Уильям Дэвис

Один день в Древнем Риме. Исторические картины жизни имперской столицы в античные времена

WILLIAM S. DAVIS

A DAY IN OLD ROME

a picture of roman life

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2021

Предисловие

В настоящей книге сделана попытка описать то, чему мог бы стать свидетелем интеллигентный человек в Древнем Риме, если бы он был перенесен неким волшебником во II век от Рождества Христова и прогулялся бы по столице Римской империи в сопровождении знающего проводника. Редкие и нехарактерные события, встретившиеся ему в ходе такой прогулки, автором опущены, как и порой долгие разъяснения возможных реалий, если только они не являлись признанными фактами; однако, как мы надеемся, эти эпизоды столь незначительны, что не приведут читателя к сколько-нибудь существенным заблуждениям.

Год 134 от Рождества Христова был выбран в качестве момента такого гипотетического визита не вследствие какой-либо ценной особенности этого периода, но потому, что Рим представлял собой совершенный в архитектурном отношении город, империя же, как казалось, находилась на вершине своего могущества, былые обычаи и традиции времен Республики еще окончательно не позабылись, а зловещие признаки грядущего упадка империи казались едва различимы на фоне всего происходившего. Тогда в столице отсутствовал император Адриан, и автор использовал этот факт намеренно: чтобы привлечь внимание читателя к жизни и свершениям собственно великого города и громадных масс обитавших в нем рабов, плебеев и аристократов, а не к великолепному деспоту и его двору – они и так слишком часто оказывались в центре внимания изучающих римское прошлое.

В порядке признания ценности всех современных книг, сведения из которых в значительных объемах черпал автор, здесь будет приведен список важнейших справочников и обзоров, касающихся римской жизни и римских древностей. Следует заметить, однако, что подобные вторичные источники использовались только в тех случаях, когда они подтверждали достаточно исчерпывающие сведения, полученные в результате изучения латинских авторов – Горация, Сенеки, Петрония, Ювенала, Марциала и, наконец, далеко не в последнюю очередь Плиния Младшего. Предлагаемая читателю книга неизбежно напоминает его справочник «День в Древних Афинах», который отличался уникальным методом изложения материала. Но жизнь в эпоху Римской империи была гораздо сложнее, чем в период афинской демократии, в итоге настоящая работа по объему представленной в ней информации значительно превзошла упомянутый справочник. «День», посвященный Древнему Риму, оказался поэтому более длинным.

Я глубоко признателен моему коллеге и другу доктору Рихарду Крэму, профессору кафедры латинского языка Миннесотского университета, за тщательное прочтение рукописи этой книги и сделанные им многочисленные ценные замечания; а также моей жене, которая с присущими ей готовностью к помощи и неустанностью тщательно проверила каждый представленный в книге факт.

Иллюстрации – надеюсь, они повысят интерес к теме книги – были получены из множества различных источников.

Глава I

Общий обзор города

Процветание Рима в период правления Адриана (117–138). В 134 г. император Адриан снова вернулся в Рим после трех долгих инспекционных поездок по своим необозримым владениям. Еще никогда Римская империя не казалась столь процветающей. Ни одна сколько-нибудь серьезная война не маячила на ее политическом горизонте. Парфянский царь и вожди германских племен были только рады держаться за пределами Евфрата или Рейна и Дуная, озираясь на дисциплинирующую мощь стоявших на этих рубежах легионов.

В провинциях в основном царили преданность империи и удовлетворенность существующим положением, за исключением разве что несчастной Иудеи, где римские генералы подавляли последние тлеющие угли отчаянного восстания под предводительством тех иудеев, которым было позволено оставаться жить в Палестине после взятия императором Титом[1] Иерусалима (70 г.). Имперское правительство, созданное Августом и окрепшее в годы правления последующих императоров, достигло неоспоримых успехов, тогда как тиранические годы Нерона и Домициана остались достоянием кошмаров былого.

На всем обширном пространстве Римской империи, население и площадь которой были примерно сравнимы с современными Соединенными Штатами, царил благословенный Pax Romana[2]. Разбойники не смели показываться на дорогах, а пираты – на морях. Повсеместно развивалась торговля, испытывая удивительно незначительное влияние таможенных барьеров и границ провинций. Одна и та же монета ходила на всем пространстве империи от порогов Нила до Каледонского вала[3], выстроенного поперек Британии.

Центральное правительство являлось, в сущности, квинтэссенцией деспотизма, вводившегося с исключительной рассудочностью, но оставлявшего множество форм свободы, особенно на местах, в делах муниципального управления, которое затрагивало оседло живших людей. Сам же император Адриан, часто проявлявший эксцентричность и даже жесткость, был все же правителем, на удивление склонным заботиться о процветании римских подданных. Во время своих постоянных разъездов он старался «изливать» благодеяния на поселения, которые он посещал. Это выглядело так, словно он, как и его великий предшественник Траян, хотел доказать, что монархия есть идеальное правление.

Растущая слава имперской столицы. Все это процветание неизбежно влияло на Вечный город. В самом буквальном смысле выражение «все дороги ведут в Рим» означало, что город являлся центром не только обширной сети государственных дорог и маршрутов торгового мореплавания, но и интеллектуального, художественно-артистического и морального влияния. Рим стал несравненным, наилучшим рынком для торговцев и представлял собой самую обширную аудиторию для философов и риторов, в нем жили самые богатые меценаты для скульпторов. По существу этот город превратился в средоточие всего хорошего и дурного в огромном и переполненном мире Средиземноморья.

Внешне столица находилась почти в зените своего архитектурного совершенства. Во времена Цицерона даже Александрия, Антиохия и несколько менее крупных городов не могли соперничать с Римом по красоте и элегантности его площадей, улиц и великолепию строений. Но с наступлением эпохи Империи начался нескончаемый процесс сноса, перестройки и расширения городской застройки. «Я принял Рим, построенный из кирпича; оставляю же его выстроенным в мраморе», – гордо произнес император Август незадолго до своей смерти (14 г.). Однако даже после него продолжался процесс пусть постепенной, но все же перестройки, и так дело шло до большого пожара при императоре Нероне в 64 г. Разрушения в результате пожара были ужасными, но это бедствие повлекло за собой по крайней мере перестройку почти половины города, как правило выполненную на более высоком художественном и эстетическом уровне. С тех пор каждый вступавший на престол император старался оставить после себя тот или иной значительный архитектурный мемориал. Веспасиан и Тит построили амфитеатр Флавиев (Колизей), Траян – величественный форум, а Адриан в это время завершал изумительный «храм Венеры и Ромы[4]».

С этого периода в городе построили не так уж и много более примечательных сооружений, среди которых можно назвать термы Каракаллы и Диоклетиана и базилику Константина[5] (в которой также заседал городской совет), но для практических целей императорский Рим уже был отстроен. В 134 г. архитектурно он представлял собой то же, что и в 410 г. (хотя и несколько поблекшее), когда предводитель готов Аларих подошел к городским вратам. Вряд ли можно найти более удачное время, чем 134 г., для посещения Вечного города, если мы хотим поговорить о добре и зле, силе и слабости того римского общества, которое уже не одну сотню лет восхищало людей. Давайте же представим себе, что теплым весенним утром мы выходим на прогулку по необъятной столице, жители которой, будь то бронзовокожие арабы или белокурые фризы, равно благоговейным шепотом повествуют нам о городе, очевидно предназначенном богами, чтобы быть центром и властителем всего покоренного мира.

Население и скученность жизни в Риме. Прежде чем войти в подобный город, имеет смысл задать себе вопрос: «А сколь огромен Рим во время нашего предполагаемого визита?» К сожалению, имперское правительство не оставило последующим эпохам никаких данных переписей населения, а оценки образованных людей значительно расходятся между собой. Основываясь на отдельных данных того периода о количестве римских граждан, получавших государственные пособия зерном, прибавив к ним известное число солдат городского гарнизона, оценочное значение большой колонии, живших в городе иностранцев и еще большее число рабов, можно сделать смелое предположение, что в Риме проживали более 2 млн человек. Более осторожные подсчеты определяют число его жителей в 800 тыс. человек. Обе эти оценки могут быть весьма недостоверными. Тем не менее есть основания предполагать, что во времена Юлия Цезаря в городе обитали около 1 млн человек, число которых, по всей вероятности, росло по мере расширения империи. Префекту города[6] в эпоху Адриана, возможно, приходилось обеспечивать мир и проживание для 1,5 млн человек. Однако в более поздние времена население снова медленно уменьшалось по мере упадка имперской системы.

Но эти полтора миллиона производили впечатление значительно большего количества населения, чем такое же число людей в более поздних Нью-Йорке или Лондоне. Столица империи занимала площадь, грубо говоря, около трех миль в длину и примерно столько же в ширину, что несравнимо меньше площадей будущих американских городов. Как вполне можно понять, население Рима жило куда более скученно. Улицы столицы кишели пешеходами при почти полном отсутствии какого-либо колесного транспорта. В городе не было никакого скоростного транспорта, отсутствовало такси, не существовало ни телефонов, ни общедоступной почтовой службы.

Поэтому если бы вы имели даже весьма незначительное дело на другом конце города, то добирались бы туда пешком (или вас несли бы в паланкине) либо пользовались услугами посыльного – и все эти способы занимали довольно много времени. Как мы увидим, даже использование лошадей и телег по большей части запрещалось. Кроме того, мягкий климат и способ возведения жилых домов побуждали людей почти весь день проводить на улицах либо в общественных зданиях. Повсюду кипела жизнь. Человека ошеломляла непрестанная толкотня даже в удаленных от центра кварталах. Буквально все (в том числе и многие сугубо личные моменты, которые в другие времена происходили в полном уединении) делалось вполне открыто. Можно сказать, что только в Риме было проще чувствовать себя «затерянным в толпе», и ни в каком другом городе добро и зло, божественное и животное в человеке не представало столь открыто и в столь резком контрасте.

Окрестности Рима. Столица империи расположена в тринадцати милях от ближайшего морского берега, но расстояние до моря, если следовать по вьющемуся «желтому» Тибру до Остии («Устье реки»), почти вдвое больше. Собственно город расположен недалеко от северной оконечности широкой равнины (позже Кампании), которая простирается на юго-восток почти на 70 миль, редко превышая в ширину – от моря до Апеннинских гор – 25 миль. Если смотреть на восток с любого из холмов, на которых расположен Рим, то на всем горизонте будет видна непрерывная горная цепь, тянущаяся с севера на юг, расстояние до нее составляет примерно 10–20 миль. Особенно прекрасны горы, окутанные голубой дымкой или тающие в золотом сиянии итальянского неба. Если же обратить свой взгляд на север, то будет видна вершина воспетой многими поэтами горы Монте-Соракте[7] (высотой 2420 футов), около юго-восточного подножия которой Тибр начинает свой извилистый бег к морю.

Проследив взглядом горную гряду, уходящую к югу, можно заметить цепь Сабинских гор с их острыми и величественными вершинами, за которыми видно место, где Тибр, окруженный обширными оливковыми рощами, замедляет свое течение. Еще далее к югу снова видны холмы. На их склонах покоится «прохладная Палестрина»[8], а в четырех или пяти милях за ними возвышается благородный пик горы Альбин, отдельно стоящей вулканической скалы, отождествлявшейся с латинским Юпитером, у подножия которой располагалась легендарная Альба-Лонга[9], город-предшественник Рима. Затем взору предстает только холмистая равнина, постепенно спускающаяся к морю.

Тибр и его долина. Рядом же с Римом, разумеется, располагается сама Кампания, целый ряд невысоких пологих холмов, усыпанных в ту эпоху великолепными пригородными виллами и покрытых процветающими сельскохозяйственными фермами, порой группирующимися вокруг богатых небольших поселений[10]. Река Тибр протекала по западной окраине Древнего Рима, пересекая город почти с севера на юг, на ее западном берегу располагались лишь незначительные поселения.

Если бы это был менее знаменитый город, то Тибр мог бы считаться совершенно обычной рекой. Его желтые мутные воды с такой силой стекали с Апеннинских гор, что делали почти совершенно невозможной навигацию выше того места, где в Тибр с востока впадает река Анио, примерно в трех милях выше Рима. Зерно и лес, однако, сплавляли по Тигру на баржах, но во время таяния снегов река разливалась до весьма опасных размеров, затопляя все находившиеся поблизости от города равнины, и порой, несмотря на целую систему валов, вызывала настоящие наводнения, разрушительные для больших городских кварталов, населенных беднотой. Императоры Август и Тиберий для того, чтобы держать неукротимую реку в ее берегах, создали постоянный «комитет Тибра», но все его усилия оказывались бесполезными.

Навигация по Тибру между Римом и Остией возможна большую часть года, но только для малых речных судов, хотя, как мы увидим, столицу вряд ли можно считать первоклассным морским портом. Тем не менее специально построенные речные суда довольно спокойно доставляли тяжелые грузы по воде из Остии – явное экономическое преимущество громадного города.

Вид Рима с Марсова поля. Прежде чем погрузиться в городскую жизнь, было бы неплохо сначала подняться к высоким зданиям, стоящим у самой западной границы Марсова поля (Campus Martius) рядом с большой излучиной Тибра, образовавшейся после строительства его дамб. Взору наблюдателя является то, что сначала представляется неописуемой мешаниной громадных зданий, позолоченных крыш, величественных куполов, плотных фаланг мраморных колонн и широко простирающихся портиков, порой располагающихся или почти на уровне земли, или на вершинах холмов, или спускающихся по их склонам. Все это перемежается неисчислимым множеством красночерепичных крыш, принадлежащих, по всей видимости, куда более скромным частным строениям. Здесь и там, но чаще ближе к окраинам, протянулись широкие полосы зелени – общественные парки и частные сады.

Однако, если более внимательно присмотреться к представшей перед нами картине, поначалу казавшийся хаос начинает приобретать черты упорядоченности. Так, например, можно различить на вершине возвышающегося прямо перед нами небольшого и относительно крутого холма храмы довольно необычной архитектуры. Один из них Капитолий (Capitol) – официально главнейший храм Рима, посвященный Jupiter Optimus Maximus («Юпитеру Лучшему и Величайшему»). На некотором расстоянии от него, по другую сторону вершины, возвышается серый цилиндр громадных размеров. Это, конечно, амфитеатр Флавиев, гораздо более известный как Колизей, а в низине между ним и Капитолием, – увы, скрытый другими зданиями, – расположился Старый форум республики – самое известное место в Риме. К югу от Форума – и ни в коем случае не скрытый – вздымается другой холм, застроенный громадным комплексом зданий, который, даже с довольно дальнего расстояния, производит впечатление чрезвычайной пышности. Это Палатин (Palatine), в настоящее время резиденция цезаря и местопребывание правительства.

Сразу к югу и правее Палатина проходит длинная низина, на краю которой лучи солнца отражаются в мраморной кладке громадного здания. Это Circus Maximus, главный и самый большой ипподром города. Существуют такие сооружения или местности, которые сразу же бросаются в глаза. Если подойти ближе, то само по себе Марсово поле оказывается законченным лабиринтом крытых прогулочных галерей, общественных терм с куполообразными крышами, театров и цирков, среди которых сразу же выделяется примечательный Pantheon и другие знаменитые постройки – их подробное описание еще предстоит. За спиной нашего наблюдателя изгибается русло Тибра, над которым построено по меньшей мере восемь мостов; вдали же, за рекой, на фоне холмов Этрурии, виднеются многочисленные пригородные поселения и возвышенности, самая заметная из которых – Mount Janiculum – покрыта зеленеющими садами. Однако наше внимание все же должно быть сосредоточено на самом Риме. Прежде чем мы узнаем все об окрестностях города, нам следует поближе познакомиться с его семью холмами.

Семь холмов Рима. Два самых известных из этих холмов (Капитолий и Палатин) уже были названы, но у них остались еще пять вполне достойных соперников. Весьма возможно, что в доисторические времена все эти «горы» возвышались подобно отдельным островам над предательскими болотами или даже над водами озера, соединявшегося с Тибром; но эти воды уже давным-давно стекли, а сегодня люди осушили эту местность дренажными канавами и каналами. Теперь же все эти холмы соединены между собой долинами, застроенными жилищами, хотя в любом случае самыми желанными считаются постройки на вершинах холмов, тогда как бедняки вынуждены тесниться в лачугах около водостоков. Каждый холм имеет свою историю: так, например, Авентин, как предполагается, не входил в черту города еще долгое время после его основания, оставаясь его укрепленным форпостом для защиты пастухов; но мы не можем задерживаться для пересказа древних легенд.

Семь холмов по мере расширения города превратились в восемь. Ни один из них не мог похвастаться особой высотой, но они разнообразили городской пейзаж, не давая большим массам глухих стен и построенным без всякой эстетики доходным домам, тянущимся вдоль большинства улиц, делать их слишком уродливыми, а также обеспечивали доступ солнечного света и свежего воздуха к чрезвычайно перенаселенным городским кварталам.

Вот эти знакомые нам холмы:

1. Капитолий, Capitoline, высота около 150 футов над уровнем моря[11];

2. Палатин, Palatine (к юго-востоку от Капитолия) – около 166 футов;

3. Авентин, Aventine (к югу от Палатина) – около 146 футов;

4. Целий, Caelian (к востоку от Палатина) – около 158 футов;

5. Эсквилин, Esquiline (к северу от Целия) – около 204 футов;

6. Виминал, Viminal (к северу от Эсквилина) – около 160 футов;

7. Квиринал, Quirinal (к северо-востоку от Капитолия) – около 170 футов.

К этим холмам следует добавить еще один, находящийся в большом северном пригороде.

8. Pincian, «холм садов» (к северу от Квиринала) – около 204 футов.

Выше всех поднимается Яникул (Janiculum), расположенный за Тибром и вздымающийся на 297 футов, он господствует над всем городом и лежащей за ним Кампанией. Именно он в былые дни представлял собой отличное место для организации форта с его дозорными вышками и стоявшими на них часовыми, поскольку Рим опасался набега этрусков с севера, а его жители всегда были готовы оставить свои рабочие инструменты и схватиться за оружие в ту самую минуту, когда дозорные поднимали флаг над Яникулом, сигнализируя о приближении врагов.

Строительные материалы, использовавшиеся в Риме. Даже при беглом взгляде на город поражаешься разнообразию строительных материалов, а также объемам ручного труда, которые применялись при создании Рима. Как мудро заметил один автор, сколь удачным оказалось то, что в город нескончаемым потоком поставлялись строительный камень, древесина и т. п. для «непрерывного возведения новых зданий, что необходимо из-за сноса старых домов и после пожаров, а также постоянной торговли частными домами». Владельцы домов непрерывно сносили обветшавшие строения и возводили новые здания, неустанно спекулируя недвижимостью.

Разумеется, значительные общественные постройки возводились из чрезвычайно надежных материалов, способных противостоять бегу времени, но обширные кварталы непритязательных доходных домов зачастую напоминали своей непрочностью элегантную застройку пригородов американских городов совсем другой эпохи. Однако в Риме совершенно не было зданий, построенных из дерева; для сколько-нибудь значительных строений использовался самый великолепный строительный камень. Обычные дома возводились из туфа, довольно мягкого красного или черного камня, который для защиты от непогоды покрывался сверху штукатуркой, более престижные здания – из темно-коричневого пеперина, золотистого травертина, и, наконец, для самых значительных построек применялся белый и многоцветный мрамор. Торговля этим «блестящим камнем» стала одной из самых крупных составляющих коммерческой деятельности в городе.

Широкое применение бетона. Прогуливаясь по улицам Рима, можно прийти к выводу, что почти все престижные здания построены из обожженного кирпича. Однако на самом деле это совсем не так. Кирпич и плитка гораздо чаще применялись лишь для облицовки каркаса из бетона с целью скрыть обнаженность его грубой поверхности. Именно использование бетона позволило относительно просто создать столь громадный город, каким был Рим в древности. Если бетон и не изобрели римляне, они стали, по крайней мере, первым большим народом, весьма широко применявшим его. В окрестностях города можно обнаружить значительные запасы пуццолана, вулканического продукта, который прекрасно перерабатывался в превосходный цемент. Этот весьма практичный материал позволял создавать обширные своды, купола и другие архитектурные элементы. Многие роскошные храмы или дворцы гордо выставляют напоказ свои мраморные экстерьеры; на самом же деле это не более чем облицовка. Сорвите ее, и под ней окажется громадная масса бетона.

С этим материалом могла работать сравнительно небольшая команда строителей, и особенно ценно было то, что используя его при создании значительных построек, не требовалось привлекать для их создания столько рабочих, сколько требовалось при возведении великих монументов Древнего Египта. Бетон отличался значительной надежностью – почти ничто не могло разрушить его. Поэтому, как написал позднее Т. Мидлтон, именно бетону «больше, чем какому-либо иному строительному материалу, Рим обязан своим названием Вечный город».

Греческие архитектурные формы плюс арки и своды. Несомненно, что каждое здание, возведенное по берегам Тибра, напоминает нам о Древней Греции. Известно, что ее архитекторы выстроили много величественных общественных зданий, а скульпторы и художники высекали статуи и создавали картины, которыми восхищался весь римский мир. Ордеры колонн повсюду в мире – дорические, ионические коринфские – родом из Афин. Правда, известно, что римляне отдавали предпочтение коринфским колоннам.

