Федьки, на шхуны матросами не допускали, а тут капитаном поставили. Раззява, как есть раззява! За такое дело драть надо как сидорову козу! Андрон распалялся все больше и больше, глядя на судно, которое сносило к берегу.

Отдать бы сейчас второй якорь, может, еще удержится. А то машину завести, чтобы ход был против ветра… Голову ведь с тебя снимут, Федор, за такое судно! Сколько в него труда вложено рыбацкого!.. Твоей головой здесь не расплатиться: не сто́ит она этой посудины. Судно подороже, чем отцовская снасть.

Резко затабанив веслом, Андрон повернул тяжелый карбас и отворотил прочь от спасительного устья реки, к мотоботу.

Косые волны хлестали карбас, обдавая Андрона с ног до головы холодными брызгами. Отплевываясь от соленой воды, капавшей с усов, Андрон сильными рывками гнал карбас, вкладывая в каждый гребок остатки сил. Ватник промок. Ветер продувал насквозь, схватывая тело ледяными клещами. Раза два карбас черпнул бортом. На дне плескалась грязная вода.

На секунду оставив весла, Андрон ударом топора выбил мачту из гнезда. Хлопнув парусом, она улетела в море и опустилась на волны. Андрон подумал, что теперь и парус ему тоже придется справлять новый.

До мотобота оставалось недалеко. Прикинув расстояние, Андрон решил, что надо торопиться, иначе мотобот вынесет с якорной стоянки. Тогда уже и второй якорь не поможет.

Андрон развернул карбас бортом к волнам и еще сильнее налег на весла. Теперь каждая волна прибавляла воду на дне карбаса. Андрон понимал, что идет на риск: или он успеет добраться до мотобота, или карбас зальет. Тогда уже Андрон не выберется на берег. Если он будет держать против волны, то мотобот пропадет.

Вода в карбасе дошла до половины и с каждой минутой прибывала все больше и больше. Карбас терял плавучесть, глубоко проваливался между волнами и с трудом вылезал на их гребни, словно на него наваливалась усталость, покорность судьбе. Так, как бывает с человеком, когда у него не остается сил, чтобы сопротивляться.

Метрах в пяти от мотобота карбас завалился боком на волну и не мог подняться. Зеленая волна хлестнула через борт широким потоком и мгновенно залила его до краев. Котомка с харчами, анкерок с питьевой водой и запасное весло поплыли по волнам.

Конец… Андрон перекрестился широким двуперстным крестом, по привычке попросил милости у бога и, ухватив весло, свалился в мешанину волн. Они бросили его вместе с затопленным карбасом к мотоботу.

Как Андрон уберегся от удара о борт, почему его не раздавило тяжелым карбасом, он не мог понять. Все смешалось. В глазах поплыли тусклые круги, море встало торчком, вода полезла в нос, холод сковал тело.

Из последних сил Андрон вынырнул на поверхность, и руки сами по себе мертвой хваткой сомкнулись на якорной ржавой цепи.

Почуяв опору, тело прилипло к ней. На секунду Андрон сжался и поднял голову. Черные обломки карбаса, служившего ему верой и правдой не один десяток лет, быстро несло к берегу. «Новый карбас мне уже не справить», — с тоской подумал Андрон и полез по цепи на мотобот.

Руки скользили по мокрому ржавому железу, сдирая кожу с ладоней, холод заморозил все внутри. Мускулы цепенели. Босые ноги потеряли чувствительность. Наверное, в воде, когда его накрыло с головой и потянуло на дно, Андрон сбросил тяжелые бахилы. Иначе он не выплыл бы.

Наконец пальцы уцепились за металлический леер на борту мотобота. Сжав зубы и собрав остатки сил, Андрон подтянулся и мешком свалился на палубу.

Словно в полусне шаря растопыренными руками по баку и падая при каждом усилии, Андрон добрался до якорного клюза.

Якорь гулко булькнул в волну, и цепь, глухо стукаясь о металлические закраины, побежала в воду. Тяжелые звенья ее мелькали возле самого лица Андрона. А он, хрипло дыша, лежал на боку, неловко подогнув под себя онемевшую руку. Ветер трепал мокрую бороду. Холод куда-то уходил. Наваливался сон.

Андрон не видел, как натянулась вторая якорная цепь и мотобот, словно набрав сил, застыл на месте, смело подставив ветру и волнам обводы острого носа.

Соленые брызги летели на бледное лицо Андрона. Любопытные чайки осатанело кричали, носясь в метре над палубой. Разутые ноги стыли на ветру.

От поселка, прыгая с волны на волну, летел катер. На носу его стоял широкоплечий белокурый парень. Лицо его было бледным, губы сжались в тонкую полоску.

Андрон не слышал, что на «Дельфине» зарокотал мотор, не почувствовал, как сильные руки подняли его и унесли в каюту.

— Тятька… Слышишь! Это же я… тятька!

Андрон не откликнулся.

Очнулся он в тесной поселковой больнице. В палате было тихо. Солнце заливало бревенчатые стены ненужным светом.

Возле двери кто-то осторожно кашлянул. Андрон повернул голову. Там стояли двое, одетые в белые халаты. Одному из них халат был тесен в плечах, другому явно велик. Подогнутые рукава болтались до колен.

Большой был его сын, Федор… А маленький, тоже, как Федюшка, ясноглазый, знакомый от золотистых волос до крошечной родинки на подбородке, до веснушек, усы́павших курносый нос.

«Внучонок… Мне ведь сказывали, что внучонок есть». — Андрон вдруг заплакал тихими слезами, очищающими душу.

— Колька вот тебя проведать захотел. — Федя подвел сына к кровати и упорно уставился взглядом в угол палаты.

«Глаза на меня стыдно поднять… Как нашкодил, так прыть сразу слетела», — усмехнулся Андрон и выпростал из-под одеяла руки.

— Поди сюда… Миколай. Хорошее у тебя имя. Сохрани гос… — по привычке начал Андрон и вдруг осекся.

Впервые Андрон совершенно отчетливо ощутил, что бог с костяным пальцем, оставленный в избушке, не нужен ему.

— Гостинца-то у меня нет, Миколка… Как же это так? — вдруг взволновался Андрон. — Не припас я тебе гостинца. Вот ведь беда какая!..

— Ты, дедушка, скорее поправляйся. Потом к нам жить пойдешь, — сказал внук баском, опасливо поглядывая на седую растрепанную бороду Андрона.

— Жить к вам? — удивился тот. — Ишь как ты ловко придумал, внучонок!.. Видать, голова-то у тебя не отцовская… Сразу деда за рога берешь, мастак…

— Конечно, тятька, к нам тебе надо… — вступил в разговор Федор.

Но Андрон сурово оборвал его:

— Ты погоди… У нас с тобой свой разговор будет…

Федор вздохнул и осторожно переступил с ноги на ногу.

Колька осмелел, привалился к кровати и, настороженно вглядываясь в морщинистое лицо деда, дотронулся до бороды.

— Мягкая… — сказал он. — А ты умеешь сказки сказывать?

— Умею. — Большая ладонь Андрона легла на худенькое плечо Кольки. — Вот из больницы меня выпустят, тогда каждый день тебе буду сказки сказывать.

1962

САМЫЙ ДЛИННЫЙ УЖ

Паром задержался, и главного рыбовода я в конторе не застал. Уборщица сказала, что Клавдия Николаевна уехала на первый участок.

— Только что, — добавила она.

Я усмехнулся. Главный рыбовод, низенькая, рыхловатая на вид женщина была на удивление подвижной. Случалось, я целый день гонялся за ней и везде слышал:

— Только что…

Сегодня мне обязательно надо было условиться с рыбоводом о поездке на тоню со смешным названием — «Мартышка».

Я заторопился к первому участку, находящемуся километрах в пяти от главной усадьбы, куда вела узкая, в один след, тропка. Она вилась по береговому откосу среди кураев и кустов цепкого, с упругими стеблями, жидовельника, украшенного сиреневыми крупинками жестких соцветий. Матерые карагачи с изболевшей от прожитого времени корой просторно топорщили сочно-зеленые косматые шапки. На них лепились какие-то жучки. Сытые, раздувшиеся лягушки столь самозабвенно откладывали икру, что их не пугал ни шум шагов, ни хищные щучьи тени, то и дело мелькавшие под берегом.

Участки рыбоводного хозяйства раскинулись вдоль судоходного рукава Волги километров на пятнадцать, соединенные друг с другом водой и такими вот тропками, по которым ухитрялись даже ездить на велосипедах.

Примет крупного промышленного хозяйства на рыбоводных участках не имелось. Здесь стояли неказистые мазанки, где располагались дежурные по участку и хранилось нехитрое рыбоводное имущество. Мазанки лепились к шлюзам магистральных каналов, уходящих в обвалованные, отделенные от реки ильменя, в которых задерживались паводковые воды, образуя естественные и охраняемые нерестилища частиковых рыб — судака, леща и сазана.

Весной по магистральному каналу в сберегаемые человеческой заботой ильменя запускали производителей, а летом отлавливали молодь и вывозили ее в море на плавучих садках-прорезях. Там молодь выпускали на вольную волю, считая, что дальше уже она будет расти сама собой.

Возле мазанки на первом участке я увидел знакомую худенькую фигурку. Это была Сашка, второкурсница-практикантка рыбного института.

— Олег Петрович! — звонко крикнула она, сложив рупором ладони. — Здравствуйте, Олег Петрович!

— Клавдия Николаевна у вас? — спросил я Сашку.

— У нас, — ответила та и покосилась в сторону канала, который заворачивал в камыши. — В ильмень с Борисом уехали брать анализ на зоопланктон… Часа через два вернутся.

— Подожду, — сказал я, усаживаясь на прогретые солнцем бетонные ступеньки шлюза. — Хочу с ней договориться на тоню съездить, на «Мартышку».

— Не возьмет, — сказала Сашка и снова оглянулась в сторону канала. — Она на баркасе зря и щепку не повезет… Да еще на «Мартышку». Это же почти сто километров.

— Может, сговорюсь, — ответил я, зная, что Сашка недолюбливает главного рыбовода.

— Попробуйте, — отчужденно сказала Сашка и снова принялась за работу.

Она подметала возле мазанки. Широко размахивая метлой, старательно скребла рыжую глину, до железной твердости утоптанную рыбацкими сапогами. Мусор взлетал в воздух, но ветерок с реки подхватывал его и, покружив, просыпал на то же место.

Несколько минут я смотрел на работу Сашки, потом посоветовал:

— Ты по ветру подметай.

Сашка зашла с другой стороны, и дело пошло веселей. Через четверть часа она уже сидела рядом со мной и, по обыкновению покусывая былинку, сокрушенно говорила:

— Как же это я, Олег Петрович, такого пустяка сразу не сообразила. Самой стыдно… Вроде как та вобла…

Сашка показала на шлюз. Там, у деревянных щитов — шандор, кишела мелкая вобла. Сквозь щели шандор били космы воды. Вобла настойчиво тыкалась в них. Наскакивала одна на другую, переворачивалась брюшком и била по воде хвостами, не понимая, что не протиснуться в крохотные щелки тяжелых шандор, отгораживающих канал от реки.

— Соображать надо, — посоветовал я Сашке.

— Я соображаю, — серьезно ответила она. — По математике у меня пятерки были… Только я задумываюсь…

Сашка сорвала новую былинку.

— Девчата в субботу в Астрахань поедут, — сказала она, проводив взглядом белоснежную «ракету», пролетевшую по реке.

— А ты не поедешь? — спросил я, уловив в ее голосе тоскующие нотки.

— Денег нет, — ответила она. — Второго зарплату получу, тогда уж махну… Можно, конечно, зарплату на два воскресенья растянуть… Только я растягивать не люблю.

Я подумал, что Сашка права. Скучное дело — растягивать практикантскую получку на два воскресенья…

Неожиданно Сашка вздрогнула и схватила меня за руку.

— Опять этот приплыл, — торопливо сказала она. — За воблой пожаловал, зараза…

Я поглядел вниз и увидел на воде мелкую рябь, оставленную извивающейся лентой с острой змеиной головой, по бокам которой желтели два приметных пятна. Лента скользила вдоль осоки, направляясь к щитам, где билась вобла.

— Этот самый длинный, — тихо сказала Сашка. — Он под корягой живет, на завороте…

Голос ее боязливо дрогнул и глаза ворохнулись по сторонам. Я понял, если сейчас уж скользнет из осоки на берег, Сашка кинется сломя голову бежать прочь.

Я с интересом разглядывал проворную темную ленту и голову, настороженно поднятую над водой. Уж в самом деле был очень большим. Это, наверное, был какой-нибудь патриарх ужиного царства, уж-богатырь, удачно поселившийся неподалеку от шлюза, где всегда имелось вдоволь рыбы.

— Схватил! — крикнула Сашка. — Проклятый!

Вобла, попавшая в пасть ужа, отчаянно трепыхнулась и затихла. Уж стал неторопливо заглатывать ее.

— Каждый день сюда плавает, — сказала Сашка. — Будто в столовую… Сколько рыбы поел, проклятый!

— Как работа? — перебил я Сашку, чтобы снять боязливые нотки в ее голосе.

— Привыкаю, — невесело ответила она. — Клавдия Николаевна придирается. Все ей не так.

Сашка вздохнула, и мне стало ее немного жаль. Трудно доставалась ей первая практика. В рыбоводном хозяйстве Сашку не уважали. Рыбачки осуждали ее за то, что Сашка изо дня в день ходила в стареньком трикотажном костюме, который то ли был мал по размеру, то ли сел от многочисленных стирок. Линялый трикотаж обтягивал Сашку на манер циркового трико. Все выпуклости на ее теле выделялись с такой откровенностью, что рыбачки, до глаз закутанные в платки, не раз совестили Сашку:

— Срамота одна у тебя, а не одежда… Стыд ты, девка, потеряла.

Сашка в ответ упрямо встряхивала головой и так же упрямо носила тесный костюм.

Демобилизованные матросы, работающие на насосной станции в полкилометре от шлюза, обижались на Сашку, что она не ходила с ними на танцы в деревню и не разрешала провожать после кино.

Главный рыбовод не уважала Сашку за то, что та не умела грести, за то, что тайком выпускала в канал молодь, которую нужно было заформалинить в стеклянной банке. Сердилась и строго выговаривала, когда Сашка забывала чистить кутцы у шлюза и лишний раз взять пробу на зоопланктон.

Вместо этого Сашка возилась со своими посадками.

Она посадила возле мазанки пяток тополей, хилых светлокожих прутиков с вялыми листками. Вкопанные в ямы на пустой глине, они клонились от каждого порыва ветра, безвольно томились в полуденной жаре, а ночами мерзли от прохладного дыхания реки. Сашка ухаживала за ними, как за младенцами. Старательно поливала их, носила ведрами навоз с главной усадьбы, каждый день рыхлила землю вокруг корней. Только благодаря таким героическим усилиям на топольках робко зазеленели листья и кое-где на стволах даже проклюнулись зародышки будущих веток.

Мне Сашка нравилась. Помню, на второй день по приезде я уселся на бетонном откосе шлюза. Сашка подсела ко мне и, недоверчиво оглядев темными глазами, спросила:

— Правда, вы из самой Москвы?

Я ответил, что правда.

— А я в Москве еще не была, — вздохнула Сашка и, ковырнув землю носком истрепанного кеда, доверительно сообщила: — Как кончу институт, так в первый же отпуск поеду… Все сама посмотрю… Три годика еще ждать.

Однажды, наблюдая, как практикантка старательно возится со своими топольками, я спросил:

— Почему ты в рыбный пошла, Саша? Может быть, тебе лучше было в сельскохозяйственный?

Она не спеша вылила из ведра остаток воды под крайний тополек и рассудительно ответила:

— Я думала о сельскохозяйственном, а потом решила, что лучше рыбный.

— Почему так?

— Я же родом из Баскунчака… Слыхали про такие места?

Про места я слыхал, но объяснение Саши не понял. Она досадливо тряхнула головой и начала растолковывать:

— Соль у нас там… Кругом соль. И земля и озера, какие есть, насквозь соленые. В рот если воду нечаянно взять, три дня горчит… Ни одной рыбки у нас нет. Даже самой малюсенькой. Вот мне и захотелось в рыбный… Чтобы в каждой речке, в каждом озере было много рыбы. Выучусь, может, и для Баскунчака что-нибудь придумаю… Теперь ведь спутники запускают… Озеро можно плотиной перегородить…

В бессвязных словах Сашки я расслышал ее мечту, простую и хорошую. Жить для людей, делать для людей. Чтобы в соленых озерах плескалась рыба, чтобы расходились на зорьке у берегов тревожные круги и рыбацкие лодки стыли на зеркальной глади. Вода была прохладная и чистая, как шлифованный хрусталь, и ее можно было досыта пить в жаркий день…

— За что тебя главный рыбовод позавчера ругала? — спросил я Сашку.

— Ни за что… Вон стоит, как стояла. — Сашка кивнула на мазанку. — Грозилась с практики отчислить.

На стене мазанки я увидел бурые подпалины. Оказывается, два дня назад Сашка едва не сожгла дежурку. Поставив на керогаз чайник, она, по обыкновению, старательно занялась поливкой тополей. Про чайник вспомнила лишь тогда, когда из мазанки повалил дым. Хорошо, у шлюза оказались рабочие. Они оттащили Сашку, которая хотела плеснуть на керосин ведро воды, и бросили на огонь брезент.

— Что мазанке сделалось? — сказала Сашка. — Добуду известки и побелю стенку. В выходной побелю, чтобы главная не придиралась… Нравится ей человека истреблять.

Конечно, Сашку надо было учить уму-разуму. Но, право, главному рыбоводу не стоило попрекать ее топольками, если Сашка припаздывала взять очередную пробу. Не стоило Клавдии Николаевне сердиться, если Сашка выпускала мальков. Ведь их можно было снова поймать сачком у шлюза. И ничего страшного не было для рыбоводной науки, если в банке с формалином вместо десятка мальков оказалось два.

Надо же было понимать, что Сашке не просто ездить в ильмень по узкому каналу, где на берегах грелись ужи. Полутораметровые страшилища с чешуйчатой кожей, которым ничего не стоило сползти в воду и приплыть к лодке…

— Одни вы понимаете, что я хорошая, — вздохнула Сашка.

Я ответил, что сразу все не узнается, что и другие скоро тоже поймут.

— Не все, — убежденно сказала она, — главная не разглядит. У нее, Олег Петрович, душа без глаз… Пойду мальков формалинить, а то опять скрипеть будет. Велела к приезду сделать.

Несмотря на вздохи и унылость в голосе, темные, как антрацит, глаза Сашки с утра до вечера задорно сверкали, и челка на лбу неприручаемо встряхивалась при каждом движении.

Проводив Сашку взглядом, я подумал, что костюм ей все-таки нужно носить размера на два побольше.

Я дождался главного рыбовода, и вопреки убеждению Сашки, та охотно согласилась взять меня на «Мартышку».

— Послезавтра поедем… Баркас у нас ходкий, за два дня обернемся… — сказала она, и мы пошли по тропинке к главной усадьбе.

Метров через двести нас остановил истошный крик:

— Спасите! Спа-си-те!

На мгновение мы остолбенели, потом главный рыбовод сказала упавшим голосом:

— Клочкина! Пропади она пропадом…

А меня ноги понесли, как лося, вспугнутого охотником.

Когда я выскочил на бровку канала, я увидел метрах в десяти от берега перевернутую бударку. Возле нее то появлялась, то исчезала голова практикантки. Сашка пронзительно кричала и сутолошно била по воде руками, вздымая тучу брызг.

«Она же не умеет плавать», — обдала меня страшная мысль. Я на бегу рванул шнуровку тяжелых ботинок. Под ногами стало колко, и весенняя, непрогревшаяся еще вода холодом резанула тело.

Несколько отчаянных гребков донесли меня до бударки в тот самый момент, когда Сашка, уже основательно хлебнувшая водицы, готовилась, видно, пустить пузыри и уйти под воду. Я успел ухватить ее за волосы, перевернуть на спину и вытащить на берег.

Через несколько минут она открыла глаза и бессмысленно поглядела на меня.

Я отвернулся. Мокрый трикотажный костюм теперь не только обрисовывал Сашкины формы…

Клавдия Николаевна сдернула с себя косынку и кинула Сашке.

— Прикройся… Насквозь ведь просвечиваешься. Как под рентгеном.

Щеки Сашки стали розоветь. Она торопливо прикрыла косынкой грудь и села, подобрав ноги.

— Живая, — сказала главный рыбовод и с усилием провела рукой по пухлой шее. Словно с нее только что сняли удавку. — В ножки теперь нам с тобой Олегу Петровичу надо поклониться. Тебя от смерти спас, а меня от тюрьмы…

— От какой тюрьмы? — удивленно вскинула голову Сашка.

— От обыкновенной, с решетками, — разъяснила рыбовод. В горле ее что-то булькало. Будто пар в котле, наглухо закрытом крышкой. — Я за технику безопасности отвечаю… Годика два по твоей милости бы огребла… За каким лешим тебя на бударку понесло? Ведь она же как решето. На дрова только и годится.

— Воду отлить хотела, — сказала Сашка. — Разве я знала, что она дырявая. Думаете, я нарочно?

— По глупости — так еще хуже, — беспощадно изрекла главный рыбовод, оглядывая с ног до головы мокрую Сашку, у которой на испуганном лице темнели растерянные глазищи.

— Иди в дежурку, обсушись. Завтра в контору явись, на приказе распишешься.

Когда мы шли на усадьбу, я попросил Клавдию Николаевну не наказывать Сашку строго.

— Я не буду наказывать, — ответила рыбовод. — Отчислю с практики, и все.

Это было несправедливо. Я стал объяснять, что Сашка хотела отлить воду из бударки, что ее замысел в основе был благой…

— Благой, говоришь? — переспросила рыбовод. — А завтра что она еще благое замыслит? У меня двое детей, и в тюрьму садиться из-за благих замыслов не хочется… Да и времени нет, путина.

Когда я разгорячился и стал настаивать, что главный рыбовод не права в своем решении, Клавдия Николаевна круто свернула с тропинки и привела меня к причалу.

— Вася, отвези товарища в поселок, — сказала она без всяких предисловий мотористу катера. — Притомился он по нашему солнышку ходить.

Я скрипнул зубами и прыгнул в катер. Такой бесцеремонности от главного рыбовода я не ожидал…

Через день я немного поостыл и решил махнуть рукой на характер главного рыбовода. Все-таки не в свое же удовольствие я должен был съездить на «Мартышку»… Сашка тоже не маленькая, надо соображать, когда в дырявую лодку лезешь. Утонула бы, в самом деле — Клавдии Николаевне пришлось отвечать. Как только она, бедняга, объяснит в деканате отчисление с практики… Плавать бы хоть научилась, раз в такой институт пошла.

С утра я перебрался на пароме через реку и пришел на усадьбу хозяйства. Главного рыбовода я увидел на крыльце конторы. Я поздоровался и спросил, когда поедем на «Мартышку».

— Не поедем, — устало ответила рыбовод. — С таким народом скоро и шагу не ступишь.

Я осторожно спросил, что случилось.

Клавдия Николаевна недружелюбно поглядела на меня. Ее сильные руки лежали на коленях, сжатые в кулаки.

— Все твоя Клочкина… Голодовку объявила… Позавчера я приказ об ее отчислении подписала, так она с вечера заперлась в лабораторной кладовой… Второй день ничего не жрет. Подружки под дверями ревут, а я вот в конторе сижу как дура. Дел невпроворот, а куда уйдешь… Что ей еще в голову взбредет… Только я приказа не отменю, пусть не надеется на свои штучки.

Она говорила еще что-то грозное и сердитое, но в голосе внятно слышались растерянные нотки.

Признаться, такого от Сашки я не ожидал, но поступок ее мне понравился. И где-то в душе я немного позлорадствовал над главным рыбоводом, которая позавчера выпроводила меня, как мальчишку, с хозяйства.

Теперь я мог отыграться. Я уселся рядом с Клавдией Николаевной и, посетовав на строптивый характер практикантки, стал припоминать слышанные и читанные истории трагических исходов, связанных с голоданием. Каюсь, кое-что я прибавлял от себя, и истории обрастали в моем рассказе весьма живописными подробностями. Лицо главного рыбовода из багрового стало землистым, и глаза ее начали тревожно перебегать с предмета на предмет.

Говорил я, наверное, с полчаса, но кулаки на коленях Клавдии Николаевны так и не разжались.

«Нашла коса на камень», — подумал я и отправился к месту происшествия.

Возле кирпичного сарая, где находилась кладовая, толпилось человек двадцать. Более половины из них была детвора. Мне наперебой принялись рассказывать о случившемся. Оказалось, что вчера главный рыбовод распорядилась взломать дверь. Но Сашка крикнула в окно, что из кладовой она не выйдет, а если будут выводить насильно, выпьет кружку формалина из большой бутылки. Тогда от двери отступились и принялись Сашку уговаривать добром. Но она заявила, что пока приказ не отменят, будет сидеть в кладовой.

К вечеру сердобольные рыбачки разбили стекло и стали совать Сашке сквозь решетку разную снедь.

— Колбасы ей кинули целый кружок, хлеб с икрой, а девчата — две пачки печенья, — перебивая друг друга, докладывали мне мальчишки. — Сала еще… Пирожки…

— Воблу ей дали, так она, дяденька, как шваркнет ее назад, аж боязно стало, — скороговоркой выпалила веснушчатая девочка.

— Пропишите вы про такое безобразие, — сказала мне уборщица из конторы. — Разве можно из-за бумажки так над человеком изгаляться. Саша — ведь живая душа, а бумажка — это…

Она сделала выразительный жест, наглядно показывающий, для чего может быть употреблена бумажка с приказом об отстранении Сашки с практики. Потом крикнула Толика и подала ему две бутылки с молоком. Гибкий, как ящерица, Толик поднялся по доске к зарешеченному окну и сунул в него бутылки.

Звона разбитого стекла я не услышал. Может быть, бутылки упали на что-нибудь мягкое, а может…

— Второй день ничего не ест, — восторженно сообщил мне Толик.

Я посмотрел на массивную кирпичную стену, за которой отсиживалась Сашка, и подумал, что трудно сказать, ест она там или нет. Тем более что из всей снеди Сашка выкинула назад только воблу. Наверное, оскорбилась на скупердяя, который в таком положении расщедрился на пяток тощих вобл…

— Саша! — крикнул я. — Что с тобой, Саша?

Сашка поздоровалась со мной и объяснила, что объявила голодовку и требует отмены приказа.

— Неправильный он, Олег Петрович… Хоть месяц буду сидеть здесь, а добьюсь отмены. — Голос Сашки звучал зло, но бодро. Я прикинул, что срок голодовки определен ею довольно оптимистически. Значит, догадка моя насчет молока и воблы была верна.

Для приличия я поговорил с Сашкой еще минут пять и успокоенный пошел в контору. Клавдия Николаевна была в лаборатории и занималась каким-то анализом. Я сделал расстроенное лицо, присел возле подоконника и стал приводить в порядок записную книжку. Клавдия Николаевна несколько раз пыталась заговорить со мной. Я отвечал сухо и односложно.

Через четверть часа у главного рыбовода выскользнула из рук пробирка, упал металлический штатив, и на стол пролилось что-то вонючее и желтое. Клавдия Николаевна чертыхнулась, туго повязала под подбородком платок и с треском укатила на мотоцикле из усадьбы.

На следующий день она сдалась. Оставила Сашку на практике, объявив ей строгий выговор с последним предупреждением за нарушение правил техники безопасности. Клавдия Николаевна самолично прочитала этот приказ под окном лабораторной кладовой.

— Копию мне дайте, — требовательно сказала Сашка. Толик просунул в окно копию приказа. Тогда Сашка начала торговаться с главным рыбоводом. Она соглашалась лишь на простой выговор.

Лицо Клавдии Николаевны стало багроветь. Тут уж я рассердился на Сашку, отчитал ее и посоветовал кончить выкрутасы и прекратить эту историю.

Через день Сашка снова возилась возле мазанки у шлюза, а мы с главным рыбоводом поехали на баркасе на «Мартышку». Нам не повезло. При подходе к тоне баркас задел за корягу и повредил корпус. В машинном отделении появилась течь. Два дня пришлось ремонтироваться. На обратном пути поднялся сильный встречный ветер. Он разогнал по реке острые волны и на поворотах норовил прижать нас к берегу. В общем, от «Мартышки» против течения и ветра мы тащились почти двое суток.

И я обрадовался, когда за очередным поворотом показалась знакомая мазанка рыборазводного хозяйства.

— Куда прорези поведем? — спросил у Клавдии Николаевны капитан баркаса.

— Давай на первый, там половину выпустим и решим дальше.

Когда мы подходили к участку, главный рыбовод вгляделась в берег и встревоженно попросила бинокль.

— Что-то на первом стряслось, — сказала она, разглядывая берег. — Вон сколько людей у шлюза толчется…

Она опустила руку с тяжелым морским биноклем и, обернувшись ко мне, добавила:

— Если Клочкина опять что-нибудь вытворила, не стерплю. Сегодня же отчислю с практики. Пусть хоть топится, хоть вешается — отчислю!

По тому, как побелели пальцы Клавдии Николаевны, зажавшие бинокль, я понял, что Сашке этот раз несдобровать, если она провинилась.

Меня охватило беспокойство, которое возрастало по мере приближения баркаса к саманному домику на берегу банки. Почему-то я был уверен, что Сашка непременно имеет отношение к суетливой толчее возле шлюза.

Едва баркас приткнулся к берегу, я заторопился вслед главному рыбоводу.

Возле шлюза были грудой навалены изломанные шандоры и лежал разорванный кутец. Рабочие нашивали вдоль столбов дюймовые доски и приспосабливали к ним запасные щиты.

Белочубый Борис, напарник Сашки по дежурству на первом участке, доложил Клавдии Николаевне, что ночью разбило шлюз.

— Откуда-то бревно принесло, а тут ветер, как назло, волну разогнал, — говорил Борис, почему-то неловко вытягивая шею и мотая головой. — Бревном ударило по щитам… Вышибло одну шандору из пазов, а там уж пошло… Сами знаете как…

— Проворонили, значит, шлюз, — сказала Клавдия Николаевна. — Клочкина где?

— В дежурке Клочкина, — с усилием сказал Борис и потупился. — Застудилась она, Клавдия Николаевна.

— С чего же она застудилась?.. Всю ночь спали, за шлюзом не смотрели, а она застудилась. Крутишь ты что-то, братец… Ладно, пойду ее спрошу…

— Не ходите, Клавдия Николаевна, — Борис решительно загородил дорогу рыбоводу. — Плохо Саше, врач ей уколы делает… Сердце у нее от холода зашлось. Она же всю ночь в воде простояла. Я во всем виноват.

Запинаясь и путая слова, Борис рассказал о событиях прошедшей ночи.

Оказалось, что Сашка уже не раз оставалась на ночных дежурствах одна. Борис завел в соседнем селе зазнобу. Когда наступал вечер, он начинал так томиться по своей Светланке, что Сашка не выдерживала и соглашалась отпустить его с дежурства. Каждый раз Борис обещал ей, что будет «одна нога там, вторая нога здесь». И каждый раз возвращался на утренней зорьке.

Так было и прошлую ночь… Оставшись одна, Сашка то ли придремнула в дежурке, то ли все произошло так неожиданно, что она не смогла ничего предупредить…

Слушая Бориса, я представил себе чернильную ночную темень, порывистый ветер, бьющий по ветлам, и хлюпанье волн о берег. Представил себе одинокую мазанку, язычок привернутого фонаря и жиденький проволочный крючок на двери. Услышал скрежещущий деревянный треск у шлюза. Увидел Сашку, выскочившую в ветреную тьму. Она подбежала к шлюзу, свесилась через перила и, опустив фонарь, увидела, как тяжелое бревно бьет в шандоры, вышибая их из пазов одну за другой. Увидела, как речная вода тугим, тяжелым потоком хлынула в магистральный канал, и поняла, что за ночь производители уйдут через шлюз в Волгу и хозяйство останется пустым.