Типичный фронтон храма

Конечно, те, кто предпочитает чистые архитектурные типы Эллады, могут сказать, что римские архитектура и орнаментация слишком вычурны и экстравагантны: в них чересчур много завитков и напыщенных украшений, любая поверхность покрыта статуями или барельефами, что свидетельствует о плохом вкусе. Часто встречается слишком пестрая палитра из голубого, зеленого, белого и оранжевого мрамора. Поэтому основное впечатление от большинства римских зданий можно сформулировать так: скорее величественны, чем прекрасны. Это архитектура цивилизации, уже успевшей немного устать от своих деяний и потому пытавшейся поднять свой дух внешними эффектами.

Тем не менее ее заимствования из Древней Греции отнюдь не были рабским копированием: римляне, хотя и не являлись великими художниками, все же стали настоящими мастерами своего дела. Вполне возможно, они не изобретали арку и свод, но в любом случае сопрягали их с греческой системой колонн, что в результате дало великолепный эффект.

Технология возведения сводов позволила римлянам создавать мощные фундаменты громадных дворцов, а также величественные купола таких великолепных строений, как Пантеон. С помощью арок стало возможным удерживать ряды сидений для зрителей в амфитеатре Флавиев, вычурную компанию театров и цирков и, наконец, но далеко не в последнюю степень по значимости, длинный строй акведуков, поставлявших за многие мили массы воды, необходимые столь большому городу. Арки работали и ниже поверхности земли: созданная система представляла собой обширную сеть каналов и труб для сточных вод, которая не позволяла городу превратиться в зловонную трясину. На форуме и над многими проспектами были, в свою очередь, возведены многочисленные триумфальные арки, увенчанные статуями героев или несущимися колесницами. Ничего подобного в Древней Греции не было.

Для представления же ситуации в целом теперь следует спуститься с нашего пункта обозрения и смело погрузиться в бушующие волны жизни громадного города. Однако умному человеку не следует прежде всего обозревать форум, Палатин или же другие «достопримечательности», которые официальные гиды всегда рады продемонстрировать заезжим посетителям. Куда больше смысла заключается в том, чтобы изучить типичные улицы сначала в бедных, а затем в более аристократических кварталах города, зайти в его дома и проникнуть в повседневную жизнь собранного здесь множества людей. После этого с куда большим пониманием можно будет воспринять знаменитое «сердце Рима».

Глава II

Улицы и уличная жизнь

Районы Рима: фешенебельные и плебейские кварталы. Великий Август разделил столицу на 14 regions, или административных районов города, а каждый из них – на 265 vici, или участков. Одни из этих районов значительно отличались от других. Никто из благопристойных граждан Рима, если только он не был вынужден крайней необходимостью или безденежьем, не стал бы жить в трущобных лачугах вокруг мостов и под склонами Яникула, где ютилась большая колония евреев и других восточных людей, пребывавших в крайней бедности. Если бы вы направились к югу от форума и Палатина, вы бы, скорее всего, углубились в занимавший большую площадь комплекс непривлекательных ремесленных кварталов и лачуг самих ремесленников, который вытянулся вдоль Тибра, хотя неподалеку от них – на Авентине – расположились улицы с весьма привлекательными домами зажиточных римлян.

В целом северная часть города считалась фешенебельным районом, хотя Субура, улица, проходившая в низине между Эсквилином и Виминалом, была печально знаменита тем, что там находились самые бедные и ужасные доходные дома во всем Риме. Жить на «чердаке Субуры» означало для римлян последнюю степень социальной деградации человека. Несколько выше этой непривлекательной улицы, ставшей притчей во языцех, на склонах Эсквилина располагались дворцы самых известных сенаторов. В свое время именно здесь жил сам Плиний Младший, в упомянутый нами период его дом принадлежал богатому экс-консулу. Фактически Рим напоминал многие другие города, но более поздних времен; здесь достаточно было сделать несколько шагов и перейти в другой квартал, чтобы подняться с самого дна до вершины социальной лестницы. Далее к северу, в районах парков и общественных садов, изысканные строения встречались куда чаще, но нельзя познать Рим, посещая только в высшей степени аристократические кварталы. Поэтому нет лучшего места для начала знакомства с жизнью города, чем поблизости от Эсквилина, скажем, там, где имеющая дурную славу Субура уходит к северо-востоку, вливаясь в несколько более изысканную «улицу патрициев» (Vicus Patricius).

Типичная короткая улочка, улица Меркурия. Мы намеренно выбрали место для наблюдения так, чтобы стоять лицом к югу, при этом за нашими спинами находится Виминал, а над холмами впереди нас высится часть больших куполов терм Траяна. Совсем недавно рассвело, стоит теплое весеннее утро, но весь Рим, как нам предстоит узнать, встает ни свет ни заря и, соответственно, вечером тоже рано отходит ко сну. Даже почтенные члены сената собираются на свои заседания с раннего утра. Какое же зрелище предстает перед нами?

Согласно всем более поздним оценкам, эта улица Меркурия (названная так по местному храму) была очень узкой, не более пятнадцати футов от стены дома до противоположной стены по другую ее сторону. Хотя к этому времени солнце поднялось уже довольно высоко над горизонтом, на улице еще царит полумрак, поскольку жилые дома и лавки, жмущиеся друг к другу по обеим сторонам улицы, достигают высоты по меньшей мере тридцати или сорока футов. Центральная часть улицы, если присмотреться, искусно и надежно вымощена тяжелыми плитами вулканической лавы, а поскольку она образует проезжую часть, то выметена достаточно чисто. Справа и слева от нее, трудно различимые в полутьме, вдоль домов тянутся дорожки, едва достигающие десяти футов в ширину, и эти боковые проходы куда более грязны. Улица, как и большинство других, относительно коротка. Вы доходите до крутого поворота или до спускающихся каменных ступеней, отшлифованных подошвами бесчисленных сандалий, и тут же оказываетесь в совершенно другом квартале города.

Вдоль проезжей части улицы тянутся узкие, выложенные из камня боковые проходы, но они несколько отличаются на участках перед каждым из домов, поскольку домовладельцы обязаны регулярно чинить их за свой счет. Рядом с этими «тротуарами» тянутся широкие колеи, проделанные в лавовом покрытии повозками, несмотря на ограничения (уже к этому времени введенные) для колесного транспорта. В Риме имелось мало улиц, достаточно широких, чтобы на них могли свободно разъехаться две повозки. Каждый возчик должен был внимательно смотреть вперед и зачастую останавливаться на углу, чтобы дать возможность проехать другим повозкам. Около «тротуаров» и в особенности на перекрестках уложены группы из четырех-пяти продолговатых камней, которые сейчас кажутся нам ненужными, однако в дождливый сезон, когда каждая улица в Древнем Риме превращалась в бурный поток, они становились спасением для пешеходов.

Фасады домов: жилища и лавки. Если теперь взглянуть вдоль улицы, то взор упрется в длинный ряд оштукатуренных стен – розовых, желтых или голубоватых, но преобладает, однако, неприятный коричневый. Нижние этажи этих строений, двери которых открываются прямо на улицу, представляют собой либо маленькие лавчонки (их владельцы открывают ставни и выставляют свои прилавки), либо сплошные стены с имеющимися кое-где дверными проемами, либо совсем небольшие оконца, более похожие на смотровые глазки – из-за боязни воров. Но второй и верхние этажи не столь массивны. В них много куда более просторных окон, порой даже с цветочными ящиками, в некоторых домах есть даже балконы, выступающие над улицей так далеко, что над спешащей по ней толпой жители противоположных домов могут пожимать друг другу руки.

Повсюду в изобилии имеются самые различные лавки. В больших торговых кварталах рядом с форумом, Тибром и Марсовым полем расположены роскошные торговые заведения, обслуживающие аристократию и богачей, но ни один квартал Рима не обходится без своих булочных, зеленных и винных лавок, а также дешевых харчевен. По сути, отсутствием средств быстрого внутригородского сообщения объяснялось существование множества мелких лавчонок, большинство из которых вели свои дела с минимальным размахом. Брошенный мельком взгляд открывает нам, что сплошь и рядом весь ассортимент предлагаемых товаров помещается на одном лотке, выставленном на улицу. Владелец такого заведения, как правило, жил в темной каморке на задах своей лавки или в столь же тесном помещении сразу над ней. «Он был рожден над лавкой», – говорят снобы о человеке, которого они считают совершенным ничтожеством.

Уличные алтари и фонтаны. Каким бы банальным и темным ни казалось существование на этой улице, здесь все же есть вполне отчетливые признаки как религиозной, так и артистической жизни. На глухой стене, рядом с бакалейной лавочкой, грубо намалеваны желтой краской две змеи – эмблемы genii loci, хранителя места. На противоположной стороне улицы, рядом с прилавком менялы, довольно искусно представлен Меркурий, бог выгоды. Если пройтись по городу, изображения змей можно увидеть буквально повсюду, как и Юпитера, Минервы и Геркулеса.

На близлежащем перекрестке, однако, мы видим нечто куда более значительное. В стене здания вырублена ниша, имеющая вид алтаря. Сюда набожные соседи могут положить небольшие кусочки еды в качестве пожертвования «богам перекрестка улиц» (Lares Compitales).

Над алтарем рельефно вырезано изображение двух молодых божеств – мужского и женского. И хотя еще очень рано, к алтарю уже бредет старуха, чтобы оставить корку хлеба – для живущих недалеко отсюда сирых и убогих Lares всегда добрые и надежные друзья, о них не следует забывать.

Напротив алтаря группа смеющихся и весело щебечущих девушек собралась у журчащего фонтана. Римляне по праву гордились своей великолепной системой водоснабжения. Каждый сколько-нибудь значительный дом имел собственный водопровод (порой даже несколько), обитатели же домов бедноты должны были пользоваться уличными фонтанами. Чистая, прозрачная вода в этом фонтане изливалась из металлической трубы в просторную каменную чашу. Эта труба была заключена в скульптурное изображение головы Медузы – искусно вырезанное, с мельчайшими деталями. В городе имелись тысячи подобных фонтанов. На следующем углу вода в фонтане изливалась из клюва орла, в других – изо рта теленка или головы Меркурия.

Излишек воды переливался из чаши фонтана и стекал в канавку, проделанную посередине улицы. Хотя это было несколько неудобно для пешеходов, но журчавшая в канавке вода уносила с собой бо́льшую часть мусора, небрежно выброшенного из лавок, а то и из окон верхних этажей. Частично благодаря этой искусной системе водоснабжения Рим был менее подвержен эпидемиям, которые являлись бичом других городов того времени[12].

Типичная уличная толпа. Так обстояло дело на улице Меркурия с неодушевленными предметами, но что представляли собой жившие на ней люди? Мудрый закон Юлия Цезаря запрещал обыденное использование колесного транспорта в городе с восхода солнца и до «десятого часа» (четырех часов пополудни), что стало просто благодеянием для пешеходов – из-за узости даже самых фешенебельных улиц. Тем не менее повозки, которым было позволено въехать в город ночью для доставки тяжелых строительных материалов для дома, возводимого для сенатора Руллиануса, пытаются теперь выбраться из города после разгрузки, как и телега, на которой затемно привезли муку для расположенной поблизости общественной пекарни. Порой можно встретить паланкин с девственной весталкой или одного из высших жрецов – он передвигается в колеснице, пользуясь предоставленной ему привилегией.

На улице тем временем бурлит повседневная жизнь, даже если не видно ни одной лошади. Сразу же бросаются в глаза десятки мужчин, которые, завернувшись в плотные тоги, яростно продираются сквозь толпу в самых разных направлениях. Сегодня мы бы подумали, что они опаздывают на поезд. Здесь же они являются «клиентами», которые обязаны с самого раннего утра посетить дом своего патрона, воздать ему почести и получить от него субсидию. Но в уличной толпе встречаются и самые разнообразные типы: множество мальчиков и девочек с неохотой плетутся в школы, самые бедные из них несут с собой вощеные пластины для письма; других, одетых побогаче, сопровождают степенные мужчины, педагоги, которые несут письменные принадлежности своих подопечных.

Снуют в этой толпе и молодые люди в скромных одеяниях, порой они бегут с головокружительной скоростью, расталкивая всех на своем пути; это рабы-посыльные знатных фамилий спешат выполнить поручения своих хозяев. Один из них, пробивая себе путь, оттолкнул локтем высокого и почтенного мужчину с поразительно длинной бородой, облаченного в длинную, но не безупречно чистую накидку, – греческого философа, держащего путь в некий особняк, где он будет, возможно, излагать теорию Эпикура перед каким-нибудь аристократом – любителем поговорить на отвлеченные темы. Сделав еще несколько шагов, мы видим белокурого германца в привычной ему, но диковинной здесь накидке из невыделанной шкуры волка; почти сразу же за ним идет рыжеволосый кельт в коротком клетчатом пледе; в толпе сразу же можно распознать и горбоносого араба из далекой пустыни, завернувшегося в белоснежное одеяние; следом за ним спешит улыбающийся негр с кожей цвета эбенового дерева, в пышной ливрее красного цвета с позолотой – возможно, посыльный какой-нибудь знатной матроны.

Частое использование греческого языка в Древнем Риме. Можно не сомневаться, что основная масса этой уличной толпы – уроженцы Италии, с их проницательными лицами, с оливкового цвета кожей, темными волосами, довольно невысоким ростом, изящные в движениях и излишне много жестикулирующие. Но в их разговорной латыни сплошь и рядом слышится много странных и непривычных идиом, того sermo plebis[13], к тому же перемешанного со словами из других языков который бы, наверное, заставил Цицерона перевернуться в своей могиле. Помимо этого, примерно один человек из каждых четырех, похоже, говорит на греческом языке – или изрядно исковерканном, или на чистом аттическом его диалекте. Если же мы посетим имение какого-нибудь вельможи, то услышим, что все его родные говорят на этом языке и, похоже, он им ближе латыни.

Все образованные римляне писали и говорили на греческом языке, в противоположность англичанам и американцам, которые и не подумают использовать в повседневности французский язык. Учебники, созданные на берегах Тибра, были написаны на несравненном языке Эллады, и только самые невежественные римляне не смогли бы понять обиходные фразы, сказанные по-гречески. Короче говоря, Древний Рим являлся двуязычным городом. Правивший в это время император Адриан оказался таким приверженцем языка и культуры Эллады, что недруги называли его «гречонком». Было похоже на то, что Афины и Коринф одержали победу над своими завоевателями.

Очарование и гнет улиц. По мере того как солнце поднимается над горизонтом, каждый клочок улицы все больше заполняется толпой, из кузницы начинает доноситься звонкий стук металла о металл, шум другого рода исходит из мастерской плотника. Если постараться различить все новые и новые звуки, исходящие с разных сторон, то со второго этажа до нас донесется голос, мощно декламирующий какой-то текст, – это начала свою деятельность школа риторики, и честолюбивый юноша громко обличает давно мертвого тирана Фалариса[14]. У стены своего дома, почти перегородив собою весь «тротуар», расположился неописуемого вида парикмахер, он сидит на стуле и обрабатывает свою покорную жертву большими клацающими ножницами. Рядом с ним примостился парнишка-поваренок, присматривающий за двумя жаровнями, на одной из которых кипит бобовая похлебка, а на другой истекают жиром маленькие колбаски. Вокруг них толпятся несколько человек, возможно, ремесленники или те, кому предстоит тяжелый рабочий день, они спешат насладиться обильным завтраком. Едва ли не касаясь едоков, протискивается крестьянин, погоняющий своего ослика, по бокам которого висят корзины, наполненные зеленью и овощами.

Шум на улице постоянно усиливается. Из соседнего переулка доносятся крики. Аукционер пришел конфисковать мебель обанкротившегося торговца, и мольбы несчастного возносятся к небесам. Все владельцы лавчонок вразнобой, но во всю глотку расхваливают свои товары, когда мимо проходит потенциальный покупатель. Вдруг раздается металлический лязг и бряцание оружия; расталкивая толпу, маршем проходит десяток солдат по пять в ряд, маршируя, они высокомерно не глядят по сторонам, зная, что им уступят дорогу, рядом с ними вышагивает их optio (заместитель центуриона). Их начищенные латы, блестящие шлемы вкупе с красными килтами, спускающимися из-под кирас, ясно дают всем понять, что это идут преторианцы, гордые своей принадлежностью к гвардии императора. Позолоченные щиты преторианцев заброшены за спину; их лязг заставляет рабов поскорее расступиться перед солдатами, а нерасторопных граждан Рима они расталкивают перед собой тупыми концами копий под высокомерные кивки офицера с широким красным плюмажем на гребне шлема.

Редко когда они маршируют без того, чтобы темп их шагов не задавала какая-то варварская музыка. В ней можно различить звуки кастаньет, труб, барабанов и систров (знаменитых бронзовых трещоток), под нее солдаты поют нечто столь же немелодичное. Размахивая руками с зажатыми в них тупыми мечами или стуча ими о легкие щиты, мимо нас двигается группа жрецов и жриц Кибелы, странной азиатской богини. Женщина, смуглокожая сириянка, крутится в неистовом танце, ее волосы летят в воздухе вокруг головы, жрецы богини, надувая щеки, дуют в свои инструменты. Все они шествуют в свой храм, чтобы провести там день в оргиях в честь богини.

Процессии, сопровождающие важных аристократов. Внезапно на улице наступает краткая тишина. Молодые люди в ливреях идут, занимая всю ширину улицы, размахивая белыми жезлами и крича: «Дорогу, дорогу для его превосходительства!» По толпе пробегает шепот: «Это претор[15] Фундинус!» Торговцы прекращают расхваливать свои товары. Все застывают на своих местах, а люди с головными уборами поспешно обнажают головы[16], поскольку претор представляет «величие народа Рима». Вслед за его viatores (расчищающими дорогу) следует целая группа облаченных в тоги его клиентов, предшествующая самому магистрату. Сам же претор восседает в голубом, украшенном кисточками паланкине, который несут восемь высоких каппадокийцев одинакового роста, идущих в ногу. Непосредственно перед паланкином шествуют два надменных ликтора, почетная стража, неся на плечах fasces (фасции – пучки перевязанных шнуром или стянутых ремнем вязовых или березовых прутьев[17]). Рядом с паланкином держался холеный человек греческой внешности – доверенный вольноотпущенник, выполнявший конфиденциальные поручения магистрата. Сзади следовали еще клиенты и целая свита рабов. Фундинус иногда отвечал кивком на непрерывные приветствия из толпы. Он сидел, качаясь на подушках паланкина, боковые занавеси были слегка отдернуты, так чтобы все видели пурпурное шитье на его парадной тоге. В руках он держал наполовину развернутый свиток – лучшая возможность вроде бы невзначай продемонстрировать народу свою книжную ученость.

Шествующей процессии претора, однако, встретилась другая – двигавшаяся ему навстречу. Сначала показалась большая свита красивых рабов, облаченных в коричневые одежды, причем каждый из них нес на плече ящичек или сверток; за ними следовала группа симпатичных рабынь-левантинок, одетых, правда, чересчур ярко. Вслед за ними коричневокожий мальчишка-слуга нес на руках прирученную обезьянку, за ним притворно улыбающаяся кельтская рабыня несла большую корзину, сквозь прутья которой можно было видеть небольшую и постоянно метавшуюся комнатную собачку. Следом шла прекрасная охрана из самых доверенных рабов и вольноотпущенников, некоторые из них несли музыкальные инструменты, а кое-кто небольшие шкатулки, по всей видимости, с драгоценностями. И наконец, в паланкине, который несли на плечах восемь рабов в легких красных ливреях, плыла сама знатная матрона – жена бывшего консула, мульти-миллионерка Фаустина.

Путешествующая знатная дама. «Ее великолепие» (Clarissima) тоже возлежала в паланкине на подушках, сохраняя на лице заученное выражение безразличия и скуки, позволяя всей улице любоваться шелковистым отливом ее вышитой накидки, драгоценным камнем в основании ее опахала из страусовых перьев, золотой пылью, которой служанки время от времени осыпали длинную волну ее каштановых волос, крупными жемчугами – ими были унизаны мочки ее ушей, шея и каждый палец. Женщина всего лишь совершала один из своих постоянных переездов от дворца на Виминале в одно из своих десяти пригородных имений. При этом она считала ниже своего достоинства путешествовать менее чем в сопровождении двух сотен рабов и вольноотпущенников. Вполне вероятно, что ее дед сам был вольноотпущенником; ну и что? – официальный статус сдается перед блеском золота.

Ликторы Фундинуса сняли с плеч свои фасции; носильщики поспешно опустили паланкин на камни улицы. Когда обе процессии остановились, магистрат поспешил подойти к паланкину знатной матроны. Фаустина явно была в хорошем расположении духа. Она изящно погладила претора по щеке перьями своего веера. Магистрат вернулся к своему паланкину и возлег на его подушки с улыбкой на лице – возможно, он получил приглашение на одну из частных вечеринок в Тускулуме[18], где должно было собраться изысканнейшее общество. Две процессии разошлись, так что носильщики едва не касались друг друга локтями, и улица снова обрела свой всегдашний плебейский вид.