Другой, опытный и сильный, догадался бы отвести бревно багром, взять запасные щиты и закрыть шлюз. Сашка сделала по-своему. Она повесила фонарь на перила и прыгнула в воду. Почти до рассвета стояла она по горло в воде, отталкивая руками злополучное бревно, которое волны снова и снова подносили к уцелевшим щитам.

Возвратившийся со свидания Борис с трудом вытащил окоченевшую Сашку на берег и поднял тревогу.

— Сомлела она, Клавдия Николаевна, — сказал Борис и непослушными пальцами стал вытаскивать сигарету из смятой пачки. — Хорошо, Генка на мотоцикле за доктором слетал… В общем, моя вина, а Сашу не трогайте.

Когда мы пришли в дежурку, врач уже укладывала свой чемоданчик, а Сашка спала на койке, с головой укрытая одеялом, поверх которого были наброшены два чьих-то ватника.

— Обошлось, — сказала нам врач. — Уколы я ей сделала и спиртом растерла. Пусть спит, а завтра я с утра наведаюсь.

Клавдия Николаевна увела Бориса в контору. Рабочие, окончив ремонт шлюза, разошлись, а я остался на участке. Пошел к знакомым бетонным ступенькам на откосе шлюза. Тут я увидел ужа. Длинного, толстого ужа, патриарха местных ужей. Того самого, которого до отчаяния, до паники боялась Саша. Уж был мертв. Безвольной лентой висел поперек бруса, к которому чалили бударки. Чешуйчатая кожа его была тусклой, увядшей. Плоская голова покачивалась в воде.

Я подумал, что уж подвернулся под руку кому-нибудь из рабочих, ремонтировавших шлюз.

Я не заметил, как ко мне подошла Сашка.

Пальцы, прикоснувшиеся к моему плечу, были холодными, как льдинки.

— Легче стало, — сказала она, усаживаясь рядом. — К завтрему все пройдет…

Сашка машинально сорвала сухую былинку, но тут глаза ее остановились на уже.

— Висит ужище-то, — вздохнула она и, помолчав, добавила. — Я его убила… Ночью.

— Ты? — я удивленно уставился на Сашку, только тут начиная понимать, какой была для нее прошедшая ночь.

— Я… — подтвердила Сашка и, покусывая былинку, стала рассказывать вздрагивающим голосом все, что случилось у шлюза.

— Рассветать стало, а Борька все не идет. Изругала я его по-всякому раз десять, а что толку… Ноги занемели, потом тошнить стало. Фонарь на перилах горит без всякой пользы. Бревно это проклятое вроде к берегу прибилось. Доска мне попалась, я немного пролом прикрыла. Все бы ничего, только чувствую, силы кончаются… Глянула я тут на берег — и вижу, возле осоки этот ужак плывет. Голову из воды высунул и на меня смотрит… От страха тогда у меня, Олег Петрович, в глазах потемнело. Думаю, подплывет он сейчас ко мне и схватит за шею. Как воблу…

— Ужи не трогают людей, Саша, — мягко сказал я.

— Знаю, что не трогают, — согласилась она. — Мыши тоже людей не трогают, а у нас в общежитии одна девчонка как мышь увидит, так и в обморок… Подплывает он ко мне все ближе и ближе и головой чуть покачивает. Вроде прицеливается, как бы лучше на меня кинуться. Я закричать хотела, а язык будто прилип. Не знаю как, только схватила я его обеими руками и сжала изо всех сил. Сначала он бился, а потом что-то хрустнуло — и конец… Когда Бориска пришел, я так с ужаком в руках и стояла. Это он его сюда кинул…

— Ничего, Саша, теперь уже все позади, — утешил я девушку.

— Позади, — согласилась она и посмотрела на реку, где скользила по воде белоснежная «ракета». — Не останусь я здесь… Завтра заявление подам. Теперь Клавдия Николаевна наверняка меня отчислит. Так уж лучше я сама. Вроде добровольно уехала…

Уговорить Сашку, чтобы она не писала заявления, мне не удалось. Она была убеждена в своей виновности. Она же отпустила с дежурства Бориса и не уберегла шлюз.

Катер уходил. Сашка стояла возле сторожки в вылинявшем трикотажном костюме, в расшлепанных кедах, обутых на босу ногу, и махала на прощанье рукой.

Мне еще раз удалось увидеть Сашку. Это случилось в Астрахани, когда я ехал на вокзал в дребезжащем автобусе.

Сашка вынырнула из людской толчеи и подскочила к автобусу, который остановился перед светофором. Она поздоровалась и в ответ на вопросительный взгляд упрямо тряхнула головой. Темная челочка на ее лбу уже заметно выгорела.

— Изорвала Клавдия Николаевна мое заявление и не отпустила с практики. Бориске строгача закатила, он теперь как шелковый. С дежурства ни на шаг.

— Почему же ты в городе?

— Как почему? — удивилась Сашка. — Зарплата же вчера была.

Автобус тронулся. Сашка отскочила от окна и исчезла в уличном водовороте, который ощутимо стягивался к стеклянным дверям универмага.

Вечером, когда поезд катил по Заволжью, я долго простоял у окна. Мимо плыли глинистые, в трещинах бугры, поросшие бледно-зеленой колючкой, седые наплешины солончаков и темные, с мертвенным жестяным блеском, озера во впадинах…

Я стоял у окна, смотрел, вспоминал мечту Сашки и немножечко завидовал ей.

1965

ПУШИЦА

Телеграмму принесли вечером. Девушка-почтальон молча указала, где расписаться, и ушла.

Я развернул телеграфный бланк и прочитал слова на бумажной ленточке. Она извещала о кончине Матвея Викторовича Шульгина. Факт смерти был заверен подписью врача и фиолетовой расплывшейся печатью почтового отделения.

— Пап, а кто такой Шульгин?

— Шульгин? — Я положил руку на голову сына, ощутил его жесткие волосы и подумал, что нам пора сходить в парикмахерскую. — Он мне на фронте спас жизнь.

Димка свел к переносице встопорщенные, выгоревшие брови, помолчал и сказал:

— Значит, и мне спас… Если бы тебя убили, меня ведь тоже не было… Это далеко, Кожма?

— Далеко, за Полярным кругом. От железной дороги надо катером добираться.

— Ты был там?

— Нет.

— Теперь поедешь?

— Поеду… Ты же сказал, что Шульгин и тебе жизнь спас, — так я ответил сыну, не любившему моих отлучек из дому.

— Пап, ты с ним вместе долго воевал?

— Одиннадцать дней…

Я уехал через несколько часов полуночным полярным экспрессом.

Одиннадцать дней воевал я вместе с Матвеем Шульгиным. Это было в июле сорок первого года в Кольской тундре между озером Куэсме-Ярви и оленьими пастбищами в верховьях реки Туломы.

Я начал войну командиром стрелкового взвода. Восемнадцатилетним, наскоро испеченным лейтенантиком, ослепленным эмалью кубарей и скрипом ремня вишневой кожи с латунной звездой на пряжке.

Взвод держал фланг, укрепившись в недостроенном доте на берегу озера.

Отступать не пришлось. Тирольские егеря кинулись с тыла и погнали нас на запад, где уже была засада. Остался я в живых потому, что уходил за озеро последним.

Очнулся в какой-то щели. Ныла спекшаяся ссадина на скуле, и мерзла непокрытая голова. В затылке была разлита тягучая неотпускающая боль. Перед глазами снова встал желтый, ослепивший всплеск разрыва и бездонная, темная яма, куда невыносимо долго падал.

Над головой зияло солнце, разливая мягко притененный облаками ровный свет. Где-то капала вода. Крупная щебенка противно скрипела при каждом движении.

Шинель была разорвана, в нагане осталось три патрона.

Я был уверен, что цепи автоматчиков и патрули прочесывают местность, и торопливо опорожнил карманы. Порвал письма из дому, фотокарточки, какую-то завалявшуюся справку о денежном довольствии. Достал комсомольский билет, сколупнул травинку, прилипшую к обложке, перелистал страницы и ужаснулся, что не заплачены членские взносы за июнь.

Билет положил в нагрудный карман. Там, где под тканью гимнастерки неспокойно стучало сердце. Его остановит, пробив комсомольский билет, моя последняя пуля.

Потом выбрался из щели и лег за валун. Осколок гранита жестко уткнулся в грудь. Я вывернул его из щебенки, собрал охапку вороничника и поудобнее расположился в ожидании последнего боя, сжав шероховатую рукоять нагана. Металл холодил руку, тяжесть оружия успокаивала, выгоняла страх. В суматохе потерялся поясной ремень. Без ремня я ощущал себя расхлестанным, как солдат, отправленный на гауптвахту.

Вокруг стояла тишина. Звон падающих в камнях капель был в ней монотонен и тягостно отчетлив. Над сопками катилось по извечному пути непотревоженное войной солнце. К полуночи оно пройдет над морем, не коснувшись горизонта, и снова начнет подниматься, оглушая беспокойным светом полярного дня.

Выступ ближней скалы мерцал красноватыми изломами гнейса. Гривка березок в лощине так нестерпимо зеленела, словно каждый листочек на ветках был вычищен и отполирован.

У лица настойчиво вился и попискивал одинокий тощий комарик.

Меня сморил сон. Сколько проспал, сутки или два часа, сообразить не мог. Небо затянули низкие плотные облака. В камнях посвистывала морянка, трепала березы, колыхала осоку на болоте.

Немцев не было. Только тут я сообразил, что егерям ни к чему прочесывать сопки. Тех, кто уцелел после боя у озера Куэсме-Ярви, они просто оставили умирать в пустых, холодных камнях.

На севере и на востоке погрохатывала стрельба. На западе лежала чужая земля. Поэтому я пошел на юг.

Взобрался на гранитную хребтину голой, просвистанной ветром сопки, долго глядел вокруг и ничего не высмотрел. Спустился, прошел кочковатой лощиной, запутался в каменной осыпи, огибал топкие болота…

Наконец увидел своего. Русского, живого. В грязной шинели с винтовкой, с пузатым «сидором» на скрученных лямках, с котелком у пояса. Остановив его нацеленным наганом, приказал положить винтовку и спросил часть.

— Из нового пополнения я, товарищ лейтенант, — умоляющим голосом говорил красноармеец. — Всего неделю, как мобилизовали. Из местных я, из становища на побережье. Нас старшина Савченко в батальон привел.

Я поверил лишь тогда, когда красноармеец Шульгин сказал, что старшина первой роты Савченко в трудных случаях поминал не только бога, но и тот гвоздь, на который бог шапку вешает.

— Поступайте под мою команду!

— Слушаюсь, товарищ лейтенант, — сказал Шульгин и вытер пилоткой потное лицо. — Двое суток один по горам шастаю, сердце аж в трубочку свилось… Обрадовался, когда вас приметил… Вчера двоих наших у озера нашел. Рядком лежат, видно, одной очередью положило. Камнями прикрыл, чтобы песцы не попортили. Едой вот у них запасся, сухариками и табаком… Неладно, конечно, у мертвых отнимать, да делать нечего… Сплошали мы, товарищ лейтенант, на первый раз. Ничего, дай срок, все им, гадам, на бирку нарежем.

Шульгин уселся на камень, достал кисет и предложил мне закурить.

— Некурящий.

Шульгину, большеголовому, с грузными, покатыми плечами, было лет под тридцать. На широком лице льдинисто светлели глаза, рот прятался в рыжеватой обильной щетине. Цигарку Шульгин держал в горсти, прижав ее большим пальцем, с рыжим от табака ногтем.

Верхний крючок шинели Шульгин расстегнул, винтовку, как палку, положил поперек колен.

— Будем выходить из окружения, — сказал я. — От немцев мы оторвались. Теперь надо пробираться к своим. Думаю, идти немного.

— Смотря куда идти, товарищ лейтенант, — возразил Шульгин, аккуратно прислюнил окурок и спрятал его за отворот пилотки. — Если к морю пробираться, так километров тридцать, а на Мишуковскую дорогу, совсем близко… Вон за той сопочкой, за горбатенькой…

Из его слов я понял, что мы находимся километров в пяти от недостроенных дотов, где батальон принял бой. Значит, я без толку кружил сегодня по пустым сопкам. Не я ушел от страшного озера Куэсме-Ярви, а фронт ушел от меня.

— Отправляйтесь на разведку, установите, где легче перейти Мишуковскую дорогу.

Когда Шульгин уходил, я велел ему оставить вещевой мешок. Настороженность все еще не отпускала меня.

Шульгин снял мешок и ушел.

Я проверил его поклажу. В мешке лежала пара белья, полотенце, кусок мыла, соль в жестяной баночке и десяток винтовочных обойм.

Еще там были сухари. Крупные, в ладонь, ржаные армейские сухари, от одного вида которых у меня набежала слюна и утробно заурчало в животе. Я съел сухарь, затем, не удержавшись, второй и третий, напился воды и ощутил долгожданную сытость.

Шульгин вернулся быстро. Кисть руки у него была окровавлена, на прикладе винтовки белел сколок дерева.

— Докладывайте! — Я оправил разодранную шинель и снова пожалел, что потерял поясной ремень со звездой на пряжке.

— Нечего докладывать, товарищ лейтенант… Охранение на сопках и патрули. Едва ноги унес… Не подойти к дороге.

— Надо было подойти, — жестко сказал я. — Струсили, красноармеец Шульгин!

Шульгин исподлобья зыркнул на меня и недовольно засопел.

— На хрена нам дорога сдалась, — сказал он. — Все равно по ней к своим не добраться. Прихлопнут, как комаров.

— Отставить разговоры! — коротко, как бывало перед строем, оборвал я ненужные разглагольствования. — Дисциплину забывать стали!

— Пожуем, может маленько, — не обращая никакого внимания на строгость моего тона, предложил Шульгин и потянулся к вещевому мешку. — Сухарик на двоих ликвидируем и заморим червячка.

У меня загорелись уши. Только тут дошел до моего сознания стыдный ужас того, что сделал в отсутствие Шульгина.

— Рубай, я без тебя подзаправился, — грубовато, чтобы скрыть собственную растерянность, сказал я.

— То-то гляжу не по-моему завязка сделана… Много умяли? Шестнадцать сухарей было.

— Три, — у меня хватило сил признаться. — Считайте, что свою норму на два дня вперед израсходовал… Немного пройдусь, посмотрю.

Когда я возвратился к приметной седловине с валуном, торчавшим на склоне, как каменный палец, Шульгин перекладывал мешок. Лицо его было сумрачным, на лбу шевелилась толстая складка.

— На чужое добро, лейтенант, нечего лапы расщеперивать, — сказал он. — Не положено в армии по мешкам шарить.

Наверное, человека нельзя обидеть сильнее, чем правдой. Кровь туго хлынула мне в лицо.

— Встать, товарищ боец!

Шульгин поднялся, косолапо расставив короткие ноги. Шинель его, неряшливо перепоясанная ремнем, комом собралась на животе. В углу рта чадил окурок. Махорочный дым попадал Шульгину в левый глаз. Он прижмурил его, а правым испытно, с нехорошей усмешкой смотрел на меня. Ну, что, мол, дальше?

Я не знал, что дальше, и вдруг понял, что беспомощен перед этим человеком в солдатской шинели, неохотно поднявшимся по моей команде. Здесь, на склоне сопки, в тылу у немцев, ему нельзя было дать наряд, оставить без увольнительной, посадить на гауптвахту…

Я объявил Шульгину выговор перед строем.

Он обалденно моргнул, усмехнулся, пристроил за спиной вещевой мешок и взял винтовку.

— Провались ты к лешему, глупа голова, — сказал он мне и пошел вниз по каменной седловине.

— Стой! — крикнул я. — Приказываю остановиться, красноармеец Шульгин!

Шульгин не спеша спускался по склону, обходил валуны, прыгал по уступчикам, перебрался через расселину. Он уходил, бросал командира, уносил винтовку и сухари. Дезертировал, оставляя меня в сопках с тремя патронами в нагане, без продуктов, одного…

Все это вихрем пронеслось в голове. Но тогда я умел только командовать.

— Стой, стреляю! — заорал я, сунул руку в карман и лапнул рукоять нагана. — Честное слово, выстрелю!

Шульгин не остановился. Он лучше меня знал, что не хватит сил выстрелить в спину. Своему, русскому, чудом встреченному здесь, где до войны не ступала нога человека.

— Ну и катись! Ну и катись, сволота!.. Катись!..

Я беспомощно и жалко кричал это растерянное: «Катись!», застрявшее в голове со времен мальчишеских ссор и одиноких обид, пока Шульгин не скрылся из виду. Глухое, неразборчивое эхо насмешливо откликалось мне.

Уткнув лицо в поднятый воротник, я сидел, привалившись к гранитной стенке, поросшей жесткими скорлупками лишаев. Низко плыли тучи. Они цеплялись за голые верхушки сопок, оставляя на скалах клочковатый туман и сырость. Кричала полярная сова. Насмешливое кикиканье ее прерывалось угрюмым, пугающим «кр-р-рау». Крик бился о скалы и пропадал в них.

Ствол нагана смотрел с колен мне в лицо круглым завораживающим зрачком. В барабане латунной слепой желтизной отливали орешки неизрасходованных патронов.

Я был пуст. Словно меня выжали, вывернули наизнанку и приткнули, как куклу, к каменной стенке на безвестной сопке, затерянной в гранитном море. Появись в эту минуту немцы, у меня бы, наверное, не сыскалось сил выстрелить в них, выстрелить в себя.

Поднял меня озноб. Промозглая сырость забралась под шинель. Онемели ноги в тесных хромовых сапогах. Икры схватывали судороги, ныла замерзшая поясница, и пальцы заледенели так, что мне пришлось долго дуть на них, чтобы заставить сгибаться.

Я побрел вниз по неровному гранитному склону, сам не зная, куда иду. Больше всего мне тогда хотелось, чтобы наступил конец. Любой, черт возьми!..

У подножья сопки, у поворота в лощину, увидел Шульгина. Он сидел возле куста полярных березок. У ног его едва приметно дымился костер.

Я подошел, присел на корточки и протянул к огню остро зябнущие руки.

— Звать-то тебя как, лейтенант?

Я поднял голову. Шульгин спокойно смотрел на меня. В глазах его, в самых уголках, я ощутил жалостливую усмешку.

Я ответил, что зовут Вячеславом и сообразил, что Шульгин ждал меня.

— Славка значит, — уточнил он и сунул в костер пригоршню сухих веток. — А меня — Матвеем… Матвей Викторович… А то «встать», «прекратить»… С одной стороны, конечно, понятно, а с другой — чего шуметь без толку. Видишь, в какой переплет попали… Разве думалось, что так повернется… Ничего, остер топор, да и сук зубаст. Не сломали еще нам хребет… Шинель-то сыми, высушить надо, а то ночью до смерти заколеешь. Поболе бы огонек наладить, да ведь эти паразиты узреть могут. Ничего, пока маленьким обойдемся. Битую-то морду задирать негоже.

Когда я обсушился, Шульгин дал мне кружку кипятку, четверть сухаря, и мы обсудили наше положение.

— Мишуковскую дорогу можно изловчиться перескочить, — сказал Матвей. — Я сегодня опять к ней приглядывался. Не сплошь немцы ходят, а промежутками. Тогда к морю выйдем. Там становища, места обжитые. Только ведь наверняка гитлеры их заполонили. Позаримся, а как бы на новую беду не наскочить.

Я предложил уходить на юг. Там стрельбы не слышно, там наверняка можно выбраться к своим.

— На юг? — переспросил Матвей и поскреб ногтем подбородок. — Дак там ведь тундра.

— Ну и что? — возразил я, хотя тундру знал лишь по учебникам географии. На картинках она была плоской, как стол, и представлялась мне, городскому мальчишке, удобной для пешей ходьбы.

— А то, что тундра… Не осилить ее, проклятую, с таким запасом, — Шульгин тряхнул вещевой мешок, — двенадцать сухарей на двоих…

Я не стал приказывать. Уловив неуверенность в голосе Матвея, стал убеждать его идти на юг. Кидал ему вытверженные мною по учебникам правила военной тактики, говорил о маневренности войск, о закономерностях развития наступательных операций и о прочих бесполезных для нас истинах. Я напоминал Шульгину о воинском долге, присяге, о моем командирском звании.

— Ладно, — согласился Матвей. — Что на север, что на юг, один хрен без покрышки. Летом везде дороги торны, а тундра тоже земля. Лопари вон по ней не одну тыщу лет ходят.

Он расчетливыми затяжками дососал окурок.

— Оставаться здесь все равно нельзя… Махнем на юг километров пятьдесят, а там повернем к Туломе. Может, и впрямь к своим доберемся. Чем черт не балует, когда бог спит.

Ночь мы провели, забившись в заросли полярных березок. Кривых и темных, изувеченных ветром, с крохотными, зазубренными круглыми листочками. Было холодно и сыро. Морянка принесла скользкую замочь. Набухшие водой облака безостановочно сыпали мелкий, надоедливый дождь. Мы ворочались без сна и жались друг к другу, чтобы хоть чуточку согреться.

Ритмично постукивали колеса, плавно покачивался вагон с ковровой дорожкой в коридоре, с репродукторами и розетками для электробритв. Предупредительные девушки-проводницы звенели посудой, готовили чай. Торопясь ножками, бегал мимо купе щекастый белоголовый карапуз с нестерпимо синими глазами. Студенты-практиканты говорили о сейсморазведке. Они ехали на базу геологической партии, расположенную, как я понял, в Туломской тундре. Туда же держали путь две независимых, перезрелого возраста девицы в тесных джинсах и обтягивающих кофточках — ботаники, таксаторы оленьих пастбищ.

Я курил и смотрел на тундру. Кочковатая, рыжая, как линяющий песец, равнина была пересечена рогатыми мачтами высоковольтной линии, уходящей к горизонту. Там, отчетливо видные, дымили трубы. То подступая к полотну железной дороги, то убегая от него, тянулась светло-серая лента шоссе. По тропинке катили на велосипедах и мотоциклах рыбаки со связками удочек, пристроенных к багажникам.

Без усилий, удобно и быстро мчался я теперь по злой, комариной тундре, до лютости изматывающей человека за полдня пути…

Мы шли шестой день. Сопки остались на горизонте. Теперь нас окружала равнина. Плоская, как стол, негде зацепиться глазу. Она вовсе не походила на городскую площадь, удобную для пешей ходьбы, как мне представлялось по картинкам из учебника географии.

По колено вязли в торфяной грязи, липкой, как клейстер, бурой няше. Рыхлые кочки ходуном ходили под ногами. Сизыми, недобрыми разводами стоялой воды были затянуты болота. На дне их таилась мерзлотина, прорезанная ключевыми ямами. В промоинах тундровых ручьев, оставшихся от недавнего половодья, приходилось барахтаться в раскисшей глине и на карачках выползать к сухому месту.

Разлившиеся озерины, озерки и лужи заставляли петлять, делать пятикилометровые обходы.

Ни тропинки, ни человеческого следа. На ягельниках лежали отмытые дождями черепа оленей. Острые, как пики, наконечники сброшенных рогов предательски прятались в кочках. Пищали остромордые лемминги, потревоженные в норах, скалили зубы. Простуженно и трусливо лаяли издали мышкующие песцы.

Звоном звенели, огнем жгли комары. Их были мириады. Они плыли за нами, как серый чад. Забивались в рот, в нос, в уши, едко липли к глазам. Я по-бабьи обвязал голову рубахой, обмотал руки лоскутами шинельной подкладки, но спастись, укрыться от этих кровососов было невозможно.

Я шел за Матвеем след в след. Видел его сутуловатую спину, покатые плечи, хлястик, державшийся на одной пуговице, вещевой мешок, заляпанный бурой грязью. Видел его раскисшие ботинки, косолапо приминающие мох. При каждом шаге в них чавкало и сквозь дыры на сгибах выбрызгивалась вода.

Как Матвей угадывал направление, моему уму было непостижимо. Мы кружили, петляли, забирали то в одну сторону, то в другую, но упрямо шли на юг.

Последний сухарь был съеден. Мы глотали прошлогоднюю, кислую, как уксус, бруснику, грызли зеленые ягоды вороничника, сосали мох. Несколько раз Матвей пытался подстрелить песца. Передергивая затвор, жег обойму за обоймой, но винтовка дрожала в руках, и песцы уходили от выстрелов.

В животе была сосущая пустота, и сохли распухшие губы. Порой в глазах наплывал оранжевый туман. В нем вспыхивали и дробились легкие круги. Тогда приходилось останавливаться, чтобы не упасть.

Мощный электровоз голосисто покрикивал на поворотах. Рыжее солнце заливало светом бескрайнюю тундру, лобастые граниты, выпирающие из-под торфа, блюдечки озер, светлые, как ребячьи глаза. На взлобках, на теплом припеке, в затишке от ветра цвели полярные маки. Фиолетовые табунки камнеломок теснились среди каменных россыпей.

Шоссе, прорезавшее тундру, сделало заворот и уткнулось в железную дорогу. У полосатого шлагбаума, помаргивающего красными огнями, выстроились машины. Самосвал, голубая «Волга», два новеньких «Москвича», панелевоз с квадратом бетонной стены, зеленый «Запорожец» последней модели, «Жигули».

— С никелевого на озеро подались, на пикник, — сказал рядом со мной студент-геолог.

— Сейчас хариусы хорошо берут, самый клёв, — откликнулся его попутчик. — Наши тоже, наверное, на Тулому убрели. Гошка Шаронов там все места знает… Пушица цветет… Красотища!

Цвела пушица. Белые пуховки причудливо изукрашивали землю, ожившую после полярной стужи. Кружево пушицы было просторно кинуто в тундре. По моховым ложкам заросли ее были легки, как первая пороша. На берегах озер пушица сбилась в плотные клинья, подступающие к воде. Казалось, что там сели на отдых стаи гусей после долгого перелета.

Ветер колыхал пушицу белопенными волнами, тормошил, прижимал к кочкам.

Пушица из семейства осоковых, скотом она поедается неохотно.

На вкус эта пушица весьма противна. Крохотные орешки, спрятанные в пуховках, горьки, как полынь, а жесткие трехгранные стебли оставляют во рту ощущение разжеванного хозяйственного мыла. Лишь из корней и укороченных прикореневых листьев можно выжать капельку питательного сока, которую человек в состоянии проглотить на пустой желудок…

На привалах мы варили пушицу. Матвей собирал ее охапками, крошил ножом корни и листья, заливал водой. Тальник разгорался неохотно, дымил, разгоняя нам на радость комаров, затем на корявые ветки выползали красные языки пламени.

В котелке пушица густела, становилось скользкой, душно-парной. Давясь от отвращения, глотали варево, упивались его теплом и смотрели, как, истратив силы, затухает костер. Гаснут, подергиваются пеплом угольки, и на выжженной моховине остается холодная горсть озолков.

Пустота в животе, казалось, понемногу засыпала. Голодные спазмы перестали выворачивать желудок, и во рту не набегала слюна. Голова сделалась высохшей, костяной, и внутри что-то временами отчетливо попискивало, словно туда забрался комар.

Не помню, на которые сутки это случилось. При очередном шаге передо мной вздыбилась земля. Круглая лужа сжалась в ослепительную, больно ударившую по глазам точку. Затем точка взорвалась, небо стало темным и со скрежетом просыпалось на меня.

Очнулся от толчков. Матвей стоял на коленях и тормошил меня за плечи.

— Слава, Славик! Товарищ лейтенант! Идти ведь надо…

Я ответил, что никуда не пойду.

— Притомился, — сипло сказал Матвей, поднял распухшее чугунное лицо и оглядел тундру тоскливыми глазами. — Ладно, передохнем маленько! Я ведь тоже опристал, ходули едва двигают.

Он уселся на кочку и принялся сооружать цигарку из ягеля и табачных крошек.

В сером, осевшем небе кругами ходил кречет, раскинув острые крылья. Я лежал и думал, что связываю Матвея Шульгина. Из-за меня, слюнтяя и недоноска, мужик погибнет в тундре. Из-за меня…

Негнущимися пальцами я медленно вытащил наган, сунул в рот холодное дуло и нажал спуск. Крутнулся барабан, щелкнул курок самовзвода, ударил острием по капсюлю. Раз… второй… Выстрела не было. Патроны отсырели в болотине, ими я уже никого не мог убить.

Шульгин ногой вышиб оружие.

— Ты что удумал, зараза! — от тряхнул меня так, что голова мотнулась из стороны в сторону. — Жизни себя лишить! Еще кубики нацепил, командир взвода… Вша рыбья! И так по этой болотине ползем, как слепые котята, так он еще придумал клевать в больное темечко, паразит!

Матвей ругал меня исступленно, нескладно и зло, выливая ожесточение, накопившееся в душе.

Я равнодушно, устало слушал. Горбоносый темный кречет ходил над тундрой, то приближаясь к нам, то отваливая в сторону. Наверное, он чуял поживу и терпеливо ждал, когда можно будет ударить клювом.

— Встать! — крикнул Шульгин. — Приказываю встать, товарищ лейтенант!

Я закрыл глаза и поморщился от нелепой команды рядового красноармейца. Встать не мог. У меня не было ни сил, ни желания. Воля моя сломалась, хрустнула как стебелек вороничника под сапогом.

Матвей рассвирепел:

— Да поднимайся ты, кисла образина! Навалился на мою шею… Думаешь, цацкаться с тобой буду!.. Ну!

Он перехватил винтовку, вскинул над моей головой приклад и остальное досказал бешеными глазами.

— Ну!

Приклад угрожающе качнулся надо мной. Я закрыл глаза…

— Славик! — голос Шульгина вдруг сорвался на хриплый, просящий шепот. — Давай дак не фасонь… Идти ведь надо.

Матвей уговаривал меня, подбадривал, помог сесть, разжег костер, насобирал мне пригоршню незрелой морошки.

— Идти надо, Слава. Тулома уже близко… Я сегодня вдали лесок приметил. Раз лесок, значит, и река там.

— Ты иди, Матвей. Иди один.

— Дурачина ты, — с расстановкой произнес Шульгин, вскинул винтовку и ударил по кречету, отгоняя его прочь. — Оглупел, что ль, совсем?.. Пойми, парень, не могу я тебя здесь кинуть. Если ты не поднимешься, значит, мне доля рядом с тобой подыхать… Вот ведь какая закавыка, товарищ лейтенант.

«Закавыка», — испуганно отдалось в моей голове. Наверное, поэтому я в тот день заставил себя встать и мы снова побрели по тундре.

Остальное перепуталось. В памяти сохранились лишь бессвязные обрывки. Мы выбирались из промоины, и мне никак не удавалось зацепиться за валун… Помню тяжелое, с сиплым присвистом, дыхание Матвея… Жесткий палец, засовывающий мне в рот разжеванную пушицу.

Помню себя на закорках. Перехлестнутые ремни режут спину, шея ломается, не держит голову. Подбородок при каждом шаге тыкается в колючий, залубеневший от сырости воротник…

Я курил сигарету за сигаретой и смотрел в вагонное окно на пушицу, упрямо цветущую в тундре.

Все-таки мы тогда одолели ее. На одиннадцатый день нас увидели пастухи-саами, уводившие стада от границы к Ловозеру.

Сейчас я рылся в памяти и не мог сравнить ни с чем из прожитых послевоенных лет те одиннадцать июльских далеких дней.

Думал о Матвее Шульгине. В жизни человека случаются такие минуты, когда он приподнимается над обыденным и делает то, что с расстояния времени именуют подвигом. Еще думал о трех сухарях, съеденных самодовольным лейтенантиком…

После войны долго разыскивал Матвея Шульгина. Два года назад, когда перестал искать, встретил в сутолоке столичного вокзала.