Приветствия: традиционные поцелуи. Когда уличная толпа несколько редеет и можно рассмотреть отдельные типы прохожих и их лица, становятся заметны некоторые вещи. Прежде всего это взаимные приветствия – по отношению к тем, кто имеет удовольствие передвигаться в паланкине. Ни один житель Рима в дорогих одеждах не может проделать сколько-нибудь длинный путь, чтобы с ним не здоровались. Похоже, здесь все друг друга знают. Считается вполне вежливым поприветствовать недостаточно близкого знакомого возгласом «Ave!» («Привет!») или «Salve!» («Надеюсь, ты здоров!»), а когда он ответит тем же, закончить, добавив «Vale!» («Удачи!»).

Но куда более серьезным приветствием являются непрерывные поцелуи. Вот степенный пожилой римлянин в тунике с узкой красной полосой (символ принадлежности к сословию всадников) шествует по улице, сопровождаемый двумя нарядно одетыми рабами-подростками. Неописуемого вида оборванец проталкивается сквозь толпу к нему, хватает за руку, а затем звучно чмокает его в щеку. Без сомнения, губы мошенника покрыты грязью, а изо рта разит чесноком; однако для почтенного всадника было бы в высшей степени невежливо отстраниться от поцелуя. И нет никакой возможности увернуться от подобных непрерывных атак, разве что только передвигаться в паланкине. Поэт Марциал тщетно жаловался в своих стихах на знакомых, которые непременно хотели приветствовать его таким образом в декабре, «когда у них под носом висит настоящая сосулька». Даже императору приходилось покоряться этому обычаю, хотя подобное происходило исключительно в кругу избранных лиц – «друзей цезаря».

Толпы лентяев и паразитов. После более пристального изучения уличной толпы становится ясным еще одно обстоятельство – существование огромного числа бездельников. Толпы людей слоняются по улице туда и сюда, причем им явно нечем заняться. Ремесленничество и мелочная торговля, как будет показано позднее, ни в коем случае не считаются занятиями, достойными благородного человека, так что большинство римлян в поношенных тогах, будучи занесенными в списки на государственное вспомоществование, выдаваемое зерном, предпочитают жить в безделье, оттачивая свое остроумие, пресмыкаясь перед великими и охотясь за приглашениями на обед к ним, но ни в коем случае не желая заниматься честным трудом.

Большинство этих бездельников, как это ни странно, рабы. Среди громадных familia[19] знатных владельцев дворцов все обязанности распределены так, что обычный раб не занят работой большую часть дня. Поэтому он проводит свое свободное время, болтаясь по улицам города, играя по маленькой, пытаясь завести романы с такими же, как он, бесправными рабынями и выпрашивая подаяние, чтобы побывать в цирке или посмотреть состязания в амфитеатре. Количество лентяев не поддается исчислению. Даже в этот ранний час от столов в винном погребке доносится стук бросаемых костей. Другая группа бездельников мечет кости прямо на улице, под ногами пешеходов. Вообще-то римские законы запрещали азартные игры в общественных местах, но весьма занятые полицейские не успевали их контролировать. Рим, как весьма быстро понимал каждый сюда попавший, был в самой большой степени городом «паразитов». Завоевав значительную часть тогдашнего мира, он мог кормить орды двуногих, рабов и свободных, хотя те совсем ничего не делали для его процветания.

Игроки на улице, однако, сразу же прервали свое занятие, когда в винном погребке по соседству с ними возникла какая-то суматоха. Мальчишка-испанец попытался было стянуть кувшин вина – старого массенского, но емкость предусмотрительно прикрепили цепочкой к колонне. Когда он попытался порвать цепочку, хозяин заметил его; тут же раздался крик: «Держи вора!» Почти сразу же на месте происшествия возникли два широкоплечих человека, облаченные в кирасы и с небольшими стальными шлемами на голове. В руках они держали длинные шесты с острыми крючьями на концах, которые использовались при пожарах. Это были vigils[20] из состава городской стражи. Вора схватили и увели. При этом он всхлипывал и протестовал; ему предстояло ответить перед судом префекта города. Прежде чем игроки на улице смогли возобновить прерванное занятие, им пришлось встать и прижаться к стенам, чтобы дать проход погребальной процессии – флейтистам, профессиональным плакальщицам, завывавшим и заламывавшим руки в показной скорби, отпущенным на волю рабам покойного – с традиционными головными уборами, символизирующими их освобождение, скорбными родственниками, шедшими за похоронными дрогами; все они направлялись к погребальному костру, сложенному за городскими стенами.

Общественные афиши и уведомления. Едва игральные кости все же покатились по «тротуару» улицы, рядом с глухой стеной возник подросток с сообразительным лицом и куском красного мела в руке. «Это же Целер, распространитель объявлений!» – зашептались вокруг. Тут же за его спиной собралась толпа зевак, которые, отталкивая друг друга, стали читать появляющиеся из-под его руки буквы, складывавшиеся в объявление о гладиаторских играх:

В АМФИТЕАТРЕ ТАУРУСА ИГРЫ ЭДИЛА БАЛЬБА

С 12 по 15 мая

ФРАКИЕЦ[21] ПУГНАКС

из гладиаторской школы Нерона, уже три раза выходивший на арену, встретится с

МУРМИЛЛОНОМ[22] МУРАНУСОМ

из той же самой школы, столько же раз выходившим на арену.

ТЯЖЕЛОВООРУЖЕННЫЙ ЦИГНУС

из школы Юлия Цезаря, сражавшийся на арене восемь раз, встретится с

ФРАКИЙЦЕМ АТТИКУСОМ

из той же школы, проведшим четырнадцать боев.

Над ареной будут навесы от солнца.

«Euge! Euge! Браво, Бальб!» – восклицали предвкушавшие удовольствие бездельники, возвращаясь к своей игре, а Целер, закончив здесь свою работу, поспешил повторить объявление на другой улице.

Про игру в кости теперь можно было забыть. Но совсем не так обстояло дело с надписями на стенах, которые, как мы теперь знаем, покрывали почти каждый свободный участок штукатурки на стенах домов, выходивших на улицу. Некоторые из них представляют собой официальные уведомления об играх, о товарах, распродажах, сдаче в аренду жилья и т. п. Написаны они довольно искусно, хотя и с непонятными порой сокращениями, сделанными профессиональными писцами вроде Целера. Так, на одном из домов мы можем прочитать объявление, написанное большими красными буквами: «Сдаются, с первого июля, лавки с жильем наверху в квартале Арриус Поллио, принадлежащие Нигидиусу Марию. Обращаться к его рабу Примусу». Другая надпись рекламирует «термы Венеры, обустроенные для самых тонких знатоков, лавки, комнаты над лавками и жилища на втором этаже в жилище, принадлежащем Юлии Феликс»[23].

Настенные граффити. Гораздо интереснее тексты, нацарапанные обычными людьми: «Стены домов – это писчая бумага для бедных», как говорили позднее студенты в Риме. На штукатурке отражалась вся палитра чувств; порой эти надписи делали с большой заботой о форме и стиле, достойным инструментом, а иногда – просто ногтем пальца, углем или красным мелом. Подобных граффити было так много, особенно в местах, которые часто посещали римляне, что какой-то шутник прокомментировал это увлечение рифмованной надписью:

Мне интересно знать, о, стена,

Как твои камни могут вынести

Всю эту дурь, что на тебе

Начертана!

Все что угодно можно было прочесть даже на самом крохотном участке стены. Например, неуклюжие оскорбления, начертанные там, где обидчик сразу же мог их увидеть: «мерзкий негодяй», «наглый мошенник», «старый дурень», «надеюсь, ты скоро сдохнешь!», «чтоб тебя распяли!» – и это еще самые «нежные» пожелания. Но выражались и куда более дружественные чувства: «удачи тебе!», «здоровья тебе повсюду!», «счастливого Нового года и удач в нем!» и «чего бы я не сделал для тебя, любезный моему взору Люск» (часто к надписям добавлялось имя врага или друга).

Были здесь и любовные истории. Так, девушка пишет о том, что у нее на сердце: «Виргула – Терциусу: ты могущественное ничтожество», а деревенский простак шлет послание своей «личной» любовнице: «Смилуйся надо мной и позволь вернуться к тебе», молодая девушка едко дает кому-то отповедь: «Там, где властвует Венера, нет ничего правдивого», а веселый волокита заявляет: «Блондинка учила меня ненавидеть брюнеток, и я буду ненавидеть их, если смогу, – ведь любить их куда как проще!» Другой юноша страстно восклицает: «Моя дорогая Сава, пожалуйста, полюби меня!» И наконец, какой-то ревнивый поклонник разразился стихами:

И если кто-то будет пытаться

Оторвать от меня мою девушку,

То и в самых дальних горах

Негодяя сожжет моя любовь!

Но здесь нашлось место и для моралиста, которому более сподручно выражаться прозой. Кто-то глубокомысленно нацарапал: «Пустяковая болезнь, если не обращать на нее внимания, может развиться в серьезный недуг». Кроме того, есть тут и загадки, и детские рисунки – товарищей по играм, друзей, неприятелей. Особенно много «шедевров» популярных гладиаторов – раскрашены красноватой охрой или углем, порой исполнены с изрядным сходством, но куда чаще в манере всех детей во все времена, когда несколькими прямыми линиями намечены лоб и нос, а две точки должны изображать глаза. Школьники же выцарапали на стене строки из поэм Вергилия и Овидия, которые, похоже, совсем недавно вбили в них розгами их наставники.

Единственное, чего мы не сможем здесь обнаружить, – это предвыборные призывы, которыми исписаны стены всех привилегированных провинциальных или свободных итальянских городов, призывающие нас проголосовать за того или другого duumvir, ибо «он хороший человек», или провозглашающие, что «гильдия всех валяльщиков шерсти не будет голосовать за… кандидата в эдилы». Рим, увы, уже утратил свою свободу; город находился под отеческим управлением самого императора вкупе с сенатом, народные же выборы отошли в прошлое.

Уличная темнота и ночные опасности. Обычно римляне предупреждали приезжих не пытаться слишком долго испытывать терпение владельцев смежных лавок и не задерживаться на улице. О том же красноречиво говорят надписи, найденные над входами в лавки: «Нечего зря глазеть!», «Иди себе домой!» и чуть дальше, на стене дома: «Эй, ты! Что ты шатаешься тут без дела?» Ближе к полудню толчея на улице уменьшается – почти все совершают первый сколько-нибудь плотный завтрак, а потом ложатся отдыхать. Почти все лавки закрываются. Спустя некоторое время на улице снова появляется толпа, поскольку всякий приличный римлянин в это время считает необходимым побывать в общественных банях.

К четырем часам дня, однако, в лавках заканчивается работа, и их хозяева закрывают солидные ставни, стихает шум в мастерских, и даже самые скромные жители города готовятся к главному событию римского дня – обеду, порой начинающемуся даже еще раньше. После захода солнца улицы пустеют – там, где совсем недавно кипела жизнь, теперь царит едва ли не кладбищенская тишина. Уличного освещения не существует. Люди стараются не выходить из дома, разве что в компании друзей или рабов, которые несут светильники или факелы. Нелишне в таком случае прихватить с собой и тяжелую дубинку; поскольку, несмотря на городскую стражу, на улицах все еще много воров, головорезов и даже отъявленных бандитов, так называемых кинжальщиков (siccarii), привыкших сразу же требовать у случайных прохожих «деньги или жизнь». Порой и плюющие на закон молодые люди из благородных семейств находят извращенное удовольствие (как Нерон со своими дружками) в том, чтобы шататься по ночным улицам и избивать безобидных и плохо вооруженных бедняков.

Неудобства жизни в Риме. Жители Рима могут рассказать вам, что идущего по ночной улице путника вполне может огреть по голове случайная плитка, соскользнувшая с крыши дома, или, что не так опасно, но куда более неприятно, его могут окатить ведром помоев, беззаботно выплеснутых на улицу с верхних этажей. После захода солнца вам придется научиться спать под непрестанное громыхание телег с древесиной, кирпичами, строительным камнем, цементом и всеми видами продовольствия, которые надо завезти в город для следующего торгового дня. Все это только часть тех нескончаемых неудобств жизни в Риме, наряду с кварталами убогих доходных домов, опасностью обрушения подобных зданий, неожиданными разливами Тибра, частыми пожарами, повсеместными толпами людей и мучительной невозможностью уединения.

Подобные сетования бесконечны. «Школьные наставники поутру; зернотерки ночью; а молотки медников и днем и ночью» – сколь часты и обычны такие стенания в поэмах Марциала или Ювенала. И они, подобно всем другим, поначалу боготворят тихую, простую жизнь в маленьких городках Италии – но все-таки остаются жить в Риме. Громадный город с его многолюдством, бесконечным разнообразием дурного и хорошего, необозримой палитрой человеческих интересов и человеческих же судеб удерживает их при себе, как завораживает и множество других смертных. Все они несчастливы, пока живут в Риме; но еще более несчастливы, когда не могут вернуться в него.

Таков всего лишь внешний вид типичной улочки на склонах Эсквилина. Теперь нам предстоит зайти в жилища римлян, сначала побывать в insula, большом доходном доме для людей небольшого достатка, а затем познакомиться с куда более элегантным domus – резиденцией магната.

Глава III

Каморки бедняков и хоромы знати

Большие Insulae (инсулы) – доходные дома. Возможно, люди последующих эпох полагали, что большинство римлян обитали в огромных мраморных дворцах, разгуливая по просторным залам среди высоких колонн и роскошных фонтанов. Увы, в отношении самой большой части жителей Рима дело обстояло с точностью до наоборот. Перепись населения сообщала, что «в городе имеется около 44 тыс. многоквартирных доходных домов (insulae) и всего лишь около 1750 отдельно стоящих «особняков» либо дворцов (domus)»[24]. Эти цифры всего лишь указывают на то, что ошеломляюще бо́льшая часть «облаченных в тоги владык мира» (говоря словами Вергилия) обитала в многоквартирных домах.

Принимая во внимание чрезвычайную скученность населения города, нельзя прийти ни к какому другому выводу, поскольку Рим есть Рим. Было чрезвычайно выгодно заниматься строительством этих громадных нескладных «островов», больших многоквартирных доходных домов. Повсюду вокруг города можно было видеть бригады рабочих, замешивающих бетон, из которого по большей части и создавались строительные конструкции, или обтесывающих деревянные формы, где бетон застывал; были и бригады, сносившие здания и вывозившие из города обломки начинавших разрушаться инсул. Подобная деятельность требовала значительного вложения капитала. Почти каждый сенатор имел своего доверенного предпринимателя, который этим и занимался, получая доходы со строительного бизнеса, а понятие «риелтор» также было хорошо известно в римском обществе.

Совершенно справедливыми оказывались многочисленные сетования на то, что большинство инсул были построены наиболее дешевым способом и поэтому являлись крайне опасными для проживания, по крайней же мере темны, грязны и не имели никаких санитарных устройств. Само слово insulae[25] предполагало, что доходные дома должны были строить так, чтобы вокруг со всех сторон имелось свободное пространство. Древние законы двенадцати таблиц[26] (450 г. до н. э.) требовали отставлять ambitus – проход как минимум в два с половиной фута с каждой стороны такого дома, но это установление беспечно игнорировалось вплоть до тех пор, пока большой пожар при Нероне не заставил правительство решительно потребовать от строителей соблюдать разработанные им нормы. Но даже и после этого такие доходные дома зачастую имели вокруг себя со всех сторон ничтожные темные проулки, в которые порой даже не мог протиснуться общественный уборщик мусора.

Такое стремление использовать для застройки каждый клочок земли гармонично сочеталось с попытками возводить как можно более высокие здания. «Огромные размеры Рима, – писал Витрувий[27] около 1 г., – требуют устройства здесь громадного населения, но, поскольку площадь города недостаточна для размещения их на уровне земли, природа этого процесса требует от нас возносить их выше в воздух».

В Древнем Риме, разумеется, не было общественных лифтов; более того, бетон как материал не позволял возводить безопасные высокие здания без принятия особых мер предосторожности. Возводимые на узких улицах высокие здания перекрывали свободный доступ на улицы как света, так и воздуха. Тем не менее интересы владельцев недвижимости заставили последних возмутиться, когда Август ограничил высоту возводимых доходных домов 70 футами. Адриан принял еще более строгие меры, постановив, что, если владелец жилья позволит довести его до аварийного состояния, то он должен либо продать его, либо перестроить надлежащим образом. При всем этом многие инсулы представляли собой высоченные трущобы, готовые рухнуть при первом же наводнении или землетрясении.

Типичная инсула. На улице Меркурия, на которой мы только что побывали, расположена самая обычная инсула, построенная около 40 лет тому назад и поэтому преданно названная в честь правившей тогда династии – Flavia Victoria. Она принадлежит вдове богатого всадника Гая Мацера и эксплуатируется ее доверенным управляющим с глазами рыси, который стоит во главе всего ее имения. Несмотря на то что эта инсула считается более надежной по сравнению со своими соседками, ее обитатели жалуются, что верхние этажи построены в основном из дерева, что чревато опасностью пожара, а одна из внешних стен покрыта трещинами так обильно, что ее пришлось подпереть снаружи несколькими мощными деревянными брусьями.

Flavia Victoria чуть ниже установленной законом высоты – пятиэтажная. На улицу из нее открываются окна и двери лавчонок обычного типа, и имеются несколько отдельных входов, отделанных колоннами, которые ведут к нескольким более просторным комнатам второго этажа; однако большинство жителей, снимающих комнаты в этой инсуле, пользуются центральным входом, за которым присматривает портье.

Пройдя сквозь эту дверь, они оказываются в довольно большом внутреннем квадратном дворике, на который выходят почти все окна комнат верхних этажей. Во дворике даже есть фонтан, но мощение вокруг него довольно скользкое и грязное. Здесь постоянно вертится много полуголых малышей, затевающих шумные игры. Многие из окон (как и те, которые выходят на улицу) оснащены балконами, на которых в простых деревянных ящиках красуются цветы. Голубое итальянское небо и яркие солнечные лучи, падающие на вымощенный плитами двор, делают имевшуюся здесь грязь и выцветшую желтую штукатурку стен не очень надоедливыми. Даже многочисленные блохи воспринимаются менее трагично среди живописного окружения и в мягком средиземноморском климате.

Квартиры в инсуле. Со двора несколько лестниц, чаще всего темных и сырых, ведут в жилища верхних этажей. Flavia Victoria считается довольно большой инсулой, и, подобно европейским многоквартирным домам более поздних времен, собрала под своей кровлей представителей самых разнообразных социальных слоев. В более просторных апартаментах первого этажа помещения более комфортабельны, и в каждой отдельной квартире имеется целый ряд комнат – гостиная, столовая, кухня, спальни и проч., причем некоторые из них не слишком велики, но вполне достаточны для скромного хозяйства с десятком рабов. Стены там украшены яркими фресками, а полы покрыты искусной мозаикой. Подобные апартаменты высшего класса могли приносить их владельцу доход в 10 тыс. сестерциев (около 400 долларов), а довольно много наиболее роскошных комнат сдавались и за более высокую плату[28].

Размер арендной платы был тем ниже, чем выше располагалось само жилище. На втором этаже здания располагались довольно небольшие помещения; порой в квартире были только гостиная и несколько более тесных каморок. Соответственно по арендной плате жильцов различалось и их положение в обществе; так что между преуспевавшим торговцем зерном с третьего этажа и работягой – мастером кирпичного завода, проживавшим на четвертом, где арендная плата составляла только 2 тыс. сестерциев в год (80 долларов), не могло быть практически никаких социальных контактов.

Чердачные «апартаменты» и их бедные обитатели. Но и у этих двоих оказывалось нечто общее – презрение, с каким они относились к тем потрепанным жизнью созданиям, которые тяжело плелись к грязным, кишащим паразитами спальным отсекам на пятом или шестом этажах, находившихся под плитками крыши, немилосердно раскалявшимися солнцем. Если мы рискнем войти в каморку неудачника Кодруса, бедного банщика, то увидим «кровать, слишком маленькую даже для карлика Прокула, мраморную плиту, заменяющую стол, на которой стоят шесть маленьких чашек для еды и маленькая чаша для питья, статуэтка Хирона[29] (все, что осталось от фамильного наследства) и коробка со старыми книгами на греческом языке, изгрызанными неграмотными мышами»[30].

Тщетно Кодрус и его жена жаловались управляющему, что старая крыша может в любой момент рухнуть на них. Тот только смеялся да советовал им «спать спокойно», хотя крыша угрожала обрушиться каждую ночь. Существовала еще одна опасность – в комнатах нижнего соседа в любую минуту мог вспыхнуть пожар, и тогда, например, если бы они спали, то не смогли бы выбраться из дома.

Подобные бедные квартиранты никогда не задерживались надолго в одном и том же месте. В Риме – городе озлобленных искателей квартир – первое июля (календы месяца) стал днем регулярных переездов. Каждый квартиросъемщик, который не мог или не хотел платить квартплату, должен был освободить снимаемую им каморку и искать еще более дешевую и убогую халупу. По улицам тогда тянулись бесконечные семейные процессии, тащившие свой бедный домашний скарб. Бессердечные сатирики издевались над их положением, повествуя, как глава такой семьи был вынужден съезжать с квартиры и тащиться по улицам, сопровождаемый «своей красноволосой женой, седой матерью и великаншей-сестрой». С собой они несли «кровать о трех ногах, стол о двух ногах, светильник, чашку из рога, ржавую жаровню, несколько треснутых тарелок, пару корчаг с затхлой соленой рыбой», а также пару корзин с сыром и луком и «сосуд с оливковым маслом, принадлежащий матери этого бедняка и используемый старой каргой для притираний».

Такие несчастные плебеи, разумеется, могли порой обмануть кое-кого из агентов домовладельцев в окраинных кварталах города и упросить сдать им какую-нибудь каморку на чердаке, внушив тому тщетную надежду, что они смогут все же заплатить квартплату. «Но на самом деле, – говорил управляющий, пожав плечами, – их место – под мостом Арицины, приюте нищих».

К сожалению, значительная часть жителей Рима оказывалась лишь немногим благополучнее членов описанной семьи. Бедность царила повсюду. Существовало множество зловонных инсул, в которых значительная часть жильцов не могла быть уверена в том, удастся ли им завтра пообедать. Тем не менее о них заботились; как мы увидим далее, правительство старалось принимать меры, чтобы в столице никто по-настоящему не голодал. Кроме того, там находилось столько бесплатных цирков и арен для гладиаторских боев, что человек вполне мог отвлечься от своих забот; имелась великолепная система водоснабжения, а жаркое итальянское солнце позволяло не тратиться на обогрев жилищ. Бедность в Риме поэтому не была связана с тем острым страданием, которое испытывали люди, жившие на севере.

Тем не менее даже самый удачливый обитатель инсулы, возможно, мечтал о том, когда исполнится его самое заветное желание: «Когда же я смогу выбраться из этой cenacula (квартира) и перебраться жить в domus?»[31]

Сенаторский «особняк» domus (домус). Публий Юний Кальв, сенатор из старинного рода, жил в особняке, надменно возвышавшемся неподалеку от вершины Эсквилина. Дом находился в самом начале улицы Меркурия и нависал над черепичной крышей скромной инсулы Flavia Victoria.

Хотя Кальв и относился к высшему слою древнейшей аристократии, но не отличался особым богатством. Он не обладал, подобно некоторым из своих друзей, несколькими городскими домами, владельцы которых часто переезжали из одного в другой в зависимости от сезона и своего настроения. У него были только четыре сельские виллы, одна из которых располагалась далеко на севере у итальянских озер, другая – среди холмов Этрурии[32], третья – совсем недалеко от Рима, четвертая же – на восхитительном побережье Неаполитанского залива. Его городское жилище, далеко не такое роскошное, как домусы многих сенаторов, а то и всадников (второе после сенаторов аристократическое сословие), даже не могло сравниться по великолепию со многими особняками богатых выскочек-вольноотпущенных. Тем не менее этот изысканный дом, которым владели многие поколения семейства Кальвов, был переполнен фамильным достоянием. Кальв, в отличие от многих своих коллег-аристократов, был счастливо женат и наслаждался семейной идиллией вместе с двумя сыновьями-подростками и дочерью. Для них совершенно достаточной считалась familia, состоящая всего только из 150 рабов, хотя благородная Грация, супруга сенатора, и жаловалась своему мужу, что такое число неприлично мало.

Фамилия Кальв в самом деле была весьма древним родом в Риме, который постепенно превращался в город выскочек. Предки Публия много столетий жили на Эсквилине, и их домус много раз перестраивался. В эпоху Пунических войн[33] он, вероятно, состоял только из одного центрального атрия с отверстием в сводчатом потолке, дававшем доступ свету и выход дыму очага, и нескольких темных комнат, радиально расходившихся от большой гостиной. Этот зал справедливо называли «черным местом» (ater) – от сажи, которая образовывалась от горевшего посередине очага, – она оседала и постепенно затвердевала на стропилах. Стены его были сложены из камня, пол был выложен каменной плиткой, а то и просто представлял собой утоптанную землю, а крыша была крыта соломой или тростником. Такой дом мог вместить достаточно много детей и относительно немного слуг сенатора, который способствовал унижению Карфагена.

План большой резиденции. Нынешний дом сенатора весьма отличается от того прежнего домуса – это становится ясно сразу, как только мы минуем высокие ионические колонны, которыми украшен вход в него. Тем не менее план бывшего жилища не совсем исчез в этом широко раскинувшемся поместье. Римский дом всегда остается (как и греческий) по своей сути типично южным жилищем, построенным вокруг двора, откуда он и получает освещение, поэтому здесь и не придают особого значения выходящим на улицу окнам. Зато теперь старая гостиная расширилась до размеров внушительного залитого светом зала, в который солнечные лучи проникают не через дымовой волок, но сквозь обширное отверстие в сводчатом потолке. Комнаты, расходящиеся от зала, увеличились в числе и стали значительно больше в размерах. Затем через серию переходов мы попадаем во второй подобный зал, но еще больше и прекраснее, к которому примыкает также целый ряд соединяющихся с ним помещений.

В таком доме главные апартаменты находятся на первом этаже, на втором – помещения, где размещаются работающие в доме рабы, позади жилища имеется сад. Каждый до-мус строили по индивидуальному плану его владельца, но в соответствии с общей схемой – с двумя главными залами (так же, как для каждого особняка последующих цивилизаций будут необходимы главный зал и парадная столовая).

Эксперты по недвижимости оценивали особняк Кальва примерно в 3,5 млн сестерциев (скажем, 140 тыс. долларов)[34]; однако в городе имелось немало домов более богатых сенаторов, стоивших раза в четыре дороже. Эти здания выходили фасадами на улицы, где по понятным причинам не было лавок, а все соседи либо принадлежали к сословию всадников, либо являлись очень богатыми вольноотпущенниками. Городские дома не тянулись в высоту, подобно инсулам, большинство из них имели всего два этажа: на первом вместо окон были проемы, похожие на смотровые глазки, прорезанные в мощной оштукатуренной стене; на втором куда бо́льшие окна защищали мощные решетки. Необходимость такого обустройства частично можно понять из предостережения, висевшего при входе:

«РАБАМ НЕТ ВХОДА В ДОМ БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ ХОЗЯИНА, НАКАЗАНИЕ – 100 УДАРОВ».

Вход в резиденцию сенатора. Парадный вход в особняк, безусловно, впечатляет. Колонны по обе стороны от входа сделаны из серебристого мрамора. Пройдя между ними, попадаешь в вестибюль, значительных размеров предварительное помещение, отделанное по стенам изысканными пилястрами. Сейчас в нем толпятся клиенты сенатора. Затем посетитель приближается к дверям в ostium (остит) – переднюю. Двери эти широко открыты, но каждый намеревающийся войти в них тщательно изучается. Если возникает какая-то неопределенность, он даже может быть остановлен на входе janitor, доверенным рабом хозяина дома, который сидит при входе. Рядом со многими такими рабами могла находиться еще и свирепая собака, но в нашем случае это лишь выложенное мозаикой на полу ее изображение с надписью под ним: «CAVE CANEM» («Берегись собаки»). Поверх входа, однако, висит позолоченная клетка с прирученной сорокой, которая гортанно произносит «Salve! Salve!» («Привет!»), когда посетитель входит в атрий.

Атрий и вид сквозь него. В ту самую минуту, когда мы входим в атрий, нас поражает контраст между пыльной грязной улицей и внутренним убранством особняка. Если никто из домочадцев или клиентов не загораживает нам взор, то мы можем ясно обозревать всю перспективу дома – от входа до зелени сада. Прежде чем сделать первые шаги, обведем взглядом этот великолепный двор, выложенный изысканной мозаикой, с четырьмя элегантными коринфскими колоннами розового мрамора, поддерживающими сводчатый потолок, сквозь отверстие в котором изливается столб солнечного света. В основании последнего искрится брызгами изысканный фонтан, в котором бронзовые тритоны и танцующие нимфы пускают струи воды в белый мраморный бассейн, заполненный водными растениями. Вдоль стен атрия и у каждой из нескольких выходящих в него дверей стоят бронзовые или мраморные статуи, возвышаясь на украшенных резьбой пьедесталах.

Многие дверные проемы, через которые виден этот элегантный зал, закрыты тяжелыми занавесями из материи шафранного, пурпурного, оливкового или голубого цветов, причем расцветка подобрана таким образом, чтобы гармонировать с тоном мрамора, из которого сделаны колонны. Там, где стены не облицованы мрамором, они покрыты изысканными и великолепно расписанными фресками – о которых мы еще поговорим. На особых почетных подставках стояли предметы искусства, ценные безделушки, сосуды на трех ногах, вазы, чаши, военные трофеи. Напольная мозаика (задержимся на некоторое время, чтобы рассмотреть ее) своей красотой превосходила любой ковер. Из разноцветных камней были выложены целые галереи картин, изображающих походы Александра Македонского. На другом участке пола такие же мозаики иллюстрировали легенду о Персее. Солнечный свет, разливающийся от фонтана, сияние мрамора, великолепие фресок – все это, сливаясь воедино, создавало эффект, который ошеломлял.

Комнаты в глубине и перистиль. В глубине атрия находился кабинет хозяина дома tablinum (таблиний) – очень большая ниша, богато украшенное помещение, где он мог принять гостей, пришедших к нему по сугубо деловым вопросам.

Однако это помещение да еще атрий – единственные общественные помещения во всем особняке; подлинные спальни скрываются за их стенами, хотя как дань старым традициям символическое брачное ложе хозяина и хозяйки дома стоит у задней стены таблиния. Тяжелые занавеси тянулись вдоль широких проходов (fauces), которые вели во второй двор – peristylium (перистиль).

Здесь атрий повторялся – но в куда более изысканном и проработанном варианте. Имелся еще один огражденный колоннами двор, но сами колонны, сделанные из редкого мрамора с голубыми прожилками, располагались выше. Плотный занавес покоился на толстых тросах, готовый укрыть хозяев от горячих лучей солнца. Прямо под отверстием в потолке для света и воздуха находились второй фонтан и зеленый газон (frigidarium) с большой клумбой ярких редких цветов и несколькими тропическими деревцами. Виден был еще один строй статуй.

Под длинной четырехугольной колоннадой вокруг двора были расставлены глубокие мягкие лежанки, простые кресла, небольшие столики и другие аксессуары фешенебельного существования. Поверх колонн и следующих за ними комнат покоилась ажурная позолоченная решетка, увитая вьющимися растениями. Так что лучи солнца, проникая сквозь нее, доходили до колоннады ослабленными в своей яркости и приятным глазу полусветом заливали ниши и укромные уголки у стен перистиля.

Столовая (triclinium) и домашний алтарь. Из второго двора налево и направо открываются двери, ведущие в спальни хозяина и хозяйки дома, а также их детей, старших слуг и гостей. Эти комнаты довольно малы, но все их стены искусно расписаны фресками.

Но куда важнее этих комнат большая столовая triclinium – триклиний. Друзья Кальва когда-то посоветовали ему переделать свой особняк и на его северной стороне построить столовые – особую «летнюю» и теплую «зимнюю»[35].

Однако его довольно большой триклиний изящно отделан: его украшают пилястры гиметского[36] мрамора, искусно высеченные из камня статуи, буфеты с редчайшими старинными блюдами, а потолок сделан из слоновой кости, покрытой резьбой, причем он устроен так, что мог быть частично открыт в самый разгар праздничного ужина, чтобы опустить на пирующих гирлянды цветов или распылить благовония.

В самой глубине особняка есть также небольшая комнатка для завтраков и особый зал (oecus) для демонстрации еще одного собрания предметов искусства, также там находятся библиотека, личная ванная комната хозяина, о которых будет рассказано далее. В глубине же перистиля расположена одна из самых важных комнат всего дома – кухня (culina), где сейчас готовит обед умелец повар, одно из тех приобретений, которым по праву гордится Грация, старающаяся возместить его искусством тот печальный факт, что у нее «только одна столовая».

Вне перистиля посетитель или гость может заметить нечто, напоминающее миниатюрную часовню или алтарь. Перед фасадом этого храма, представленного рядом колонн, сооружен некий род стола, на котором стоит несколько маленьких фигурок прекрасных сказочных существ обоих полов. Это семейные lares, почетные хранители древнего дома Кальвов. Ныне они стоят в атрие, но, даже будучи в более поздние времена перенесены в частный перистилий, они не перестают хранить дом. Хотя Кальв и обсуждал с одним своим другом-философом вопрос: «В самом ли деле они являются богами?», но тем не менее никогда не забывал воскурять утром и вечером благовония на маленькой жаровне, стоявшей перед фамильными ларами. В кухне также есть вторая ниша и еще один набор ларов – там боги «получают» кусочки еды и простодушные молитвы от всех слуг, куда более искренние, чем от сановного общества в перистиле.

Сад и жилища рабов. Другой проход, рядом с кухней, выводит нас туда, куда никогда не достает взор вошедшего в атрий, – к заднему саду у высокой стены. Земля слишком дорога в Риме для Кальва, и он не может позволить себе ничего большего, чем короткую посыпанную гравием дорожку под сенью нескольких старых деревьев, однако искусные рабы-садовники превратили этот клочок земли в то, что спустя несколько веков будет названо «японским стилем». Здесь протекает миниатюрный ручеек, каскадами изливаясь в небольшой бассейн, в котором плавают прирученные миноги, и растут небольшие пинии, создавая видимость крошечного леса. Широкая мраморная скамья покрыта подушками, стоящая рядом статуя танцующего Пана, кажется, приплясывает под журчание ручейка и шелест листвы от налетающего ветерка – все это делает суматошную, заполненную толпой улицу и грязные чердаки Flavia Victoria лежащими где-то далеко-далеко. Хотя на самом деле до нее можно добросить камень.

Но где же Кальв держит всех своих рабов? Без всякого сомнения – в до предела переполненных жилищах второго этажа, куда можно было бы заглянуть с верхних площадок колонн, окружающих перистилий. Даже благородные римляне проводят очень мало времени в своих комнатах и довольствуются совсем небольшими спальнями. Для рабов же существуют еще более тесные жилища, нечто вроде «спальных карманов», со всей справедливостью именуемых «клетками» (cella), в которых имеются лишь стул, одеяло и тонкий матрац на полу для всех, кроме высших слуг.

Под домом расположены обычные подвалы для хранения припасов. Где-то здесь же есть и карцер, тесная комнатка с решетчатым окном, мощной, запирающейся снаружи дверью и цепями с кандалами, вмурованными в стены. Редко случается день, когда здесь не побывает хотя бы один из столь большой familia рабов.

Полы и окна. Расспросив об отдельных моментах строительства такого особняка, мы узнаем, что подобно большинству римских домов он построен из бетона, отделан снаружи кирпичом или крупнозернистым камнем, а его внутренние стены покрыты мраморной плиткой или расписаны фресками. Потолок тоже сделан из кирпичной плитки, полы в непритязательных помещениях, где нет необходимости выкладывать их мозаикой, частично оставлены бетонными, а частично засыпаны крошеным камнем или плиткой и уплотнены трамбовкой (pavimentum). Две или три комнаты, использующиеся зимой, имеют особое и дорогое устройство – часть полов в них выложена толстыми плитками со сквозными полостями. По этим полостям в холодное время года циркулирует горячий воздух из печей – так же, как это делается в термах[37].

Не так много можно сказать об окнах этого особняка. Они по большей части открываются во внутренние дворы, к тому же их мало, и многие комнаты, в особенности же отведенные для проживания рабов, неприятно темны. Впрочем, когда наступает долгий и жаркий летний сезон, это обстоятельство воспринимается куда легче. Большая часть окон закрывается только решетчатыми ставнями, поворачивающимися на петлях. Ставни довольно искусно украшены, однако, когда они закрываются, в помещениях наступает рукотворная полутьма.

Комнаты хозяина и хозяйки дома обустроены гораздо лучше. Окна представляют собой закрепленные в деревянных рамах бронзовые решетки, в которые вставлены небольшие кусочки стекла. В эту эпоху еще не умели получать совершенно прозрачное стекло, но все же оно пропускало довольно много света, так что эти комнаты весь долгий световой день были залиты мягким рассеянным светом. Другие состоятельные владельцы особняков вставляли в окна полупрозрачные пластины талька (мягкий магнезиевый силикат), но подобное решение вряд ли можно считать приемлемым. Оконные стекла, входившие в более-менее широкое употребление, постепенно совершенствовались по мере того, как стеклодувы осваивали новые способы производства и учились создавать более прозрачный материал.

Фрески, прекрасные и бесчисленные. От собственно дома вернемся к его отделке и мебели. О применении мраморных колонн и облицовке мраморными плитами уже упоминалось не раз. Римские предприниматели постоянно «прочесывали» Африку, Египет и Грецию, а также саму Италию в поисках вышедших на поверхность земли каменных сокровищ[38]. Даже этот частный особняк семьи Кальвов гордился зелеными и черными монолитными опорами, а также резной отделкой сводов.

Там, где глаз не радует сияние полированного мрамора, взор гостя почти наверняка привлекут яркие фрески. Они, по сути, являются римскими обоями. Даже в беднейших инсулах мы можем встретить их – совершенно затасканные изображения, кричаще яркие, сработанные не художником, но намалеванные ремесленником. Но даже в таком виде они не лишены определенной декоративной красоты, количество же их было просто неисчислимо[39]. В жилищах скромного люда настенная роспись зачастую представляла собой колонны, нарисованные на стене, с садом и простирающимися за ним ландшафтами, так что квартиранты могли считать, что они любуются пейзажами, доступными наяву только богачам.

Качество множества фресок в особняках зажиточных горожан часто приближалось к истинным шедеврам изобразительного искусства. Говорить о разнообразии их типов и истории развития можно бесконечно, но достаточно констатировать, что их декоративный эффект впечатлял. Стены некоторых комнат были покрыты разнообразными яркими изображениями и узорами – балконы, карнизы, гирлянды фруктов и цветов, увитые ими колонны, летящие ангелы и девушки. Одну из комнат расписали картинами всевозможных ремесел и профессий; вот только в кузницах работали амуры, они же давили виноград в винных прессах, а потом торговали вином на рынках. На фресках в будуаре Грации изображались невесты, украшающие себя перед свадьбой, и сцены любовных свиданий. В триклинии, в соответствии с назначением комнаты, на стенах красовались элегантные натюрморты – рыбы, фрукты, птицы; а перистиль и атрий были расписаны тщательно изображенными ландшафтами, сценами из греческой мифологии, а также целой серией картин, описывающих странствия и приключения Энея[40]. Картины не имеют рамок, но искусное применение красочных линий, расписных колонн и архитектурных элементов позволяет обособлять каждый представленный сюжет.

Краски всех этих фресок очень яркие, но они никогда не режут глаз зрителю. Если стены не покрыты росписью или мрамором, то они светло-коричневой или светло-серой расцветки; если же мрамор колонн не является натурально затемненным, ему обязательно придан легкий нейтральный тон, хотя нижняя треть их обычно окрашена в ярко-красный или желтый цвета.

Многочисленные статуи, расставленные в доме, телесного цвета, а их драпировка немного другого оттенка. Возможно, если бы их расставили на открытом пространстве, то под яркими лучами солнца такое цветовое решение показалось бы варварским и вызывающим, но мягкое световое сияние в атрие и перистиле, рассеянное их сводами, создает эффект изумительной красоты – очаровывающий и умиротворяющий.

Обилие статуй и предметов искусства. Посвятив так много места описанию настенных росписей, обратимся теперь к статуям. Особняк, похоже, просто кишит рабами, но все же они не превышают своим числом скульптуры из бронзы и мрамора. Многие из статуй представляют собой хорошие копии самых известных шедевров греческих мастеров. Стоящий в атрие великолепный атлет скопирован с оригинала работы Праксителя; Пенелопа из перистиля – точная копия шедевра Скопаса. Многие другие – просто изящные и декоративные, но менее претенциозные работы их учеников или последователей, зачастую немного упрощенные в отдельных деталях умными копиистами.

Общее количество предметов искусства в подобном доме воистину неисчислимо. Ножки и ручки кресел, а также каждая шарообразная деталь и завиток мебели украшены резьбой, выполненной с удивительным мастерством. Любая самая обычная безделушка и даже предметы повседневного обихода являли собой воплощенную красоту. В триклинии целая серия статуэток иллюстрировала собой миф о Бахусе – здесь был представлен сам бог, пьяный Силен, сатиры, вакханки и все остальные спутники бога вина и веселья. Значительная часть греко-римской мифологии представлена в статуях, статуэтках и барельефах, а также во фресках, в изобилии украшавших особняк и сад возле него.

Семейные скульптурные портреты. В доме, однако, есть большой подбор скульптур в атрие, которые не несут на себе никаких следов греческого влияния. Это скульптурные портреты членов рода Юнии Кальвы. Они расставлены вдоль одной из стен; здесь представлены наиболее уважаемые члены этого древнего рода с тех пор, как скульптура вошла в число изящных искусств Рима.