Ко мне подошел большеголовый, усатый дядечка в синем топорщащемся плаще и зеленой велюровой шляпе. Лицо его от виска к щеке было изувечено бугристым шрамом. Он несмело поздоровался.

— Не признаете? — смутился дядечка. — Извините в таком случае. Выходит, обознался…

Он пошел прочь, знакомо ссутулив покатые плечи.

— Шульгин! — заорал я и кинулся вдогонку. — Матвей!

Я заставил его сделать остановку и затащил к себе.

— …Напоследок меня под Прагой зацепило, — рассказывал Матвей. — Рядышком мина плюхнулась и из меня, считай, решето сделала. В госпитале доктора перепугались. Только я решил, что после войны помирать резону нет… Сам уж не знаю как, а выполз с того света на нынешний.

Матвей отхлебнул глоток вина.

— Кисленьким пробавляетесь, городские… У нас мужики уважают под железной пробкой… Побегали со мной напоследок врачи и сестрички, помытарились…

С войны Матвей привез полдесятка наград, шматок сала, сэкономленный на пайках, и крохотный осколок мины, застрявший возле аорты.

— Вырезать в госпитале хотели, не дал. Когда воевал, вроде пугаться времени не было, а тут, прямо тебе сказать, Вячеслав Иванович, страх меня взял. Вот так с немецким гостинцем и проживаю.

Из-за осколка Матвей был на инвалидности, получал пенсию и работал на легкой работе — кладовщиком в рыбацком колхозе.

— Справно живу, — рассказывал он. — Ребята на ноги встали. Трое у меня: два мужика и дочка. Алексей уже женатый, капитан дальнего плавания, этот год в Индию ходил, Саня — на апатитовом руднике, а Люся, младшая, в десятый класс пойдет… Дом недавно новый отгрохал, четыре окошка по лицу. Приезжай в гости, Вячеслав Иванович. Ты ведь мне вроде крестника.

Слишком долго я собирался в гости.

В Кожму приехал попутным катером. День бы теплый и тихий, редкий для этих северных мест.

Село лежало в распадке между сопками на берегу порожистой реки. Вода в ней была прозрачна до изумления. В заводях, прогретых солнцем, метались стайки молоди. Босоногие рыболовы, как кулички, стыли с удочками на прибрежных валунах.

Мне показали новый дом с четырьмя окнами по фасаду, с высоким крыльцом и узорчатыми голубыми наличниками.

У крыльца толклось с десяток горестных, повязанных черными платками старух, ощупавших меня любопытными взглядами.

Третий раз я встретился с Матвеем Шульгиным. Он лежал в просторном гробу. После смерти он не вытянулся, был так же коротконог, широк в кости. Прядка пепельных волос старательно расчесана. Нос заострился, обкуренные усы колюче топорщились.

В ногах Матвея я увидел деньги. Двугривенные, полтинники, мятые рубли и единственную зеленую трешницу. Старый и стыдный обычай. Каждому, кто приходил проститься, полагалось положить деньги в гроб.

Я должен был положить в ноги Матвею Шульгину все, что имел, и этого оказалось бы мало…

Подушечка, наскоро сметанная из бархатного лоскутка, лежала в изголовье. На ней тускло блестела рубиновая Красная Звезда, орден Славы с залоснившейся муаровой ленточкой, пожелтевшие латунные кружочки «За оборону» — Заполярье, Ленинград, Москва…

Ко мне подошли двое. Я узнал — сыновья Матвея. Старший, с золотыми капитанскими шевронами на рукаве кителя, так же, как отец, коротконогий и плотно сбитый. Младший, в отлично сшитом костюме из темного крепа, смахивал больше на мать коротким, тупым носом и угловатыми скулами. Лица их были напряженными, в глазах, светло-ледянистых, таилась боль.

Я сел у гроба.

В комнату входили люди. Вздыхали, иногда крестились. Звенели мелочью, шуршали рублями, клали в гроб деньги. Старуха с розовым лицом и твердыми бескровными губами, наверное, родственница Матвея, разорвала душную тишину визгливым воплем:

Ненаглядный ты наш Матвеюшка,

Ждет тебя избушка небелена,

Жито сожато недоспелое!..

Капитан, побледнев лицом, смотрел на нее, перекатывая под бронзовой, обветренной кожей желваки.

К счастью, причитания старухи продолжались недолго.

В комнате было сумрачно, тесно и жарко. У стены стояли венки с бумажными цветочками, с непривычно широкими, как морские вымпелы, лентами. От родных, от правления колхоза, от сельского Совета, от друзей, от кого-то еще. К дому подходили и подходили.

Я вышел из комнаты. Близко раскинулось море. Светлое у берега, оно уходило вдаль, постепенно темнея. Горизонт был отчеркнут фиолетовой нитью, и непонятно — кончалась ли там вода или фиолетово начиналось небо. Медленные облака, похожие на белопарусные корабли, плыли в блеклой голубизне. На берег набегали утихомиренные волны, негромко шуршали окатышами гальки, расстилали по песчаным отмелям пенную воду и хлюпали, вплескивая бурунчики, у свай колхозной пристани. Чайки плавали на раскинутых крыльях, падали с высоты, беззвучно пробивая море.

На сопках, утыканных щетиной темных сосен, лежали языки еще не стаявшего снега, и в них полыхало солнце. Расселины были задернуты голубыми дымками. У подножья кудрявились полярные березы.

В низине за рекой цвела пушица, расходилась белоголовыми волнами, кланялась, чуткая, неслышному ветру.

Гроб несли на руках. Грузно покачиваясь, он плыл в воздухе. Менялись люди, поочередно подставляли плечи под жесткие ребра деревянного ящика, обитого кумачом.

За гробом, ухватив друг друга за руки, шли сыновья Матвея Шульгина. Сутулили, как отец, плечи и твердо, на всю ступню, ставили на каменистую землю крупные ноги. Шла заплаканная дочь в зеленом не нашей работы блестящем плаще. Размашисто вышагивала жена.

Потом о крышку гроба ударились горсти щебенки, и на земле прибавилась еще одна солдатская могила.

— Считалось, что он на легкой работе, — рассказывала на другой день жена Матвея, ненужно перебирая какую-то линялую тесемку. — Так это вообще говорится, а на деле ведь все от человека зависит. Иной и тяжелую работу на легкую перевернет, а у Матвея характер-то был… Кладовщик, а сам и ящики ворочал, и бочки катал, и трос целыми бухтами… Заругаюсь на него, а он одно: не шуми, мать… Теперь уже отшумелась.

Она гортанно всхлипнула, раздавила костяшкой пальца выкатившуюся слезу и продолжала:

— В тот день привезли бочки с соляркой для дизеля. Когда третью бочку на пристань поднимали, тали заклинило. Бочка-то и стала из стропов вылезать. Мужики ах да руками мах, а Матвей плечо подставил. Бочка в море ухнула, и он на доски пал, горлом кровь пошла… Врач мне потом объяснял, что от напряжения ему тот осколок сердечную жилу разорвал… День прожил. В памяти все время был. Наказал, в случае чего, вам телеграмму отбить. Не мог уж у смертушки из лап боле вырваться…

Она уронила на стол седую голову. Волосы рассыпались по клеенке с аляповатыми розочками. Плакала она долго, беззвучно, для себя…

Возле сарая Алексей, скинув капитанский китель, колол дрова. Топор взлетал над его головой, и кряжистые чурбаки разваливались под ударами. За оградой, возле бревенчатой двухэтажной школы с просторными окнами, ребята азартно гоняли футбольный мяч. У пристани негромко постукивал моторный бот. Сизые колечки дыма выплескивались из трубы и таяли в воздухе. На бот грузили сети…

Дома сын спросил меня:

— Пап, а ему солдатский памятник поставили?

— Почему солдатский? Война ведь давно кончилась.

1968

В СТОРОНУ ОТ ШОССЕ

Я терпеливо трясся в «рафике» и пытался вспомнить название лесной деревеньки, где во время войны довелось застрять недели на три. Закрывая глаза, видел ее давний облик: ситцевый клин березняка, подступающий к сараям, бомбовую воронку на затравенелой улице и свалившуюся в нее черемуху с остатком шеста от скворечника, желтые и щербатые, как старушечьи зубы, остовы печных труб, возле которых ныряли бесприютные кошки, подкову реки, опушенной ивняком, и сваи разбитой мельничной запруды.

Многое, конечно, изменилось в той деревеньке. Отстроены дома, зарыта бомбовая воронка и шифер сменил на крышах гнилую дранку. Есть, наверное, и клуб, и магазин, и животноводческая ферма из сборного железобетона. И людей живет там сейчас больше, чем в тот горевой военный год.

Но лес и река должны остаться прежними. И косогор с ребрами промоин в красноватой глине, и приземистый ивняк на берегах тоже не изменились.

Стоит увидеть — и все встанет в памяти на свои места.

«Рафик» вез нас на встречу в колхоз «Красный партизан». Кроме меня, представителя прозы, на жестких сиденьях маялись два поэта, художник-анималист с объемистой папкой акварелей и театральный критик — руководитель нашей, с бору по сосенке, скороспело скроенной, творческой бригады.

Давно хотелось побывать в тех местах, где когда-то воевал. Ходил в атаки, свернувшись клубком, забивался на дно траншей при артобстрелах, месил грязь, мерз и мок. Прощался с белым светом и после каждого боя принимал собственную жизнь, как неожиданный подарок. Но поездку всегда оттягивали какие-то срочные и несрочные, сутолочные и важные дела.

Дребезжа расшатанным кузовом, «рафик» катил по старинному шоссе, обставленному раскидистыми вязами грубой, растрескавшейся от прожитых лет, корой. Кроны деревьев смыкались друг с другом, образуя живой, трепещущий от дуновения ветра лиственный тоннель, выстланный тесаным булыжником.

Покрышки машины шелестели по полотну шоссе, которое наверняка помнило и подковы гусарских коней, и скрипучие повозки-линейки здешних обитателей, и бег шляхетских карет с ливрейными гайдуками на запятках, и ободья буденновских тачанок, и траки бессмертных «тридцатьчетверок».

Справа между деревьями высветлился Свитязь. Адам Мицкевич писал стихи о лесных русалках, которых якобы было полным-полно в некие времена на этом укромном, светлом, как июньское небо, лесном озере.

В моей голове Свитязь засел из-за жестокой бомбежки, которой угостила нас четверка «юнкерсов», высыпавшая кассеты с мелкими, противно воющими бомбами.

Сейчас на Свитязе не было ни русалок, ни «юнкерсов». На берегу красовались трехэтажные дома санатория, была лодочная пристань и павильон из акрихинового пластика.

По традиции проезжающих, мы остановились возле павильона. Выпили по кружке доброго, вкусно отдающего хмелем пива и съели по бутерброду с засохшими, скрючившимися от старости ломтиками сыра.

— Теперь километров десять в сторону от шоссе — и будем на месте, — объявил нам молодой, общительный водитель «рафика».

Деревня, название которой я мучительно пытался вспомнить, находилась где-то в здешних местах, между Свитязем и Новогрудком. Наш взвод связи в те давние дни после бомбежки свернул с шоссе на ухабистый проселок.

В «Красный партизан» мы добрались в сутемень, в тихие и протяжные летние сумерки, когда стихают живые звуки дня, перестает носиться по улицам крикливая ребятня и в окнах домов зажигаются уютные огни.

Председатель колхоза, лысый и грузный, томившийся по случаю приезда гостей в нейлоновой рубахе с пестрым галстуком, энергично потряс нам руки, говорил, что рад приезду, и принялся расторопно устраивать на постой.

Когда очередь дошла до моей персоны, председатель, заглянув в мятую бумажку, объявил, что данного товарища нужно поместить к Белевич.

— К Александре? — с явной растерянностью переспросил заведующий клубом. — Товарищ из центра, а мы его к Белевич…

— Я еще позавчера с ней договорился, — добавил председатель и покосился на меня. — Культурный ты человек, Вадька, а тоже за бабьими сплетнями тянешься. Александра в колхозе первая доярка… Характер у нее мягкий, другая бы за такую брехню тебе глаза повыцарапала. У нас ведь как — пустят сплетню, оглоблей от нее не отобьешься. Верно говорится, что за бабьим языком не поспеешь босиком. А тут еще местные деятели культуры в эту сопилку играют…

— Точно же говорят, Федор Николаевич…

— Помолчи. Ты в ту пору еще мартышкой в Африке по деревьям скакал… «Точно говорят». На моих глазах девка выросла. Хороший человек, душевный и работница что надо. Пойдете к Белевич?

— Пойду.

Так я оказался в небольшом ухоженном доме с веселыми резными ставнями и самотканым половичком на свежевымытом крыльце. Густой вишенник, усыпанный крупными ягодами, подступал к окнам. Вдоль выметенной, посыпанной песком, тропки пестрели анютки, петуньи и красные, одна к одной, махровые и сочные астры.

Дом был обставлен с достатком. На кухне эмалево поблескивал холодильник, в «зале» стоял чешский гарнитур, рижский приемник с проигрывателем и последней марки телевизор. Журнальный столик от гарнитура был приспособлен как подставка для большого корявого столетника. Он рос странно. С одной стороны мясистые листья растопыривались просторно и густо, с другой — торчали худосочными зародышками.

— Болеет он у меня, — объяснила хозяйка. — Я его и удобрениями подкармливала, и на крыльцо, на свежий воздух, выставляла, а он все равно одним боком живет. Агроном говорит, что микроб какой-нибудь завелся. Человека ведь болезнь иной раз тоже с одного боку точит…

— Разрешите курить?

— Курите, — певуче откликнулась она. — Пепельницы только у меня нет. Не водятся курящие… Да я вам сейчас блюдечко принесу.

Моей хозяйке было лет тридцать. Тонкая в кости, сноровистая в движениях, она собирала на стол ужин, с любопытством разглядывая меня по-девичьи теплыми и приветливыми глазами. Лицо у нее было широкое, миловидной округлости, с коротким носом и чуть великоватым ртом с тугими, четко, как на старинном барельефе, очерченными губами. Волнистые волосы были свиты в слабую косу. В разрезе глаз угадывалась та пикантная раскосинка, которую тщатся изображать на собственных физиономиях модствующие девицы.

Потом мы сидели за столом. Ели яичницу с домашним пахучим салом, хрустели пупырчатыми малосольными огурцами и лакомились оладьями с густой, как масло, сметаной.

Хозяйка выпила со мной рюмку коньяка, разрумянилась и неожиданно погрустнела.

— Вот так я и живу. Вроде и жаловаться грех, а жизнь моя комом слежалась… Вы ешьте оладышки. Огурчики берите, не стесняйтесь.

— Вкусные.

— Это меня мама выучила солить… Она все умела делать. И платья шила, и крышу перекрывала лучше иного мастера. Это я шифер позапрошлый год положила, а до этого дом под дранкой был. Трава уже на ней завелась. Председатель наш, Федор Николаевич, стыдить меня стал и без заявления шифер выписал… Маме все отказывали, в последнюю очередь ставили.

Александра подошла к стене, увешанной Почетными грамотами, свидетельствовавшими о трудовых успехах доярки Белевич. Там же висел в лакированной раме «портрет». Изделие разъездного фотохалтурщика, что за немалую мзду кропают похожие один на другой «портреты» с остекленевшими глазами, расписанными волосок к волоску прическами и заретушированными по технологии поточного фотопроизводства живыми морщинами человеческого лица.

— С весны третий год пошел, как мама умерла, — сказала Александра, смахивая с рамки невидимую пылинку. — Рак у нее был в пищеводе. Последние месяцы кроме молока душа ничего не принимала…

Я посмотрел на фотографию пожилой женщины с худощавым лицом, широко расставленными глазами и тонким носом. На мгновение сквозь черты «портрета» повеяло на меня тревожно знакомым. Но ощущение было мимолетным, не всколыхнувшим пласты памяти.

— Мама тоже дояркой работала… Она меня к этому делу и приохотила… После семилетки я пошла на ферму и с тех пор все там. Пятнадцать лет с утра до вечера верчусь. Смешно сказать, а колхозных коров лучше, чем односельчан, знаю. Грамоты вон за работу выдают, места на стене уже не хватает. Мама две медали с выставки заработала. Другому бы наверняка орден выдали, а ей…

Александра вдруг осеклась, словно испугавшись, что наговорила лишнего приезжему, незнакомому человеку, и я невольно вспомнил странный разговор председателя с заведующим клубом. Но задавать вопросы было не в моих правилах. Если нужно, человек сам расскажет, а если промолчит, значит, дело такое, что совать в него нос другим не следует. Однако любопытство мое разогревалось, и я еще раз, уже внимательнее, поглядел на «портрет». Но похожесть, как было при первом взгляде, меня теперь не потревожила.

Чтобы загладить неловкое молчание, возникшее в комнате, Александра принялась усиленно угощать меня. С горой накладывала в тарелку оладьи, погуще заварила чай и достала из шкафа сберегаемую к случаю коробку конфет, оплывших от долгого лежания.

Руки у нее были тяжелые и плоские, с синеватыми развилками жил под сухой кожей, с припухшими суставами расплюснутых, без единой мяготинки, пальцев.

Конечно, если с четырнадцати лет доить на ферме коров, не похвастаешься изяществом ручек…

Встреча творческой интеллигенции с колхозниками «Красного партизана» состоялась на следующий день в новом просторном клубе из стекла, пластика и бетонных монолитов, украшенных чеканкой по меди.

На сцене был сооружен длинный стол, покрытый малиновым сукном, и во всю бархатную ширь растянуто переходящее Красное знамя, полученное по итогам весеннего сева.

Федор Николаевич, снова изнывающий в нейлоновой рубахе с галстуком, бренькнул звонком, утихомирил шум в зале и объявил состав бригады, прибывшей на встречу с тружениками «Красного партизана».

Зал вежливо похлопал творческим личностям, усаженным в первом ряду возле лестницы на сцену.

— Посоветовались мы тут, — продолжил председатель, — и такое есть, товарищи колхозники, предложение: пригласить в президиум вместе с дорогими гостями и передовиков нашего производства.

Возражений не последовало. Зал явно был доволен, что за малиновым сукном сцены рядом с заезжими «звездами» сядут и односельчане.

Федор Николаевич зачитал список передовиков. В нем была и моя хозяйка — Александра Белевич, выполнившая, как я узнал, на сто тридцать два процента план надоя молока на фуражную корову.

— Опять председатель фрицевку на трибуну тянет, — резанул мой слух шепоток в соседнем ряду.

Я оглянулся и увидел морщинистую старуху в темной косынке, повязанной над безбровыми глазами.

— Полно тебе, Лизавета, — попытались урезонить старуху. — Работает девка безотказно…

Старуха приметила мой взгляд, подобралась, и шепоток ее стал еще явственнее.

— У меня сын в партизанах пострадал, а я теперь должна смотреть, как германово семя на трибуне выставляется…

— Да разве она виновата, что так сотворилось…

— Виновата не виновата, а не имеют права фрицевку за красный стол сажать!

Вот, оказывается, о чем толковали председатель и заведующий клубом!

На сцене я уселся так, чтобы мне была видна Александра. Шепот, пущенный по залу, достиг и ее ушей. Глаза моей хозяйки пристыли, словно схваченные нежданным ознобом. Лицо побледнело, широкие брови сошлись к переносице. Сидела Александра напряженная и неподвижная. Живыми у нее оставались только пальцы. Они безостановочно и нервно двигались, будто скручивая невидимую нить.

После встречи я хотел подойти к Александре, но она исчезла из клуба, а председатель потащил нас на банкет.

Меня хватило только на половину застолья. Улучив момент, я выскочил из шумной, прокуренной чайной и с облегчением уселся на бревне, удобно забытом неподалеку в одичавшем вишеннике. Судя по множеству окурков, посеянных в живучей, жесткой, как проволока, траве, бревно служило местом отдохновения на воздухе и продолжения разговоров, которые не всегда, видимо, удавалось закончить к закрытию чайной. Я не ошибся. Минут через десять сюда же притащился распаренный председатель. Вытер лысину скомканным платком, расстегнул рубаху и с наслаждением пустил к телу освежающий предвечерний холодок.

— Ух! — блаженно отдулся он. — Душа передых требует. Раньше зараз суток по трое праздновал, а сейчас всего часа на четыре хватает. Силы стали не те… Как устроились?

— Спасибо, все отлично.

— Заботливая она, Александра, к людям. Наши мужики, дурни, не понимают, какая она хозяйка в дому.

Я рассказал о шепотке, пущенном морщинистой старухой.

— Мартьянова Лизавета, — усмехнулся председатель. — Вертит языком без ума. Ей каждая сплетка, как курцу табак… Александра недавно на собрании рассказала, как Лизаветин сынок ведро колхозного меду пропил. Вот Мартьяниха теперь и грызет ее, где только можно.

Председатель застегнул воротник рубашки и поправил галстук.

— Все нутро мне бабы брехней вынимают. От такого шепотка здесь непросто отбиться. Лютовали фашисты в войну крепко. В каждом дому оставили зарубку. Вот и саднит старое. Чуть что, перехлестнет через край — и пошло гулять из конца в конец. Как говорится — скажут курице, а та всей улице… Пошли праздновать. А то еще розыск наладят.

Мне не хотелось возвращаться в душную чайную. Я поблагодарил председателя за угощение и пошел к дому, где был мой временный приют.

Александра загоняла во двор в приотворенные ворота белолобого телка. Телок шаловливо вскидывал тощий зад, растопыривал ходулистые ноги и целился боднуть хозяйку безрогой головой в ласковых завитках шелковистой шерсти.

— Иди, иди! — певуче уговаривала его Александра, помахивая хворостиной, которой телок, похоже, не боялся. — Домой пора… Эко разыгрался, дурачок ты глупенький!

Я невольно замедлил шаг, услышав нелепую присказку. Многое забылось с войны, но эти слова я помнил хорошо.

«Дурачок ты глупенький», — как молодому телку, тридцать лет назад сказали мне в лесной деревне, которую хотелось отыскать.

Та давняя моя жизнь была непохожа на нынешнюю. Командировок тогда не оформляли и председатели колхозов не определяли на постой. Без ордеров и прописок мы по летнему времени заваливались в кустиках, в сараях, а зимой отыскивали уцелевшую избу, тесно, как сельди в банке, сбиваясь в ее драгоценном тепле. А еще чаще рыли в земле то ли землянку, то ли волчью нору, спасаясь от стужи и непогоды.

Твидового пиджака с разрезом у меня тоже не было. Щеголял в признанной модели сезона — хлопчатобумажной гимнастерке и таких же штанах галифе, стянутых обмотками на голенастых, как у взрослеющего петушка, ногах. Сверх того имелась у меня жесткая, в подпалинах шинель, шапка по сезону, вещевой мешок и ботинки свиной кожи, которые я уважал не за форму носков, а за их потрясающую крепость. Они оправдали мою молодую веру, протопав от Вязьмы до Кенигсберга.

Самое смешное, что у меня в те годы был личный телефон.

Звонить мне было некому, но телефон вместе с тяжеленными катушками кабеля я круглосуточно таскал на собственном горбу, спал с ним в обнимку, до одури кричал в трубку и тянул бесконечные километры проводов. По снегу, по раскисшей грязи, по воронкам, по болотинам, по трупам, по минным полям. У тогдашних телефонов была отвратительная привычка замолкать в самое неподходящее время. Чаще всего тогда, когда вокруг ухали, раскатывались, гремели взрывы, пулеметные очереди с дурным воем вскидывали землю у тебя под носом и грохотали накатывающиеся «фердинанды». В такие минуты даже пехота хоронила забубенные головы в траншеях и окопах, норовила скрыться за корягой, за грудой битого кирпича, в воронке, а на худой конец, просто прижаться к земле.

А ротный командир, уставясь на меня поседевшими от бешенства глазами, орал:

— Связь!

Если по слабости души я на мгновение замешкивался, он матерком вышибал из меня крупицы обыкновенного человеческого страха, и я вылетал в огненное пекло, чтобы оживить проклятый зуммер в угловатой деревянной коробке.

Я шагнул к плетню и сказал хозяйке:

— Смешная у вас присказка. Дурачок, да еще глупенький…

— Мамина, — откликнулась Александра, которой удалось-таки загнать в ворота разыгравшегося телка. — Она и меня так называла. Смешно! Будто дурачки иными бывают… А совсем не обидно. Правда ведь?

— Правда, — согласился я и сказал, что немного пройдусь, погуляю перед сном.

Часа два я бродил по округе, заходя к деревне то с одной стороны, то с другой. Внимательно оглядывал и лес, и косогор, и подкову неспешной речки, на берегу которой густо рос ивняк, чуткий каждому вею ветра. Ни клина березняка, подступающего к сараям, ни остова разбитой мельницы и гнилых свай я не увидел. За крайними домами реку перегораживала бетонная плотина, рядом с которой горбатилось здание электростанции и в его чреве шумела вода, вращая турбину. Выше плотины река разливалась метров на двести, и по берегу расхаживал дед с древней берданкой, охраняя от мальчишек и наезжих рыболовов каких-то породистых карпов.

Я угостил его сигаретой, и мы разговорились.

— Была мельница на реке, — сказал дед. — Только не в войну ее порушили, а много позже, когда станцию зачали строить… Что-то ты, мил человек, перепутал. Наша деревня раньше по-другому называлась — Лихотище. Как германов из этих мест прогнали, постановили мы переменить название на «Красный партизан». Потому как здесь все, от мала до велика, партизанили… Горя столько нахлебались, что имечко родного места поперек горла стало. И-и, что теперь вспоминать…

Я понял, что не удастся мне разыскать ту давнюю лесную деревню, в которой война оставила всего четыре целых дома и всех до единого разогнала жителей.

Осенью сорок четвертого наш полк застрял в здешних лесах, километрах в тридцати от Новогрудка. На винтовку осталось по паре обойм, на автомат по диску. Тылы безнадежно отстали от штурмового рывка батальонов, гнавших фашистов от самой Березины. По раскисшим от затяжных дождей проселкам автомашины армейского боепитания одолевали считанные километры, то и дело садились дифферами в грязь, выручить из которой могли лишь тягачи и солдатские руки.

Когда подвезли наконец боеприпасы, командир полка приказал старшинам скинуть, к чертям собачьим, имущество со всех конных повозок и загрузить их ящиками гранат, минами и снарядами для полковых «сорокапяток».

Запасной кабель, катушки, шесты, лишнее питание и прочее табельное имущество взвода связи оказалось сваленным в окраинном домике лесной деревни. Я с двумя бойцами был оставлен для охраны.

Мы обрадовались неожиданному отдыху. Но через два дня в деревню забрела ватага немцев, пробивавшаяся на соединение со своей недобитой братией и пришлось принять бой. Наскок отбили, но после боя я похоронил на угоре своих напарников и остался в деревне один.

Днем, помню, занимался житейскими делами, умудряясь урывками, вполглаза, соснуть, бродил мимо остовов холодных, исклеванных пулями печек с жирафьими шеями оголенных труб. Выходил за околицу, где поля и огороды были искорежены танковыми гусеницами, испятнаны оспинами давних и свежих воронок. Потом усаживался возле дома с автоматом на изготовку и тоскливо глядел, как густеют сумерки. Темнота с каждым часом ближе и ближе подступала к крыльцу. Рождала непонятные шорохи, размывала привычные глазу силуэты. Все знакомое съеживалось и исчезало в ней. Темнота наполняла пространство от земли до невидимых туч, и я словно повисал в ней, теряя ощущение верха и низа, начала и конца. Страшно было сознавать, что на твой голос никто не откликнется, что тебе не ощутить ни человеческого присутствия, ни единого живого звука.

На горизонте багряными отсверками высвечивались дальние пожары. Нудили в небе невидимые самолеты, и орали одичавшие, в ошметках линяющей шерсти, деревенские кошки.

На войне кошки оказались самыми живучими. Скот немцы отбирали, курам скручивали головы, собак, остервенело лающих на чужих, пристреливали. Кошки же оставались живехоньки, приноровившись ловко скрываться в погребах и подпечьях, в подвалах и других укромных местах. Неведомо где они добывали пищу и без помехи плодились. Ночами отощавшие, первобытно неуловимые кошки сбивались стаями и устраивали такие концерты, что я порой не выдерживал и наугад крошил темноту автоматными очередями.

Проливные, не ко времени, дожди угомонились, и легла та неяркая, теплая и мягкая равновесь, какая бывает в ту пору, когда откняжит август, а сентябрь не наберет еще холодной росы, не накопит сил, чтобы выжелтить листья, остекленить травы и погнать по небу пасмурные облака.

На пятый день одинокого житья я увидел женщину с мешочной торбой за плечами. Она вела за руку крохотную девочку, старательно хлопотавшую ножками, чтобы не отстать.

— Отступать боле не будете? — спросила женщина, когда я вышел к ней навстречу.

— Пусть теперь фрицы отступают, — ответил я, обиженный вопросом. — Их очередь драпать.

Невозможно было понять, старая она или молодая. Она была серая. Сбитый на сторону рваный платок неопределенного цвета. Серые космы волос. Пепельное лицо с тусклыми, запавшими глазами. Щеки, с которых, казалось, сошла вся живая плоть. Юбка из мешковины, стеганая кацавейка с горелыми прорехами, из которых вылезала свалявшаяся вата. Босые грязные ноги с кривыми, широко расставленными пальцами, похожими на обгорелые сучки.

— Значит, в своем дому можно поселиться?

— Можно, — ответил я, сообразив, что передо мной первый житель деревни, возвратившийся под родной кров. — Конечно, можно.

Женщина тронула за плечо девочку, до глаз укутанную платком, и они направились к избе, где находилось охраняемое мною имущество.

«Хозяйка», — догадался я и пошел вслед.

Женщина поднялась на крыльцо, где я еще вчера отодрал на дрова сухую доску, машинально поправила опрокинутую кадку и боязливо распахнула дверь. Надсадно скрипнув ржавыми петлями, дверь пропустила ее в дом.

— Ну вот и пришли домой, — стертым, равнодушным голосом сказала женщина, развязала платок и скинула с плеч торбу. — Разве думалось, что цела останется наша хоромина. Хоть одно зернышко спаслось от жерновов.

Не обращая на меня внимания, она обошла кухню. Потрогала холодную печь, провела рукой по бревенчатой стене, плотнее прикрыла раму с выбитыми до единого стеклами и посидела за колченогим столом. Затем принялась разбирать торбу. Раскладывала мятые линялые тряпки, достала пятнистую немецкую плащ-палатку и складную ложку, грязный френч зеленого сукна с алюминиевыми пуговицами, котелок, фонарь с цветными стеклами, кружку. Развернула тряпицу с черствой краюхой хлеба, покачала ее на руке и снова спрятала в торбу.

Девочка сидела рядом с матерью, диковато зыркая на меня. Костлявые плечи ее горбились и тонюсенькие, как камышины, руки лежали на острых коленях.

— Как тебя зовут? — спросил я девочку. — Рада, что домой пришла?

Девочка вздрогнула и уцепилась, как в опору, в материну юбку.

— Ну, чего ты, чего? Теперь нам бояться не надо… Шурой ее звать. Одичала в лесу… Мы ведь, солдатик, с самой весны в глухомани спасались. Вот она и одичала… Шурой звать.

— Шура? — зачем-то переспросил я и ни с того ни с сего пропел куплет глупой довоенной песенки.

Девочка проворным зверенышем соскочила со скамьи, схоронилась за мать и затряслась в молчаливом плаче.

— Ты не пой, солдатик, — попросила женщина. — Она песен страсть как боится… Да не реви ты, дуреха… У нас фельдфебель стоял, Отто Шванцигер. Все время песни пел, а потом бабку убил.

— Как убил? — глупо спросил я, хорошо знавший, как убивают людей.