Это целая галерея холодных, строгих и крайне энергичных лиц. В атрие представлено (правда, несколько изъеденное временем) целое домашнее собрание предков, начиная с того жестокого старого Кальва, бывшего легатом у Сципиона[41] при Заме[42]. Выделяется резкий профиль его праправнука, бывшего претором при Сулле; недалеко от него можно видеть более утонченные и интеллигентные черты названного в его честь внука, который заслужил благодарность Октавиана в сражении при Акциуме за отважные действия его биремы, а после этого стал известным правителем Сирии; здесь же привлекает внимание и высокий лоб отважного стоика – деда нынешнего владельца особняка, открыто ставшего в оппозицию к Нерону и хладнокровно вскрывшего себе вены, когда в доме появился центурион с повелением тирана сделать это. Здесь также представлены и скульптурные портреты нескольких известных женщин семьи, в том числе той Юнии, что была наперсницей императрицы Ливии[43].

Кроме всех этих предков, здесь имеются и скульптурные портреты нынешнего хозяина особняка Публия Кальва, его жены Грации и троих его детей. Все они отличаются высочайшим правдоподобием и совершенным отсутствием лести. Поскольку мода на женские прически довольно часто менялась, прическа Грации выполнена в виде отдельной детали и сделана съемной, чтобы в случае изменения стиля укладки волос портрет можно было быстро сделать соответствующим моде. У юного Секстуса, второго сына, вчера был день рождения, его бюст до сих пор увенчан венком; гирлянда цветов также украшает бюст и Гнея Кальва, брата Публия, который недавно умер, будучи пропретором[44] в Бетике (Южной Испании).

Посмертные маски (imagines). Вид этих портретов постоянно побуждает юных Кальвов быть достойными длинной когорты своих благородных предков, однако у них есть и еще более значимое сокровище. Неимоверно богатый вольноотпущенник Ведий, живущий несколько дальше на той же улице, отдал бы 20 млн сестерциев за социальное преимущество, воплощенное в обладании большим шкафом, оплетенным позолоченными и бронзовыми полосами, который стоял в таблиние особняка Кальвов. В нем тщательно снабженные табличками хранятся несколько десятков посмертных восковых масок, со временем почерневших, несколько оплывших и в настоящее время достаточно неприятных, но снятых в то время, когда почтенные члены этой семьи обретали последний покой.

Многие из них восходят еще к тем временам, когда в Риме стали делать скульптурные портреты. В собрании дома Кальва есть, например, маска того его предшественника, который помог быть избранным на консульство[45] плебеям, а также того предка, который поддерживал в сенате Агриппу Клавдия, когда тот отклонил предложения льстивых посланников Пирра. Когда же всякие выскочки начинали сожалеть о былой «славе благородных», Кальву всегда было достаточно поднять голову и сказать: «Разве у нас нет ничего, чем мы могли бы гордиться?» Несколько позже мы выясним, как восковые imagines совершенно открыто снимались во время публичных похорон.

Ложа и как они обычно использовались. Человек, однако, не может сидеть или лежать на статуях или скульптурных портретах, поэтому особняк был в изобилии обставлен обычной мебелью. Надо сказать, что вообще римляне предпочитали полулежать в тех случаях, когда люди последующих эпох предпочитали сидеть. Посетители укладывались на кушетки даже для непродолжительного разговора, а письма и заметки человек писал обычно не сидя за столом, а полулежа на кушетке с согнутой правой ногой, поместив дощечку для письма на это колено. В силу давней привычки подобный способ был вполне удобен для писавшего.

Имелось множество особых типов лож – для чтения, принятия пищи и, разумеется, для сна. Последние, как можно понять, отличались особой изысканностью, и в комнатах Кальва и Грации деревянные ложа для сна были высоки, поэтому, чтобы там устроиться, приходилось использовать особую скамеечку. Ножки лож были сделаны из бронзы, изящно изогнуты и покрыты резьбой, рамы – пластинками черепахового панциря, а скосы по бокам опор для подушек отделаны серебряными пластинами. Толстые матрацы на ложах набиты нежнейшим пухом, а большие одеяла окрашены в пурпур и вышиты золотой нитью. Ложа в триклинии выполнены проще и сделаны ниже, но и они отличаются тонкой работой[46], более просторны, поскольку на каждом из них должны разместиться трое обедающих. Ложа для чтения (lectuli – «маленькие ложа») выполнялись еще более легкими и простыми, хотя и весьма элегантными. Те из них, что стояли в перистиле, были украшены гирляндами из золотых листьев.

Изящные кресла и дорогие столы. Меблировка римского особняка представляется гораздо более простой, чем та, которую использовали в позднейшие эпохи. В доме почти нет ковров – не такая уж и потеря при наличии красивейших мозаичных полов, но поперек многих проходов есть богатые тяжелые портьеры. Кресла, часто легкие и элегантные творения искусных ремесленников, как правило, просты по конструкции и не имеют спинок. Некоторые из них, однако, великолепно инкрустированы серебром, а пара кресел для хозяев дома представляет собой большие cathedrae, массивные большие кресла с ручками и высокими спинками.

В атрие стоит и предмет особой гордости детей Кальва – sella curulis, курульное кресло их отца, складное, без спинки и с сиденьем из полосок кожи. Сенатор занимал его, будучи претором, и дети хранят надежду на то, что отец снова будет восседать на нем перед сенатом, на этот раз в должности консула. Курульное кресло, несмотря на его инкрустированные золотом и слоновой костью ручки, крытое александрийской пурпурной тканью сиденье, не самая удобная вещь для долгих и нудных официальных церемоний. Но кто будет думать о комфорте для своего седалища, наслаждаясь честью пребывания на такой общественной должности!

Кроме кресел, в особняке повсюду расставлены столы. Они многочисленны, но невысоки и довольно малы. В столовой, однако, круглые столы имеют более двух футов в диаметре; но какая бездна денег и вкуса в них воплощена! Все они сделаны из чрезвычайно редких пород деревьев. Но три стола – перед ложами для почетных сотрапезников – имеют ножки, искусно инкрустированные золотом, а их столешницы собраны из отдельных тонких плашек, выпиленных поперек волокон из стволов больших цитрусовых деревьев (род кипарисов), растущих на склонах Атласа.

Алтарь с изображением курульного кресла

Эти деревянные плашки перед набором столешницы были предварительно обработаны таким образом, чтобы продемонстрировать изысканный волнообразный или переплетающийся рисунок древесных волокон – «тигровый», «пантерный» или «павлиний» цитрус. При виде особо впечатляющих композиций истинные знатоки застывают в экстазе, готовые потратить на нечто подобное целые состояния. Так, стол, несколько больший по размеру, чем у Кальва, был продан за сумму 500 тыс. сестерциев (20 тыс. долларов); рекордная же покупка составила вдвое бо́льшую сумму. Столы в нынешнем жилище сенатора имеют почти такую же ценность; сейчас они относятся к самым ценным предметам в особняке. Случись в нем пожар, их будут спасать в первую очередь, за исключением разве что восковых imagines.

Сундуки, шкафы, водяные часы и редкости. Разумеется, в особняке много и других предметов обстановки, вроде arca, прочного сундука хозяина дома. Стоящий в его таблиние, сундук заперт мощными запорами и закреплен на каменной плите. Есть в доме и изящные высокие канделябры, из бронзы и серебра, искусно украшенные, на которые с наступлением вечера развешиваются целые батареи масляных ламп. Раскачиваясь, они бросают неяркий свет на мрамор, фрески и мозаику, заставляя их играть очаровательными отсветами. В перистиле стоит и clepsydra, водяные часы, устроенные таким образом, что отмеряют небольшие периоды времени, а особый раб, приставленный к ним, весь день наблюдает за ними и по прошествии каждого часа оповещает об этом весь дом.

В дополнение ко всему этому в стоящих вдоль стен шкафах выставлены подлинные и предполагаемые ценные вещи или предметы старины: серебряный кубок, взятый при штурме и разграблении Сиракуз; высокая черно-красная ваза с подписью мастера-гончара Каллисфена; статуэтка танцующей девушки, созданная, возможно, самим Лисиппом. Бросается в глаза также чаша из серебра, потертая и потерявшая цвет, к тому же на редкость простой формы. Насмехаться над ней, однако, не следует – это тот самый «античный сосуд для соли» (как упоминается у Горация), единственная ценная вещь, принадлежавшая одному из первых Кальвов. Тогда во всем римском сенате имелся один-единственный серебряный обеденный сервиз, который переносили из дома в дом, когда надо было достойно принять иностранных послов.

Поддельные древности. Публий Кальв был счастливым обладателем неоспоримо подлинных древностей. Он мог высмеять собрание своего богатого соседа-вольноотпущенника, жившего через улицу. Этот бедняга, одержимый желанием «быть на высоте стиля» и демонстрировать свое художественное собрание, попал в руки бесстыжих поставщиков древностей. В результате он заполнил свой атрий совершенно абсурдными образцами, такими как «чаши со стола Лаомедонта[47], двойная ваза, принадлежавшая Нестору[48], и высокая кружка, из которой пил Ахилл». Его стол был крыт очень тонким шпоном цитруса, а в атрие его невыносимая жена могла продемонстрировать лишь тяжеловесную золотую шкатулку, в которой хранилась первая борода ее мужа. Также ходили сплетни о том, что этот неотесанный мужик недавно прикинулся больным только для того, чтобы иметь возможность принимать лежа в постели приходящих с соболезнованием друзей, демонстрируя им золотую инкрустацию ножек кровати и роскошные алые покрывала, а также поражая их своим богатством, выражающимся в том, что его матрац был пропитан дорогими благовониями.

Домашние животные. И еще об одном факте необходимо упомянуть – в доме Кальва множество домашних животных. Над входной дверью мы уже заметили сидящую в клетке сороку. Из большой клетки, расположенной в темном углу, на нас угрюмо поглядывает сова. Любимица хозяина дома – борзая – возится с целым выводком щенят, которые сейчас расползлись по всему перистилю, а присматривает за ними специально назначенный для этого раб. По одной из колонн осторожно крадется цивета. Дети не устают играть в саду с маленькой обезьянкой. Обзавелась своей собственной любимой собачкой и Грация, не спускающая ее с колен. За ее любимицей ухаживает особо выделенный мальчик-раб. Она, однако, не подражает кое-кому из своих подруг, которые, обожая змей, держат дома целые клетки с этими существами. Порой женщины даже носят их, обвившихся вокруг их шеи, пугая всех вокруг.

Однако довольно повествовать о материальных составляющих римской инсулы и римского особняка. Настало время получше узнать их обитателей.

Глава IV

Римские женщины и римские браки

Почетное положение римских женщин. Кальв был гордым сенатором, когда сходил со своего паланкина у курии на Старом форуме и шел заседать в сенате – самом могущественном правящем собрании во всем мире, но в своем собственном доме ему неизменно приходилось делиться своей властью, причем за ним сохранялась совсем небольшая ее часть. Решение всех частных вопросов он согласовывал со своей супругой Грацией.

Множество зол сотворил императорский Рим, но подавления свободы женщин среди них не было. Во времена Адриана уже древней историей стали скорбные слова Катона Старшего, прозорливо произнесенные за три столетия до этого: «Однажды именно женщины станут нашими всадниками, они будут повелевать нами».

Римские женщины на самом деле не допускались к участию в заседаниях сената и давным-давно были лишены права голоса на общественных собраниях[49]. Они не могли командовать армиями и не допускались к управлению провинциями, хотя то и дело рассерженному сенатору приходилось тщетно настаивать на том, чтобы губернаторы не брали в провинции своих жен, поскольку именно они и оказывались там фактическими правительницами. Женщины не могли действовать в качестве судей или членов жюри. Скажем больше: согласно закону они имели куда меньше формальных прав, чем сторонницы «равных избирательных прав» из куда более позднего времени[50]. Находившиеся всегда ниже мужчин по своему положению женщины подлежали контролю со стороны собственных отцов, опекунов или мужей.

Все это совершенно верно, ну и что? Римские юристы давно уже разработали законы, согласно которым представительницы слабого пола обладали практически столь же полным правом на свое имущество, как и их братья; правительство же империи было в куда большей степени, чем обычно, зависимо от закулисных интриг и тайных влияний очень многих женщин. И какие шансы оставались у простых мужчин, чтобы выстоять в подобной войне против женщин? Обычаи также давали последним обширные свободы в отношении большинства социальных вопросов, что делало императорский Рим раем для женщин, с которым могла бы сравниться только Америка XX в.

Мужчины, отказывающиеся жениться. С давних времен лидеры сильного пола ощущали необходимость убеждать своих сограждан смотреть на заключение брака как на патриотический долг. Прагматичный старый цензор[51] Квинт Метеллус в 102 г. опубликовал нечто вроде светской проповеди: «Если бы мы могли жить без жен, мои сограждане (quirites), то мы могли бы избежать и скуки брака, однако природа предопределила так, что мы не можем ни жить в приятствии с нашими женами, ни существовать вообще без них – поэтому да принесем мы наши личные интересы в жертву общественным». Император Август издал строгие законы, которые были призваны уменьшить тревожно возраставшее число холостяков в обществе и давали особые преимущества родителям троих детей. Эти меры, однако, не отвратили многих видных римлян от отношения к жене как к чему-то вроде дорогих кандалов, от которых следует держаться подальше.

Права и привилегии замужних женщин. Большинство римлянок были замужем. Даже рабам позволялось соединяться в некоем неофициальном подобии законного брака, известного как contubernium, который мог отменить лишь очень жестокий хозяин. Что же касается свободных замужних женщин, то они передвигались куда хотели и делали почти все, чего желали. Если они имели охоту посетить форум или побывать в театре, никакое разрешение мужа им не требовалось. Они могли обращаться с исками в суд или отвечать в суде, а также давать там свидетельские показания без какого-либо посредничества. Своим имуществом они управляли самостоятельно. Грация, например, имела множество своих личных прав. Ее поместьями управлял проворный молодой вольноотпущенник Эфорус, который постоянно бывал у нее для решения тех или иных вопросов и даже не помышлял получать указания от ее мужа. Покуда Грация совершенно верна Кальву, у него нет оснований жаловаться на нее. Поэтому он только благодарит своего «доброго гения»[52] за то, что в его семье совсем другая атмосфера, чем в доме его друга Пробуса, где управляющий хозяйки состоит в подозрительно близких отношениях с его работодательницей.

Тем не менее подобная свобода предполагает и соответствующую ответственность. Каждая добропорядочная римская женщина теоретически была гарантом доброго имени своего мужа и разумного ведения домашнего хозяйства. Ни одна из них не оставляла надежды на то, что на ее надгробии будут выбиты следующие слова: «Она давала хорошие советы. Она хорошо вела хозяйство. Она хорошо пряла».

Управление всей обширной familia рабов обычно находилось в руках хозяйки дома, что, как можно судить, вырабатывало в ней качества хорошего управленца. Она же по большей части руководила обучением как своих сыновей, так и дочерей. Ни один римлянин не стыдился признаться (для афинян периода правления Перикла это было позором), что в кризисный период жизни он поступил в соответствии с настоятельным советом своей матери[53]. Поэтому в Риме возникла «стопроцентная цивилизация», в которой женщины не в меньшей степени, чем мужчины, старались полностью раскрыть все свои таланты и применить их в общественной жизни. Афинскую же цивилизацию, судя по тому, что женщины сидели тогда взаперти и во внимание не принимались, можно назвать лишь «пятидесятипроцентной».

Выбор мужей для молодых девушек. Однако неоспоримым является тот факт, что в одном значительном и жизненно важном отношении римские женщины не были свободны. Мужей (или, по крайней мере, первых из них) им выбирали родители. Это происходило вследствие укоренившегося обычая, согласно которому девушка должна выходить замуж в таком юном возрасте, когда никакие романтические любовные чувства между ней и женихом еще невозможны.

Обычай, по сути приравненный к закону, требовал, чтобы к заключению брака девушке было бы по крайней мере двенадцать, а юноше – 14 лет. В отношении девушки этот минимум выдерживался достаточно четко, но в случае необходимости – до наступления этого возраста – могло быть проведено ее предварительное обручение. Так, дочь Цицерона Туллия была обручена в 10 лет, а замуж вышла в тринадцать, что считалось весьма обычным делом. Никто представить себе не мог, что у нее есть какие-то основания для недовольства. Замужество влекло за собой значительные изменения в семейных отношениях, и контроль за домом сосредоточивался исключительно в руках pater familias и его matrona. Им предстояли трудные поиски подходящей партии для своей дочери, но окончательное решение принимали именно они.

Юноши по большей части женились значительно позже, зачастую после вхождения в зрелый возраст. Они неизбежно настаивали на праве собственного выбора невесты, хотя родители обычно подыскивали им соответствующую их положению партию. Что до холостяков, то они, уже имевшие немало «романов» с танцовщицами, не могли ужиться разве что с очень капризными или раздражительными особами. После заключения брака, разумеется, они должны были оказывать своим женам соответствующее внешнее уважение, если и не могли хранить постоянную верность. Во всяком случае, для девушки замужество в весьма юном возрасте либо давало возможность выйти из-под власти строгого отца, либо найти для себя подходящую партию[54].

Брачный сговор между аристократами. Когда родители Грации решили, что она уже достаточно взрослая, чтобы «свить гнездышко», они обратились к одному из своих высокопоставленных родственников с просьбой помочь найти для дочери подходящего жениха. Этот благородный мужчина просмотрел длинный список своих неженатых друзей и выбрал Кальва. Затем он написал письмо, в котором всесторонне рекомендовал друга, восхвалял его происхождение, сообщил о его твердых намерениях занять высокое общественное положение, а также о том, что «он обладает честной открытой внешностью, свежим цветом лица и статным, хорошим сложением». В конце письма выражалась уверенность: «Он именно тот молодой человек, который вполне заслуживает подобной девушки». Высокопоставленный аристократ также написал, что предполагаемый кандидат в женихи имеет вполне достойное наследство, поскольку, «хотя мне претит говорить о финансовых аспектах подобного вопроса, все же следует принимать во внимание тенденции сегодняшнего дня». Ни слова не было сказано о том, состоялся ли предварительный разговор с самой Грацией; ее согласие предполагалось как данность[55].

Родители Грации затем связались с опекуном Кальва, его дядей. Последний был вполне удовлетворен размерами приданого и социальным положением предполагаемой невесты, молодых людей проинформировали о том, что им уготовано. Как Грация, так и Кальв всегда ожидали чего-то подобного, поэтому с полным достоинством смирились со своей судьбой. Созданный таким образом брак, основанный не на романтической любви, но в результате хладнокровного изучения всех обстоятельств, которые могут способствовать семейному счастью, в данном случае оказался успешным. Новобрачные затем искренне полюбили друг друга и жили в полной гармонии. Такие браки в Риме устраивались буквально каждый день.

Разумеется, все это касалось только их первого брака. Если бы Грация овдовела или, последовав примеру своих многочисленных подруг, развелась бы со своим мужем, второй брак стал бы исключительно ее личным делом. Равным образом и Кальв, выбирая новую жену, должен был бы во всем полагаться только на себя.

Помолвка в аристократических кругах. Дочери Грации Юнии еще только 10 лет, но ее родители уже начинают думать о ее обручении. Всего в квартале вверх по улице совсем недавно игралась настоящая свадьба. Аулус Статилиус Помпоний только всадник, но боги ниспослали ему богатство в 100 млн сестерциев (4 млн долларов). У него и его жены есть дочь, которой и предстоит унаследовать все это огромное состояние, а богатство – вполне достойная замена благородству и древности рода. Они нашли дочери жениха, молодого Гая Ульпия Поллио, уже члена сената, который находится в отдаленном, правда, но родстве с самим императором. Поллио не особенно богат и уже овдовел, но Статилия и ее мать пребывают в невероятном восторге от перспективы породниться с боковой ветвью императорского дома. Поэтому и была устроена такая свадьба, о которой заговорила вся столица.

Сначала состоялась помолвка, на которой в атрии Помпония присутствовало целое сборище всадников и сенаторов со своими женами, все в сверкающих драгоценностях, тут же шли бесконечные разговоры гостей. В центр этого общества Статилию ввел ее отец, где их встретил будущий жених. В течение всей церемонии сама Статилия не произнесла ни слова. Обо всем Поллио договаривался с ее отцом, затем мужчины в присутствии всех собравшихся обменялись предписанными словесными формулами.

«Обещаешь ли ты отдать мне твою дочь Статилию, чтобы она после заключения брака стала моей женой?» – произнес молодой человек.

«Да ниспошлют боги благословение! Я обручаю ее тебе».

«Да ниспошлют боги благословение!»

После этого Статилия стала нареченной невестой, так называемой sponsa. По закону каждая из сторон все еще имела право расторгнуть соглашение, но если бы она сделала это, то была бы полностью скомпрометирована в общественном мнении. Поллио вручил Статилии свои подарки: несколько ценных туалетных принадлежностей, а также особенное кольцо, которое следовало носить на среднем пальце левой руки, поскольку всем известно, что «именно через этот палец нерв проходит прямиком к сердцу». В будущем это кольцо превратится в обручальное.