— Обыкновенно… Из револьвера… Кашляла бабка по ночам, грудью маялась. Спать ему мешала. Тверезый он ее в сенцы выгонял, а пьяный осерчал и кончил бабку у нас на глазах.

Говорила она безучастным голосом, словно рассказывала прискучившие ей деревенские новости.

— Не пой. Пусть девчонка от страху немного очнется. Всякого ведь насмотрелась. Позавчера рядом с нами человека миной разорвало. Агафью Панышкину, из соседней деревни. Вместе с нами из лесу домой шла. С большака уже свернули в нашу сторону и передых решили сделать. Агафье взбрело в голову грибов поискать. Отошла с дороги, может, всего двадцать шагов и на мину наступила… Голодно было в лесу.

Ошарашенный ее безучастными словами, я метнулся к вещевому мешку, достал кусок сахару и протянул девочке. Та вопросительно уставилась на мать.

— Бери, — сказала женщина. — Бери, раз дают.

Девочка стерла слезы и, ступая по половицам, как по неокрепшему льду, подошла ко мне и взяла сахар. Я думал, что он тотчас же захрустит у нее на зубах и между нами установится полное доверие.

Оглядев ноздреватый белый комочек, девочка принялась катать его на скамье.

— Глупая, — сказала мать. — Это же сахар! Ты кусай его, он сладкий.

Девочка вскинула голову и крепче сжала в руке сахар. Наверное, она подумала, что ее хотят лишить красивого камешка, полученного от военного дяденьки.

— Не едала она еще сахару, — сказала женщина, всхлипнула и расплакалась. — Как война началась, грудная была, а потом уж не удалось отведать. Сольцы бы ты нам, солдатик, дал. Извелись мы без соли.

Я высыпал на стол все, что было выдано старшиной на трех человек. Сухари, кусок сала, пачки горохового концентрата, три банки тушенки, чай, комбижир и соль.

— Вот берите… Все берите! Мне ничего не надо.

— Как не надо?.. Живому человеку все надо.

Женщина вскинула на меня глаза, и в них я увидел несмелую благодарность.

Затем она сказала, что ее зовут Настасьей, взяла из жестянки щепоть соли, бережливо посыпала ею горбушку, отломила кусок девочке и стала жадно и трудно жевать.

На другой день Настасья прибралась в избе. Смела в углах и на потолке бахрому паутины, выскоблила с песком заслеженный пол и кипятком ошпарила стены.

Осмелела и Шура, уже не вздрагивала, когда я заговаривал с ней. Чаще всего, уединившись в полутемном закутке за печкой, она молчаливо и сосредоточенно перебирала лоскутки, заворачивала в них камешки, пуговицы и щепки, укладывая свертки в полосатый мешок с лямками.

— Во что же ты играешь?

— В беженцев. Скоро герман на машине приедет, надо в лес убегать. В лес герман боится ходить… Холодно там, дяденька, хлебушка нет и кругом лягушки. Страшные-престрашные… В беженцев играю.

В ту пору мне было неполных двадцать лет, и я по себе хорошо помнил, во что полагается играть такой мелюзге. Разыскав на задворках подходящую деревяшку, я часа два просидел над ней и ножом вырезал, как умел, куклу. Химическим карандашом нарисовал глаза с фиолетовыми точками зрачков, вывел дужками брови и рот сердечком. Помусолив палец о трухлявый кирпич, положил на деревянные щеки охряной румянец.

Когда я преподнес Шуре свое творение, она глубоко вздохнула и уставилась на меня распахнутыми глазами, удивленными, радостными и боязливыми, не веря столь роскошному подарку.

— Это тебе, — разволновавшись вдруг не меньше, чем Шура, сказал я. — Кукла. Ее Машей звать… Бери, играть будешь…

Шура решилась. Выхватила из моих рук подарок и умчалась во двор.

Настасья привела ее в избу и заставила сказать спасибо.

— У самого-то ребятишки есть?

— Что вы, откуда они у меня. Я еще холостой.

— Ждешь, когда война кончится? А вдруг убьют тебя, парень… На такой войне живому остаться мудреное дело.

— Может, и не убьют.

Склонив к плечу голову, Настасья пристально, словно высматривая что-то нужное ей, глядела на меня. Густые ресницы, почти скрывавшие белки, делали глаза ее темными, отчетливо выделяя точки влажных зрачков.

Стесняясь под непривычным женским взглядом, я вдруг сообразил, что совсем еще не старая моя хозяйка с изможденным лицом и жилистой тонкой шеей.

— На войне ничего нельзя про запас откладывать. Ближняя солома сейчас лучше дальнего сенца… Когда еще кончится эта распроклятая погибель?

— Кончится… И жизнь останется, и люди будут по земле ходить.

— Кто будет ходить, а кому на карачках ползать, — невесело усмехнулась хозяйка.

С первого же дня, как появилась в избе Настасья с дочкой, жизнь моя стала веселее. Исчезло чувство заброшенности, и ночные страхи отступили, потому что рядом были люди.

Зарева пожаров уходили все дальше на запад, и реже летали самолеты. По этим приметам я вернее сводок Информбюро знал, что наступление продолжается, и втайне стал опасаться, как бы в стремительном марше начальство не махнуло рукой на одинокого сержанта, приставленного к груде не очень, видать, нужного теперь полку имущества.

Настасья устроила себе и дочке баню в корыте и сменила шершавый платок на легкую косынку. Лицо ее стало оживать, походка обрела упругость и на щеках выдавился первый румянец. С утра до позднего вечера она с жадной торопливостью возилась по хозяйству. Собирала, где только можно, по крохам и осколочкам все, что могло пригодиться для жизни, не брезгуя горелыми гвоздями и обрывками цветастых немецких кабелей. Копала на беспризорных, забитых сорняками огородах картошку, носила из лесу маслята и сыроежки, крепенькие боровички и переспелую чернику.

Сам по себе у нас сложился общий котел. Мои солдатские припасы через неделю кончились. Но мне посчастливилось найти в разрушенном сарае три ящика немецких гранат с длинными деревянными ручками, и я глушил рыбу в речных омутах. Чаще всего добывал мелочь — окуньков, плотвичек, колючих головастых ершей.

Однажды я прошел вверх по реке к сожженной мельнице, где сохранялись остатки запруды. Берега здесь круто уходили в глубину и частоколом торчали гнилые, темные сваи.

Я соорудил связку из гранат и кинул поближе к сваям. Ахнуло так, что вода на мгновение вздыбилась стеной, обнажив илистое дно, и тут же с шумом сомкнулась, окатив меня с головы до ног. Чертыхнувшись, я вытер лицо и увидел, что возле свай плавает невесть откуда появившееся бревно. «Бревно» безвольно шевельнулось. Это был матерый сом. Усатый, осклизло-зеленый, с плоской головой и беспомощно разинутым ртом. Я кинулся в воду и выволок добычу на берег. В соме было пуда полтора.

Настасья обрадовалась улову, ловко распотрошила рыбину и кинула в чугунок жирные куски сомятины.

— Праздник сегодня у нас, — сказала она помолодевшим голосом и смахнула с головы косынку. Легкие волосы рассыпались, и Настасья, смешно выпятив нижнюю губу, отдула их в сторону.

— Добычливый ты, Коля. Я и не знала, что в нашей речке такие рыбины водятся… Соли вот только у нас самая малость осталась.

— Ничего. Первобытные люди вовсе без соли жили.

— То первобытные, а нынешним без соли житье худое, — откликнулась Настасья, возясь у печки, где в широком зеве гудело доброе пламя. — Преснота так душу сосет, что хоть камень языком лижи… Натерпелись за войну люди. Много им теперь надо. Соль надо, доброе слово…

Она подошла ко мне близко, едва не касаясь острыми маленькими грудями, оттопыривавшими латаную ситцевую кофточку. Нагнулась, тревожно пощекотав меня волосами, пахнущими зольным щелоком, и погладила, как маленького, по голове.

— Ничегошеньки ты еще не понимаешь. Сунули тебя на войну, считай, из люльки. Небось и девки ни одной не поцеловал?

У меня заалели уши и гулко затукало сердце. Я, помнится, соврал что-то бойкое насчет целования.

Разморенный обильной едой, я к вечеру угрелся под шинелью и придремал перед ночным дежурством.

Проснулся я от неожиданного прикосновения и увидел рядом Настасью.

— Это я, Коля, — зыбким, ломающимся голосом сказала она и скользнула ко мне под шинель.

Желтым немигающим оком таращилась в окно луна. Белесые полосы света лежали на полу, на сдвинутых скамейках, где спала Шура, свернувшись в мышиный, неприметный клубочек.

— Хороший ты мой, — сбивчиво шептала Настасья, обнимая меня за плечи и приникая неожиданно упругим телом. — Сердцем приветливый… Пришла вот… Ну что же ты? Что?..

У меня пересохло во рту, гудела в висках кровь, и я не понимал, куда деть руки.

Я еще не знал женщин, хотя потаенно думал о них и желал их ласки. В солдатских рассказах все было просто и ясно. Сейчас же во мне все перевернулось. Желание и стыд, ожидание и испуг, ощущение близости доступного женского тела — все смешалось в комок, кидая меня то в жар, то выметывая на спине ознобливые мурашки.

— Ты не бойся меня, не бойся… Я к тебе ведь всей душой. Сердце насквозь прознобилось. Согрей ты его, Коленька… Хоть самую капельку согрей.

В вороте сбившейся кофточки остро выпирала ключица. На шее, ниже уха, горячечно трепетала жилка. Так близко от моих глаз, что, казалось, были слышны толчки разгоряченной крови.

— Ну чего ты, чего?

На меня нахлынули стыд и обида. Я не мог представить, что сокровенное случится в полуразрушенной избе с незнакомой женщиной в юбке из шершавой мешковины.

— Не надо… Не могу я так.

Я резко отстранился от Настасьи.

— Не можешь, — потерянно откликнулась она, сникла и стала застегивать кофточку. — Пожалеть не хочешь. А если бы ты знал, сколько лиха мне судьба отмерила…

Настасья заплакала, уткнувшись головой в шинель. Волосы ее рассыпались, плечи мелко дрожали под изношенной тканью кофточки в блеклых сиреневых цветах.

Я сидел у окна и курил. Настасья приглушенно и одиноко выплакивала бабий стыд. Потом встала, оправила одежду, сколола гребенкой волосы и легла рядом с дочкой на хромоногие скамейки, застланные серым тряпьем.

Своим порядком вершилась ночь. Лунные отсветы ползли по росной траве от угла избы к кособокому сараю. Ветер топтался в кустах, скрипел сломанным суком дуплистой ветлы у изгороди и пропадал в лесу. Звезды равнодушно и холодновато светили в небе. Ватага кошек скользнула по улице к ближней паленине, и там послышался шум злой драки.

Днем Настасья сказала мне:

— Забудь, Коля, мою бабью дурь. Много в нас этой глупости насовано… Нам ведь как белая рубаха, так и праздник… Куда с копченым-то рылом любовью заниматься. Переехала война колесом мне ту дорожку. Ночью, случается, всколыхнешься, а рассветет — и остудятся твои думки. Бабье сердце, как горшок с кипятком. Что было, то и всплыло… Разве такая я раньше была.

Она достала матерчатый сверток. В нем были документы, немного денег, рубли и марки. Какие-то немецкие справки с орластыми печатями, письма в истертых конвертах. Из бумаг вынула фотокарточку.

— Вот перед войной на паспорт снималась.

На крохотной фотокарточке я увидел тугощекую девушку с веселыми глазами. Чистый лоб венчала плетеная корона светлой косы. Полные, по-девичьи пухлые губы были тронуты смешинкой. Гладкую шею кокетливо облегал кружевной воротничок.

— Красивая я до войны была, — тоскливо выдохнула Настасья. — Самая красивая в деревне. Парни хвостами ходили… Учетчицей в эмтэесе работала.

— Сколько же тебе лет?

— Сказать, так засмеешься… С прошлого месяца двадцать пятый пошел.

— Двадцать пятый?

Я неверяще оглядел Настасью, изможденную, роняющую тоскливые слова.

— А муж где?

— Муж объелся груш. Нет у меня мужа… Шурочка мне не дочь. Приемыш она, сиротинка. В сорок первом, как беженцев на шоссе бомбили, ее прибрала. Месяца четыре всего было.

Она уставилась в разбитое, заткнутое пучками прелой соломы, окно, и глаза ее стали угрюмыми.

— Бабой меня немцы сделали, — выдохнула она тяжелое признание. — Фельдфебель Отто Шванцигер… Когда наши отступили, остались мы тут в горе, как в пучине. Любую утеху фашисты творили… Болтают теперь, что Шурочка у меня от того фельдфебеля… Пусть уж лучше так, чем сказать ребенку, что не мать я ей.

Видно, у Настасьи наболело в душе, переливалось через край и требовало выхода. И она, облегчая внутренний гнет, выплескивала горе мне, случайно встреченному, незнакомому человеку.

— Силком меня взяли, снасильничали. С месяц баловали, а потом я своего добилась. Фельдфебеля и двух его дружков прямиком на тот свет отправила… Из-за меня фашисты деревню и спалили… Вот и прикинь, какая моя вина перед людьми.

Она схлестнула на плечах руки, будто загораживая саму себя.

— Разве забудут, как родные гнезда жгли, как детей, братьев и жен убивали… Попомнят они мне того фельдфебеля. Шванцигера. А сказать, как вправду дело было, не могу, да и не поверят теперь… С тех пор, Коля, сердце мое темное и жизнь пошла наперевертышки. Одна беда семь других потянула. Такой вот бороной по мне война проехалась…

Я не мог слышать больше ее слова, каждое из которых было доподлинной правдой. Поднялся и пошел из избы. Настасья глядела вслед. Спиной, затылком, всем существом я ощущал ее взгляд, понимая, как ей обиден мой неожиданный уход, оборвавший трудную исповедь.

В двери меня догнали слова:

— Дурачок ты глупенький…

От нелепой присказки накатила злость на войну, спалившую деревню, разогнавшую ее жителей, искорежившую танковыми траками поля и положившую на Настасью вину, обрекающую на одиночество среди своих же людей.

Я долго бродил без цели по пожарищам. Топтал бурьян, сыто вымахавший возле остовов печек, заглядывал в их холодные замусоренные жерла.

Воздух был сух и душен. Над лесом грудились облака, пахнущие гарью пожаров. Зудели, тучей вились кусачие осенние мухи.

На расшатанном, сбитом в сторону крыльце возилась Шура, завертывая в тряпицу драгоценную куклу. Возле нее я увидел знакомый мешок с лямками. Кукла была тоже включена в привычную игру.

«Дурачок ты глупенький…» — звенели, не отступая, в голове слова Настасьи.

На другой день за мной пришла машина из полка.

Белолобый теленок метнулся от сарая, с грохотом опрокинув ведро. Хозяйка достала его хворостиной по мослатому, в глянцевой шерсти, хребту. Теленок обиженно мыкнул, задрав губастую морду.

— Иди же ты, иди! — певуче сказала Александра.

«Шура!»

— Вот ведь разыгрался не ко времени… Пойло же остынет.

«Неужели это она, маленькая, похожая на старушку девочка, игравшая в беженцев?»

Я сказал Шуре, что воевал в этих местах и спросил, как звали ее мать.

— Катерина… Екатерина Васильевна Белевич… А что?

— Да так. Ничего особенного… Присказка у вас смешная.

«Екатерина Васильевна…» Давнюю мою хозяйку звали Настасьей. Я это помнил наверняка.

Не найти мне той лесной деревни, где могла жить с приемышем-дочкой горевая Настасья, спалившая в бане фельдфебеля Шванцигера с двумя пьяными собутыльниками. Не встретиться лицом к лицу с давней жизнью, что неизбывно продолжается в солдатских воспоминаниях.

Да и стоит ли так уж стремиться к встрече с горем и смертью, с печными остовами на пепелищах?

«Другое рождается время», — говорили древние, и этим рождающимся вновь должны жить люди.

— Почему вы про маму спросили? — настойчиво повторила Александра. — Наговорили уже вам… Меня ведь кое-кто в деревне фрицевкой величает. Припечатали такую печать, что половина людей дом стороной обходит.

— Уехать вам надо отсюда.

Александра подошла ко мне и встала, прямая, негнущаяся, с вскинутой головой.

— Нет уж, этого не дождутся. Я маме худую славу не оставлю. Не позволю, чтобы про нее всякую глупость трепали. Одну половину я перевернула и другую тоже переверну. Всех заставлю к моему дому дорогу топтать… Пойдемте ужинать, Николай Петрович. Мне ведь скоро вечернюю дойку справлять.

На другой день я снова трясся в «рафике» по мощенному булыжником шоссе и опять пытался вспомнить название давней лесной деревни.

Прошлое так и не отпускало меня.

1969

ПЕРВООТКРЫВАТЕЛЬ

В краеведческом музее на стенде лежит топор из темно-серого камня со сверленым отверстием для рукояти, долота из черного диорита и рябенького зеленоватого змеевика, кремневые наконечники стрел, костяной зазубренный гарпун и плошка обожженной глины с легким и прозрачным орнаментом, похожим на птичьи следы, оставленные на песке.

Табличка сообщает, что экспонаты обнаружены областной археологической экспедицией при раскопке неолитической стоянки близ деревни Мшаги.

В табличке ошибка. Экспонаты обнаружены не экспедицией, а тринадцатилетним мальчишкой, которого за рыжие конопушки дразнили Пашка-Промокашка.

Пашка — это я, Павел Александрович Кирюнин, инженер-конструктор прокатных станов, совсем взрослый человек.

Всякий раз, когда доводится бывать в музее моего родного города, мне обидно, что на табличке не указана подлинная фамилия первооткрывателя неолитической стоянки. Наверное, потому, что в жизни мне уже не довелось сделать больше ни одного открытия.

Это случилось весной сорок четвертого года, предпоследнего года войны.

Зима, помню, была затяжной. Еще в марте мы катались на дощечке с ледяной горки, и мороз здорово драл за нос. По улицам шуршали колючие метели, а по вечерам в печной трубе ветер выл, как голодная дворняга.

В марте заболела Наташка, моя восьмилетняя сестрица, особа пронырливая и ябедная. Она лежала возле печки под цветастым одеялом, негромко покашливала и глядела в потолок скучными, неподвижными глазами, похожими на подтаивающие льдинки.

С болезнью сестры моя жизнь стала вольготнее. Некому было совать нос, куда не следует, а потом докладывать маме, что я курил за сараем, явился из школы с разбитой губой, брал из дому спички или порвал на горке брюки.

За такое ехидство я раньше не пылал любовью к Наташке и, случалось, отпускал ей тумаки. Но когда она заболела и слегла, мне стало ее жаль. Я аккуратно поил ее микстурой, давал порошки и прикладывал грелки к ногам. Чтобы развеселить, читал ей книжку о первобытных людях.

Книжка была без начала и без конца. Я нашел ее осенью на школьном чердаке и даже не знал названия.

Наташка, конечно, по малолетству многое не понимала. Ей больше нравилось смотреть картинки, где были нарисованы мамонты с огромными клыками, пещеры, где горели костры и сидели люди в звериных шкурах с дубинками и каменными топорами.

А я жалел, что не родился первобытным человеком. Жил бы тогда припеваючи. Войны бы никакой не было, в школу ходить не надо, в очередь за хлебом тоже бы никто не посылал. Захотелось есть, — отправился с копьем в лес, убил мамонта — и лопай мясо до отвалу, хоть три раза в день. Брюки разорвал — пожалуйста, бери шкуру и шей новые. О дровах и говорить бы не приходилось… Я бы научил первобытных добывать железо, делать ружья и топоры, сажать картошку и валять валенки, чтобы не возиться каждую неделю с починкой. Читать бы еще первобытных научил. Стал бы у них главным учителем. Главней, чем Демьян Валентинович, наш директор. Двоек я никому бы не ставил. Только пятерки и четверки отваливал, а лентяям и вралям — тройки, малюсенькие такие троечки…

Мама работала в мастерской, где шили ватники для фронта. Часто случались срочные заказы, и дома она бывала мало. Утром уйдет чуть свет, а вечером едва ее дождешься.

Папа воевал с фашистами. Он был артиллерист, старший сержант. Командовал гаубицей на Втором Белорусском фронте, и его уже два раза ранило. У нас на стене висела фотокарточка, где папа был снят рядом со своей гаубицей. Дуло у нее было такое, что я бы наверняка засунул туда голову. Папа писал, что снаряд гаубицы оставляет от фашистов мокрое место…

Он беспокоился о нас и в письмах всегда спрашивал, как мы живем.

Мы с мамой отвечали, что живем очень хорошо, что пусть он бьет фашистов и скорее возвращается домой…

Наташка со своей болезнью ко всему прочему стала еще привередой. Она, видите ли, не желала теперь есть картошку. Ни вареную, ни в мундире, ни толченую, ни испеченную в золе с хрусткими пахучими корочками. Дошло до того, что она отказалась даже от супа, сваренного из селедки, которую мы получили к Восьмому марта по карточке.

— Доченька, — растерянно сказала тогда мама, присев к Наташке на кровать. — Чего бы ты покушала, лапушка моя дорогая?

Я удивленно посмотрел на маму. Она же знала, что, кроме пайкового хлеба и картошки, у нас ничего нет.

— Яблочка, — вздохнула сестренка. — Яблочка хочу…

Надо же такое выдумать! От смеху я прыснул прямо в кружку с кипятком.

— Может, тебе еще компоту дать, а, Наташка? Или булку с маслом?

Мать ни за что ни про что влепила мне затрещину и отвернулась к печке.

— Помолчи ты, горюшко мое, — попросила она меня. Затем открыла сундук и вынула папин бостоновый костюм на шелковой подкладке. За войну мы много вещей отнесли на толкучку, но костюм сберегали. Он лежал на дне сундука, и в карманах у него были кулечки с нафталином.

У меня тревожно тукнуло в груди. Когда папа уходил на войну, он строго-настрого наказал мне быть хозяином в доме. Я изо всех сил старался выполнить наказ, но мешала мама. Она даже мне печку топить не разрешала, считала, что я сожгу много дров.

И вот теперь костюм… Я разозлился на Наташку. Яблока, видите ли, ей захотелось! Разве яблоко — это еда? Попросила бы сала, например, колбасы… Ну, в крайнем случае, белого хлеба. Мыслимое ли дело променять на яблоки папин праздничный костюм. За такое он не похвалит. Скажет: «А ты, хозяин, куда смотрел?»

— Зачем ты достала костюм? — спросил я маму, уже понимая, что свершается невиданное. — Зачем?

— Беда у нас, Паша, — шепотом, словно доверяя мне тайну, ответила мама. — Наташенька-то наша…

Она не договорила, коротко всхлипнула и уцепила в горсть полу костюма. Тут я увидел, что у мамы на левой щеке, где раньше была смешная ямочка, теперь просеклась глубокая некрасивая морщина. И нос у нее стал такой же, как у Наташки, худой и острый.

Мама увязала костюм в платок и ушла на базар. Возвратилась с мешочком манной крупы, с двумя лепешками сливочного масла и бутылкой молока. Принесла она и яблоки. Три сморщенных, маленьких, как Наташкин кулачок, яблока, тусклых, давно потерявших летние краски.

Одно яблоко мама дала мне. Я хотел отказаться, но не мог устоять перед соблазном, не хватило сил. Да и стоило ли отказываться, если папин костюм был все равно продан. Я залез на печку к трубе, где кирпичи дольше всего хранили тепло, и откусил яблоко. Какая же это вкуснота!.. Нет, у сестрицы губа не дура, знала, что выпросить…

Я расчетливо обкусывал мякоть, скреб ее зубами, сосал как конфету. Яблоко становилось все меньше и меньше. Наконец в руке остался десяток темных остроконечных семечек. Я съел и их. Долго пережевывал, перетирая зубами жесткую шелуху, и проглотил напоследок горьковатую кашицу.

Не знаю, то ли от того, что с каждым днем становилось теплее, то ли от того, что мама кормила Наташку манной кашей с молоком и мазала маслом хлеб, сестрица стала поправляться. Потребовала на кровать игрушки, начала вылезать из-под одеяла и опять взялась за ябеды, аккуратно сообщая маме, что я строил доты из стульев и отломал ножку, что я палил дома по «тиграм-фердинандам» из самодельного револьвера, который заряжался спичками.

За такие художества влетало, и я здорово сердился на сестренку. Но все равно в доме стало веселее. Когда есть на кого сердиться, всегда живется лучше. Раньше я этого не понимал, а как Наташка заболела, сразу сообразил.

У нас кончилась картошка. Это случилось в начале мая, когда на дворе тянуло уже запахом согревающейся земли, по улицам можно было шпарить босиком, когда на задворках проклюнулась молодая травка и черемуха у сарая подернулась зеленым пухом.

— К тетке Чабихе надо идти, — сказала мама, когда мы сварили шесть последних картофелин. — По ее вышло…

Тетка Чабиха, старшая сестра отца, была нашей единственной родственницей. Она жила в деревне Мшаге, километров за шестьдесят от города. Плосколицая, как икона, с большими красными руками тетка Чабиха останавливалась у нас, когда привозила на базар картошку. Иногда от ее поклажи пахло и чем-то еще повкуснее, но к мешкам она не подпускала. Когда я однажды попытался проколупать в мешке дырку, Чабиха так меня резанула по спине тонкой веревкой, что я дня два чесался.

Возвращаясь с базара, тетка приносила мне и Наташке по паре конфет или стакан подсолнухов. Затем она долго пересчитывала деньги и выговаривала маме, что та не умеет жить.

Маму звали Мариной, но тетка называла ее смешно — Марея.

— За пять сотен ты, Марея, до хрипоты убиваешься, а что они стоят по нонешним временам. Тьфу… и нету. На базаре люди иной день тыщи огребают.

— Не по мне это дело, — твердо отвечала мама. — Не могу я людей обманывать.

Тетка шумно сморкалась и заводилась еще больше:

— Это выходит, по-твоему, я людей обдуряю?.. Кровную свою картоху сторговала, а ты эвон куда меня заворачиваешь! Ишь, чистоплюйка выискалась. Сама как тарань высохла и ребятишек довела. Насквозь светятся, горемычные. Саня с войны придет, он за такое дело не похвалит. Он тебе все скажет-выскажет.

Тетка Чабиха грозно трясла головой, укутанной во всякое время теплым клетчатым платком, и шевелила перед лицом мамы темным пальцем.

Мама мрачнела и уходила в другую комнату, а я и вовсе убирался из дому, чтобы не слушать тетку. Мне по горлышко хватало и маминых нотаций, да и в школе их наслушаешься столько, что голова распухает.

Прошлой весной к великому моему удовольствию мама выставила-таки Чабиху из нашего дома и заявила, что больше ноги ее у нас на пороге не будет. Это случилось после того, как тетка предложила отправить меня на лето в Мшагу пасти ее теленка и присматривать за огородом.

Мама потемнела лицом и пошла на Чабиху с остановившимися глазами. Я даже испугался, что она влепит тетке затрещину. На этот счет моя родительница не задерживалась.

— Вон! — крикнула мама. — Не за то его отец фашистов бьет, чтобы Паша у тебя батрачил! Вон из нашего дома!

Чабиха деловито собрала пустые мешки и у двери, по-хозяйски ухватившись за ручку, сказала:

— Не плюй в колодец, Марея… Придет край, поклонишься ты мне в ножки! Помяни мое слово.

— К тетке Чабихе? — переспросил я.

Мама сжала губы, помолчала минуту и подтвердила:

— К ней, Паша… Уберегу я вас. Кому хочешь в ножки поклонюсь, а вас уберегу.

Мне не хотелось, чтобы мама кланялась тетке Чабихе. Я знал, что она гордая.

Но картошку надо было доставать. На еду, а еще нужней — на семена. Недели через полторы подойдет время копать огород. Если мы не посадим картошку, зимой нечего будет есть. Уж я-то понимал, что значит остаться на зиму без картошки.

Я заявил, что могу съездить в Мшагу и попросить у тетки картошки взаймы до осени.

— Много ли ты принесешь? На одни семена два пуда надо.

Я сказал, что могу принести и два пуда.

— Сам-то ты на два пуда не вытянешь, подносчик, — усмехнулась мама. — Разве вот посчастливится, подвезет кто. Из Мшаги на базар часто ездят.

Она помолчала, побарабанила пальцами и добавила:

— А не посчастливится, так нам и полпуда в прибыток. Верхушек нарежем и посадим глазками. Мне все равно из дому нельзя отлучиться. Наташку одну не оставишь, да и с работы не пустят, опять у нас срочный заказ… Только зачем же взаймы просить. Не нищие, денег тебе дам.

Через день я отправился в Мшагу. За плечами у меня висел старый рюкзак, с которым папа ходил на рыбалку. В рюкзаке лежал пустой мешок на тот случай, если подвернется попутная оказия и тетка расщедрится на картошку. Еще у меня было три толстых ломтя хлеба, посыпанных солью, и сто рублей — три красных бумажки, пятерка, трешница и рублевки.

В первый день меня на проселке подсадила тетенька, которая везла в бочках горючее для тракторов. Она же оставила ночевать, а утром накормила и рассказала дорогу.

— Километров шесть по проселку пройдешь, потом у ручья за мостиком вправо заворачивай. Та дорога прямехонько в Мшагу и выведет… За мостиком поворот, гляди не ошибись.

Отшагав часа полтора по проселку, увидел и мостик и дорогу вправо. Усевшись под приметной рогатой сосной, я умял, вдобавок к даровому завтраку, ломоть хлеба и запил водой из ручья. Потом зашагал по указанной тетенькой дороге и часа через три оказался в Мшаге.

Тетка копала огород. Грузно наваливаясь на черенок лопаты, она выворачивала прелые глыбы земли и сноровисто разбивала их. Увидев меня, она воткнула лопату, вытерла рукавом потное лицо, прибрала под платок седые космы и впустила во двор.

— Клюнул, значит, родительницу жареный петух, — сказала тетка, оглядывая меня с головы до ног. — Наташка-то поправилась?

— Уже по избе ходит, — ответил я. — Мы молоко ей покупали на базаре и манку… Папин бостоновый костюм продали.

— Костюм, выходит, извели, — сразу прицепилась тетка к моим словам. — Раньше-то лень было головой думать. Говорила я Марее, так нет, все ее гордость соломенная. Без порток скоро останетесь… Чего зенки вывалил? Ступай в дом, я ряд дойду — и кончу.

Тетка накормила меня крошенками: вывалила в миску полкувшина простокваши и накрошила туда тяжелого от примешанной картошки хлеба. С крошенками я управился в два счета, и донышко выскреб. Затем меня одолела неистребимая дремота.

— Ишь как уходился, — незнакомым добрым голосом сказала тетка и кинула на лавку полушубок. — В такую даль мальца посылать! Эх, Марея, неразумная твоя голова.

Я не стал объяснять, почему мама сама не могла прийти в Мшагу. Едва добрался до полушубка.

Проснулся я вечером. На столе фырчал самовар. Тетка шумно пила кипяток с цветистого блюдечка, прикусывая густо посоленную горбушку.

— Зачем припожаловал?

Я ответил, что пришел достать картошки на семена.

— А своя семенная где? Неужель съели? — тетка осуждающе качнула головой. — Нос Марея дерет, а семенную картошку не могла сберечь. Да мне легче в гроб лечь, чем семена тронуть… За отцовой спиной жила, будто кот в запечье, а довелось одной, все как по чертовым головам покатилось…

Чабиха принялась занудливо выговаривать про маму. С хлюпаньем, оттопыривая губы, обмахивала концом платка лицо и выговаривала. Я слушал, и больше всего мне хотелось крикнуть тетке все, что я про нее думаю, и хлопнуть дверью.