Оформление приданого. Последовавшие за помолвкой несколько недель были до предела заполнены разборкой приданого: женщины занимались тем, что они делали всегда после помолвки еще задолго до того, как Ромул и Рем основали столицу будущей империи. Помпониус и Поллио постоянно спорили относительно законного статуса той или иной части приданого Статилии. Сколько всего дает за своей дочерью старый всадник – наличными, недвижимостью, банковскими гарантиями? Какая часть из этого всего предназначена для использования только его дочерью? Сколько составляет dos, то богатство, которым сможет распоряжаться зять? Как оформить всю эту собственность, чтобы в случае, если будущий брак закончится разводом (злопыхатели уже делали ставки на подобный исход), часть полученного вернулась обратно к Статилии, причем и ее бывший муж не остался бы внакладе?

На каком-то этапе обручение едва не было расторгнуто – столь экстремальные требования предъявили обе стороны. Однако, в конце концов, все вопросы уладили и согласовали, и три благородных друга с каждой из сторон оттиснули отпечатки своих колец на подписанном брачном контракте. Близился день свадьбы.

Одеяние невесты. Семейные предписания требовали заключения брака весной – так можно было бы избежать многих неудачных дней; но опытный этруск-гаруспик[56] после долгих размышлений все-таки нашел день, который устраивал и Статилию, и ее родителей. Вечером накануне этого столь значительного события Статилия возложила все свои игрушки, детский амулет (bulla) и одежду на алтарь перед фамильными ларами, покровительства которых она навсегда лишалась. Затем она легла спать в одной tunica recta, тонком желтом одеянии, связанном как единое целое, что, как считалось, должно было принести ей счастье в браке.

На следующий день невесту с необычайной тщательностью одевала ее мать. Однако, сколь бы ни были драгоценны украшения девушки, прежде всего прямо на ее обнаженное тело мать надела ту самую цельнокроеную тунику, пояс которой был закреплен под грудью узлом Геркулеса. Статилия, разумеется, надела все свои украшения (по условиям контракта они передавались Поллио в качестве приданого) на шею, уши, руки и пальцы. Ее длинные волосы в соответствии с древним обычаем разделили копьем на шесть локонов, которые были оплетены лентами и увешаны жемчужинами. Туфли невесты, сделанные из тончайшей выделки белой кожи, также усыпали жемчужинами. С ее головы ниспадала длинная полупрозрачная шелковая вуаль цвета пламени, стоившая буквально дороже золота – по ее весу[57]. Фату удерживал на голове невесты венок из полевых цветов, собранных, как того требовал обычай, ее руками, переплетенный с веточками священной травы вербены. Появившийся на церемонии Поллио был облачен в парадный костюм сенатора, поскольку обычай не требовал никакого особого свадебного наряда для жениха.

Брачная церемония. Солнце уже перевалило за полдень, и все жильцы-плебеи высыпали из insilae всех соседних кварталов, чтобы поглазеть на золоченые паланкины, которые, покачиваясь на плечах носильщиков, остановились у дома Помпония, на свиту из облаченных в алые одеяния слуг, на напыщенных вольноотпущенников, вышагивающих рядом с паланкином их патрона, на пышное великолепие пурпурных одеяний, на блеск золота и драгоценных камней. Разумеется, весь атрий в доме украшали гирлянды цветов. В воздухе витал не только их аромат, но и дорогих притираний и тончайших арабских благовоний. В этой атмосфере благородные гости начали работать локтями, протискиваясь поближе к алтарю в таблиние, чтобы лучше видеть счастливую пару.

Заключение брака в Риме представляло собой исключительно светскую церемонию. Закон не требовал проведения какого-либо религиозного обряда. Едва ли сейчас кто-нибудь заключал брак в соответствии с древним государственным ритуалом confarreatio, при котором обрученная пара становилась мужем и женой, съедая пирог, только что освященный верховным понтификом[58]. Ныне в ходу был куда более простой ритуал, но перед церемонией всегда приносили жертву.

В наступившей почтительной тишине к бассейну с водой (impluvium) подвели овцу, пожилой гаруспик, облаченный в длинный белый балахон, с острым проницательным взором, бормоча что-то на древнем языке, восходящем к этрускам, в сопровождении двух умелых помощников быстро принес животное в жертву, почти не пролив крови, а затем вскрыл его живот и стал всматриваться опытным взором в еще трепещущие внутренности. В этот момент Статилия побледнела и непроизвольным движением вцепилась в руку матери. Что, если знамение окажется неблагоприятным? «Разве кто-нибудь слышал о том, что такое случалось при столь значимых событиях?» – цинично прошептал сенатор. «Bene – хорошо!» – возгласил гаруспик, бросив хитрый взгляд на собравшихся. «Bene! Bene!» – эхом отозвались и все гости. Прорицатель ретировался. Церемония могла продолжаться.

Заключительная часть церемонии была совсем простой. Сначала появились таблички с текстом брачного контракта и передачи приданого, их огласили, а потом подписали свидетели. Затем молодая почетная мать, pronuba Статина, повела Статилию к жениху. Она подняла руку невесты из-под скрывавшей ее накидки и взяла руку ее будущего мужа. В наступившей тишине все услышали заданный женихом, а отнюдь не жрецом или официальным чиновником вопрос: «Желаешь ли ты стать моей mater familias?» – «Да», – ответила Стати-лия, пожалуй, с несколько излишней готовностью, а затем, в свою очередь, спросила своего будущего мужа: «А желаешь ли ты стать моим pater familias?» – «Да», – ответил жених, и тут же со всех сторон на них обрушился вал поздравлений.

Когда решающие слова были произнесены, Поллио, его невеста и их родители совместно возложили на алтарь ковригу грубого хлеба, знаменующего приношение еды Юпитеру и Юноне, а также странным божествам былых времен – Теллусу[59], Пикумну и Пилумну[60], которые должны были хранить имущество новой четы. Хлеб поднесли богам в корзине, которую нес подросток, двоюродный брат Статилии, ее camillus, родители которого должны были быть в живых. Присутствующие гости с новой силой возобновили свой клич: «Всего доброго! Удачи! Felicitas!», поздравляя молодых и нагоняя себе аппетит к изобильному свадебному застолью.

Свадебная процессия. К сожалению, за неимением достаточного места мы не будем описывать роскошный банкет; довольно будет упомянуть, что от Помпония требовалось подтвердить свое богатство непомерным гостеприимством. Что ему было за дело до установленного законодательно Августом ограничения на стоимость свадебного пира в 1 тыс. сестерциев (40 долларов). Теперь такое установление вызывало исключительно смех!

В заключение свадебного пира после десерта настал момент раздачи частей громадного свадебного торта (mustaceum), изготовленного из тончайших лакомств, вымоченных в молодом вине и поданных на лавровых листьях. К этому времени все гости были уже в достаточной мере разгорячены отличными мессинским и фалернским винами, улицы погрузились в полумрак, а старший из вольноотпущенников Помпония (руководитель церемоний) подал сигнал: «В процессию!»

В вестибюле тут же собралась команда флейтистов и носильщиков факелов. Когда заиграла музыка, правила хорошего тона потребовали от Статилии упасть в объятия матери и отчаянно зарыдать и завопить. В соответствии с этими же правилами Поллио с показным ожесточением вырвал свою теперь уже жену из объятий тещи – как прокомментировали собравшиеся, «в память о похищении римлянами сабинянок». Статилия тут же перестала вырываться и с готовностью позволила увести себя за порог родного дома.

Свадебная процессия составляет неотъемлемую часть всей церемонии. Скорее всего, если бы Поллио жил в другом городе, кто-нибудь из друзей его семьи предоставил бы ему свой дом для «увода домой жены». Но жених, к счастью, и сам обладал прекрасным особняком примерно в миле от дома невесты, на Квиринале. Несмотря на все свое состояние, Статилия должна была пройти это расстояние пешком.

Во главе процессии двигались флейтисты, собрав звуками своих инструментов большую толпу народа, когда процессия пересекала Субуру. За ними шли самые юные гости обоих полов, оживленно разговаривая между собой и размахивая горящими факелами. Следом гордо вышагивали камиллы (мальчики-спутники) и его более молодой помощник, демонстрируя всем веретено и прялку невесты как символ домашней работы, которой ей придется заниматься. За ними шла невеста, которую держали за каждую руку молодые мальчики, родители которых были живы, тогда как третий такой же подросток нес особый почетный факел, освещая ей путь. Поллио же двигался вслед за невестой, не переставая разбрасывать мальчишкам в глазеющей на них толпе грецкие орехи в знак того, что теперь он (и уже во второй раз) прощается с мальчишескими привычками. Завершая процессию, в окружении других факелоносцев и в изрядном беспорядке, демонстрируя свои изысканные одежды и драгоценности, следовали родители и старшие гости. Свет факелов, музыка, яркие одежды и блеск украшений придавали всей процессии очаровательный характер. Ничего удивительного, что вся смотрящая на это зрелище толпа в едином порыве стала возглашать древний свадебный клич «Io Talasse!»[61] или более современное «Felicitas!».

В доме жениха. Далеко не все гости и любопытные смогли до конце спеть песню, которая должна была сопровождать свадебную процессию; все эти старинные песни довольно непристойны и грубы, переполнены «солеными» сарказмами. Но наконец-то процессия приблизилась к дому жениха. Из вестибюля в сад падала полоса света, а вдоль нее выстроились все decuriae (группы по десять человек) рабов, чтобы приветствовать их новую domina.

При входе в дом Статилия остановилась, чтобы, согласно обычаю, обвить дверные опоры шерстью и обмазать дверь маслом и жиром, символами изобилия. Затем она была быстро поднята и перенесена через порог, дабы не споткнуться о него, что считалось бы дурным предзнаменованием. Когда ее поставили на землю, она предстала перед своим женихом, который быстро проскользнул мимо нее внутрь дома и теперь протягивал ей чашу с водой и пылающую головню из очага, символ того, что она теперь будет охранять его семейных ларов. Статилия приняла эти предметы и четко и ясно произнесла очень древнюю и самую известную формулу заключенного брачного союза: «Где ты будешь, Гай, там буду и я, Гайя» (Ubi tu Gaius, ego Gaia).

Приглашенные гости вошли в дом и снова, отталкивая друг друга локтями, наблюдали, как Статилия достала три серебряные монеты. Одну из них она протянула своему мужу как знак своего приданого; другую возложила на алтарь для ларов своего нового дома; наконец, третью она бросила на улицу как дар «ларам дороги», которые охраняли дверь ее нового дома. Затем ее брачный факел потушили и унесли прочь, чтобы потом его разделить между всеми самыми молодыми гостями в качестве символа их будущей удачи. Почетная хозяйка уже растворила дверь роскошно убранной спальни, куда она и ввела счастливую пару. После этого дверь за ними заперли, а все гости, выйдя за пределы дома, исполнили разухабистую «песнь брачной ночи». Вслед за этим им не оставалось ничего другого, как разойтись по своим домам; однако на следующий день все особо приглашенные вернулись в дом Поллио и продолжили празднество, во время которого Статилия предстала уже хозяйкой дома.

Почести и привилегии римской матроны. До своего замужества Статилия была всего только девушкой, полностью зависимой от своих родителей: появлялась в общественных местах только при соблюдении строгих правил, не могла поступать согласно своим желаниям, если они противоречили воле отца и матери. Спустя сутки после того, как она вошла в дом Поллио, в одночасье оказалась в статуте благородной матроны, теперь Статилия распоряжалась судьбой многочисленных рабов и имеющихся к ее услугам вольноотпущенников, стала хозяйкой огромной собственности, могла встречаться с друзьями своего мужа как равная, имеющая право идти куда ей угодно, говорить то, что она считает нужным, и (в весьма широких пределах) делать все, что хочет.

Вне дома, в толпе на улице, ее одежда, stola matronalis, обеспечивала молодой замужней женщине самое уважительное отношение окружающих. Каждый год в мае она вместе с другими благородными женами Рима наслаждалась почестями, которые оказывали им в ходе matronalia, официального праздника, нечто вроде «Дня матери», посвященного празднованию добродетелей хозяек аристократических домов. В этот день она получала подарков не меньше, чем в свой день рождения, – от мужа, его родных и всех зависимых от нее людей. После кончины она, как жена сенатора, вероятно, будет удостоена торжественных государственных похорон, с формальным панегириком, произнесенным с форума, если она станет к тому времени известной общественной личностью. Поэтому нет ничего удивительного в том, что все римские девушки так стремились замуж! Ведь замужество давало им удивительную эмансипацию.

Неудачные браки и ветреные женщины. Будет ли брачный союз, подобный заключенному между Статилией и Поллио, счастливым? Скептики были даже среди тех друзей, кто нес факелы в брачной процессии. Никто не ожидал, что Поллио (беспечный молодой аристократ) станет образцом супружеской верности, хотя, разумеется, он не будет делать открыто ничего, что может оскорбить его жену. Относительно Статилии эти же циники вполне разделяли мнение, много лет тому назад высказанное Овидием: «Любая женщина может сдаться, если будет правильно введена в искушение». Если молодая жена – легкомысленная особа, у нее будет множество возможностей иметь любовников; на больших общественных празднествах, банкетах и гладиаторских играх, в театрах и в цирках она встретит много интригующих мужчин, о которых никогда не узнает ее собственный муж.

То обстоятельство, что римские матроны в бытность свою незамужними девушками были лишены всякой возможности завязывать какие-либо законные отношения с молодыми людьми, делает теперь для них все связи вне брака особенно привлекательными. Множество изысканных римлянок состояло в неблагоразумной «дружбе» с беспутными актерами, театральными танцовщиками и даже гладиаторами. В любом особняке можно было обнаружить смазливого вольноотпущенника или даже раба, чересчур приближенного своей хозяйкой. Как рассказывают, многие из убеленных сединами матерей учат своих замужних дочерей, как заводить интрижки на стороне и как переправлять туда и сюда любовные письма прямо под носом у своих мужей. Говорят также, что множество молодых людей, богатых, «благородных» и совершенно праздных, посвящают все свое время любовным аферам с замужними женщинами.

Несмотря на опасности и возможность скандала, число подобных женщин весьма велико. «Что, вас совсем оставил разум, если вы мечтаете о женитьбе? – скорбно вопрошал Ювенал. – Не проще ли тогда выпрыгнуть из окна высокого здания или с моста, чем покориться подобной тиранше?»

Но даже в том случае, когда римские матроны вели жизнь внешне достойную, им можно было бы предъявить множество мелких упреков. Некоторые из женщин в высшей степени расточительны; постоянно шныряют по изысканным магазинам вдоль Via Lata и приносят домой громадные счета. Другие высмеивают занятия музыкой, поэзией или греческими древностями как никчемные прихоти, сами же говорят на «неимоверной смеси латыни и греческого и чешут своими языками без устали». Кое-кто берет уроки фехтования и сражается со спарринг-партнером на мечах, учится работать и со щитом, словно собирается вступить в армию. Многие не чувствуют себя счастливыми, если только не будут знать все последние новости: «Что сейчас делают фракийцы и китайцы?»; «Кто только что женился на той скандальной вдове?»; «Что предвещает комета парфянскому царю?» и т. д. Некоторые крайне эгоистичны и бессердечны; они могут рыдать после потери любимого воробья, но в то же самое время обращаются со своими девушками-рабынями с утонченной жестокостью и говорят, что «лучше бы помер муж, только бы осталась в живых моя болонка». Но хуже всех те женщины, которых не без оснований подозревают в том, что они подсыпали своим мужьям яду, поскольку те или иные обстоятельства делали развод невозможным.

Разводы, простые и частые. И все же развод становится регулярным выходом из очень большого числа неудачных браков. Каждая римская девушка, когда ее родители сообщают ей: «Мы тут выбрали для тебя…», в глубине своего сознания знает: «После замужества я получу свободу. Если этот брак окажется неудачным, то своего следующего мужа я буду выбирать сама».

Первый известный развод в римской истории состоялся в 231 г. до н. э., когда некий Руга расстался с искренне любимой им женой из-за высокого чувства общественного долга – она не могла родить ему детей. Тогда общество было шокировано подобным поступком, но вскоре это стало обычным делом и никакого шока уже не вызывало. К концу периода Республики[62] тот аристократ или та аристократка могли считаться счастливыми, кто не был бы разведен хотя бы один раз. Цицерон развелся с Тиренцией после долгой жизни в браке, поскольку, как можно судить, возжелал нового супружества. Катон Младший (безупречный стоик по своим убеждениям) отверг свою жену, чтобы составить счастье другу, а затем хладнокровно принял ее обратно после[63] смерти друга.

В период Империи положение дел в этом отношении вряд ли стало лучшим. «Пробный брак» не был признанным общественным институтом, но он, безусловно, существовал. Инициатива развода равным образом могла исходить и от мужчины, и от женщины. Никакого судебного разбирательства не требовалось. Произнесенной при свидетелях фразы «забирай свое имущество!» было вполне достаточно, чтобы расстаться со своей «половиной», хотя более употребительным способом все же оставалась «отправка посланца», то есть организация визита нескольких друзей к противоположной стороне, чтобы поставить ее в известность. Тщетно пытался Август законодательным путем сделать разводы менее быстрыми и привычными. Прежняя процедура продолжала оставаться куда более популярной и простой.

Разумеется, разведенные супруги ничуть не были скомпрометированы в глазах общества. Много раз люди расставались, выходили замуж и женились на других, снова разводились и затем продолжали первоначальный брак. Про некоторых женщин говорили, что они «снуют из одного дома в другой, изнашивая свою брачную накидку»; и действительно, кое-кто восторженно упоминал о некой даме, которая гордилась тем, что «за пять осеней сменила восемь мужей, факт, достойный быть отмеченным на ее могильном надгробии». Некоторые женщины считали годы не по правлениям консулов, избиравшихся на один год, но по своим одногодичным мужьям.

Распространение безбрачия: традиционные семьи вымирают. Нет ничего удивительного в том, что в таких условиях богатые римляне предпочитают безбрачие! Все чаще и чаще они превозносят «преимущества бездетности». Перед пожилыми бездетными людьми, владевшими собственностью, кто только не лебезил, предлагая им любые виды услуг. Им навязывали социальные и даже общественные почести. Их атрии с раннего утра кишели подобострастными посетителями – все эти люди отчаянно надеялись, что когда «их записи откроются»[64], то те вспомнят и упомянут кого-то из них в своем завещании. Далеко за пределами Рима распространялись слухи о фальшивых демонстрациях якобы крупных состояний, сокрытии фактов того, что у них на самом деле есть дети, о том, что они едва ли не на пороге смерти. Вовсю гремели семейные скандалы.

Неудивительно, что в такой обстановке большинство старых семей периода Республики вымерли еще во времена Адриана, а семья Кальвов ощущала себя изолированной от общества, и из всех патрицианских фамилий выжил только род известных Корнелиев[65].

Более благородные типы женщин. Но демонстрируют ли вышеупомянутые истории истинный моральный уровень большинства римских женщин? Разумеется, нет, иначе общество не могло бы существовать. В первую очередь подобные дамы представляли прогнивший поверхностный слой аристократии; обыкновенные женщины из сословия всадников или из среднего класса оставались относительно скромными, сохраняли моральные принципы, удачно вели домашнее хозяйство, являлись хорошими матерями и если были бедны, то много работали. И даже на уровне высшего аристократического класса сенаторов оказывалось много достойных матрон, преданно и верно заботившихся о своих мужьях и детях, мягко и умно управлявших домашними рабами. Среди подруг Грации имелось немало таких женщин, домашние хозяйства которых представляли школу добродетели, и многие римляне, начинавшие служить при императоре Августе, признавались, что опорой их семей были жены.

Известные и преданные жены. До сих пор среди людей сохраняется память об известной Аррии, супруге римского консула Авла Цецины Пета, консула 37 г. и участника заговора Скрибониана против императора Клавдия. Когда заговор был раскрыт и Клавдий приказал Пету покончить жизнь самоубийством, то тому недоставало мужества, чтобы достойно уйти из жизни. Тогда Аррия, бывшая рядом со своим мужем, вонзила кинжал себе в грудь, а затем передала клинок супругу со словами: «Нет, это не больно!» Ее дочь, Аррия Младшая, и Фанния, супруга философа Гельвидия Приска, покончившие самоубийством вместе со своими мужьями из-за преследований Нерона, не менее известны своей стойкостью духа. Плиний Младший в своих сочинениях сохранил историю более бедной женщины. Когда ее муж стал невыносимо страдать от неизлечимых и разъедающих тело язв, но не имел силы духа в одиночестве уйти из жизни, она вместе с ним прыгнула в озеро вблизи Лариума, где они и утонули.