Но картошку на семена надо было добыть, поэтому я терпел. Чтобы легче было слушать Чабихины надоедливые нотации, я представлял, что командую гаубицей. Гитлеровские танки идут в атаку… Десять штук с фашистскими крестами, ползут прямо на батарею. Я заряжаю тяжелый снаряд и с первого же выстрела в лепешку разбиваю передний танк с главным ихним командиром, потом второй, третий… Танки удирают, а я их колошмачу вдогонку один за другим…

— Уж не знаю как, — выговорившись всласть, заявила тетка. — Спущусь завтра в подпол… Взаймы, что ли, приспосабливаетесь?

— У меня деньги есть, — заявил я, расшпилил булавку на кармане и вытащил теплые разноцветные бумажки. — Вот, сто рублей.

— Ишь какие капиталы приволок, — усмехнулась Чабиха и подставила чашку под краник самовара. — По нонешним временам за сто рублей и ведра не сторгуешь, а уж на семена и подавно… Давай деньги!

Я отдал Чабихе деньги и спросил, когда она насыплет картошки.

— Сказано — завтра, — ответила тетка и придвинула мне налитую чашку. — Хлебни вот горяченького, скорее от дороги отойдешь… Завтра насыплю.

— Мне домой надо.

— Ничего, не усохнет твоя родительница, — ворчливо сказала тетка, пошла к полке, побренчала там какими-то банками и положила передо мной крохотный обмусоленный кусочек сахара. — Поживешь у меня день.

И негромко пожаловалась:

— Тошнехонько мне, Паша, одной. В избе, как в овине. Слова ведь не с кем сказать. Погости, паренек, я хоть сердцем немного развеселюсь… Ты кусай сахар-то.

Она подошла ко мне и погладила по голове жесткой тяжелой рукой.

Утром меня разбудило солнце, круто упав из окна на широкую лавку. Тетка погрохатывала чугунками, с хрустом ломала через колено пригоршни хвороста и совала их в сводчатый зев печки, где полыхал красными лоскутами жаркий огонь.

— Скотину уж проводила и огород докопала, а ты все спишь, — неодобрительно сказала Чабиха. — Ведра вон возьми, воды в кадушку наносишь.

Я наносил воды, умылся на крыльце под гремучим умывальником, позавтракал печеной картошкой с простоквашей и спросил тетку о своем деле.

— Чего ты мне сто раз долдонишь, — рассердилась Чабиха, — Сказано ведь все… Будто у меня других забот нет.

Я понял, что придется остаться в Мшаге. У тетки характер такой, что разозлится — и выпроводит с пустыми руками, долго разговаривать не будет. Но если завтра она мне не даст картошку, я заберу деньги и уйду домой. За нос себя не дам водить, не таковский.

— Погуляй пока, на реку сбегай, — сказала тетка. — Может, окуньков наловишь. Удочка у меня в сохранности, в сенцах стоит, а червей возле хлева копай хоть мешок. Не забыл еще дорогу на дрема?

Нет, я не забыл извилистую в один след тропинку, которая вилась вдоль мшагинских огородов, пересекала березняк и шла краем ельника по берегу реки до глубоких лесных омутов. Их здесь называли «дремы». В половодье тихая Мшага хмелела водой, люто крутила воронки, подмывала берега, валила в реку сосны, кусты шиповника и, проглотив добычу, стихала до следующей весны. В темных омутах на дремах среди коряг жировали язи, темноперые окуни, плотва и остромордые щуки.

Перед войной папа меня летом часто брал в Мшагу на рыбалку. Он работал мотористом на лесозаводе, и его руки пахли машинным маслом. Удочку он всегда закидывал со смешной присказкой: «Окунь сорвись, карась навернись», и плевал на насадку.

Здесь, на дремах, я семилетним карапузом выловил первого окунька. Смешно вспомнить: удочку сдуру так рванул, что окунь аж о сосну трахнулся, соскочил с крючка и улетел в ивняки. Папа их облазил вдоль и поперек, но все-таки нашел окунька. Потом мне говорил, что это, мол, особенный окунь. Такого, мол, окуня человек один раз в жизни ловит. Заливал мне, желторотому… Ничего особенного в том окуньке не было. Окунь как окунь: рот, плавники и хвост. Только что первый…

На дремах я пристроился под кручей возле валуна, вымытого половодьем. Камень осел, и сбоку в жесткой глине темнела широкая щель. Туда я поставил банку с червяками, чтобы ее не припекало солнышко.

Клева не было. Я менял наживку, густо плевал на нее, кидал поплавок то на середину омута, то под самую кручу, передвигал грузило.

Не было даже слабенькой поклевки. Поплавок, как приклеенный, стыл на воде.

Когда солнышко начало приклоняться к островерхому ельнику на другом берегу Мшаги, я встал, чтобы смотать удочку.

Тут поплавок косо и стремительно ушел в воду. Я подсек, и тугая тяжесть потянула из рук удилище. Я уперся ногой в камень. Леса гудела и неровно ходила по омуту.

«Сорвется!.. Сейчас сорвется!» — ошалело металось в голове, а руки тем временем расчетливо, без рывков выбирали лесу, подводя к берегу неожиданную добычу. Потом вода взбулгачилась, разошлась кругами, и в глубине тускло сверкнуло, словно там перевернули начищенное медное блюдо. Блюдо рванулось наверх и оказалось рядом с камнем.

Я плюхнулся животом в воду и прижал к берегу большущего, килограмма на полтора, леща. Темноспинного, с колкими встопорщенными плавниками и разинутым от страха маленьким круглым ртом. Суетливо тыкая растопыренными пальцами, я уцепил леща под жабры.

Вот это да! Подходящая рыбка попалась… Я сплясал на берегу дикарский танец, закуканил добычу и снова схватил удочку.

Банки с наживкой на месте не оказалось. Я растерянно принялся шарить в щели. Внутри было просторно. Пальцы натыкались на шершавую глину, на колкие камешки. Постепенно расширяясь, щель уходила в кручу… Может быть, банка скатилась внутрь? Я засунул руку по плечо и нащупал что-то угловатое. Но это не была банка с наживкой. Из щели я вытащил черно-серый клинообразный камень с круглой дыркой на утолщенном конце.

Видно, в суматохе, стараясь ухватить леща, столкнул в реку банку с наживкой. Надо же, не повезло! В самый раз, когда начался клев, я утопил червей. Всегда вот у меня так получается: в самый интересный момент и все летит вверх тормашками… Ладно, хоть не с пустыми руками приду.

Сматывая удочку, я пригляделся к камню, вытащенному из щели. Форма его была необычной. Если в круглую дырку вставить палку, получится что-то вроде топора… Каменного топора!

Удивленный догадкой, я сунул в отверстие камня толстый конец удилища. Так и есть, настоящий каменный топор, взаправдашний. Где у топора лезвие, здесь тоже сточено, а где обух — толсто. Тут мне вспомнилась книга о первобытных людях. Там же были нарисованы точь-в-точь такие вот топоры. Тяжелые, похожие на колуны, с короткими прямыми ручками, привязанными ремнями. Еще не веря в себя, я встал на колени, разгреб щель и вытащил новый камень. Рябой, сколотый на конус, вроде пробойника. На конце угадывалась канавка, забитая глиной. Я отмыл камень в воде, выковырял сучком глину. Канавка на камне была сделана руками человека. Просто так, сама по себе, такая канавка, ровная, с четкими гранями, на камне никогда не сделается. Уж это я знал наверняка. Камней через мои руки прошла не одна тысяча.

Я сунул голову в щель и присмотрелся. Косо разодрав глину, она уходила и терялась в темноте. Наверное, в половодье вода здесь подмыла берег, и он осел. Щель была такая, что я влез в нее по пояс. Можно было бы заползти и дальше, но мне стало страшно, что земля осыплется и придавит.

Добыча оказалась богатой. За полчаса я выковырял из щели объемистую груду камней. Среди них был еще один каменный топор, скребки из светлого кремня с молочными прожилками, наконечники стрел, изогнутый, с заостренным лезвием нож без рукоятки, тяжелая каменная чашка, грузила с аккуратно просверленными дырками, черный отбойник, молотки. Были камни и вообще ни на что первобытное не похожие. Один, например, мне сначала, показался прикладом автомата, но я знал, что автоматов у первобытных людей никак не могло быть. Я отмыл в реке находку и рассмотрел, что это кусок кости. Тяжелой, темно-коричневой, как старое дерево, кости. На ней было что-то нацарапано. Я присмотрелся к царапинам и увидел рисунок рогатой головы. Вытянутую зубастую морду, глаз, обведенный двумя кружочками, завиток рога и вздернутый пятачок носа.

Конечно, я нашел стоянку первобытных людей. Представил себе, как много тысяч лет назад вот здесь, на берегу Мшаги, стояли шалаши или были вырыты в круче пещеры. Горели костры, и люди, одетые в шкуры, вытачивали каменные топоры, долбили этим пробойником, который я держал в руках, куски кремня, оббивали их, оттачивали острие. Бегали ребятишки, играли у костров, а может быть, так же, как я, ловили в Мшаге лещей. А в лесу ходил зверь с единственным рогом, зубастой пастью и вздернутым пятачком тупого носа. По ночам он подкрадывался к шалашам…

Где-то хрустнул сучок. Я вздрогнул и огляделся. Вечерняя расплывчатая сутемь уже наливалась в подлеске. Надсадно, словно под невидимой тяжестью, поскрипывала дуплистая осина. Вода в дремах насупилась, загустела, как неживая.

На меня повеяло непонятной тревогой. Я торопливо прикрыл мхом находки, схватил кукан и скорым шагом, то и дело оглядываясь на сумеречный лес, добрался к деревне.

Тетка обрадовалась рыбе.

— Испечем на ужин, — сказала она, отбирая леща. — Для такого дела я угольки на загнетке распалю… Сбегай, лопухов нарви, в них потолще завернем и в угольки сунем. Дойдет в собственном соку.

— А картошка?

— Да уж нашлось маленько, — вздохнула Чабиха. — Хоть и нрав у твоей родительницы больно гордый, да вы-то, Пашенька с Наташей, кирюнинской прямой крови… Немного уж проклятой войне доживать. Такое стерпели, остаточек и подавно выдюжим.

Тетка сидела за столом, положив перед собой плоские, в глубоких морщинах руки. Пальцы, припухшие в суставах, были скрючены, у ногтей неистребимо въелась земля.

— В котомку я много не клала, не унести тебе полную, — продолжала тетка. — С нашим председателем сегодня столковалась. Анфиса-кладовщица через два дня повезет в город овес, мешок картошки вам подкинет. Полмешка на семена пустите, а остаток на еду. Так матери и скажи. Строго, мол, тетка наказывала. Если она и этот семенной изведет, катышка боле от меня не получите… Хозяйство вести не подолом трясти…

Я слушал плохо, обалдев от количества добытой картошки.

Печеный лещ оказался вкусным. Жирным, с сочной аппетитной мякотью. Костей только было много. Остренькие, все время в горле застревали.

— Не спеши ты, Паша, не погоняют ведь. С утра завтра и тронешься. Дорогу-то хорошо помнишь?

— Ага, — промычал я набитым ртом.

— Не хочешь еще денек у тетки погостить. Снова бы за рыбкой сбегал… Вишь, как мы ловко ужин спроворили… Ладно, силком держать не буду, а то еще сама Марея в Мшагу прилетит, с нее станется… Анфису-кладовщицу в пятницу на базаре встречайте…

Утром я вышел из Мшаги с рюкзаком за плечами. Тетка пожалела меня. В рюкзак она положила килограммов пять, не больше.

Но у меня еще была поклажа. За околицей, когда тетка скрылась из глаз, я свернул в кусты, прошел знакомый березняк и тропинкой вышел к дремам. Там я сложил в рюкзак вчерашнюю находку, до единого камешка, с натугой впрягся в лямки и отправился домой.

Рюкзак тяжелел с каждым километром, словно туда подкладывали кирпичи. Лямки оттягивали плечи, деревенела шея, ломило спину. Когда я оступался на колдобинах, рюкзак, как живой, тащил меня в сторону.

Дорога оказалась много длиннее. Я шел и шел, а знакомого мостика у выхода на проселок так и не было.

Отдыхать приходилось часто, потому что лицо заливал пот, не хватало дыхания и подкашивались колени. Лямки, словно проволочные, немилосердно резали плечи.

Одна каменная чашка весила, наверное, килограмма три. Теперь красота — алюминиевые мисочки, их хоть сто штук унести можно… Не могли первобытные чашку сделать полегче. Ее по краям и по дну можно стесать еще пальца на полтора. Лентяй какой-нибудь занимался, а теперь из-за него люди должны мучиться. Выдал бы ему вождь хорошую плюху, небось бы потоньше обтесал. Наверняка у первобытных тоже лентяи были, оттуда к нам эта порода перешла.

На очередном привале я вытащил из рюкзака чашку, темно-коричневую, с овальными краями и со щербинкой на боку. По обводу чашки был вытесан орнамент: угловатые черточки, напоминающие молодой ельник, волнистые линии, а под ними закорючки, вроде запятых. Приглядеться, так получалось, что река, за рекой лесок, а на ближнем берегу на песке человечьи следы…

Я вытер рукавом орнамент, вздохнул и поставил чашку на пенек, на видное место. Хватит мне такого удовольствия, пусть с ней кто-нибудь другой попотеет.

К моему удивлению, чашка почти не облегчила рюкзак. Лямки, как и раньше, свирепо впивались в плечи, ныла поясница и кололо в боку.

Ничего, добраться бы к проселку. Там наверняка найдется попутка. Сам садиться не буду, попрошу рюкзак подвезти. Рюкзак возьмут…

Теперь я постепенно оставлял находки на привалах. Уже не выкладывал их на виду, как каменную чашку. Я зарывал их в мох, засовывал под корни, а тесло утопил в болоте, чтобы никто не увидел свидетелей моей мальчишеской слабости.

Каменный топор и тяжелую кость с рисунком зверя я все-таки дотащил к проселку. Свалился в траву у моста, скинул лямки и отдышался. На карачках добрался к ручью и пил воду, пока не заломило зубы. Съел для подкрепления сил лепешку, выданную теткой на дорогу, и кусок печеного леща, оставшийся от вчерашнего ужина.

Солнце уже перевалило небесный пригорок, а попутки на проселке так и не показывалось. Я лежал на траве у моста. Рядом стоял рюкзак. Сквозь выношенный брезент глаз угадывал округлые картофелины, острый угол каменного топора, овал кости. Какого же зверя нарисовал на ней первобытный человек? На мамонта не похоже, носороги тоже не такие… Может, в те времена водился еще кто-нибудь пострашнее?

Проселок был непонятно пустым. Глухо шумели сосны, дрожала, будто в ознобе, придорожная осинка. Замшелые ели выставили в небо сумрачные пики мохнатых верхушек. Близко долбил дятел, и деревянный стук отчетливо растекался по лесу. В придорожном болотце кто-то натужно ворочался, постанывал, шуршал осокой.

Когда за поворотом завыла машина, я проворно выскочил на дорогу. Но груженная дровами полуторка не остановилась.

Солнце опускалось все ниже и ниже. До деревни, где я мог переночевать, было шесть километров.

Я решился. Развязал рюкзак, высыпал под валежину половину картошки, вскинул полегчавшую поклажу и заторопился по проселку.

А что? В пятницу нам привезут большущий мешок картошки. Пуда три, не меньше. Стоит ли жалеть пригоршню картофелин, оставленную под трухлявой валежиной. Зато какой каменный топор и кость с первобытным рисунком я притащу домой. Мальчишки от зависти полопаются. Ни у кого еще таких штуковин не бывало…

Я их сам нашел, на настоящей первобытной стоянке. Я открыл ее. Как путешественники открывают острова, как геологи открывают руду. Этих людей зовут первооткрывателями.

Так говорил я себе и видел тоскливые глаза матери, разглядывающие жалкую кучу принесенной мной картошки. Она-то надеялась, а сын записался в первооткрыватели. Если бы он не тащил этот тяжеленный камень с дыркой и кость с нацарапанными линиями, картошки было бы в два раза больше.

Тех картошек, что остались под валежиной хватило бы на два дня. Двадцать четыре штуки, — я сосчитал, — осталось в лесу. А если в пятницу кладовщица не привезет картошку? Заболеет, или председатель вдруг раздумает? Всякое же может случиться… Телега, например, сломается. Тогда что?

Я невольно замедлил шаги. Первобытный топор штука интересная, но картошка надежнее. Три военных зимы она верно выручала нас. Когда по углам куржавился иней, все равно было не очень плохо, если перед тобой клали пяток горячих картошек. Приятно было, обжигая пальцы, стягивать с них податливую кожуру, макать в соль и пережевывать сытную кашицу. Мять ее, прижимать языком к небу и ощущать неожиданное покалывание солинок на зубах. Или осенью, когда выкапывали первый куст молодой картошки, отряхивали с корней землю и аккуратно обирали розовые клубеньки. Их можно было есть вволю, до сытой тяжести в животе. И вкуснее всего картошка была печеной, с подпаленной корочкой, похрустывающей на зубах, с угольками…

Я остановился. Развязал рюкзак и выкинул никому не нужный камень с дыркой, кость, на которой были нацарапаны угловатые линии, похожие на зверя и на дом, и на грузовик, и на что угодно.

Я побежал назад по проселку. Мчался во весь дух и боялся, что не найду оставленной под валежиной картошки. Но она оказалась целой. Все двадцать четыре картофелины. Только у одного клубня был отщипнут крохотный, с ноготь кусочек. Наверное, к нему уже примерилась какая-нибудь лесная зверюга, как и люди, голодавшая в ту военную весну. Я не обиделся на нее. На радостях, что картошка оказалась целой, я вынул перочинный нож и отвалил зверюге полкартофелины. Пусть питается, нам в пятницу еще мешок привезут. Положил свой подарок на валежину и пошел по проселку в деревню…

Вот почему в музее нет таблички с моим именем. С первооткрывателями иногда случается такое, что мешку муки, ручью или пойманной черепахе они радуются не меньше, чем открытому острову. Но мне до сих пор жаль, что я променял мое единственное в моей жизни открытие на горсть картошки, которую теперь продают на каждой улице.

1969

ВАТНИК С ДЫРКОЙ НА ПЛЕЧЕ

Школа помещалась в бывшей гимназии. Метровые стены из красного кирпича и сводчатые окна делали ее похожей на средневековый замок. Сходство усугублялось крутыми лестницами, ступени которых были выложены рифленой сталью, полумраком длинных коридоров и неистребимым холодом, тянувшим из углов. За войну школу ни разу не вытопили как следует.

Жиденькие порции сырых осиновых поленьев, самолично выдаваемые директрисой, лениво таяли в зевах печек, оставляя после себя едучий дым, от которого першило в горле и надоедливо постукивало в висках.

На уроках ребята сидели в пальто. В чернильницах замерзали чернила, и не раз случалось, что во время ответа у доски мел вываливался из закоченевших детских пальцев.

На переменах тоже нельзя было согреться. Четыреста граммов хлеба по иждивенческим карточкам, сухая картошка и пустые щи не располагали носиться по коридорам, устраивать «кучу малу» или «жать масло». В свободные минуты все, от первоклашек до учителей, норовили оказаться поближе к печкам, утешаясь иллюзией тепла.

Запас немецких слов, оставшихся в памяти от службы в полковой разведке, кормил Николая Орехова после демобилизации.

Причудливая судьба суматошного послевоенного времени забросила его в степной городок, где школа маялась без учителя немецкого языка. Справка о трехмесячных курсах фронтовых переводчиков оказалась достаточной, чтобы короткостриженая, мужского облика директриса привела в класс нового учителя и через две минуты закрыла за собой дверь, предоставив Николаю, как щенку в известной присказке, барахтаться в педагогическом омуте, чтобы не пустить пузыри.

До войны Николай мечтал стать геологом. Но через неделю после выпускного вечера в школе пришлось надеть шинель, навернуть обмотки на тощие икры и топать в маршевой роте, чтобы заткнуть очередную прореху на фронте, каких случалось немало в горькое время отступлений и потерь.

За войну Орехов научился стрелять, резать проволоку, копать окопы, спать в снегу, кидать гранаты, варить похлебку из концентратов и без лишнего шума брать «языков».

После демобилизации это оказалось ненужным, а другого он ничего не умел. Из довоенной жизни отчетливее всего в памяти сохранялась школа и учителя. И Николай не видел хитрого в том, чтобы учить ребят счету, склонению, спряжению или закону Архимеда. Тем более немецкому языку, где на первой странице учебника были нарисованы две веселые девочки.

«Анна унд Марта баден».

Это милое «баден» много раз вспоминалось на фронте, когда Николай форсировал реки и речушки на «вспомогательных средствах», уцепив зубами ремень автомата, пристроенного на затылке, когда, спасаясь от фрицевской погони, залезал по горло в камыши или болотные бочаги, когда барахтался в Одере, в его холодной апрельской воде, держась за обломок понтона, расколошмаченного снарядом.

То ли потому, что Николай оказался единственным учителем-мужчиной, то ли потому, что ходил в гимнастерке с орденской планкой и нашивками за ранения и рассказывал про полковую разведку, дело с первых же дней пошло неплохо.

Ребята старательно учили склонения и спряжения, сносно выполняли домашние задания и уже через пару месяцев могли сказать по-немецки, что сегодня хорошая погода, что они любят делать прогулки, что мы строим много «тракторен унд моторен».

Не мог Николай сладить только с Кашиным, большеголовым, хмурым пятиклассником, темные глаза которого умели надолго застывать в одной точке. Кашин удирал с уроков немецкого языка, в первую же неделю «посеял» учебник и не заводил тетрадь для выполнения домашних заданий.

В тех случаях, когда с немецкого удрать не удавалось, Кашин норовил сорвать урок.

К колам и двойкам, появлявшимся в классном журнале, он относился с полнейшим безразличием.

Выведенный из себя мальчишеским упрямством, Орехов пригласил Кашина после уроков в учительскую и устроил разговор с глазу на глаз. Поначалу он решил одолеть Кашина штурмовым натиском, потому разговор повел круто. Надо признать, что не все его слова соответствовали педагогическим строгим канонам.

Привалившись плечом к косяку двери, Кашин слушал раскаты учительского грома и смотрел на шкаф. Проследив стынувший в одной точке мальчишеский взгляд, Николай заметил на дверце шкафа чернильное пятно и догадался, что Кашина в процессе воспитательного разговора больше всего интересует вопрос, на что походит пятно — на сидящую дворнягу или на лодку с парусом.

Тогда Николай изменил тактику беседы. Собрав красноречие, начал рассказывать о чудовищных последствиях, которые испытывали на фронте люди, получавшие в пятом классе двойки по-немецкому.

— Ты представляешь, Володя, что было бы с нашей группой, если бы на оклик часового я не ответил по-немецки?

И Кашин стронулся. Он переступил с ноги на ногу, и на лице скользнула неловкая улыбка.

— Или при ответе перепутал артикль? Наврал в спряжении?

Кашин прикрылся рукавом ватника. Николай услышал булькающие звуки и увидел, как дрогнули плечи ученика.

— Ты что, Володя?.. Почему ты плачешь?

Кашин отрицательно мотнул головой, и плечи его задрожали сильнее.

Николай отвел руку от мальчишеского лица и похолодел от злости. Кашин не плакал. Он смеялся тем почти беззвучным смехом, каким мальчишки умеют заливаться на уроках.

Николай невероятно вымотался за шесть часов уроков, дома его ожидала груда тетрадей, которые нужно было проверить к завтрашнему дню, и контрольная работа из заочного института. Битый час он вдалбливал в башку Кашина древнюю истину насчет света учения и тьмы невежества.

А тот смеялся.

Захотелось стукнуть кулаком по столу, ко всем не очень педагогическим словам прибавить еще покрепче, из солдатского фронтового лексикона, и прогнать этого чертенка с глаз долой.

Он сдержался. Не стукнул, не закричал, не выпроводил Кашина из учительской с наказом не появляться в школе без родителей. Он уселся на диван и принялся скручивать цигарку из крепчайшего самосада, который покупал на рынке.

От нахлынувшей злости пальцы плохо слушались, бумага рвалась и самосад просыпался на брюки.

— Вы «козью ножку» сверните, Николай Иванович.

Орехов вскинул голову, ожидая очередного подвоха. Кашин смотрел на учителя сочувствующими и немного виноватыми глазами. Так, будто ему было неловко, что попусту потрачено время в бестолковой нотации, что фронтовому разведчику, пеленавшему «языков», пришлось не солоно хлебавши отвалить от непрошибаемого дота, который был сооружен в мальчишеской душе.

— Мой папа всегда «козьи ножки» сворачивал, — объяснил Кашин в ответ на растерянный и спрашивающий взгляд учителя. — Большущие… И табак он сам крошил. Топором в деревянном корыте. Сверните «козью ножку», Николай Иванович…

«Вот нахалюга!» — гневно подумал Орехов, но неожиданно для себя послушался совета и свернул «козью ножку».

Кашин улыбнулся и подошел к дивану. Склонив набок голову, он смотрел, как учитель ударами кресала пытается запалить трут «катюши».

— Надо в марганцовке его вымачивать, Николай Иванович… Тогда с первого раза загорается…

— Почему ты не учишь немецкий? — спросил Орехов без надежды на ответ.

Володя вздохнул, пригладил ладонью полуоторванную заплату на рукаве ватника и поднял глаза. Николай впервые рассмотрел их. У Кашина они, оказывается, не были ни хмурыми, ни темными. Такими их делала синюшность тонких век и тени костлявых впадин на сухом лице, из которых глаза смотрели как из глубоких колодцев.

— Почему?

В выражении мальчишеских глаз появилась снисходительная участливость, какая бывает у людей, вынужденных отвечать на вопросы, где ответ и так ясен и спрашивать совершенно ни к чему.

— Фашисты папу убили… Не буду я ихний язык учить.

Безысходно горькие слова отдались в душе Николая, и он подумал, что Кашин в сущности прав. Представил себе отчаяние мальчика, когда в дом принесли похоронку, страшный листок с казенной фиолетовой печатью, и оказалось, что больше нет отца. Обезумев от свалившегося горя, Кашин решил не прощать тем, кто убил. Понимая разумом, что он слаб и ему не достичь убийц, Володя стал вынашивать отмщение. Мальчишеская голова придумывала страшные казни и тут же отвергала их. По складу характера Кашин был реалистом. В слепой беспомощности неотступных дум он нашел наконец доступную и зримую форму мести.

«…Не буду я ихний язык учить…»

Это дало крохотную, но такую нужную отдушину, позволившую чуть-чуть ослабить тяжесть навалившегося горя.

Николай подумал, что в ненастье у него самого люто ноет правая нога, где в голени сидит осколок мины, что всего полтора года назад под Бреслау эсэсовцы добили раненого Лешку Клемина, верного дружка, весельчака и заводилу, не боявшегося ни черта, ни дьявола, ни очередей в упор. Вспомнилась сестра, погибшая в сорок втором под бомбами «юнкерсов» в эшелоне эвакуированных. Четырнадцатый год шел Альке, пацанка еще. Так жизни и не увидела.

До войны Орехову рассказывали в школе, что немецкий — это язык Гёте и Канта, Маркса и Бетховена. А он на нем слышал чаще всего команды «фойер», всполошные «алармы» часовых и шипящее слово «шиссен» во всех формах, лицах и временах…

— Что же теперь делать, Володя?

— Война, жалко, кончилась, Николай Иванович, а то бы я на фронт удрал.

— Нет уж, не будем жалеть, что кончилась война.

— Вообще-то, конечно, — рассудительно согласился Кашин и покосился на стенные часы. — Можно мне идти? Мама сегодня в вечернюю смену работает, Лидку надо из садика взять… Сидит уж там, наверное, в три ручья заливается.

— Иди, — торопливо ответил Орехов, ощутив вину перед Кашиным за нелепый разговор в учительской.

Кашин перестал удирать о уроков немецкого. Терпеливо, как пассажир, ожидающий пересадки, высиживал их от звонка до звонка, по-прежнему равнодушный ко всему, что на них происходило.

Орехов не донимал теперь его наставлениями и укорами, не вызывал к доске, не ставил ни единиц, ни двоек. Педагогическая наука не могла осилить Кашина. Володе нужно было дать время успокоиться, отойти немного от собственной беды. Изменить свое решение мог он только сам. Выговоры и нравоучения будут лишь плескать керосин в упрямый костер, который разожгла в мальчишеской душе наивная фантазия. В костре должны выгореть дрова. Тогда он угаснет сам собой.

Школьная программа, к сожалению, не учитывала столь тонких и индивидуальных психологических нюансов. Это сказала директриса после очередной проверки классного журнала, ткнув карандашом в девственно чистую с начала четверти строку против фамилии Кашина.

— Как так не желает учить? — удивилась она объяснению. — Мало ли что он там выдумал… Вы обязаны добиться, чтобы Кашин учил немецкий язык. Вам, между прочим, именно за это зарплату платят. Значит, не сумели найти подход, не сумели потребовать, не проявили настойчивости…

Директриса употребила чуть не десяток глаголов с отрицанием «не», а к ним прибавила известную и загадочную аксиому насчет того, что нет плохих учеников, а есть плохие учителя.

— Придется помочь вам, Николай Иванович, воспитать в себе требовательность…

Орехов неуютно шевельнулся на стуле. Метод воспитания, применяемый директрисой, в основе напоминал средневековую казнь, при которой на выбритую макушку осужденного капля за каплей льют холодную воду. Вместо капель директриса употребляла невинное выражение, начинавшееся вводной фразой: «А вот член нашего педагогического коллектива…» Далее следовала фамилия члена, снижающего недостаточно активной работой показатели успеваемости и дисциплины. Когда такая фраза произносилась на каждом педсовете, совещании и собрании, при каждой встрече и разговоре, у подчиненного резко возрастала активность и больше всего на свете ему не хотелось снижать показатели и предавать забвению поставленные задачи.

— Надеюсь, что в течении месяца, Николай Иванович, вы решите проблему Кашина, — добавила директриса.

Орехов понял, что ему предоставляют последнюю отсрочку уготовленной казни.

— Попытайтесь найти индивидуальный подход.

Николай кивнул и сердито подумал, что индивидуальный подход к Кашину может быть единственным — возвратить ему отца. Но чудес, как известно, на свете не бывает.

— Признаться, я удивлена вашей беспомощностью, Николай Иванович… Фашистов не боялись, три ордена имеете, а перед пятиклассником спасовали.

Подковырка не на шутку рассердила Орехова, шлепнув его по самолюбию, которое по молодости лет было горячее, как крутой кипяток.

— Будет Кашин учить немецкий.

Орехов решил махнуть рукой на психологические антимонии, душевные переживания и прочие тонкости.

Обязан он учить Кашина немецкому языку — и точка! Правильно директриса сказала, за это зарплату получает.

Вспомнился начальник разведки полка. Собственную гимнастерку капитан для разведчиков готов был снять, самолично отсидеть на «губе» за любую их провинность. Навзрыд плакал над каждым погибшем хлопцем. А в отношении выполнения приказов был тверже стали. Под Осовцом, когда требовалось «распечатать» немецкую оборону и добыть «языка», он гонял весь взвод разведки через линию фронта, пока изловчились и притащили губастого ефрейтора из недавних «гитлерюгендов». Ефрейтор дал нужные показания, но они никого не обрадовали. Не стоили показания слюнявого фрица тех ребят, которые ради этого сложили головы.

После разговора с директрисой Орехов дал себе слово, что не мытьем, так катаньем допечет упрямого Кашина.

Не может быть, чтобы не нашлось слабины. В любой обороне есть щель, если пошарить как следует.

Он снова принялся теребить Володю. Не давал покоя на уроках, ловил на переменах, поджидал у входа в школу и оставлял на индивидуальные занятия.

Недели две Кашин сносил мытарства, потом принялся удирать с уроков немецкого, ускользать на переменах, а приметив учителя на улице, давал обходной крюк.

Изловить Кашина удалось в неожиданном месте — в очереди возле хлебного магазина. Володя сидел на корточках возле заслеженных горбатых приступок в длинной очереди.

— Опоздаешь в школу, Кашин, — строго сказал Николай. — Или опять нацелился с урока убежать. До каких же пор это будет продолжаться?

Кашин неохотно встал, зябко потопал расшлепанными кирзачами и сказал, что в школу он сегодня вообще не придет.

— Мама заболела, — помолчав, прибавил он. — А я с двух часов ночи в очереди… Вот!

Он повернулся спиной, и Николай увидел номер, написанный мелом.

— Семьдесят четвертый, — скучно сказал Кашин. — Не пошлешь ведь Лидку хлеб получать по карточкам. А здесь как, — ушел, тебя сразу исключают… Через два часа только магазин откроется.

Лицо Кашина было землистым, как пыльная булыжная мостовая возле приступок магазина, как латаный ватник с подвернутыми рукавами.

Орехов понимал, что значит не отоварить хлебные карточки, когда дома больная мать и малолетняя сестренка. Он разрешил Кашину не приходить в школу, оглядел очередь и подумал, что хлебный магазин можно было открывать и пораньше.

— Вы барана масляного видели, Николай Иванович? — спросил вдруг Кашин.

Орехов приметил, что глаза Кашина смотрят мимо него, и невольно оглянулся. Через улицу, напротив унылой очереди, блестели витрины чайной, где была устроена городская кулинарная выставка.

— Ты не гляди туда, Володя, а то, чего доброго, аппетит еще разыграется, — сказал он, тронув Кашина за плечо, и заторопился в школу, в нетопленые классы к ребятишкам, ослабевшим от долгого житья впроголодь.

Через три дня Кашин появился на уроке немецкого языка и первый раз поднял руку.

— Пожалуйста, Володя, — торопливее, чем следовало, сказал Николай. — Что ты хочешь спросить?

Класс притих, удивленный, как и учитель, поднятой рукой Кашина.

Хлопнув откидной крышкой парты так, словно выпалили из «сорокапятки», Кашин встал и спросил:

— Николай Иванович, правда, что кулинарную выставку съели? Иволгин говорит, что на банкете съели…

Орехов смешался. Он ощущал на себе три десятка в упор нацеленных глаз, прямых и бескомпромиссных, решающих все «по правде», по этому трудно объяснимому и мало понятному для взрослых критерию ребячьей справедливости.

Они ждали ответа, а учитель ничего не мог сказать. Соврать он не имел права. То, что следовало ответить, отнюдь не предназначалось для классной аудитории.

Как при встрече у хлебного магазина, Орехов ушел от ответа, ощущая противное состояние собственного бессилия. Похоже на то, когда лежишь под бомбами с автоматом и понимаешь, что ничего не можешь сделать с воющей смертью, которая изгаляется над головой, заходя то кругами, то устремляясь в пике.

— Не знаю, Володя… Во время урока не следует отвлекаться посторонними вопросами.

— Ладно, — согласился Кашин. — Другой раз я на переменке буду спрашивать.

Вот чертенок! Теперь на переменках Николаю придется убегать от Кашина.

— У Иволгина батька в райторге работает… Ему после банкета коржики выдали. Круглые… Знаете, которые в крайнем окне лежали. Горочкой. Рядом с ватрушками.

— Не знаю, — перебил Николай не в меру разговорившегося Кашина. — Садись на место.

Володя снова сказал «ладно», но за парту не сел. Пригладил ладонью торчащие, как колючки у ежа, жесткие волосы и задал главный вопрос:

— Николай Иванович, а если бы вас на банкет позвали, вы бы пошли?

Орехов разозлился. Не хватало еще, чтобы мне на уроках устраивали допрос. Ясно ведь, как божий день, что это очередная «штучка» Кашина, затеявшего сорвать урок немецкого.

Николай хотел было просто-напросто выпроводить бузотера из класса, но его остановили мальчишеские глаза. Настороженно прищуренные, посверкивающие в глазницах, они впились в учителя, примечая каждое его вольное и невольное выражение лица.

Орехов ответил, что он не пошел бы есть кулинарную выставку. Это была правда, хотя неделю назад возле водопроводной колонки, когда он снял наполненное ведро, у него зарябило в глазах, дома закрутились, и голодный обморок распластал его на скользкой наледи.

— Там, Николай Иванович, баран из сливочного масла был, — попытался Кашин соблазнить учителя. — Большущий…

— Все равно не пошел бы, Володя, — ответил Орехов и по тому, как смылась в мальчишеских глазах настороженность, понял, что ответу поверили.

— Садись на место.

— Ладно, — согласился Кашин, уселся за парту и непроизвольно сглотнул слюну.

По этому инстинктивному движению, по глазам, убежавшим взглядом в сводчатое, мутное от грязи окно, Орехов понял, что Володя пошел бы на выставку, если б его позвали. Не отказался бы там от колбас, от сала, от коржиков и торта. А уж про барана и говорить нечего.

Кашин не собирался срывать урок. Ссутулившись, втянув голову в ватник, он сидел притихнув, думая о чем-то своем. Торчали в стороны волосы, и глаза с синими полукружьями стыли в одной точке.

Неприметно вглядываясь в нахохлившегося Кашина, Орехов вдруг сообразил, как много разномастных латок нашито на его ветхом ватнике, который к тому же не подходил по размеру к его узкоплечей поджарой фигуре.

«Наверное отцовский», — подумал Орехов и понял, что не только из-за мстительного упрямства Кашин не хочет учить немецкий. Володю надо было еще накормить досыта, одеть в новую одежду, освободить от очередей у магазина, от домашних забот, свалившихся на него вместе с военным си хлебного ротством, прихварывающей матерью и малолетней, неразумной еще Лидкой.

Кашину надо было возвратить не только погибшего отца, но и детство, украденное войной.

Душеспасительные разговоры, строгие нотации и индивидуальные занятия здесь не помогут. Прежде всего Володе надо купить новый ватник. Орехов обрадовался простой и ясной мысли. Именно с ватника надо начинать обучение Кашина немецкому языку.

Для зарплаты Николая такая нагрузка была непосильной. Поэтому в день получки он устроил в учительской летучий митинг.

— Видели, в каком ватнике ходит Кашин? — спросил он учительниц. — Отца убили на фронте, мать болеет.

Дальше он не стал продолжать. Отсчитал двадцать рублей и положил их на стол.

— В моем классе у Воронина тоже последние ботинки порвались, — сказала учительница химии. — Вторую неделю в школу не показывается. Мать заявила, что до тепла ему на уроках не бывать… Почему только Кашину?

Орехов отсчитал от жиденькой пачки еще двадцать рублей и с тревогой оглядел учительниц, у которых в классах было немало худых ватников, разлетевшихся ботинок и продранных штанов.

Непросто было откликнуться на благородный призыв. Николай видел, как медленно двигались испачканные мелом пальцы Татьяны Федоровны, пожилой математички, ходившей с костыликом. После гибели мужа на ее шее сидело четыре сорванца. Видел, с какой нерешительностью отсчитывала захватанные рубли из скудной зарплаты учительница начальных классов Марья Петровна, которой война повесила на плечи дочь, прикованную к постели после ранения позвоночника.

Три дня Орехов и учительница химии ходили по толкучке, размещавшейся на окраинной улице. Здесь меняли брюки на пшено и селедку на таблетки сульфидина. Сбывали с рук древние подсвечники, соблазняли самодельными леденцовыми петушками, играли в «три листика» и рассказывали по картам твою жизнь на десять лет вперед. Божились, попрошайничали, пили магарыч, ловили простаков и сами попадались на удочку.

Здесь продавали все на свете. От ворованной неотбеленной бязи, ветхозаветных патефонов, новеньких, янтарно-желтых, американских ботинок до роскошных гардин, которые, если верить продавцу, украшали то ли виллу Геббельса, то ли охотничий домик Риббентропа.

Ни одну вещь Николай не покупал с таким выбором и придирчивостью, как ватник для Кашина. Он безжалостно ковырял подкладки, мял и тискал материю, чуть не зубами пробовал каждый шов и придирался к пуговицам.

В конце концов он нашел то, что хотел. Разыскал в людской толчее демобилизованного солдата. Тщедушного, почти мальчишку с пронзительно синими глазами, радостными и стеснительными. Солдат продавал армейский ватник. Почти новый, с незалоснившейся еще подкладкой и щеголевато простроченным воротником. В ватнике был единственный дефект — на правом плече белела дырка, затянутая суровыми нитками.

— Под Берлином навылет прошла, — объяснил солдат. — Даже кости не задела… Бывает же такое!

Солдат широко улыбнулся, и Николай улыбнулся ответно. Это же в самом деле здорово, когда под Берлином пуля не задела у человека кость, и теперь он почти дома.

— До Дубровинки на пригородном, а там пятнадцать километров пехом… От Смоленска до Берлина топал, а тут пятнадцать километров — смехота! Деньги на гостинцы надобны. Давай, браток, восемьсот — и по рукам. Это же вещь!

Ватник в самом деле был хорош. Добротная ткань защитного цвета, налокотники на рукавах. Форменные, со звездочками, пуговицы. Армейский ватник — без обмана. И размер почти впору Кашину.

У Орехова было шестьсот рублей, но он рассказал, кому покупает ватник. Солдат помолчал, погладил пальцем дырку на плече и сдался:

— Давай деньги… Где наше не пропадало!

Учительница химии тоже нашла подходящие ботинки, и они пришли к директрисе. Та со всех сторон разглядела покупки, похвалила их, а заодно и посоветовала:

— Вручите так, чтобы ребята поняли… От себя ведь учителя оторвали. Это надо использовать в воспитательных целях. В педагогике нет мелочей.

Когда вышли из директорского кабинета, Николай спросил напарницу, как она будет вручать ботинки.

— Отдам, да и все. Воронин же босой сидит. Какое еще тут воспитание, — ответила та и, тряхнув кудряшками, убежала в конец коридора, где был ее класс.

Орехов тоже было направился в класс, но раздумал. Характер у Кашина такой, что вряд ли он будет выслушивать при ребятах все, что Орехов скажет в «воспитательных целях» при вручении обновы.

Он попросил нянечку позвать Кашина в учительскую.

Через несколько минут Володя стоял возле двери, привычно прильнув плечом к косяку и уставясь на спасительное фиолетовое пятно на дверце шкафа.

Николай сказал, что школа купила ему ватник.

Володя обалдело моргнул редкими белесыми ресницами.

— Какой ватник?

— Вот! — Орехов вынул покупку и развернул ватник во всю ширь. Показал и блестящие пуговицы, и ромбы налокотников, и туго простроченный воротник, и ладные карманы.

Лицо Кашина стало розоветь, губы разомкнулись, смыв всегдашнюю насмешливую ухмылку, которая старила его. Глаза зажглись любопытными искрами. Кашин оторвался от косяка и сделал несколько непроизвольных шагов к столу, где была разложена обнова.

— Бери, Володя. Старый мать пусть на тряпки использует. В школу будешь в этом ватнике ходить.

Кашин странно поглядел на учителя, и в лице его разлился испуг. Он не ожидал подарка, понимал, что не заслужил такое благодеяние учителей, а потому его охватила опаска, как это бывает при всякой неожиданности.

— Чего же ты смотришь? Бери.

Орехов глядел на Кашина и думал, что в новом ватнике у него будет совершенно иной вид. Надо только заставить подстричь космы и сменить рубашку.

— Бери!

Кашин спрятал руки за спиной и попятился к косяку.

— Не надо мне ватник, Николай Иванович, — просящим незнакомым голосом сказал он. — Мне мама к Новому году купит… Сказала, что купит. Лидке ботинки, а мне ватник… Не надо мне ничего.

Орехов растерялся. Из головы вылетели все «воспитательные слова», которые он хотел сказать Кашину. Он принялся уговаривать Володю, чтобы тот взял ватник.

— Я же три дня по толкучке таскался, пока его купил… И размер тебе в самый раз… Что же ты отказываешься? С учительницей химии мы его покупали…

Николай говорил искренне и бестолково. Зачем-то рассказал о происхождении дырки на плече и заставил Кашина ее потрогать.

— Из винтовки стреляли… Если бы из шмайссера, много больше разорвало… Снайпер, наверное, бил.

— И промахнулся, — добавил Кашин, довольный тем, что пуля неведомого снайпера не достигла цели. Застенчиво улыбнулся и взял подарок.

— Спасибо, Николай Иванович, — тихо сказал он и погладил ватник. — Пуговицы у него настоящие, военные.

— Армейский ватник… У меня на фронте такой был. Теплая штука.

— Мой папа тоже в таком на войну уезжал. Мы с мамой ходили на вокзал провожать. Лидка тогда еще родиться не успела.

Володя заботливо свернул ватник и нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

— Ну, теперь, Кашин, гляди! — улыбнулся Орехов и погрозил ученику пальцем. — Гляди теперь у меня!

Николай грозно сдвинул брови и навел на лицо такое выражение, что Володя прыснул в кулак и выскочил из учительской.

Топот расхлестанных кирзачей гулко откликнулся в пустом коридоре, затем хлопнула, будто пальнули из «сорокапятки», входная дверь.

«Удрал из школы», — догадался Орехов и подошел к окну.

Зажав под мышкой ватник, Кашин со всех ног мчался по школьному двору. Он ни разу не оглянулся, хотя наверняка знал, что Николай смотрит вслед.

Это расстроило Орехова. Он подумал, что директриса, опытный и знающий педагог, безусловно, была права, советуя продумать порядок вручения подарка.

Воспитательного значения из бестолкового разговора в учительской не вышло. Николай ожидал, что после получения ватника, Кашин отправится в класс, мучаясь угрызениями совести, сядет за парту, чтобы без всяких промедлений наверстывать упущенное в занятиях.

А он удрал из школы, словно ничего не произошло, словно ватник получил просто так. Только потому, что классному руководителю надоело видеть его латаную хламиду.

Нет, Кашин. Вместе с ватником ты взвалил на плечи кучу обязанностей. И двойки теперь тебе придется срочно исправлять, и с уроков ты больше убегать не станешь, и учительницам дерзить кончишь. И немецкий язык будешь учить, как миленький, потому что этого требует школьная программа. И точка!

На другой день Володя явился в школу в новом ватнике, ладно сидевшем на его поджарой фигуре. И лицо его было чисто вымыто, и под ватником белела свежая рубаха, и колючие вихры то ли были подстрижены, то ли старательно приглажены.

Из окна учительской Орехов видел, как во дворе Володю обступили ребята. Видел, как Кашин отталкивал любопытные руки, норовившие пощупать обнову. Проверить, крепко ли пришиты пуговицы со звездочками, надежно ли пристрочены карманы и хлястик с пряжкой.

Когда Николай вошел в класс, Володя улыбнулся ему так, словно учитель был одним из приятелей, с которым и Кашин ходил на речку, в лес за опятами, играл в лапту и казаков-разбойников.

— Проверим домашние задания, — объявил Николай, раскрыл журнал и многозначительно посмотрел на Кашина.

Тот не смутился, не отвел глаза. Продолжал улыбаться доверчиво и открыто.

Тетради для домашних заданий по немецкому языку у него не оказалось, хотя Николай втайне надеялся, что именно с тетради Кашин начнет наверстывать упущенное.

Это рассердило Орехова. Но он подумал, что Володя, видимо, пока не в состоянии справиться с домашними заданиями. Ведь с самого начала года он не выучил ни одного урока.

Николай вызвал Кашина к доске. Попросил написать и перевести первую фразу из учебника. Про Анну и Марту, которые «баден». Уже это-то он должен был уметь наверняка.

Володя писать и переводить не стал. Он переминался у доски, крошил мел, неряшливо просыпая его на пол и продолжал дружелюбно улыбаться учителю.

Беспричинные, нелепые улыбки вывели Орехова из себя. Он понимал, что Кашин может написать и перевести фразу, но не хочет это делать.

— Как тебе в конце концов не стыдно? — вспылил Николай. — Вчера ты удрал из школы, сегодня ты не приготовил урок. Более того — ты нарочно не хочешь написать на доске то, что можешь написать. До каких пор это будет продолжаться? Неужели и помощь учителей для тебя ничего не значит? В ответ на доброе отношение ты снова принялся за старые штучки…

— Какая помощь? — спросил Кашин, и в голосе его колыхнулось беспокойство. — Я ничего не просил…

— Ты забыл вчерашнее?.. Кто тебе купил ватник?

— Мать ему купила, Николай Иванович! — крикнули с задней парты. — На толкучке у солдата… Он, Николай Иванович, на плече пулей простреленный, фрицевский снайпер стрелял и промазал…

Оказывается, вдобавок ко всему, Кашин наврал товарищам. Обманул их беспардонным образом. Мало того, что он лентяй и нарушитель дисциплины, он еще и лжец. Это нельзя было оставлять без последствий. Орехов мог терпеть мальчишеские озорные проделки, но обман он не принимал. В принципе. Ни от кого и ни в какой форме.

— Этот ватник… — растягивая слова, заговорил Николай.

Кашин съежился, будто ожидая удара. Глаза его отчаянно метнулись по сторонам. Потом застыли на лице учителя, просящие и умоляющие.

Кашин боялся правды. Он требовал, чтобы ради него обманули три десятка притихших пятиклассников. Учеников, для которых Орехов был мерилом справедливости и правды. Какой бы трудной она ни была.

Николай оглядел класс и закончил фразу.

— …купили ему учителя на собранные деньги.

Глаза Кашина полыхнули такой откровенной ненавистью, что Николаю стало не по себе. Володя осторожно положил мел, отряхнул испачканные руки и пошел к двери.

— Ты куда, Кашин? У нас урок… Немедленно сядь на место!

Володя остановился, оглядел учителя холодными глазами, взялся за ручку двери и осторожно, без пушечного прихлопа, закрыл ее. Так, как закрывают дверь в комнате, где лежит тяжко больной человек. Ребята молчали, как по команде уткнувшись в раскрытые учебники и тетради для выполнения домашних заданий. Сидели так тихо, что было слышно чириканье замерзшего воробья за грязным оконным стеклом.

Неделю Кашин не появлялся в школе. Потом Николай снова увидел его в ветхом ватнике, на спине которого прибавилась свежая латка.

В тот день Володя выполнил домашнее задание, но это не обрадовало Николая.

После уроков Орехова окликнула на дворе женщина с болезненно худым лицом. В руках ее был сверток.

— Вы будете Николай Иванович?

Орехов остановился, догадываясь, что перед ним мать Володи Кашина.

— Возьмите обратно.

Она развернула старенький платок, и Николай увидел знакомый ватник с дыркой на плече.

— Не нужна ваша милостыня… Не нищие.

Глаза у нее были такие же, как у Володи, когда он уходил из класса.

— Зачем парня-то срамотить?

Орехов не знал, что ответить.

— Отца у него убили. Неуж сообразить не можете, что такое одежиной не заткнешь. Ученые ведь люди, должны понимать.

Тихие слова были как камни. Николай не уклонялся от них, не пытался оправдаться. Стоял, принимая почти физически ощутимые удары тихих, булыжной тяжести слов.

— Рукав я тут немного подшила. Неуемный Володька, в отца характером… Ножиком надумал ватник изрезать. Хорошо, я углядела и отняла. Зачем добрую лопотину портить. Берите ваш подарочек. Дороговат он для нас. Мы уж как-нибудь сами горе осилим. Не лезьте вы в него…

Орехов взял ватник и зачем-то сказал «спасибо».

— Чего теперь спасибом загораживаться, — вздохнула женщина. — Будет Володя вам по-немецкому учиться. Упросила я. Так что своего добились.

Повернулась и ушла, не простившись.

1977

МУЗЫ́КА ПОЛКОВАЯ

Податливый от многодневного пекла асфальт и бетонные стены пятиэтажных домов полыхали, как истопленная печь. Автомашины стреляли облачками бензиновой гари. Она мешалась с пылью, с прокаленным до наждачной шершавости воздухом, удушливо лезла в лицо и выжимала липкий пот.

Возле продавщицы газированной воды, краснолицей и распаренной, томилась очередь жаждущих хоть единственного глотка обманчивой и скоротечной прохлады.

В жидкой тени подстриженных кустов маленького сквера, впечатанного в асфальт городской площади, лежала, вывалив из пасти красный лоскут языка, бродячая собака. Лишь присмотревшись, можно было угадать, что она еще не околела от нестерпимой июньской жары.

В чахлых акациях, обступивших сквер, босоногие мальчишки добывали стручки и мастерили визгливые пищалки. Звуки их заставляли вздрагивать Сергея Витальевича, как от озноба.

Уже часа три он одиноко сидел на скамье и потерянно думал о нелепости собственной затеи, которая заставила тащиться чуть не за тысячу километров в город Приреченск, где он когда-то прожил всего четыре дня.

Голова раскалывалась от жары, от бессонной ночи на боковой вагонной полке, где проходящие цепляли узлами и чемоданами, а не в меру старательный проводник каждые полчаса выкрикивал над ухом названия очередных станций.

Хотелось пить. Но мысль, что для этого надо выйти на солнцепек и торчать в хвосте раздраженных, дуреющих от жары людей, заставляла одолевать острое желание.

Очередной раз спасаясь от наскоков солнца, Сергей Витальевич передвинулся на край скамьи и переложил с места на место чехол с баритоном.

Пятьдесят лет прошли рядом инструмент циммермановской доброй работы с лебединым изгибом певучей трубы и его хозяин, капитан в отставке Узелков. Немалая была та жизнь. Первые парады красноармейских рот. Шеренги бойцов в шинелях с малиновыми «разговорами» на груди, мушкетерскими, длинными, чуть не по локоть, остроконечными обшлагами. Вальсирующие пары на танцевальных площадках военных клубов, праздничные марши парадов и колонны старательно топающих ополченцев сорок первого года. Была стрелковая дивизия, форсировавшая почти тридцать лет назад здешнюю реку и штурмом освободившая Приреченск. На городской площади, где сидел сейчас Сергей Витальевич, шли уполовиненные после атак батальоны, и им играл военный оркестр…

Не было тогда здесь ни пятиэтажек, ни сквера с акациями, ни киоска с газированной водой, ни здания городского Совета с красным флагом на нарядном фронтоне.

Облезлая собака, спавшая под кустом, зевнула, поднялась и пошла мимо скамейки. Желтые глаза ее заискивающе косили на Сергея Витальевича. Добрый пес чуял неприютность одиноко сидевшего человека и деликатно напрашивался в компанию.

Сергей Витальевич усмехнулся, ощутив вдруг желание встать и брести вместе с псом куда глаза глядят. Выбраться из душного пекла городских улиц и очутиться на просторе полей у реки. Устроиться там в прохладной тени и по-солдатски разделить с бездомным компаньоном пару бутербродов, прихваченных в станционном буфете. Затем возвратиться в город, где прожил жизнь, где все было просто и ясно.

Все случилось неожиданно. Полгода назад Сергея Витальевича уложил в больницу приступ астмы. Врачебная комиссия категорически запретила играть на баритоне.

— Считайте, товарищ Узелков, что за пятьдесят лет вы уже все сыграли, — сказал очкарик-доктор, председательствовавший в комиссии. — Устанавливаем вам вторую группу. Баритон придется продать, или скажите жене, чтобы положила в сундук под крепкий замок.

Жена Сергея Витальевича умерла пять лет назад, а продать баритон он не мог. Да и не все еще было сыграно. В шкафу, на дальней полке, лежали ноты марша. Единственной вещи, написанной им за долгую жизнь.

После выхода из больницы дружки-музыканты из оркестра театра, где он проработал почти два десятка лет, затащили Сергея Витальевича в павильон городского сада и уставили стол пивными бутылками.

— Теперь тебе не жизнь, а рай, Сергей.

— Точно! Настроил удочки — и топай на Хопер за язями.

— На Малкинском кордоне клев сейчас — закачаешься!

— Солнце, воздух и вода — лучше всякого труда… Жми на заслуженный отдых.

— Никаких тебе забот…

Сергей Витальевич тянул горьковатое пиво, слушал неестественно оживленную болтовню дружков, а в голове упрямо вывертывались страшненькие слова: «Никаких тебе забот».

Как у лопуха под забором.

Возвратившись из павильона, Узелков достал папку, где лежали ноты марша, и понял, что немедленно должен ехать в далекий Приреченск.

Стрелка электрических часов добралась наконец до нужного деления. Узелков, одернул пиджак, измявшийся за длинную дорогу, и подхватил чехол с баритоном. Знакомая тяжесть инструмента успокоила смятенность мыслей, и Сергей Витальевич решительно зашагал к подъезду городского Совета.

В кабинете председателя окна были затенены от солнца сиреневыми шторами и гудел, как муха, бьющаяся о стекло, электрический вентилятор. Лопасти его старательно месили воздух, не прибавляя ни капельки прохлады.

Председатель горсовета удивленно поглядел на папку с оттиском лиры на блестящем дерматине и вскинул на посетителя светлые глаза под густыми, курчавыми бровями. Рука, державшая карандаш, остановилась на полпути. Черные головастики нотных знаков, раскиданные по линейкам, были загадочны, как клинопись на музейных черепках.

Уловив замешательство, Сергей Витальевич пояснил:

— Это марш… Марш на освобождение Приреченска. — Откашлялся, привычным движением растопыренных сухих пальцев поправил очки и добавил: — Узелков… Бывший капельмейстер стрелковой дивизии.

— При чем тут стрелковая дивизия? У нас же горсовет…

В день личного приема к председателю приходили просить жилую площадь, требовать ремонта протекающей крыши или благоустройства какого-нибудь окраинного тупика. Но с жильем в Приреченске пока было туго, грязь после дождей разливалась в добром десятке тупиков и крыша протекала тоже не в единственном доме. Поэтому чаще всего Сакулину приходилось, отводя в сторону глаза, говорить об ускоряющихся темпах жилищного строительства, о перегрузке дорожного треста и о недостаточных ассигнованиях на ремонтные работы.

Если посетители обижались и называли Сакулина бюрократом, Иван Павлович тихонько вздыхал и не обижался, считая это штатным неудобством должности, которую занимал уже десять лет и с которой он бы с радостью ушел на прежнее место руководителя архитектурной мастерской.

Сейчас он смотрел на папку с нотами и не знал, что сказать неожиданному посетителю.

Память вытянула из-под спуда времени октябрьский дождливый день давнего сорок третьего года. Словно наяву возникли дымные глазницы разбитых домов, кислая гарь воронки, тупорылая машина, лежавшая на перекрестке вверх колесами, а возле нее блин растоптанных бумаг. Вспомнился звон простреленной каски, скатившейся с кучи битого кирпича под ноги десятилетнему Ванюшке Сакулину, пробирающемуся напрямик через развалины туда, где играл оркестр.

В городе, исхлестанном снарядами, бомбами и пулеметными очередями недавнего боя, где еще дымились пожары и валялись в развалинах неубранные трупы в зеленых и серых шинелях, звуки оркестра были столь необычны, что к Садовой улице бежали, тащились, шли все, кто уцелел, отсиделся от смерти в подвалах, в щелях и потайных местах.

Ванюшка Сакулин, по-мальчишески верткий, оказался у самого крыльца Дворца культуры, развороченного фугаской.

В пяти шагах от него вершилась музыка. Барабанщик в шинели с подпалиной на боку размахивал колотушками и громыхал раскатисто-звонкими тарелками. Напрягая губы и скользя по клапанам умелыми пальцами, играл на трубе молоденький круглолицый ефрейтор. Степенно ухал контрабас усатого солдата в порванной ушанке, гремели тромбоны и валторны.

Этим невиданным чудом, заставившим сжаться от восторга мальчишеское сердце, управлял невысокий ростом, узкоплечий человек в шинели с мятыми капитанскими погонами. Он казался Ванюше сильным и добрым волшебником, какие-живут только в сказках, спасают людей от смерти, бед и страданий.

У капитана были круглые очки. Дужка, обмотанная медной проволокой, плохо держала, и очки сползали на нос. Улучив паузу в музыке, капитан поправлял очки растопыренными пальцами. Этот обыденный жест помогал Ванюшке, заставлял верить, что все происходящее реально. Что это не сон, а явь.

С крыльца, засыпанного битым стеклом и рваными листами горелого железа, лились торжествующие, праздничные звуки. Они наполнили душу так тесно, что стало трудно дышать, и принесли неожиданное облегчение. Слушая звучные марши, Ванюша вдруг забыл, что дома нет ни капельки еды, что мать едва поднимается по утрам, что в сыром подвале вторую неделю не топили печурку. Впервые за много месяцев он поверил, что кончилась война, возвратится с фронта отец, будут в магазинах продавать хлеб и ребята снова пойдут в школу.

— Так это вы тогда играли? — спросил Сакулин, сообразив, почему показались знакомыми темное, словно на иконе старинного письма, строгое лицо с прямым носом и глаза за круглыми стеклами очков. Светло-голубые, по-младенчески кроткие и простодушные. Лишь сухие морщины, исчеркавшие лицо, руки с натруженными венами и седая дымка редких, упрямо рассыпающихся волос говорили о годах, прожитых этим человеком.

Иван Павлович встал, подошел к Узелкову и взволнованно пожал руку.

— Вы тогда оркестром дирижировали?

Сергей Витальевич кивнул, удивленный горячностью слов председателя и силой его памяти.

Да, это играл его оркестр. Играл марш, написанный капитаном Узелковым в те дни, когда стрелковые батальоны с боями пробивались к городу.

В Приреченск оркестр пришел вместе с пехотой. Выполняя приказ начальника политотдела дивизии, Узелков разместил музыкантов на главной улице, на крыльце дома, от которого осталась лишь фасадная стена, испятнанная горелыми пробоинами. В боях при подноске патронов убило альта и ранило в руку тромбониста. Шальной осколок секанул по барабану, и его пришлось залатать кусочком кожи, срезанной с трофейного седла. Тромбонист морщился от боли и фальшивил, трубача, простудившегося в осенней слякоти, бил кашель, сержант-барабанщик, успевший где-то приложиться к фляжке, сбивал ритм.

За такую игру музыкантов следовало посадить под арест, а капельмейстеру объявить выговор в приказе по дивизии. Но исхудавшие, измученные до смертной тоски люди плакали, слушая музыку. Бойцы стрелковых рот старательно топали по искромсанному взрывами асфальту, а командир дивизии остановил возле крыльца «виллис» и, приложив руку к козырьку генеральской фуражки, объявил оркестру благодарность. Пожалуй, один Сергей Витальевич понимал, что не прозвучал, как мог прозвучать в исполнении военного оркестра, его марш, написанный в блиндаже под накатом серых бревен в короткие часы затишья.

— Меня вы, конечно, не помните, — оторвал от воспоминаний голос председателя горсовета. — Пацаном я тогда был… Я ваш оркестр дотемна слушал… Потом, помните, дождь начался. Не узнаете?

Сергей Витальевич вгляделся в лицо крупного, сорокалетнего на вид человека, с кудрявящимися темными бровями на розовом от недавнего бритья лице.

— Не узнаю, простите.

Глаза председателя, в упор уставленные на Сергея Витальевича, откровенно огорчились. Сакулин тронул большой белой ладонью папку и подошел к окну.

— Ну и бог с ним… Всего человеку не упомнить, — продолжил он неожиданно споткнувшимся голосом и отмахнул в сторону легкую штору.

Иван Павлович смотрел на городскую площадь, где давным-давно не было и крыльца, на котором играл оркестр стрелковой дивизии. Ни к чему рассказывать Узелкову о голодном мальчике, который слушал игру оркестра стрелковой дивизии и больше всего на свете не хотел, чтобы она кончилась. Казалось, стоит оборваться музыке — и в душу снова придет война, которой страшилось неокрепшее мальчишеское сердце. Когда стал накрапывать дождь и оркестр закончил игру, Ванюшка побрел за музыкантами, утешаясь блеском труб, которые они несли, повернув вниз раструбами, и видом залатанного барабана.