По счастью, дни тиранов-императоров давно уже миновали. Жены теперь могли продемонстрировать свою добродетель, живя ради своих мужей, а не умирая с ними. Так, известна история о пожилом мужчине по имени Домициус Туллус. Он обладал весьма обширным состоянием, которое, однако, не приносило ему никакой радости: он был хром, а все члены его так изломали болезни, что «он мог наслаждаться своими богатствами, только глядя на них. Он был столь беспомощен, что его рабы чистили ему зубы». Этот несметный богач имел молодую и прелестную жену, которая отнюдь не чуралась мужа и не старалась приблизить его смерть, но лично заботилась обо всех его нуждах и своим преданным уходом продлила его жизнь на несколько лет. Также один почтенный сенатор – Макринус – потерял свою супругу, «которая, живи она в старые добрые дни, считалась бы образцовой женой. Они прожили вместе тридцать девять лет в полном согласии, никогда между ними не случалось ссоры или расхождения во мнениях»[66].

Новобрачные с камиллом

И это только выбранные наугад случаи. Разумеется, многие читатели знают, какое уважение Плиний Младший питал к своей собственной жене Кальпурнии. Та была намного моложе своего супруга, но абсолютно ему предана: «У нее острый ум, она исключительно экономна, к тому же она любит меня». Кроме того, Кальпурния очень внимательно читала все его литературные сочинения, сидя за ширмой, всегда слушала, когда он читал их мужской аудитории. Если же он выступал в суде, то нанятые ею скороходы докладывали ей, какое впечатление он производил на судей. Когда же супругам приходилось быть в отрыве друг от друга, она «обнимала его письма, как если бы это был он сам», тогда как он (если не получал от нее известий) «перечитывал ее старые письма снова и снова, как будто это были самые последние письма от нее».

История Турии. Однажды, когда Грация заинтересовалась рассказанной молодой Юнией жуткой историей – как богатая пожилая женщина держала при себе целую труппу распутных актеров для своего собственного развлечения, – она взяла с собой эту молодую девушку на прогулку по уставленной величавыми памятниками великолепной аллее, проходившей вдоль Аппиевой дороги. Грация хотела посетить мемориал своей уважаемой предшественницы – некой Турии, которая жила в беспокойные дни Второго триумвирата[67] и своей редкой отвагой, преданностью и острым умом спасла своего мужа – благородного Веспиллона – от бесчестья и смерти.

Муж Турии в своих записках подробно повествует о том, как в годы гражданской войны она спасла его с огромной опасностью для своей жизни и как они жили потом в полном согласии. Брак этот, однако, оказался бездетным, и столь велика была преданность Турии Веспиллону, что однажды она предложила ему развестись с ней, чтобы тот мог обзавестись детьми во втором браке, пообещав при этом, что «станет сестрой» его новой жене. Но Веспиллон с негодованием отверг эту странную идею: «Мне страшно подумать, что ты допускаешь мысль о том, что нечто может разлучить нас, кроме смерти. Самое большое горе меня ожидало бы, если бы мне было суждено пережить тебя».

Завершалась же эта часть записок следующими словами: «Ты была мне искренней и покорной женой; ты была доброй и обходительной, компанейской и дружелюбной; ты была усердной за своей прялкой; ты следовала обычаям нашей семьи и законам нашей веры, никогда не предаваясь иноземным суевериям; ты не одевалась вычурно и не выставляла напоказ ничего из нашего домашнего обихода. Ты образцово вела наше домашнее хозяйство; ты почитала мою мать так, как если бы она была твоей матерью. Ты обладала множеством других достоинств, присущих самым лучшим типам матрон, но те, о которых я упомянул, свойственны только тебе».

Даже по прошествии столетия после смерти Турии в Риме все еще оставались высокорожденные аристократки, подобные ей. Одна из них, Кальвилла, имела юного сына 13 лет, который был весьма многим обязан своей матери. Император выберет его своим преемником на троне, а история сохранит его имя – Марк Аврелий.

Глава V

Костюм и украшения

Типы римских одеяний. Разве возможно, говоря о римских женщинах и браках, остаться в стороне от разговора о римских одеждах и украшениях их владельцев? В самом деле, редко можно найти такую эпоху, в которой изысканным одеяниям, ювелирным украшениям и искусным прическам уделялось бы такое внимание со стороны и женщин и мужчин, как в этот период Римской империи.

Изысканные одеяния и тонкой работы кольца становятся тем более важны, если у вас их нет, поскольку во многих случаях вы просто обязаны носить их. На свадьбе Статилии присутствовали несколько гостей, пришедших в праздничных одеждах и под стать им – с чудесными драгоценностями. Вместе с ними появились и несколько служителей, которых было приняли за доверенных вольноотпущенников, сопровождавших своих бывших хозяев и охранявших их. Но после окончания всех церемоний, однако, стали шептаться, что на самом деле это были агенты поставщиков одежд, которые должны были следить, дабы каждое взятое напрокат одеяние и украшения из топаза благополучно возвратили владельцам.

Римские одеяния похожи на греческие: они обычно обертываются вокруг тела, совершенно не похожи на одеяния других эпох, которые должны быть надеты на человека. Заколки, пряжки и броши часто играют роль пуговиц. Однако одежду другого типа можно увидеть в толпе на форуме. Там порой бросаются в глаза персы или парфяне, облаченные в плотно обтягивающие их нижнюю половину тела кожаные футляры, подобные штанам. Несколько чаще встречаются светловолосые или рыжие галлы, одетые в caracallae[68] – плотно обтягивающие тело одежды с длинными, доходящими до колен рукавами и разрезом спереди. Но все это, однако, исключение. Свободно ниспадающие, подобно шалям, одеяния преобладают в Риме, как и почти у всех народов классического Средиземноморья.

Тога – национальная одежда в Древнем Риме. Но римские портные никогда не были рабскими имитаторами своих коллег из Спарты или Афин. Задолго до того, как греческие костюмеры стали обычными посетителями на Тибре, латиняне обрели свою национальную одежду – тогу (toga).

Каждый истинный римлянин гордился правом носить эту характерную одежду, ее ношение было запрещено всем, кто не являлся римлянином, будь он даже царского рода или несметно богат. Вот группа бывших рабов только что вернулась от претора, где хозяин освободил их – тем самым сделав римскими гражданами. На обратном пути они первым делом завернули в лавку продавца одежды и тканей, откуда вышли уже высокомерными togati – «носящими тогу», то есть законными членами имперской расы. Недавно неудачник-сенатор был осужден за должностное преступление и приговорен к изгнанию. Далеко не последним ударом судьбы для него стало то, что теперь он должен расстаться с тогой: она никогда больше не коснется плеч осужденного ссыльного. Клиенты должны были носить это одеяние всякий раз, когда они являлись утром к своему патрону – он мог воспринять как оскорбление, если бы они пренебрегли тогой.

Всякий посещающий по любому делу императорский дворец также облачался в тогу. Император Адриан во время своего царствования утвердил эдикт, требовавший, чтобы все сенаторы и всадники постоянно носили это одеяние, появляясь на улицах Рима, за одним лишь исключением – они могли быть в другой одежде, возвращаясь домой после дружеского обеда. Известный ритор Тит Кастриций недавно в своем публичном выступлении – возможно, по требованию императора – говорил о «достойном облачении для сенаторов, передвигающихся по городу» и призывал к исполнению закона. Ношение тоги вскоре заняло особое место среди римских обычаев – у других народов не было ничего подобного.

Тем не менее многие из клиентов или аристократов, облачаясь в это одеяние, внутренне проклинали причуду людей из «доброго старого времени», выбравших тогу в качестве национального костюма. В этом наряде было очень жарко, в нем человек чувствовал себя неуклюжим, к тому же уложить тогу вокруг себя оказывалось довольно трудно без квалифицированной помощи.

Всем известна история Цинцинната: когда он в своем поместье шел за плугом, группа сенаторов внезапно появилась в его поместье, чтобы воззвать к нему: «Тебя избрали диктатором, поспеши и спаси окруженную армию». Однако Цинциннат не стал говорить с ними, пока его жена не сбегала в дом и не вынесла ему тогу, чтобы он мог достойно встретить прибывших. В те дни тога была, пожалуй, единственной бывшей в ходу одеждой и представляла собой не более чем довольно короткую шерстяную шаль. Ныне же повсеместно в обычай вошла туника в качестве домашней и нижней одежды, тога же стала куда больше и замысловатей. Щеголи же носили тоги настолько длинные и пышные, что Цицерон справедливо заметил: «Они завертываются в паруса, а не в тоги». Но даже для куда более скромных римских граждан это одеяние оставалось неприемлемо сложным. Ношение его стало одним из неудобств за блистательное право похваляться: «Civis Romanus sum!»[69]

Разнообразие тог. Обычная тога всегда сделана из шерсти и имеет тусклый белый цвет, сохраняя природную окраску шерсти. В период Республики соискатели выборных общественных должностей облачались в бросающиеся в глаза тоги ослепительно-белого цвета, откуда и пошло их прозвище, candidati – люди в «ультра-белом». Мальчики-подростки носили тогу pretexta – с искусно вышитой пурпурной полосой по подолу. Подрастая, они вступали в пору возмужания (14–16 лет) и гордо сменяли ее на чисто-белую тогу, внутренне надеясь, однако, что им когда-нибудь снова доведется облачиться в pretexta – уже в официальную одежду высокого «курульного» магистрата.

Куда более замечательна тога picta, вся пурпурного цвета и затканная золотом, которую могут носить только высшие должностные лица, присутствующие на общественных играх, постоянно ее носит только император. Полную противоположность ей составляет мрачная тога pulla, имеющая самый темный цвет, – она используется в знак траура или сочувствия потерпевшему какую-то катастрофу, в том числе проигравшему судебный процесс.

Надевание тоги. Простая белая тога была вполне достаточна для большинства римлян почти во всех случаях жизни. Разумеется, есть большая разница между грязными и изъеденными молью полотнищами – такие набрасывали на себя некоторые клиенты Кальва, являясь с утренним визитом в его особняк, – и тем одеянием, в которое особый слуга, Пармений, тщательно драпировал своего хозяина, когда тот говорил: «Я должен побывать в сенате».

Пармений не мог обойтись без помощи по крайней мере трех других рабов, когда буквально обвивал мягкую белую массу тонкой милетской шерсти вокруг своего хозяина. Будучи искусно уложена и закреплена, тога становилась простым и элегантным одеянием, оставляя свободной правую руку и струясь вокруг тела благородными линиями, неявно воплощая достоинство и рассудительность. Что ж, она вполне верно была названа «одним из красивейших одеяний, которые когда-либо носил человек», но кто может сосчитать труды и муки, необходимые для того, чтобы правильно уложить этот большой полукруглый кусок ткани[70].

Требовалось сделать так, чтобы каждая складка исключительно точно занимала свое место, а каждый угол выступал на определенную длину, все же одеяние целиком укладывалось так, чтобы Кальв мог ходить легко, не опасаясь смещения тоги, хотя никаких заколок или креплений другого рода не применялось. Когда укладка тоги была закончена, результат вполне соответствовал затраченным усилиям: облаченный в нее человек в полной мере являл собою сенатора – одного из лидеров высокомерной имперской расы.

Туника (Tunica). Тога считалась повседневной одеждой при выходе на публику, но, возвращаясь с жаркого форума домой, Кальв был более чем рад избавиться от нее. В своем собственном доме он, как и все другие римляне, носил тунику, являвшуюся в Италии сравнительно новой одеждой. В первые годы после основания Рима тога оставалась единственной одеждой его граждан, за исключением разве что простой нижней рубашки или набедренной повязки. Туника же по сути весьма напоминала греческий хитон и имела один покрой как для мужчин, так и для женщин. Она представляла собой длинную рубаху, сшитую из двух кусков ткани с отверстиями для рук (или с короткими рукавами) и стянутую на поясе шнурком. Длинные рукава («галльский стиль») были также известны, однако считались слишком женственными. Не будучи стянута поясом, туника ниспадала до колен, но ее можно было очень просто укоротить, подтянув ткань повыше пояса, позволив ей собраться свободными складками на груди.

Дома в жаркую погоду римлянин носил только тунику. В прохладную погоду под нее он поддевал еще одну (иногда и две-три, как это делал Август). Подобно тоге, туника обычно делалась из белой шерсти, но чем тоньше, тем считалась лучше. Однако, в противоположность тоге – одеянию аристократа, туника никогда не была одного цвета. Если она покоилась на плечах всадника, то ее украшала узкая полоска пурпурного цвета (angusticlavia), если ее носил сенатор, то по всему ее подолу шла широкая полоса (laticlavia). Это были официальные символы общественного положения человека, так что все люди могли отдать дань уважения благородному сословию, и одной из самых важных задач слуги такого важного человека было так уложить на нем тогу, чтобы пурпурная полоска по краю туники всегда была видна.

Накидки, плащи и праздничные одежды. Тога и туника были двумя стандартными предметами мужской одежды в мирные времена, но они не отвечали ряду требований. В дни праздников, если только императорский эдикт строго-настрого не запрещал этого, бо́льшая часть облаченных в лацерну молодых граждан устремлялась в театры или цирки. Сначала она представляла собой лишь короткую накидку без рукавов, сделанную из легкой материи, которая набрасывалась поверх тоги для защиты от пыли или дождя. Затем она превратилась в более праздничное одеяние – обычно из великолепно окрашенной шерсти – и стала почти повсеместной заменой тоги. К ней обычно присоединялся капюшон, и стало общепринятым надевать лацерну в тех случаях, когда кто-то не желает быть узнанным на улицах города – так очень просто скрыть лицо.

В ненастную погоду, а также вообще для бедных деревенских жителей куда более пригодна пенула (paenula). Это весьма похожая на лацерну накидка или плащ без рукавов, также имеющие капюшон, но всегда сделанные из куда более грубого и прочного материала. Большинство путешественников носят пенулу, это также обычная одежда рабов.

Похож на пенулу и третий тип свободной накидки, но обычно более короткой – сагум (sagum) (ими снабжают солдат). Порой его делают из грубого материала для использования в самых тяжелых условиях; иногда он представляет собой истинно элегантный предмет одежды офицеров – его свободные мягкие складки так эффектно оттеняют блеск доспехов. Генералы носят особый сагум – из заметной издали красной материи, так называемый paludamentum. Сагум до такой степени воспринимается как военный плащ, что фраза «сменить тогу на сагум» вошла в обиход со значением «неожиданно быть призванным в армию».

На улицах Рима можно увидеть много различных восточных и греческих одеяний, но местный мужчина имеет только один иноземный предмет одежды, который стоит упомянуть. Каждый должен иметь легкий и великолепно окрашенный синтезис (synthesis) в качестве одежды для торжественного обеда, который носят поверх туники. Его никогда нельзя надевать вне дома, разве что во время веселых беспорядков в ходе сатурналий[71]. Но внутри помещений это была легкая, комфортабельная одежда, представлявшая полный контраст тяжелым тогам. Любимые цвета, в которые окрашивались эти одеяния, – шафрановый, аметистовый и лазурный. Во время светских званых ужинов у гостей-мужчин была возможность встать между переменами блюд и набрасывать на себя новые синтезисы различных видов, которые держали наготове их рабы.

Одеяния женщин: стола (stola) и палла (palla). В гардеробе Кальва, разумеется, имелось много различных образцов этих одеяний. Обычный малоимущий римлянин обходился одной тогой, парой туник и, возможно, еще пенулой. Сундуки и стеллажи для одежд, принадлежавших Грации, были, понятное дело, куда более вместительными, чем у ее мужа, но одеяния римских матрон весьма напоминали греческие, которые в сравнении с современными моделями больше походили на мужские, чем на женские. На деле же Грация чаще всего надевала три разновидности одежды: тунику, столу и паллу.

Римлянки, озабоченные стройностью своей фигуры, не могли затягивать себя в корсет, но иногда плотно обматывали свое тело широкими полосами мягкой кожи. Затем наступал черед туники, чрезвычайно похожей на мужскую, но более облегающей. Порой она не имела рукавов, закрывала тело до колен и не требовала пояса. Поверх этого единственного предмета одежды носилось важнейшее одеяние римской матроны – ее стола, отделанная значительно более изысканно, чем верхняя мужская туника. В большинстве случаев она не была сшита, но удерживалась на своей хозяйке благодаря целой серии застежек и заколок, предоставляя окружающим превосходную возможность любоваться пряжками, украшенными драгоценными камнями. Стола скрепляется и поясом, стягивающим ткань выше талии, почти под грудью; многочисленные складки ниспадают до ступней, но в самом низу проходит вышитая складка или кайма. У женщин благородного происхождения она пурпурного цвета, как и кайма у ворота.

Подобно тоге, стола тоже является чрезвычайно пышным одеянием, дающим ее владелице возможность продемонстрировать все живописно уложенные складки. Хороший вкус требовал также, чтобы стола была чисто-белого цвета. Ношение ее стало привилегией римских матрон, и никакой легкомысленной женщине не позволено было дефилировать в ней[72]. Девушки надевали столу сразу же после замужества, и в ней, даже в большей степени, чем в тоге, можно было принимать позы, исполненные величественного достоинства.

Выходя из дома, римская женщина закутывалась в паллу. Это одеяние представляло собой всего лишь большую шаль, хотя зачастую и снабженную искусными приспособлениями для ношения. Служанки Грации обычно перебрасывали одну треть паллы через плечо своей госпожи, позволяя подолу спуститься до ее ступней. Остаток материи, закрывавший спину женщины, искусно оборачивался вокруг ее талии, хотя если было необходимо прикрыть голову, то можно было натянуть часть паллы на голову и образовать нечто вроде капюшона.

Каждая женщина в Риме имела паллу; у богатых, разумеется, был собственный «арсенал» таких одежд всех возможных размеров, материалов, цветов и вышивок для каждого подходящего случая – будь то поездка в зимний период или же посещение театра.

Материал для одежд. Шерсть и шелк. Пожалуй, это все, что можно сказать о типах одежд. Однако материи, из которых они сделаны, и детали одеяний воистину неисчислимы. Самым распространенным материалом была и остается шерсть. Даже «в эти дни всеобщего вырождения» лучшие римские матроны хранили дома ручную прялку и веретено и работали со своими домашними служанками в перистиле, выделывая там большую часть непритязательной одежды, необходимой в домашнем хозяйстве. Кальв с гордостью носил и демонстрировал друзьям прекрасную тогу, не уставая говорить, что «это сделала моя Грация сама». Нечто подобное могут сказать и некоторые другие сенаторы, хотя их жены лишь в малой мере подражали императрице Ливии, которая собственноручно соткала и сделала все повседневные одежды Августа.

В больших деревенских поместьях в долгие зимние месяцы рабы от скуки ткали материи – не только для себя, но и для всех «фамилий» их хозяев в городах. Но выделанные ими ткани обычно получались довольно грубыми, очень хорошие и тонкие шерстяные умели делать в Южной Италии, но самые лучшие поступали с Востока. Милетская шерсть известна на каждом рынке, хотя, скорее всего, на самом деле ее привозили из Тира, Сидона или Александрии. Значительная доля льняных тканей шла на изготовление удобной домашней одежды. Из восточных стран поступало множество тканей из хлопка, поэтому они уже перестали быть такой уж редкостью для исключительных предметов одежды, правда, для обиходных изделий они по-прежнему остаются в дефиците. Но что до безумия любит каждый помешанный на моде римлянин – это шелк.

Далеко на Востоке есть полумистическая страна Серика или Серес. Вряд ли до этой страны добирался кто-нибудь из европейцев[73], но караваны торговцев иногда привозили небольшие отрезы восхитительной ткани, которая, как утверждают, росла на деревьях. Одежды, сделанные из этой материи, несравненно красивы; однако сам материал ценится на вес золота или даже больше, поэтому используется при изготовлении только самых роскошных и тонких одежд, частично сделанных из хлопка. Сенека с отвращением писал о них: «Мы видели эти шелковые одежды, которые, воистину, в любом случае не могут быть названы „одеждами“, поскольку не дают никакой защиты телу и не предоставляют защиту для скромности». Но женщины, подобные Статилии и ее матери, были бы просто несчастны, если бы не носили «ткани из Серики», которые позволяли им входить в амфитеатр или цирк и привлекать к себе всеобщие взоры граждан города, где, как сетовал Ювенал, «все и всегда одеваются совершенно не по своим средствам».

Способы драпировки одежд. Сукновалы и белители. Использование римлянами одежды такой простой в изготовлении, как тоги и столы, не способствовало появлению в столице большого числа портновских ателье или искусных закройщиков «платьев». Практически все, что носили ее жители, сколь дорого бы это ни было, продавалось в лавках, являлось «готовым платьем», но при этом было чрезвычайно развито «искусство» подпоясывания, укладки складок, установки пряжек и т. д. Так, например, имелись мастера, способные уложить тогу особенно большим количеством складок, что требовало от владельца преизрядного терпения.

И если мастерство портных было развито невысоко, то был постоянный спрос на услуги белителей тканей, чье мастерство развилось до превосходной степени. Большие отрезы тонкой шерстяной ткани постоянно доставляли к мастерским сукновалов и все время куда-то вывозили. Сукновалы настолько считались жизнелюбивыми и веселыми людьми, что привычным персонажем римских комедий стал «веселый сукновал».