Ежась под дождем, мальчик брел по темнеющим разбитым улицам вслед за оркестрантами, завороженный неожиданным праздником, выпавшим в горестной жизни.

Потом его приметил капитан. Остановился, подозвал к себе и спросил, почему он идет за ними. Объяснить было сложно, а простого ответа не находилось. Мальчик стоял опустив голову и молчал в ответ на расспросы. Капитан сказал, чтобы он шел домой, потому что скоро стемнеет и пойдут комендантские патрули.

— Ага, я пойду, — согласился Ванюшка, хотя ему не хотелось после такого дня возвращаться в подвал, где на осклизлых стенах расползалась плесень, капало с потолка и мать тряслась в ознобе под грудою лохмотьев.

Капитан приметил худобу непонятно зачем привязавшегося к оркестру мальчугана, сунул руку в карман шинели и вытащил сухарь. Ржаной, пахнущий сытым запахом хлеба, подрумяненный так аппетитно, что во рту набежала слюна.

— Держи! Считай, что заработал доппаек, — сказал тогда капитан. — Расколошматим фашистов, к вам в город с оркестром прикачу и такой концерт устрою, что все ахнут…

Сакулин поверил тогда капельмейстеру стрелковой дивизии и долго помнил сказанное. Потом подрос и узнал, что люди говорят друг другу много необязательных слов, которые легко и просто забывают.

— Здорово вы играли, Сергей Витальевич!

Узелков махнул рукой, но протестовать не стал. Что может понимать в музыке человек, растерявшийся при виде нот?

…«Музы́ка полковая…» — так писали мудрые поэты, умевшие чувствовать взыскательной душой обаяние звонких военных труб и дроби барабанов на строгих плацах. Их возвышенные умы понимали власть музыки над человеческими душами. Как и хорошие стихи, она умела подчинять, радовать и огорчать до «молчаливых» слез.

От липкой духоты кабинета стала подкатывать знакомая дурнота. Сергей Витальевич торопливо расстегнул воротник рубашки, кинул в рот белую таблетку и благодарно взглянул на Сакулина, подвинувшего стакан с водой.

— Астма. Теперь уже сам играть не могу… Марш вам привез. Скоро юбилей освобождения Приреченска… Понимаете?

Иван Павлович кивнул, хотя и не очень понимал, что хочет бывший капитан Узелков.

— У вас городской оркестр есть?

Наморщив лоб, председатель стал припоминать. Десяток музыкантов играли в кинотеатре «Старт». Был оркестр в новом ресторане — несколько бородатых парней с электрогитарами и какими-то загадочными ящиками, от которых во все стороны тянулись провода. Пионеры на сборах трубили в горны. Прошлый год колонна машиностроительного завода вышла на демонстрацию с оркестром.

— Есть оркестр, — ответил Сакулин, понимая, что не может огорчить старого музыканта, приехавшего чуть не за тысячу километров.

— Я предлагаю на юбилее освобождения города сыграть мой марш.

— Ваш марш?

— Да, — подтвердил Сергей Витальевич и, встревоженный вопросом, заторопился: — Я сам буду заниматься с музыкантами. Разучим и сыграем. От вас нужна только моральная, так сказать, поддержка… Я на пенсии, времени много… Вы только представьте себе, товарищ Сакулин, — большой концерт на площади и марш на освобождение города… Это же величественно… Патриотическое воспитание…

— Понятно, Сергей Витальевич, — улыбнулся Сакулин. — Конечно, это будет здорово.

Он нажал кнопку настольного коммутатора и попросил соединить его с Галиной Остаповной.

— Она у нас культурой заворачивает, — объяснил он Узелкову.

Просторный номер с видом на реку и ванной комнатой, сверкающей белоснежным кафелем, куда Галина Остаповна поселила Узелкова, был прожорлив, как колорадский жук на картофельном поле. Оплатив очередной раз гостиничный счет, Сергей Витальевич обеспокоенно пересчитал тающие финансы. Уже две недели он жил в Приреченске, а дело, по существу, не стронулось с места.

Ресторанные музыканты: скрипка, бас-гитара и саксофон явно не подходили для исполнения марша на освобождение Приреченска.

Поджарые, как племенные гончие, ребята в оранжевых рубахах, игравшие в кинотеатре «Старт», сухо встретили Сергея Витальевича, явившегося в сопровождении Галины Остаповны.

— Что ж, ритмик вроде есть, — сказал руководитель оркестра, промурлыкав ноты, принесенные Узелковым. — Мелодия тоже нащупывается… Можно попробовать. Но в таком виде не пойдет.

— Почему не пойдет? — удивился Сергей Витальевич.

— Слушать, папаша, не будут. Теперь у людей другие запросы. Осовременить требуется… Дать, например, в духе «Роллинг Стоунз»… Это, Галина Остаповна, прогрессивная английская музыкальная группа. В переводе: «Катящиеся камни»… У нее, конечно, есть своеобразие. Пожалуй, еще лучше подойдет манера Поля Мориака…

Сергей Витальевич взял ноты и пошел к выходу.

На машиностроительном заводе оркестра не оказалось.

— Развалился, — объяснили в завкоме… — Ревизор записал в акте, что незаконно выплачиваем зарплату руководителю. Он у нас был оформлен разметчиком механосборочного. Инструменты в ремесленное училище передали.

— Пойдем в ремесленное, — решительно заявила Галина Остаповна.

В ремесленном училище Сергей Витальевич неожиданно встретил любителя духовой музыки. Уединившись в дальнем конце коридора, остроносый и тонкошеий подросток старательно выводил рулады на трубе. Слух у него был, и музыку паренек чувствовал, но выразить ее не умел и при очередном переходе сорвал ноту.

— В кладовой инструменты, — хмуро объяснил Толька Макогон в ответ на расспросы. — В бас завхоз мыло складывает, а трубу мне под расписку выдал. Если, говорит, испорчу, по суду с меня будут взыскивать.

— Придется вам все заново организовывать, Сергей Витальевич, — сказала Галина Остаповна, стряхнув пылинку с ворота ярко-красного джерсового костюма. — Соответствующие указания по линии горсовета мы обеспечим, а остальное ваша забота.

— Моя, — согласился Сергей Витальевич и облегченно вздохнул, когда удалилась Галина Остаповна, старательная, как водяная мельница, и дисциплинированная, как прусский гренадер.

В музыкальный кружок записывались охотно, и почти месяц клуб ремесленного училища оглашался разномастными звуками, от которых Сергея Витальевича бросало то в холод, то в жар.

Затем на занятия не пришли два, похожие на братьев, крепыша, игравших на тромбоне и на альтовой трубе.

— Сегодня наши с машиностроительного встречаются с областным «Спартачком», — хмуро объяснил Толька Макогон, выбранный старостой кружка.

Вслед за крепышами исчез с занятий барабанщик, слесарь-сантехник, тощий и костлявый, как суковатая жердь.

— Наверное, паразит, на пляж утянулся, — зло сказал Толька. — Утром его зазноба с подружкой туда подались. Давайте, Сергей Витальевич, я съезжу и его найду. Нельзя же без барабана репетировать.

— Не надо, Толя. К музыке веревкой не привяжешь.

— Это верно… Обижаются ребята. Обещали, говорят, марш учить, а мы до посинения до-ре-ми наяриваем… Надоели им гаммы до чертиков.

Сергей Витальевич слушал старосту кружка и думал, что у молодых есть две главные слабости. Или они хотят сразу объять весь мир, или считают, что ничего в мире им сделать не удастся. Первой слабостью страдают много чаще. Потому не выйдет толку с теми, у которых в головах каждый день дуют новые ветры.

Да и не нужны ребятам горькие звуки войны, о которой они знают лишь по книгам и кинофильмам. Не нужен отставной капельмейстер, прикативший в город, чтобы потешить на склоне дней дешевенькое самолюбие несостоявшегося композитора.

Сергей Витальевич поправил очки и сказал, что занятия кружка прекращаются.

На другой день он пересчитал деньги и решил, что возвратится в родной город и станет тянуть без забот и придумок пенсионную жизнь. Ловить на моченый горох язей у Малкинского кордона, пить пиво с дружками из театрального оркестра и читать детективы.

Но в номер пришла Галина Остаповна в сопровождении Тольки Макогона и заявила, что не ожидала от товарища Узелкова подобного самоуправства, что его непродуманное решение является саботажем важного воспитательного мероприятия и ставит под угрозу срыва план, утвержденный горсоветом.

— Какой план? — ошарашенный наскоком Галины Остаповны, спросил Узелков. — Я, простите, нахожусь на пенсионном положении…

— Все мы находимся на пенсионном положении, — не очень удачно отпарировала Галина Остаповна. — План подготовки празднования юбилея освобождения Приреченска от немецко-фашистских захватчиков. Ваш оркестр в нем значится отдельной строкой. Вы на пенсионном положении укатите из города, а мне за срыв плана отдуваться. Я, между прочим, женщина.

Доводы были не совсем понятны, но Сергей Витальевич ощутил робость перед Галиной Остаповной.

— Но у меня же нет оркестра. Двое на футбол удрали, один на пляж…

— Странный вы человек, Сергей Витальевич. Говорите о каких-то пустяках, когда есть четкая директива… Ну, случилась небольшая недоработка, так это же в наших силах поправить.

Галина Остаповна энергично щелкнула замком объемистого портфеля.

— Вот, подобрали мы вам людей с машиностроительного. Серьезные товарищи, с занятий убегать не будут. Общественность с ними беседовала. Иван Павлович лично просил меня передать, что будет оказывать содействие.

Сергей Витальевич слушал рослую женщину с красивыми карими глазами, сердился на нее и завистливо думал, что ему всегда недоставало в характере такого напора и энергии.

Новых музыкантов оказалось пятеро: валторнист — бухгалтер из расчетного отдела со старомодным пробором на жидких волосах, щеголеватый инженер-технолог с саксофоном, два токаря — тромбониста, и старший брат Тольки Макогона, игравший на баритоне.

Сергей Витальевич послушал в их исполнении штраусовский вальс, сдержанно похвалил и сказал:

— Начнем гаммы… Кого не устраивает программа, может быть свободным.

Бухгалтер пригладил пробор и покладисто улыбнулся Узелкову.

— Гаммы так гаммы. Вам лучше знать.

Смущенный невольной резкостью собственного тона, Сергей Витальевич извинительно добавил:

— У меня из-за гамм кружок разбежался.

— То зелень была, — откликнулся саксофонист. — Барабанщика я на себя беру. Он в соседнем со мной подъезде живет. С детского сада знаю.

На следующее занятие в дверь бочком проскользнул барабанщик, виноватый и, видно, воспитанный общественностью. Уселся на место и принялся старательно орудовать колотушками.

Из всех записавшихся в оркестр прирожденным музыкантом был Толька Макогон. Он без устали играл гаммы. Минорные и мажорные, хроматические и целотонные. Он купался в их стройных звуках, с каждым разом все глубже ощущая музыку, воспринимая ее мудрый строй, напевные сочетания семи простых звуков, из которых были сложены и «Аппассионата», и «Евгений Онегин», и марш отставного капельмейстера Узелкова.

Наконец Сергей Витальевич вручил музыкантам ноты своего марша.

Когда человек по-настоящему любит музыку, это сразу заметишь по написанным им нотам. По четкой вязи хвостатых значков, по изящной округлости ключа, по каллиграфическим «пронто» и «легато», выведенным над нотными линейками. Даже чернила для нот Сергей Витальевич употреблял особенные, самолично сваренные из зеленых дубовых орешков. Такими чернилами писали еще в боярских приказах. Они не выцветают на бумаге и за века.

Марш на освобождение Приреченска был разучен и сыгран в присутствии Галины Остаповны, пристально следившей теперь за оркестром. Стоя на сцене красного уголка ремесленного училища, Сергей Витальевич дирижировал оркестром. Громкие звуки бравурно неслись по коридорам, выплескивались в распахнутые окна, заставляя оглядываться проходящих мимо людей.

Галина Остаповна покровительственно кивала лакированной «бабеттой», глаза ее довольно жмурились, а пальцы с ярким маникюром отбивали такт на искусственной коже портфеля, в котором лежал план мероприятия. Руководитель отдела культуры мог теперь с полным основанием поставить в соответствующей строке его дорогую сердцу «птичку».

— Не то, — сказал Сергей Витальевич и, по-стариковски сгорбившись, сошел со сцены.

— Как не то? Все прекрасно, товарищ Узелков. Звучит!

Сергей Витальевич слушал Галину Остаповну и думал, как мало смыслит она в музыке. Гораздо меньше, чем Толька Макогон, на странный взгляд которого Сергей Витальевич наткнулся к концу исполнения собственного марша: Взгляд, который заставил Узелкова торопливо сойти со сцены.

— «Деревянную группу» надо подключать, Галина Остаповна… Пару флейт, кларнет, гобой нужен, фаготы…

Сергей Витальевич загибал один за другим пальцы и с каждым словом отчужденнее становилось лицо Галины Остаповны. Затем она осведомилась, сколько будет стоить «деревянная группа».

— Поначалу, полагаю, можно обойтись полутора тысячами рублей.

— У меня в смете такие ассигнования не предусмотрены. Не забывайте, что наш Приреченск областного подчинения, — сухо сказала Галина Остаповна и покрепче ухватила портфель, словно оберегая от нахального наскока казну отдела культуры.

Утром Сергей Витальевич пришел в горсовет и попросил доложить председателю, что его хочет видеть капельмейстер городского оркестра. Секретарша, удивленная пышным титулом узкоплечего старика, послушно отправилась к двери, обитой нарядным пластиком.

— Знаю, — коротко сказал Сакулин. — Нет денег, Сергей Витальевич. Вообще, в нашем бюджете не предусмотрено ассигнований на городской оркестр. Рад бы всей душой помочь, но не могу.

— Понимаю, — откликнулся Сергей Витальевич, вспомнил напористость Галины Остаповны и поудобнее расположился в кресле. — Понимаю, что по смете деньги не положены. А по совести как? Мы три месяца гаммы до седьмого пота разучивали… Для себя, что ли, старались?

— Тут другое дело…

— Одно дело, Иван Павлович. Наше общее. Беречь и чтить память тех, кто погиб при освобождении Приреченска… Юбилей на носу, а мы, извините, торгуемся, как базарные перекупщики из-за мешка картошки… Память о тех, кто жизнь свою ради людей отдал, стоит миллионы…

Сергей Витальевич говорил, удивляясь решительности собственного тона.

Сакулин слушал, крутил в пальцах цветной карандаш и запоздало жалел о собственной слабости, накатившейся при первой встрече с Узелковым. Сентиментальные воспоминания о военном детстве оборачивались требованием выдать деньги на непонятную «деревянную группу»… Полторы тысячи рублей! Как раз хватит, чтобы отремонтировать читальный зал городской библиотеки, где с потолка уже осыпается штукатурка.

— Не дороговато ли обойдется, Сергей Витальевич, ваш марш?

Узелков съежился в кресле и передернул плечами, словно в кабинете потянуло сквознячком.

— На мой марш, товарищ Сакулин, ни копейки не надо… Не буду я его играть.

— Как не будете?.. Из-за чего же тогда весь огород городим?

— Городим, — согласился Сергей Витальевич и поглядел на председателя виноватыми глазами. Сквозь стекла очков приметно выделялись старческие красноватые прожилки на выпуклых белках. — Не получился у меня марш… Сыграли вчера, и стало ясно. Так, пустозвонство и подражательство… «Звучит», как изволила выразиться Галина Остаповна… Медный таз тоже звучит, если по нему палкой колотить.

Вчера вечером, возвратившись с репетиции, Сергей Витальевич разложил ноты марша и мысленно «проиграл» его, придирчиво вслушиваясь в каждый аккорд. Старательно выискивал в сочетаниях нот, раскиданных по линейкам, то, что являлось музыкой. Настоящей музыкой, которую единственно признавал Узелков, которой служил жизнь, отдавая себя без остатка.

Все было звучно и складно. Не хватало в марше лишь одного — души. Того неуловимого и главного, что отличает цветную фотографию от картины, что ставит человеческое творение выше механической поделки самой хитрой машины. Не одна, не две ошибки прятались в россыпи нот. Найти их Сергей Витальевич не мог. Глядел и тоскливо думал, что «деревянная группа» ничего не исправит. Того, чего нет, нельзя достигнуть ни напевами звучных флейт, ни тревожным тембром фаготов, ни руладами гобоев и кларнетов.

Обманул Сергей Витальевич людей собственным маршем. Попусту заставил тратить время и силы на то, что оказалось складненькой пустышкой.

Решение пришло лишь под утро.

— Вам первому говорю, Иван Павлович, — тихо продолжил Узелков, расстегнул воротник рубашки и кинул в рот таблетку. — Опять что-то прижимать стало… Такая вот история. Вы мне первый поверили, вам первому и выложил правду.

— Зачем же тогда деньги просите?

— Деньги в самом деле нужны. На Чайковского, на Шостаковича, на городской оркестр… О вас же думаю. Мне с моей астмой долго не протянуть. А у вас лет через пять не только квартиры будут просить. За другое начнут мылить головы на сессиях. Как мол, так? Город без оркестра живет. Почему председатель не побеспокоился? Вам же придется лезть на трибуну и каяться… Бетховен говорил, что музыка — это народная потребность. Цель искусства не сладкие грезы, а реальная жизнь, и музыка — универсальный язык человечества. Это, между прочим, слова Ромен Роллана и Лонгфелло.

Сакулин осторожно положил на стол карандаш и с силой потер подбородок.

— В наше время надо смотреть на десять лет вперед…

— Городской бюджет только на год вперед утверждают, — невесело откликнулся Сакулин, уже понимая, что никуда не уйти от слов Узелкова, сидевшего в кресле с такой обстоятельностью, словно время их беседы было не ограничено. Не так прост оказался отставной капельмейстер.

Иван Павлович вгляделся в Узелкова и приметил, что глаза его полны упрямого голубеющего блеска, что в них светится вызов и неожиданная сила, вдруг пробившаяся, чтобы защитить то большое и единственное, ради которого Сергей Витальевич жил на свете.

В памяти снова выплыл далекий октябрьский день и звуки военного оркестра на исхлестанной снарядами улице. Еды ведь не хватало, а оркестры играли. И Сакулину музыка того дня запомнилась крепче подаренного сухаря.

— Без денег вперед не заглянешь. На меня и так каждый чуть не с дубьем кидается. Одному то, другому это. Вынь да положь, товарищ председатель.

— Значит, не дадите денег на «деревянную группу»?

— Дам. Не хотел давать, а теперь дам. Бетховеном и Роменом Ролланом вы же под корень подсекли… Пока на сессии музыку запросят, с меня за нарушение сметной дисциплины десять шкур успеют спустить.

Сакулин улыбнулся.

— Потерплю во имя будущего… Разорите вы теперь меня со своим оркестром. Раз палец дал, теперь руку оттяпаете.

Сакулин набросал несколько строк в блокноте и с хрустом выдрал листок.

— Вот, идите в горфо. Я позвоню.

За дверью кабинета Узелков почувствовал, как он устал. От неудачной репетиции, от бессонной ночи, от разочарования в собственном творении, от волнений и разговоров. Стучало в висках, ноги были деревянными, и грудь перепоясывал тугой обруч. Сергей Витальевич облизал сохнущие губы и подумал, что наверняка уложит в постель приступ астмы, что не по годам и не по силам уже ему такие хлопоты. Но сам взвалил их себе на плечи и обязан был теперь донести нелегкий камешек до положенного места.

Хотелось поскорее выбраться из душного горсоветовского коридора, но в руке была записка и нужно было идти в горфо.

Освободился Сергей Витальевич часа через три после утомительного хождения по кабинетам, где распоряжение председателя украсилось десятком «виз». Среди них были и подпись Галины Остаповны, не очень довольной самодеятельными хлопотами Узелкова, который, сам того не ведая, умалял ее авторитет.

У выхода из горсовета Сергея Витальевича дожидался Толька Макогон. Увидев руководителя кружка, он проворно погасил сигарету и поспешил навстречу.

— Не дали? — напрямик спросил он. — У нас так… Дадут! Догонят да еще дадут.

— Ну и язва же ты, Анатолий, — качнул головой Сергей Витальевич и показал бумажку с визами. — Читай… Полторы тысячи на «деревянную группу».

— Теперь сыгранем так сыгранем!

— Конечно… Завтра начнем разучивать Чайковского.

— А марш?

— Не будет марша, — тихо сказал Узелков и оглядел площадь, угадывая место, где давным-давно стоял дивизионный оркестр. — А верней сказать, — не было его.

Толька вскинул на старого капельмейстера темные и тугие, как спелые вишни, глаза. В них было понимание и вопрос.

— Кроме моего марша на свете есть много настоящей музыки. Будем учить Чайковского, Бетховена, Шапорина… Музыка не любит фальши, Толя. Она не приемлет ее в своей основе.

Сергей Витальевич говорил и ощущал, как исчезает чувство вины перед Макогоном, перед оркестрантами, перед Сакулиным и Галиной Остаповной.

Открывшимся вдруг внутренним зрением он по-иному глядел на себя и по-иному оценивал затею с поездкой в Приреченск.

Марш был лишь поводом, неким толчком, стронувшим с насиженного места. Сейчас Сергей Витальевич просветленно думал, что он нашел себя в пенсионном страшненьком одиночестве. Не согласился жить, как лопух под забором, а понял, что может помочь людям. Это ведь так славно, когда можешь помочь другим. Разобраться, так это же главное, ради чего живут на земле.

— Когда у нас репетиция?

— Завтра, Толя. В то же время. И договоримся, кто поедет со мной инструменты покупать.

— Я поеду, — решительно и твердо сказал Толька. — Я на флейте хочу научиться играть. Как вы думаете, получится у меня?

— Получится. Обязательно получится.

Узелков положил руку на костлявые плечи Толика Макогона и подумал, что прибавится ему еще одно дело.

Взволнованный и напряженный, стоя на виду людей, собравшихся на площади, Сергей Витальевич сообразил, что помост, на котором расположился городской оркестр, сооружен на том месте, где когда-то было крыльцо, уцелевшее от разбитого Дворца культуры.

«Спасибо тебе, Иван Павлович… Душевное тебе спасибо, дорогой человек!» — думал Узелков, оглядывая море лиц, знамена и транспаранты, строй красногалстучных пионеров возле чугунной чаши, в которой желтыми языками полоскался неугасимый огонь человеческой памяти. Безмолвный и трепещущий среди неподвижных людей.

Октябрь уже оголял деревья. Проредились подстриженные кусты, и легкие, источенные ночными заморозками листья тихо сливались с колючих акаций. Трава отяжелела, приклонилась к земле, и на клумбах прощально отцветали лиловые флоксы.

Бездомный пес с желтыми глазами, удивленный человеческим скопищем, бродил по краю площади, помахивая хвостом и просительно заглядывая в лица. Узелков подумал, что после концерта он поманит бездомную дворнягу, встревоженную подступающими холодами. Уведет ее с собой, чтобы она не чувствовала бесприютности и не потеряла веры в человеческую доброту.

Поправив шелковую бабочку на накрахмаленной рубашке, Сергей Витальевич постучал по пюпитру и недовольно поглядел на Макогона-старшего, нечаянно скрипнувшего стулом.

Повинуясь жесту дирижера, плеснулась над площадью музыка, заполнив все окрест тревожными, грозно плещущими аккордами. Звуки нарастали, обгоняли друг друга, перекликались в ускоряющемся ритме, подступали набатным уханьем барабанов и гулкими ударами медных тарелок. Наваливались, предвещая опасность, надвигающуюся беду. От звуков нельзя было спрятаться, убежать. Они заполнили все вокруг до отказа, раскатывались по улицам, улетали к низким, по-осеннему тяжелым тучам, проникали в каждую щелку. Казалось, мир от края до края состоит из тупого ритма барабанов, давящего уханья басов, неукротимо громыхающих тарелок.

Сакулин вновь увидел себя десятилетним парнишкой, оглушенным воем самолетов, разрывами бомб, напуганным зрелищем пожаров и трясущимися руками солдата с забинтованной головой, которому он вынес кружку с водой. Солдат единым духом выпил воду, вытер губы тыльной стороной грязной ладони и хрипло сказал в ответ на испуганный взгляд мальчика: «Такая силища прет! Разве танк винтовкой остановишь…» И он побежал по улице, оставив мальчика одного перед тем, что накатывалось с запада. Перед силой, которая «перла» и от которой десятилетний Ванюшка не мог защититься…

Резкими взмахами рук Сергей Витальевич взвинчивал и взвинчивал мелодию, делал беснующуюся какофонию звуков столь нестерпимой, что хотелось кинуться к оркестру и остановить, прекратить натиск тупых торжествующих звуков.

Сергей Витальевич чуть повернул голову, выискал глазами Тольку и предупреждающе кивнул ему. Толька перевернул лист с нотами, прижал к губам потный мундштук, до отказа вобрал воздух и прорезал беснование басов и удары барабана серебряно звенящей нотой. Он взял ее самозабвенно, подняв одухотворенное, подвластное сейчас лишь музыке, лицо, высоко вскинув легкую и неожиданно звучную трубу.

Ноту смело и дружно подхватила «деревянная группа» — гобои, флейты и кларнеты. Подхватил певучий английский рожок и циммермановский баритон Макогона-старшего, наполнив ее звучание силой и страстностью.

Но медная вакханалия не хотела сдаваться. Упрямо наскакивала на трубу и баритон, на фаготы и кларнеты. Хотела смять их, опрокинуть, расплющить уханьем барабана и звоном тарелок.

Иван Павлович ощутил борьбу звуков в оркестре так остро и близко, что у него похолодела спина. Он знал, что труба должна победить, но всякий раз, когда гром тарелок рвал на куски напевную мелодию, ему становилось боязно и он с надеждой глядел на движения чутких, все понимающих рук дирижера.

Звук трубы креп, просторнее разливал мелодию, и больше голосов приходило ей на помощь. Звучнее слышались гобои, кларнеты и английский рожок. Переменили пение валторны, и громкоголосые тромбоны стали отходить от ухающего барабана и тарелок.

Просторнее и плавнее двигались руки дирижера. Старенького, страдающего астмой, со смешным старомодным бантом на рубашке. Повелевающего сейчас тысячами человеческих душ.

Когда он резким взмахом оборвал музыку, на площади возникла напряженная тишина.

«Провалились», — тоскливо подумал Сергей Витальевич. Удивленно глядел на молчащих людей Толька Макогон, потерянно опустил колотушки барабанщик, и бухгалтер-валторнист полез в карман за носовым платком.

Галина Остаповна сделала шаг в сторону председателя горсовета.

И в это мгновение площадь взорвалась аплодисментами.

1977

КАПИТАН «САЙДЫ»

Справа по курсу тянулись сопки. Мешанина голых скал, без огонька, без человеческого следа. В распадках седели языки снега, хотя был уже июль — макушка здешнего короткого лета.

С другой стороны было темное, недобро взлохмаченное море. Из щели между тучами и фиолетовой отметиной горизонта лился сырой ветер. Он разгонял волны. Пароход болтался, как ванька-встанька, до иллюминаторов окуная ржавый корпус с остатками военного камуфляжа.

Я возвращался из треста в поселок Загорное, где заведовал рыбокомбинатом.

В тресте снова устроили головомойку за невыполнение плана, отказали в заявке на ремонт и довольно убедительно разъяснили, что на пополнение рабочей силы в этом сезоне не стоит надеяться.

Я стоял в затишке у пароходной трубы, от которой веяло теплом, как от истопленной деревенской печки, смотрел на пустынный берег, на облака, цеплявшие лысые, отглаженные древним ледником макушки сопок, на тяжелую, чугунного отсвета, воду и думал о судьбе, сунувшей меня в здешние места, где летом не тает снег, а зимой два месяца не показывается солнце.

Год назад мне, инвалиду, с протезом на культе левой руки, выписанному из архангельского госпиталя через месяц после праздника Победы, больше всего хотелось спрятаться в глухом углу. Забиться, как покалеченному зверю, в нору и зализать раны. Хотелось уехать туда, где никто бы не знал, что у меня два курса исторического факультета, что в войну я командовал взводом разведки и заработал три ордена, что отец и брат погибли на фронте, а мать, согнанная войной с родных смоленских мест в неведомую Кокчетавщину, умерла там то ли от голода, то ли от непосильной тоски.

Я тогда еще не понимал, что от себя человеку негде спрятаться. Даже в Загорном, крохотном рыбацком поселке, рассыпавшем на краю земли два десятка хилых домиков по песчаной, без единой травинки, косе между морем и гранитными сопками, с единственным причалом, осевшим на сваях, источенных морскими желудями-балянусами, сараем с брезентовыми засолочными чанами и салогрейкой с древним, украшенным медными заплатами котлом, в котором бородатый помор Игнат Добрынин ухитрялся топить жир из тресковой печени.

По ночам ныли несуществующие пальцы, обмороженные два года назад в снегу Муста-Тунтури, снились ребята из взвода, и в ушах надоедливо звенел разрыв, отмахнувший напоследок почти по локоть руку горячим осколком.

Я понимал, что зря согласился заведовать рыбокомбинатом. Но обратный ход из-за собственного упрямого характера не мог дать и знал, что буду тянуть лямку, пока не вытяну воз или не надорвусь под грузом.

До войны комбинат в Загорном принимал в путину многие сотни тонн трески, сельди, пикши, жирного палтуса и белобрюхих, мясистых морских камбал. Теперь тонны превратились в жиденькие центнеры. Некому было привозить рыбу к приемному причалу, вдрызг износилась за войну промысловая снасть, барахлили много лет не ремонтированные моторы на ботах и елах.

Да и рыбы в море стало меньше.

— Треска покой любит, а ее столько годов бомбами да минами глушили, — втолковывал мне Игнат Добрынин. — В войну бабы ребятишек много мене рожают. И рыбешка — живая душа, тоже свой обычай имеет. Разбрелась куда-нито подале от шального смертоубийства и в разум еще войти не может.

Пассажиров на пароходе было мало. В районный центр направлялась стайка испуганных морем ремесленников в одинаковых долгополых ватниках. Добиралась к мужу-моряку молчаливая молодая женщина в шинели со споротыми петлицами. Ехало несколько здешних старух-поморок. Закутанные в толстые платки, они стыли на палубе, ревниво оберегая от ремесленников разномастные узлы и фанерные чемоданы, увязанные веревками с таким знанием дела, будто багажу предстояло кругосветное путешествие.

К вечеру, когда впереди показался плоский, как стол, остров, я увидел еще одного пассажира.

Высокий, с костлявым лицом, туго обтянутым блестящей, с неровным румянцем кожей, он был одет в грубо сшитую хламиду — нелепую помесь пальто и бушлата. Привычным в хламиде был только цвет — темно-зеленый колер немецкой шинели. На ногах пассажира были ботинки из просмоленного брезента с деревянными подошвами, звучно цокающими по железному настилу палубы. На голове же красовалась щегольская мичманка с блестящим козырьком, тонким кантом и кокардой с эмалевым треугольником вымпела рыбного флота.

Скользящей походкой человека, привычного к зыбкости судна, пассажир прошел к ремесленникам, позеленевшим от надоедливой качки.

— Что, ребята, море бьет? Ничего, скоро салмой пойдем. Там волны нет…

Салмой здесь называют пролив, отделяющий остров от материка. Я подошел к новому пассажиру.

— Знаете места? Воевать довелось?

— Жил, — ответил он, повернув ко мне лицо, на котором выделялся тонкий нос и светлые, рублевской просини, глаза. Круги под набрякшими веками делали глаза неправдоподобно глубокими, устремленными внутрь.

— В Загорном до войны десять лет прожил. Оттуда и в армию мобилизовали. Теперь вот… еду.

— Выходит, попутчики. Остров пройдем, и считай, что дома.

— Да, часа три всего ходу останется… Где работаете?

— На рыбокомбинате.

— У Скрипова… У Александра Михайловича?

— Погиб Скрипов, — ответил я. — Прошлым летом. Вышел в море на рыбокомбинатском боте и наскочил на бродячую мину. Всех в клочья… Жена с ребятишками весной из Загорного уехала.

— Да, новость… Тамару я тоже знал… Наверное, в Вологду подалась. Там у нее родня. Одной ребятишек не вытянуть. Трое ведь… Жаль Александра Михайловича. В путину, помню, неделями глаз почти не смыкал. Хоть и ругатель был порядочный, а душой человек отходчивый.

— Вы до войны на рыбокомбинате работали?

— Нет. Плавал… Шайтанов моя фамилия. Николай Матвеевич Шайтанов. Или уже не помнят?

— На «Сайде» капитанили? — спросил я, вспомнив рассказы Добрынина про довоенную жизнь в Загорном.

— Точно! — улыбнулся новый знакомый, и глаза его оживились. — Ничего ботишко. Складный и на волне устойчивый.

— И сейчас ходит. Григорий Ташланов теперь на ней капитанит. Дрифтерными сетями промышляет.

— Жива, значит, «Сайдушка»!.. Вот здорово! Вот…

Шайтанов не договорил. Вздернул головой, будто туго взнузданная лошадь, сипло втянул воздух, схватился рукой за грудь и торопливо отвернулся.

Кашлял он натужно и долго. В груди его клокотало, как в прохудившемся кузнечном мехе. Лицо побагровело, и пятна неестественного румянца отчетливее прописались на щеках.

Он изо всех сил старался перебить кашель. Нашарив вантовый трос, вцепился в него и сжал пальцы так, что побелели суставы. Кашель бил его до тех пор, пока на глазах не выкатились слезы. Потом внутри словно что-то прорвалось, и тело Шайтанова сразу ослабло. Он отнял руку от вант, выхватил из кармана платок и, прикрыв рот ладонью, плюнул в него.

Когда он прятал платок, я приметил на нем бледно-красное пятно.

— Ранение?

Шайтанов вскинул на меня покрасневшие глаза, с минуту помолчал, видно решая, стоит ли откровенничать с незнакомым человеком, затем коротко ответил:

— Плен… В сорок втором под Харьковом.

— Как?

— Обыкновенно… Скомандовали «Хенде хох!», и я лапы вверх. В винтовке ни одного патрона, а они на бронетранспортерах накатили.

— Струсили?

— Ишь как вы словами сечете, аж искры летят. Вроде война вам тоже крепкую отметину оставила, должны понимать, что не все на ней просто. Не слыхал я еще, чтобы она, сучка, людей по головке гладила…

Шайтанов говорил, а у меня в голове упрямо вертелось то, что довелось видеть собственными глазами. Однажды, когда егеря прижучили нас возле Западной лицы, обложив с трех сторон, один мерзавец из моего взвода сделал «лапы вверх» и пошел в лощину, где немцы готовились к атаке. Я обалдело смотрел вслед, пока сообразил, что эта сволочь сдается в плен, и выпустил в него половину последнего диска. Пули тогда обошли его, и сейчас подумалось, что он, как Шайтанов, возвращается по какой-нибудь там дороге в свою нору. Жить ведь будет, по свету ходить. А нас тогда из взвода четверо уцелело.

— Врагу бы не пожелал те муки, которые довелось вынести, — тихо говорил Шайтанов. — Били в лагере. Один ефрейтор, рыжеватый из себя, с кривыми губами, все норовил прикладом по пояснице хрястнуть, чтобы нутро отбить… Потом с эшелоном в Рур, на шахты. Бутили камнем отработанные забои. Пять атмосфер давление…

Бывший капитан «Сайды» снова раскашлялся, и на платке появилось еще одно розовое пятно.

Мне было жаль этого высокого, крупного в кости и раньше, видно, сильного человека. Но это чувство мешалось с настороженностью и ощущением собственного превосходства. Я покосился на свою культю и с усмешкой подумал, что глупо считать, кому выше, кому ниже посадила отметину война. Однако доводы разума не всегда подчиняют чувства, и я смотрел на Шайтанова с неприязнью, невольно стараясь выискать в нем еще какой-нибудь изъян, чтобы осилить простую человеческую жалость.

— На шахте я эту штуковину и заработал. Весной вернулся домой, родная мать едва признала. Скриплю вот пока. В Загорное еду, чтобы на ноги встать.

— На юг вам нужно, поближе к солнышку.

— На юг при моей пенсии не разъездишься. Матери на седьмой десяток перевалило. Сама возле огорода кормится, концы с концами внатяжку сводит.

— А в Загорном?

— Ребята выручат… Рыбьего жира вдоволь попью. Врачи говорили, что при моей штуковине рыбий жир самая полезная вещь. До осени поживу в Загорном, а там посмотрю дальше. Или работать буду, или на зиму в деревню уеду. Рыбьего жира с собой увезу… Верные кореша у меня в Загорном… Ванюшка Заболотный, братья Баевы, Сашка Журавлев, Алеша Жданов…

Шайтанов загибал пальцы, перечисляя друзей, которые — он верил — выручат из беды. Вдоволь напоят целебным жиром, дадут приют, окажут помощь. Бывший капитан «Сайды» будет приходить к причалу и встречать друзей с промысла. Стоять на упругом, чистом, как родниковая вода, морском ветре, смотреть, как швартуются мотоботы и елы. Слушать скрип блоков под грузными ящиками с рыбой, крики «вира» и «майна», шуточки бойких девчат-рыбораздельщиц. Будет досыта хлебать обжигающую рот рыбацкую уху «по балкам», седую от накрошенной печени, бродить по полосе отлива, плотной, как асфальт, смотреть на чаек и сутолошных кайр, уходить в сопки, где стынут в гранитных чашах аквамариновые озера, в которых отражается беззакатное летнее солнце.

Когда зарубцуется «эта штука», он снова станет за штурвал мотобота…

В глазах Шайтанова, разгоряченного рассказом, снова прописалась рублевская просинь, и улыбка раздвинула шершавые, бескровные губы.

Шайтанов считал дружков, а я до боли сжимал единственный кулак. Тех, кого называл капитан «Сайды», в Загорном не было. Братья Баевы — все трое — погибли на войне, их полуслепая от горя мать едва бродила по поселку. Убиты и баянист Алеша Жданов, и мастер по приемке рыбы Заболотный. Саша Журавлев вернулся с войны на костылях и теперь, по слухам, заведовал клубом в дальнем карельском лесхозе.

— Писали, что едете?

— Не писал… Свалюсь как снег на голову. Они же меня мертвым считают. Матери еще в сорок третьем похоронка пришла… Вот удивятся!

В словах бывшего капитана «Сайды» звучала такая вера, что я не нашел в себе силы сказать ему правду.

В Загорном я оставил Шайтанова на берегу, недоуменно разглядывавшим безлюдный рыбокомбинатский причал, латаные карбасы, кинутые без ухода, и остов поселкового клуба, развороченного при налете «юнкерсов», не забывавших в войну освободиться над Загорным от лишней бомбы или пары пулеметных магазинов.

Я ушел в контору, где было мое жилье. За шкафом с тощими пыльными папками стояла железная койка, а под ней чемодан с имуществом. Имелся у меня еще жестяной чайник, казенный графин со стаканом, котелок и объемистая, литра на два, алюминиевая фляга.

Что же теперь Шайтанов будет делать? Снова придется ему тянуть «лапы вверх». Это такая штука — раз с собой не совладаешь и покатишься под горку. Завернет, наверное, он следующим рейсом обратно в деревню и недолго протянет там на сухой картошке. Каждому война предъявляет счет и заставляет расплачиваться по нему полновесной монетой.

Ночью я не мог заснуть. Ныла растревоженная в поездке культя, и ломило несуществующие пальцы. Я ворочался и зло думал, что из-за таких, как Шайтанов, война обошлась остальным дороже.

На другой день ко мне пришел Добрынин и хмуро сказал, что самовольно взял бутылку рыбьего жира.

— Как вы могли, Игнат Ильич? Мы ведь ни капли не можем на сторону отпустить.

— Не для себя взял.

— Для Шайтанова. У него туберкулез, и ему надо пить жир.

— Во, во! — обрадовался старик, не уловив жестких ноток в моем голосе. — Николахе и споил… Вчерашней ночью он всего два раза кашлял. Откуда знаешь-то?

— Вместе на пароходе ехали… Ты поинтересовался, как он болезнь заработал?

— В плену был.

— Вот именно — в плену. А куда наш жир идет? В госпитали, где еще лежат те, кто с фашистами дрался, себя не щадя, в детские дома, где надо поднять сирот. Разницу между ними и Шайтановым угадываешь?

— Вину, значит, на Николаху положил… Судить легче легкого, Виктор Петрович. А ты сосчитай, сколько он до войны на «Сайде» трески наловил и сколько я из той трески жиру вытопил. Тонны! Не сам его выпил — людям отдал. Теперь, когда у него беда вышла, мы спиной поворотимся? Фашисты, мол, тебя не добили, так мы напоследок к земле пригнем. Я его возле причала встретил. Стоит одинешенек, в глазах слезы до краев. Попросился ко мне до обратного рейса. А не попросился, я бы его за руку привел. С пацанов ведь Николаху знаю, с самых корней… Посуди — ехал он сюда не ждан, не зван, со своей бедой, а здесь вместо помоги его другая беда огреет. Не добраться ему обратно в деревню. Или сляжет, или руки на себя наложит.

— Не наложит он руки… Кишка для такого слаба.

— Ты своей мерочкой всех не меряй, Виктор Петрович. Доведись тебе на его месте оказаться, неизвестно, что бы ты сделал.

— Известно, Игнат Ильич… Вот в том-то и дело, что известно… Отпускать рыбий жир мы не имеем права. Ты знаешь инструкцию о поставке рыбопродуктов. Если возьмешь еще одну бутылку, я передам дело прокурору.

Рука Добрынина перестала мять шапку, легла на стол и ухватила мраморное пресс-папье.

«Сейчас он меня огреет», — подумал я, невольно напружинивая тело. Но Добрынин отставил в сторону пресс-папье и положил передо мной четвертушку бумаги. Это было заявление с просьбой отпустить десять килограмм рыбьего жира бывшему работнику рыбокомбината Шайтанову Н. М., страдающему заболеванием легких по вине фашистов.

— Все теперь на фашистов будем валить… Удобно придумано, — сказал я, прочитав заявление.

На заявление следовало написать резолюцию. Короткую и ясную — «Отказать». Черкнуть карандашом, и в сторону. Ударить Шайтанова резолюцией покрепче, чем тот ефрейтор, который хотел ему прикладом отбить нутро. Да, положил я вину на Шайтанова. Но у каждой вины есть своя мера ответа.

— Тебе подано, — напомнил Добрынин.

Он сидел передо мной, широколицый, с глубокими морщинами на лице, с темной, как сыромять, кожей.

— С отцом Шайтанова мы вместях в Норвегу ходили. В восемнадцатом году он волисполкомом заправлял. Парня я не брошу. Мы от веку здесь тем и спасались, что друг дружку выручали… От такого инструкцией не загородишься.

— Думаешь, инструкции боюсь?

Инструкции я в самом деле не боялся, хотя ее параграфы грозили взысканием стоимости отпущенного жира в десятикратном размере. Расплатиться было просто. Уже год копилась моя зарплата, которую в Загорном тратить было некуда. Останавливало другое — десять килограмм жира, которые я отпущу Шайтанову, не попадут тем, кто не меньше нуждается сейчас в целебной пахучей жидкости.

— Передай, что директор рассматривает, — сказал я помору и выпроводил из кабинета.

Потом подошел к окну и стал смотреть на залив. Было время отлива. Серая полоса литорали, испятнанная темными валунами и мелкими лужами, опоясывала край песчаной косы, на которой располагался поселок. На отливе табунками белели чайки. В небе медленными кругами ходил остроклювый поморник, подстерегая, когда чайка отобьется от стаи. Тогда поморник камнем кинется на птицу, собьет ее и, пока другие опомнятся, унесет в потайную гранитную щель.

Низко катились облака, набухшие влагой.

«Чайка ходит по песку, рыбаку сулит тоску», — вспомнилась поморская примета. Я погладил ноющую культю и подумал, что к ночи наверняка задует морянка.

Штормило пять дней. Морянка зло пластала о берег тяжелые волны. На сигнальной мачте темнел знак штормового предупреждения. Ни один бот за это время не причалил к рыбокомбинату. Раздельщицы сидели в закутке за посолочными чанами, ругали погоду и вязали кружева.

Торчать без дела в конторе было невмоготу, и я отправился на салогрейку. Игната Добрынина я увидел возле холодного котла.

— Третьеводни последнюю партию истопил, — сказал он. — Вроде утихать собралась моряночка. Утром приметил — кайры в голомень, в море потянулись. Глядишь, через день-другой и рыбешку подвезут. Заявление как?

— Лежит. Что я буду писать?

— Нечего, — неожиданно согласился помор. — Кабы твое было, хочу — дал, хочу — отказал. Ты к государственному приставлен. Тут твоей воли нет. Так я Николахе и растолковал, чтобы он другого чего не подумал.

Мне стало неловко за разговор в конторе. Игнат Добрынин не принял моего главного довода и пытался помочь мне выпутаться из затруднительного положения, упирая на формальную сторону вопроса. Инструкция в самом деле не позволяла удовлетворить просьбу Шайтанова.

Легче мне от таких мыслей не стало.

— Как твой постоялец?

— Сегодня к падуну отправился чернику собирать… Всю ночь в баночку плевался. Взялись дрова пилить, едва одно бревно одолел. За пилу держится, а боле от него пользы нет… Такую муку человек вынес, а на своей земле в гроб ляжет… Закури, Виктор Петрович, развей душу.

Мы свернули цигарки и присели на порожек салогрейки, пропитанной неистребимым кисловато-горьким запахом ворвани. За многие годы он въелся в стены, в клепаные швы жиротопного котла, в бочки, в ящики, в канаты подъемного ворота и в щели пола из темных пропитанных салом досок, которые не брала ни гниль, ни червоточина.

— После такой морянки должна рыба в ярус идти, — сказал Игнат Добрынин. — Хочу на промысел съездить.

Я с удивлением поглядел на салогрея. Страдая от жестоких приступов ревматизма, Добрынин уже года три не выходил в море, балуясь иной раз удочкой на заливе, где за полдня можно было запросто натаскать десяток-другой камбал и мелкой пикши. Для того чтобы взять рыбу ярусом, нужно идти километров за десять от поселка в открытое море. Одному на карбасе такое опасно и непосильно.

Словно угадывая мои мысли, Добрынин притушил цигарку, бережливо спрятал окурок за отворот шапки и добавил:

— Другого, Виктор Петрович, все равно не выдумаешь. Как, говорят, ни вертись, а спина позади останется…

— Ты понимаешь, что задумал?

— Как не понимать. Век у моря прожил, знаю, что шутки с ним шутить нельзя. Только ведь и то понимаю, что тебе себя не переломить. Для тебя Николаха — из плену пришел, вот и весь разговор. Пятно ты снять с него не сможешь.

— Не смогу. Вот это мне его беленьким сделать не позволяет, — ответил я, хлопнув о косяк двери протезом. — Ребята, которые остались лежать в скалах из-за такого, как Шайтанов.

— Крепко тебе, Виктор Петрович, война душу ушибла. А меня не отговаривай. Знаешь мой характер — задумал, так сделаю. Спокоя мне до конца жизни не будет, если сейчас на промысел не схожу.

— В пару кого возьмешь?

— Некого брать… Одному идти придется. Парусишко у меня еще надежный. Поветерь падет, дак справлюсь.

— А если встречный ветер?

Добрынин ничего не ответил. Ушел в глубь салогрейки и принялся ворочать тарные ящики, давая понять, что продолжать разговор бессмысленно.

Спорить в самом деле было не о чем. Если Добрынина прихватит встречный ветер, к берегу он не выгребет, и тогда рыбокомбинат, вдобавок ко всему, лишится салогрея. Другого мастера, знающего тонкости этого хитрого дела, не найти не только в Загорном, но и на всем побережье.

Подвалил забот капитан «Сайды»…

От салогрейки, стоящей на краю поселка, ноги вдруг сами собой понесли меня по берегу, туда, где километров за пять был водопад. Падун, как называют его в здешних местах.

Хилая тропа лепилась по склонам сопок. Прыгала с одного гранитного уступа на другой, обрывалась на щебеночных осыпях, ныряла на дно сырых, с отвесными стенами, расселин.

Ноги оскальзывались на мокрых лишайниках, ветер коварно подталкивал в спину, хрупкие ветки вороничника, стелющегося по камням, были зыбкой и неверной опорой.

Идти к падуну не было нужды. Я уже хотел повернуть назад, остановившись перед расселиной, преградившей тропу, как вдруг на дне ее увидел Шайтанова. Распластавшись на камнях, он лежал неподвижно. Рядом с ним валялся берестяной короб-кошель, наполненный черникой. Кошель, наверное, уронил, потому что темные ягоды просыпались на замшелом валуне.

«Чего это он?» — подумал я, рассматривая лежащего капитана «Сайды». Глаза скользнули, в сторону и приметили на тропе, чуть не отвесно взбирающейся по стене расселины, косые царапины, вороничник, сорванный с гранита, и осыпавшиеся камни. Я догадался, что Шайтанов не мог осилить подъем. Не один раз, видно, пытался выбраться из расселины, соскальзывал вниз и вконец ослабел.

Я негромко окликнул его. Шайтанов сел на камень и принялся отряхивать с ватника бурую торфяную грязь.

— Передохнуть решил малость, — сказал он, когда я оказался рядом с ним в щели. — С утра ходил, ноги по скалам исхлестал, вот и притомился. Место ягодное подвернулось. Кошель под самый край набрал. А вы к падуну подались?

— Нет. Промяться немного решил. В такую морянку на комбинате все равно делать нечего. Давайте кошель, пособлю. — Я протянул руку, чтобы взять у Шайтанова поклажу, но он решительно отказался от моей помощи.

— Сам донесу… Не стоит вам с такими, как я, пачкаться.

— Как так пачкаться?

— А так… Вроде прокаженный я теперь для всех. Игнат Добрынин, может, сейчас в Загорном для меня один и остался. Чем сажей мазать, разобрались бы, как я в плен попал.

— Вы же сказали — «лапы вверх».

— Дружка я на себе нес, Сашку Стрепетова. Обе ноги у него были прострелены. Четыре дня по лесам на горбу таскал. Просил он меня кинуть, а я не мог. Не мог его оставить, и все тут… Пристрелили Сашку в лагере. Всех добивали, кто своим ходом идти не мог.

— Что же вы раньше не сказали?

— А вам слова нужны? Рассказал, кому надо было знать. У меня и бумажка с печатью имеется. Да что тут говорить. Выходит, я вроде как оправдываться хочу.

Шайтанов поднялся, надел на плечи лямки кошеля и стал взбираться по крутой тропе. Руки его впивались в крохотные расселины, ноги находили невидимые опоры, медленно, сантиметр за сантиметром, поднимая его на крутой подъем. Как у Шайтанова нашлись силы одолеть почти отвесную пятиметровую стену, я не мог понять. Наверное, помог мой взгляд, который он ощущал спиной, затылком, всем своим существом. Втайне я хотел, чтобы капитан «Сайды» оступился на подъеме. Тогда ему уже пришлось бы принять мою помощь.

Возвратившись в Загорное, я пришел к Добрынину и заявил, что пойду с ним в море, как только утихнет морянка.

— Вишь, как решил дело повернуть, — качнул головой Игнат Ильич. — Рисковый ты мужик.

— Ярус в колхозе попросим и махнем.

Добрынин поглядел на мой протез:

— Ты к рулю сядешь, а я на весла. В случае чего и встречный ветер осилим. Присказка у нас такая есть — богу молись, а к берегу гребись. Сказал мне Николаха, как вы с ним повстречались.

Морянка стихла через два дня. Заголубело небо, вода на заливе успокоилась, и чайки снова стали носиться возле причала рыбокомбината, сутолошно ссорясь из-за каждой тресковой головы.

Я пришел к Добрынину. Старик сидел возле ящика и наживлял крючки, аккуратно, одна к одной укладывая петли яруса.

Возле него стоял Шайтанов. Он хмуро поздоровался со мной.

— Не дело задумали… На дырявом карбасе в море идти.

— Ухи свеженькой захотелось, Николаха, — поморгав мне, заговорил Добрынин. — И директор пусть поглядит, как в море рыбку достают. В конторе ему бумажки этот вид загораживают… У нас с ним давно уговор, чтобы в море на промысел сходить. Верно, Виктор Петрович?

— Да, — соврал я, понимая нехитрую уловку старика. — Был уговор, а времени не хватало. То дела, то командировка.

— А сейчас в самый раз, — снова заговорил Добрынин. — И дел еще сверх головы нет, и погодка наладилась. Привезем небось на уху.

— Не верти, Игнат Ильич. Для ухи с ярусом не ходят… Промышлять надумали.

— А хоть бы и так… На зиму тоже надо о припасе позаботиться. И Виктор Петрович не святым духом питается.

— Уж вам-то совсем ни к чему в такое дело путаться.

Шайтанов резко повернулся и уставился на меня немигающими глазами. В них я увидел гнев, растерянность, и немую благодарность. Что из того было главней, я не мог сообразить.

— Как-нибудь сам разберусь, во что мне путаться, — перебил я Шайтанова и уселся рядом с Добрыниным готовить ярус.

Николай топтался возле нас. То уговаривал отказаться от рискованной затеи, то молчал, то пытался помогать.

— Ладно, — сказал он напоследок. — В сторону вас не своротишь. Я тоже в море пойду. Потонем, так за компанию.

Он настоял на своем, и в море мы вышли втроем. Отлив быстро вынес карбас из реки. На заливе Добрынин поставил парус, и, хлюпая тупым носом, наше суденышко бойко пошло напрямик к Крестовому наволоку, за которым открывалось море. Часа через три, высмотрев какие-то известные ему приметы, Добрынин скомандовал убрать парус.

— Хорошо дошли. Здесь будем выметывать… Ловись, рыбка, маленькая и большая.

Метр за метром уходил в воду ярус — веревка с крупными крючками. Лег на дно лапчатый якорь-дрек, и на пологих волнах закачался пробковый буй с выцветшим лоскутом на шесте.

То ли знал старый помор, где выметывать ярус, то ли в самом деле после шторма рыба хорошо брала наживку, улов оказался добрым. В ящики одна за другой полетели увесистая, с мраморными разводами треска, крупная пикша и тяжелые палтусы. Пятнистые зубатки рвались с крючков и, вытащенные из воды, зло хлестали хвостами.

Мы не выбрали и половины яруса, а оба ящика оказались полными. Теперь бросали рыбу на дно карбаса, заталкивали ее под сиденья. Спотыкались о нее, в рыбацком азарте накалывались на крюки, путались в осклизлой снасти. Вперебой, словно кто-то нас подгонял, кидались к каждой рыбине, всплывавшей за бортом.

Когда ярус был выбран, Добрынин оглядел улов и сказал довольным голосом:

— Вот пофартило так пофартило. Пудов тридцать взяли.

— Сказать кому — не поверят, — откликнулся с носа Шайтанов, выбиравший якорный трос.

Лицо капитана «Сайды» посветлело, разгоряченное привычной работой. Он был рад хорошему улову, тихой погоде и крикам чаек, хватавших чуть не из рук мелкую рыбу, которую мы выбрасывали за борт. В просини глаз очистились донца, и взгляд стал оживленным. Сбив на затылок теплый треух, Шайтанов ладными движениями сматывал сырой трос, укладывая его в ровную, кольцо к кольцу, бухту.

Добрынин откидывал в корму рыбу, освобождая место для гребли.

— Ты, Николаха, садись за руль, а мы с директором помахаем на пару веслами, пока попутный ветер сподобится.

Придерживая протезом валек весла, я опускал его в воду, откидывая корпусом и с силой тянул на себя. Затем поднимал, наклонялся, снова отпускал. Вперед-назад, вперед-назад, раз-два, раз-два.

Рядом со мной так же мерно кланялся Игнат Добрынин.

Скрипели деревянные уключины. При каждом гребке вода раздвигалась под тупым носом карбаса и, прожурчав вдоль бортов, смыкалась за кормой. Море окружало нас со всех сторон. Большое, равнодушное и такое одинаковое, что негде было зацепиться глазу, приметить, что наши гребки двигают карбас.

От усталости ломило плечи, а берег, казалось, не приближался. Словно вода схватила нас в невидимые объятия и не хотела отпускать с добычей.

Сизую хмарь, которая начала вспухать над Крестовым наволоком, первым заметил Шайтанов.

— Похоже, шелоник собирается, Игнат Ильич, — обеспокоенно сказал он.

Добрынин повернулся на скамейке и с минуту вглядывался в низкое облако, на глазах распускавшее дымчатые перья.

— Шелоник, леший его бери… Налегай теперь, Виктор Петрович. Надо поспеть в залив завернуть. Ты, Николаха, доставай запасные весла и садись во вторую пару. Сколько поможешь, и то ладно.

Шелоник был грозой здешних мест. Накопив тугую силу над бескрайними тундровыми болотами, он взметывал над прибрежными копками такие вот невинные облака и, в одночасье перевалив горы, с разбегу падал в море. Бил воду тупыми порывами, разгонял волну, рвал паруса и сбивал суда с якорей. Облака расползались по небу из края в край и проливались густым дождем.

Кому удавалось выстоять против волн, тот в слепом дожде налетал на прибрежные каменные луды. Кому удавалось миновать их, того шелоник отбивал с изодранными парусами в простор северного моря, откуда уже не хватало сил достичь гавани. Для карбаса в открытом море шелоник означал смерть.

Первый удар ветра настиг нас, когда мы огибали Крестовый наволок. Жалобно скрипнула мачта, заполоскал, вытянувшись струной, конец троса. Вода на мгновение сжалась и тут же тяжело колыхнулась, вмиг украсившись бегучими злыми барашками. Карбас застыл, словно наткнувшись на невидимую преграду. Весло вертанулось в моей руке, сбилось с ритма, сорвало гребень волны и окатило нас холодными брызгами.

Добрынин крутнулся и зыркнул яростными глазами.

— Навались! Навались, говорю… Сколь можешь, жми!

Руки, казалось, вывернутся из суставов, переломится позвоночник и лопнут, как гнилые нитки, до предела напряженные сухожилия.

Я не мог понять, откуда берутся силы у Добрынина. Безостановочно, словно был машиной, старый помор вскидывал весло, расчетливо опускал его в воду и делал очередной пружинистый гребок.

Мы сдерживали груженый карбас против ветра. Но вперед не подвигались.

Шайтанов совсем выдохся. Весла в его руках ходили вяло, и их сбивали набегавшие волны. Капитан «Сайды» горбился, понимая, что помощи от него нам нет.

— Навались, Петрович! — повернув ко мне мокрое от брызг лицо, сипло говорил Добрынин. — Христом богом прошу, навались, сколь мочи есть. Не выгребем сейчас — потонем…

Я понимал, что случится, если мы сейчас не сумеем завернуть в залив. Ветер крепчал, и нас вот-вот могло понести в море. Все, что оставалось у меня, я вкладывал в отчаянные гребки. Шайтанов кинул весла и схватил пудового палтуса, который лежал у его ног. Не успел я сообразить, как палтус плюхнулся в воду. За ним полетела треска. Одна, вторая, третья…

— Ты что! — заорал Добрынин. — Зачем улов губишь!

Шайтанов, словно не слыша старика, выкидывал рыбу за борт. Его надо было схватить в охапку, притиснуть к скамье, но наши руки были заняты веслами, которые нельзя было оставить и на мгновение.

Мы кричали, ругали Шайтанова, уговаривали его — все было бесполезно. Через десять минут рыба, лежавшая навалом, оказалась в воде.

Карбас приметно поднялся бортами, и грести стало легче. Крестовый наволок начал наконец медленно сползать к корме.

Шайтанов подвинулся к ящикам, где была сложена отборная треска, и уцепил за жабры верхнюю рыбину.

— Не дозволяю! — выкатив глаза, заорал Добрынин. — Не касайся улова, Николаха!.. Да греби же ты! Присох, как лишай… Он же из-за нас рыбу губит.

Я греб до красных огоньков в глазах. Чувство смертельной опасности прибавляло сил. Вся воля сконцентрировалась только на одном — выгрести. Выстоять против ударов шелоника, добраться до берега. Злая, упругая ярость борьбы переполнила меня. Так случалось, помнится, на фронте при броске через немецкие траншеи, при схватках, когда надо было кинуться на автоматы и разорвать смертное кольцо.

А я-то в ночных думах считал, что фронт выпил меня до конца, выжал силы до последней капельки.

Шайтанов кидал рыбу за борт. Когда опустел один ящик и капитан «Сайды» стал подбираться к другому, Добрынин изловчился, пропустил гребок и ногой оттолкнул Николая к сиденью.

— Опомнись! Для тебя ведь рыбу промышляли.

— Знаю! — крикнул Шайтанов. — Не выгребете ведь…

Упираясь руками в борт, он стал подниматься с сиденья, уставясь на Добрынина неподвижными тусклыми глазами.

Приступ кашля опередил его. Заставил схватиться за грудь, упасть без сил на скамейку.

Мы выгребли и привезли в поселок полсотни килограммов трески. Выпотрошив ее, Добрынин собрал печень и натопил литра полтора рыбьего жира.

Я и Шайтанов сидели на порожке салогрейки и смотрели, как Игнат Ильич осторожно сливает жир в мою алюминиевую флягу.

— И вот еще… Получишь на складе.

Капитан «Сайды» покрутил в руке собственное заявление, на котором стояла моя резолюция, усмехнулся и возвратил обратно.

— Не надо, Виктор Петрович. Теперь уже не надо. Что я буду вас под прокурора подводить… Хорошо мы на промысел съездили. Это главней любой резолюции… Завтра с рейсовым в деревню махну. Поглядим еще, кто кого… Верно ведь?

— Верно, — ответил я и разорвал подписанное заявление, понимая, что на склад Шайтанов не пойдет.

— Зря торопишься, Николаха, — вступил в разговор Добрынин. — Еще бы разок в море махнули. Промысел ведь такое дело, раз на раз не приходится. Не всякий день шелоник задувает. Правильно я говорю, Виктор Петрович?

— Правильно, — откликнулся я и полез в карман за папиросами.

Мне тоже не хотелось, чтобы Шайтанов уезжал в деревню. На промысел мы, в самом деле, сходили неплохо. Уже три ночи я не ворочался на жестком матрасе от бессонных дум. Ложился вечером и, едва коснувшись подушки, проваливался в убаюкивающую темноту и утром вставал с постели с ясной головой.

1977

Content

Потом была победа

ОБ АВТОРЕ И ЕГО ГЕРОЯХ

ПОТОМ БЫЛА ПОБЕДА Роман

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

РАССКАЗЫ

ГОЛУБОЙ ПЕСЕЦ

ТЕТКА УСТИНЬЯ

ТРИ КОПНЫ СЕНА

НА ЗАЛИВЕ

АНДРОН ИЗ МЕРЗЛОЙ ГУБЫ

САМЫЙ ДЛИННЫЙ УЖ

ПУШИЦА

В СТОРОНУ ОТ ШОССЕ

ПЕРВООТКРЫВАТЕЛЬ

ВАТНИК С ДЫРКОЙ НА ПЛЕЧЕ

МУЗЫ́КА ПОЛКОВАЯ

КАПИТАН «САЙДЫ»