Мыло, изобретенное галлами, только-только начало входить в широкое использование. Одеяния же все еще отбеливались с помощью «белительской мякоти» – разновидности щелочной земли. Если вы шли по кварталам римской бедноты, то буквально на каждом шагу могли слышать монотонную песнь, распеваемую снова и снова и доносящуюся из небольших заведений, от которых шел мерзкий едкий запах. Сукновалы распевали свои tripodium («три степени»), целыми днями перемешивая в больших чанах мокрую одежду. После первичной мойки ее следовало расчесать, чтобы поднять мокрый ворс, а затем тщательно отжать в больших деревянных установках с мощными винтовыми прессами. Безусловно, каждое домашнее хозяйство могло и само справляться со всей этой стиркой, но именно тогда – как ни в каком другом более позднем столетии – белильщики просто наслаждались той атмосферой почитания, которая была для них создана в Риме. Настоящим триумфом их мастерства являлись большие общественные собрания – тогда тысячи тог и стол сияли под жарким итальянским солнцем, подобно свежевыпавшему снегу.

Парикмахерские. Возвращение моды на бороды. Рим был тогда и городом парикмахеров. Их заведения, во множестве рассыпанные по улицам города, служили также прекрасными местами для праздного времяпрепровождения и сплетен его жителей. Большинство мужчин стригли волосы коротко, хотя довольно значительная прослойка щеголей находила удовольствие носить челки или ряды коротких завитых кудрей (как это делал Нерон), часто обильно напомаженных. Люди, которые не хотели выдавать свой возраст сединой, часто использовали черную краску для волос, а немалая часть престарелых сенаторов, по слухам, покрывали голову париками.

Однако этим заведениям был нанесен ужасный удар, который вызвал громкий ропот среди всех профессионалов-парикмахеров: в их сферу вторглись так называемые «домашние парикмахеры», обслуживавшие состоятельных римлян. После примерно 300 г. до н. э. римляне чисто выбривали лицо, борода обычно считалась признаком приверженности к простоте или откровенной бедности; хотя преподаватели философии носили длинные бакенбарды как своего рода профессиональную эмблему.

День, когда молодой человек сбривал свою первую бороду, отмечался почти так же торжественно, как и момент надевания его чисто-белой «мужской» тоги. Но в эпоху правления императора Адриана, его приближенные, зная о его страстном восхищении Афинами эпохи Перикла, изумили весь Рим, появившись однажды на его улицах с окладистой бородой на лице. Разумеется, все придворные и государственные служащие сочли своим долгом последовать причуде императора, и, конечно, каждый сенатор и каждый всадник также стали отпускать бороду. Все протесты женщин остались втуне. Борода, порой коротко подстриженная, у иных длинная и уложенная под старину, пышным цветом расцвела на почти каждом мужском подбородке по всей империи. В императорском Риме эта мода на бороду с тех пор сохранялась около двух веков, вплоть до эры правления Константина, когда бритва неожиданно «возвратила свое влияние». Такова была сила императорского примера!

Моды на женские прически. Украшения волос. Если парикмахеры и пребывали в унынии, то их более счастливые соперники, ornatrices, занимавшиеся прическами на женских головках, по-прежнему процветали. Ни одна римская женщина не могла и помыслить о том, чтобы остричь свои волосы, но моды на их укладку, как писал Овидий, «были столь многочисленны, как листья на дубе или пчелы на пасеке». Моды появлялись и проходили с ошеломляющей быстротой, и мы уже знаем, что бюст Грации был устроен таким образом, что на ее мраморной головке старая прическа могла быть заменена новой.

Как правило, юные девушки заплетали волосы простой косой сзади или же стягивали их там в пучок локонов, но некоторые прически настоящих матрон не так-то просто описать. Преобладающая мода повелевала собирать волосы надо лбом в полукруглое возвышение, оставляя на затылке падающие локоны и заплетенные небольшие косички. Но многие женщины появлялись с башнеподобными конструкциями на голове. И если бы прически не были искусно укреплены посредством чрезвычайных парикмахерских ухищрений, то при малейшем движении своих хозяек непременно бы развалились. Естественно, что создание таких сооружений требовало большого количества подкладных волос, предпочтительно светлых – из Германии, или даже их монтировали на париках. Каштановые и темно-рыжие волосы считались чрезвычайно модными, и многие дамы покупали дорогую «батавскую[74] щелочь», которая, как считалось, высвечивала темные волосы до нужного оттенка цвета. Еще можно было наблюдать, как даже очень скромные женщины с громадным наслаждением копаются в больших шкатулках с головными украшениями, изысканными заколками и гребнями, сделанными из драгоценных металлов или древесины самшита, слоновой кости, черепаховых панцирей, разбирают всевозможные сетки для волос и покрывала – обычно алые, аметистовые или цвета слоновой кости. Среди украшений любой благородной дамы имелась по меньшей мере одна диадема – длинная головная повязка из золотых цепочек, усыпанная где только можно жемчужинами и драгоценными камнями. Выходя в свет по случаю скромных общественных событий, дамы обычно закрывали волосы сеткой из золотых нитей. При появлении на более значительных мероприятиях – в обществе знати и весьма состоятельных людей – обычно использовался один простой и излюбленный ими способ демонстрации своего богатства. Он заключался в том, что женщины приказывали своим служанкам как можно чаще посыпать их прически порошком из чистого золота.

Тщательно продуманные туалеты. Само собой разумеется, что дама, помешанная на моде, относится к своему туалету как к серьезнейшему и не терпящему спешки делу, которое поглощает бо́льшую часть ее утреннего времени[75]. Так, например, мать Статилии, которая находилась теперь в таком возрасте, что могла не заботиться о цвете и состоянии своей кожи, утром прежде всего заставляла служанок смывать с ее лица толстый слой косметических притираний, накладывавшихся ей перед отходом ко сну. Она жаловалась, что ее муж довольно прижимист, потому что не позволяет ей, подобно Поппее (императрице, жене Нерона), принимать каждое утро ванну из молока ослиц для улучшения цвета кожи.

Подобной матроне, само собой разумеется, были необходимы две прислужницы для того, чтобы ее одевали и укладывали массу волос на ее голове. При этом пожилая вольноотпущенница давала им указания и «помогала советом», искусно улучшала прическу. Она же, возможно, порой могла успокоить гнев домины, если та вдруг усматривала в своем серебряном зеркале несколько небрежно уложенную прядь волос, после чего могла вонзить острую заколку в руку служанки или даже приказать выпороть ее плетьми.

Будучи украшены такими «ярусами и этажами» на голове, римские женщины, выходя на улицы столицы, вряд ли нуждались в чем-либо еще, разве что в легком покрывале или капюшоне для защиты от палящей жары или непогоды. Вдоль всей Via Lata или Vicus Tuscus не было лавочек модисток. Мужчины также редко покрывали голову и в погожие дни разгуливали по городу без головных уборов, хотя путешественники все же пристегивали капюшоны к своим пенулам. Ремесленники, весь день не защищенные от капризов погоды, носили небольшие конические шапочки из войлока (pilei); а путешественники, считавшие капюшон неудобным, защищались от солнца шляпой с широкими полями (petasus).

Сандалии и башмаки. Обувь была более необходима на улицах столицы, и никто, кроме рабов, не разгуливал по улицам Рима босиком. Находившимся в доме обитателям вполне хватало куда более легких и простых сандалий, представлявших собой всего лишь подошвы из кожи, крепившиеся к ногам ремнями. Но даже и эта обувь снималась и откладывалась в сторону, если люди возлегали для принятия пищи. Выражение «потребовать свои сандалии» стало идиомой и означало «встать из-за стола».

Сандалии

Выходя на улицу, римляне часто надевали на ноги calceus, нечто вроде башмаков других эпох, но крепившихся на ногах не шнурками, а довольно сложной системой ремней. Женская обувь – похожая на мужскую, но более легкая – чаще всего была изготовлена из ярко окрашенной кожи. Высшие магистраты гордо носили красные «патрицианские башмаки» с особо сложной системой ремней и бросающейся в глаза буквой «С», сделанной из слоновой кости и закрепленной в области колена[76]. У обыкновенных сенаторов такая же красная обувь, но без «С»; всадники же разгуливали в башмаках с высокими голенищами как память тех времен, когда социальный статус этих людей связывали с конницей. Солдаты, естественно, громко клацали подбитыми гвоздями caligae (массивными сандалиями со столь мощными ремнями и подошвами), напоминавшими походные сапоги. Что же касается чулок, то о них почти ничего не знали в Риме.

Страсть к драгоценностям и кольцам. Но чем дополняли свои обычные наборы предметов одежды настоящие денди и светские женщины? Страсть к драгоценным украшениям становилась у них совершенно неумеренной. Преподаватели риторики предостерегали своих слушателей, как это делал Квинтилиан[77], что «пальцы рук [успешного публичного оратора] не должны быть унизаны кольцами, в особенности же они не должны быть выше среднего сустава». Франты же обоих полов часто носили по полдюжине колец сразу; все они обязательно были украшены драгоценными камнями, причем у подобных любителей имелся отдельный «легкий» набор колец для лета и «тяжелый» – для зимы.

Римские драгоценности и украшения

Ювелирные изделия, разумеется, отличались изяществом. В лучших лавках на Марсовом поле можно было увидеть кольца великолепной работы – с гравировкой, украшенные ониксами, сердоликами, ленточными агатами, аметистами, рубинами и сапфирами[78], просто полированные, причем такой красоты, которой вполне могли бы позавидовать ценители прекрасного более поздних эпох. Там же покупали и изысканные кулоны, диадемы, бесчисленные броши и пряжки.

Вдобавок ко всем этим творениям ювелиров каждый римлянин сенаторского или всаднического сословия с гордостью носил одно ничем не украшенное, без гравировки, но великолепной работы простое золотое кольцо (больше всего похожее на обручальное, но позднейших эпох) как знак своей принадлежности к аристократии, а также в память тех времен, когда подобное ювелирное изделие считалось признаком истинного благосостояния. Впоследствии у любого знатного человека также будет особый перстень с печаткой – выгравированным каким-либо мифологическим персонажем. Оттиск такой печатки вскоре заменит личную подпись, а незаконное использование этого кольца станет тягчайшим преступлением.

Огромная популярность жемчуга. Время не позволяет нам повести разговор о прекрасных камеях, инталиях, гравированных медалях и невероятно больших резных геммах, ставших триумфом римских мастеров резьбы по камню, которые многие знатоки с гордостью хранят в своих коллекциях; но мы не можем не обратить внимания на те драгоценные предметы, которые римляне, похоже, ценили превыше всех остальных, – жемчужины. Чем больше ими украшались башмаки, одежда, пальцы и прически (прежде всего женские), тем большее удовольствие это приносило владельцам жемчуга. Крупные ювелиры подсчитали, что это драгоценное украшение они продавали больше всех других, вместе взятых.

Императорские советники тщетно протестовали против непрекращавшегося экспорта золота в Индию в качестве оплаты за не приносивший выгоды импорт жемчуга с Тапробейна (Цейлона), но маниакальный спрос на него продолжался. Из уст в уста передавались рассказы о том, как Юлий Цезарь подарил Сервилии, матери Марка Брута, громадную жемчужину стоимостью в 6 млн сестерциев (240 тыс. долларов); или о том, что невероятно богатая Лоллия Паулина, одна из многочисленных жен Калигулы, появилась на одном из обедов в одежде, усыпанной большими жемчужинами общей стоимостью более 40 млн сестерциев (1,6 млн долларов)[79]. Ни у кого в Риме не было столь обширной коллекции жемчуга, но многие женщины среднего достатка хранили в своих шкатулках по несколько больших и прекрасных жемчужин. Циники же поговаривали, что в толпе «вид большой жемчужины в ухе женщины куда прекраснее, чем вид ликтора, расчищающего путь для нее».

Благовония: их постоянное использование. Тем не менее для изысканного образа римской матроны необходимо кое-что еще, помимо роскошного одеяния, колец и жемчугов, а именно – благовония. Древние обитатели Италии были грубым и неприхотливым народом, позднее же появившиеся здесь обитатели Востока, которых привели туда рабство или собственный интерес, привнесли с собой и истинно варварскую любовь к сильным запахам. Даже скромные женщины и тем более такие, как Грация, почитавшиеся за отменный вкус, появлялись в обществе, благоухая ароматами, которые совсем бы не понравились их предшественницам.

При этом носителем ароматов был отнюдь не спирт. Ароматические субстанции приходилось растворять в оливковом масле, делая их жирными, что приводило к потере первоначального аромата или его изменению после всасывания масла в тело. Но использование благовоний стало практически обязательным. И вряд ли мужчины использовали их меньше, чем женщины. Во время светских банкетов гостей обносили фиалами благовоний, чтобы те могли время от времени смачивать ими руки и голову. От молодых франтов, оставлявших волосы только на голове (свои гладкие и блестящие тела они отдавали во власть депиляториев), просто «разило» ароматами.

Буквально на каждой значимой улице вы могли найти небольшую лавку, в которой обычно управлялась одна женщина, продававшая ароматические пудры, благоухающие масла для купальщиков, драгоценные флаконы из золота, серебра, стекла и алебастра для фимиама, а также и сами благовония. Бесполезно даже пытаться перечислить все имевшиеся там ароматы; Плиний Старший как-то назвал двадцать одну стандартную их разновидность, каждая из которых называлась большей частью по имени его самых любимых цветков (например, нарцисса) или восточных пряностей (корица и т. д.)[80]. Для проведения погребения необходимо было определенное количество мирры, а для жертвоприношений требовался ладан. Торговля благовониями с Востоком занимала значительную долю в древнеримском импорте, хотя и очень многие популярные мази составлялись в Италии. Знаменитый город провинции Кампания – Капуя – быстро разбогател на производстве благовоний[81], сама же отрасль составляла значительную часть экономики империи. Но, пожалуй, довольно уже рассказывать об одеждах и украшениях, которые носят типичные римляне. Пора поинтересоваться куда более важным предметом их жизни: что они едят за обедом?

Глава VI

Еда и питье. Дневное времяпрепровождение. Обед

Страсть римлян к застолью. Гурманство. Знаменитый Апиций. С трудом можно припомнить другую историческую эпоху, когда страсть к хорошей еде и питью в такой степени занимала современников, как это имело место в Древнем Риме. Люди, привыкшие питаться только кашей из зерна грубого помола и лишенные малейших способностей оценить красоту превосходных изделий из бронзы или отточенность строф Гомера или Вергилия, тем не менее могли прийти в экстаз от вкуса превосходных устриц. Философы-эпикурейцы утверждали, что «истину, красоту и добро» можно столь же полно постигнуть, как и насладиться вкусом пищи или прекрасной музыкой. Гастрономия была возведена в ранг подлинного искусства, и наивысшую цену на рынках рабов платили за такого человека, который зарекомендовал себя подлинным экспертом в кулинарии.

Время от времени громадные состояния обращались в пыль только потому, что их обладатели жаждали превзойти всех своих соперников в экстравагантных утонченностях гурманства. С 69 г., с приходом к власти династии Флавиев подобные абсурдности уменьшились, однако все еще оставалось множество людей, восхищавшихся и завидовавших судьбе Апиция, изысканного астронома.

Марк Апиций жил в эпоху Тиберия и стал истинным гением в поисках новых источников кулинарных наслаждений. Он обыскал каждый уголок римского мира для того, чтобы найти самые странные продукты, которые могли бы усладить его аппетит. И в дни правления Адриана люди продолжали есть пироги Апиция и сдабривали свою пищу соусами, приготовление которых гурман описал в своей кулинарной энциклопедии. И хотя Апиций унаследовал 100 млн сестерциев (4 млн долларов), настал день, когда его управляющий скорбно доложил ему: «У вас осталось только десять миллионов (4 тыс. долларов)». Но как истинному астроному было возможно существовать в такой бедности? И Апиций предпочел покончить жизнь самоубийством – лишь бы не употреблять блюда, которые употребляли обычные жители империи! Многие тогда говорили, что он проявил подлинное величие духа, а его мраморные бюсты должны теперь стоять во множестве мраморных триклиниев богатых эпикурейцев.

Вителлий, император-обжора. Один из последователей Апиция, Вителлий, поднялся до императорского трона. За время своего краткого правления (с апреля по декабрь 69 г.), пока воины Веспасиана не убили его, он дал своим подданным урок того, что человек воистину может жить для того, чтобы есть. Вителлий постоянно использовал рвотное – для необходимости плотно есть по четыре раза в день[82]. Его друзья из сенаторского сословия, которые были обязаны время от времени приглашать его к себе в дом, не осмеливались предлагать ему обед, который стоил бы им менее 400 тыс. сестерциев (16 тыс. долларов). Брат императора устроил для него банкет, на котором подали «2000 отборных рыб и 2000 птиц»; Вителлий же превзошел брата, пригласив того на пир в своем дворце, во время которого попотчевал гостей блюдом «щит Минервы» – нечто вроде неимоверных размеров салата, сделанного из «печени морских звезд, мозгов фазанов и павлинов, язычков фламинго и требухи миног». Он отправлял римские военные корабли в Эгейское море и Испанию для поисков там того или иного деликатеса. К счастью для государственной казны, правление этого императора было весьма кратким.

Простая еда первых римлян. И все эти стоившие невероятных денег гастрономические излишества происходили в городе, основатели которого прославились своей воздержанностью. Многие поколения даже состоятельных римлян жили в основном на грубом хлебе и даже каше из пшеницы грубого помола (puls). Эта пища придавала силы и отвагу легионерам, разбившим войска Пирра, Ганнибала, Филиппа Македонского и Антиоха[83]. Легионерам также приходилось есть блюда, приготовленные из ячменя, который позднее стал считаться пригодным в пищу только для представителей самых низких категорий рабов.

Крупорушка, вращаемая лошадью и наполняемая и опорожняемая рабом

Даже сенаторы тогда, как нам рассказывали, бывали рады сорвать в своих огородах какие-нибудь овощи, чтобы разнообразить свою еду. По праздничным дням к каше добавлялось немного свинины или бекона, а если в праздник совершались церемонии жертвоприношения, то порой их участникам удавалось получить и унести домой кусок говядины. Так питались люди, которые, вполне возможно, и скопили наследство для Апиция, и примерно до 174 г. до н. э. в Риме не было профессиональных поваров. Но прошли века, и в столице появилось много всадников, щеголявших в тогах с красным подбоем, которые, «едва вонзив зубы в устрицу, могут сказать, поступила ли она с мыса Чирчео или созрела в озере Люцерн, а то и доставлена прямо из Британии; либо с одного взгляда узнать, на каком участке побережья вырос морской еж».

Хлеб и овощи. В городе, однако, была масса жителей, которым приходилось довольствоваться очень простой едой, так что для них хлеб в том или ином виде (как и для всех народов Средиземноморья вообще) являлся в буквальном смысле «опорой жизни». В больших особняках имелись, разумеется, свои хлебопекарни для всей большой «фамилии», но основная масса жителей покупала хлеб в многочисленных общественных булочных, рядом с которыми обычно находилась мельница, приводившаяся в движение терпеливыми осликами (или куда менее терпеливыми рабами), на которой мололи необходимую для пекарни муку.

Стандартные выпекаемые буханки делались очень плоскими, скромных размеров, толщиной примерно в два дюйма, дно обычно маркировалось шестью или восемью желобками. Самый дешевый хлеб из муки грубого помола (panis surdudus) выпускался для самых бедных жителей столицы; несколько более приличный хлеб (panis secundus) предназначался для наиболее разборчивых покупателей, и, наконец, существовал также очень белый и сладковатый сорт siligincus. Вы можете спросить у продавца «пиценский» хлеб, если желаете купить тонкое печенье, или libae, если предпочитаете нечто вроде бублика. К праздничным дням у булочника появлялись замысловатая выпечка из теста и «пироги», приготовленные с использованием меда и рубленых фруктов.

Овощи и фрукты едва ли могли претендовать на ту роль, какую они позже займут в гастрономии последующих эпох: картофель, помидоры, апельсины и лимоны еще не были распространены. Но уже возделывалась обожаемая всеми римлянами капуста, «чудеснейший в мире овощ», как называл его Катон Старший, и репа, столь любимая Манием Курием[84], покорителем самнитов. На много миль вокруг Рима протянулись огороды, приносившие неплохой доход своим владельцам, которые обеспечивали постоянные поставки на рынки столицы артишоков, спаржи, фасоли, свеклы, огурцов, чечевицы, дынь, лука, гороха и тыкв. Путник, попавший в Рим, или недавно поселившийся в нем человек должен был как можно быстрее привыкнуть к чесноку, поскольку у многочисленных в столице любителей чеснока имелась определенная модная простота, словно они пытались возвратить запах «доброго старого времени».

Фрукты, маслины, виноград и специи. Италия, разумеется, классическая страна фруктов. На рынках Римской империи продавались яблоки, персики, сливы, айва, а рядом с ними – изобилие превосходных орехов, таких как грецкие, фундук и миндаль. Знакомы древним римлянам были и груши, абрикосы, вишня и гранаты, хотя некоторые из них лишь недавно появились на полуострове, придя с Востока. Разумеется, в соответствующие сезоны появлялись на рынках маслины и виноград, в громадных количествах присутствовавшие в Италии с незапамятных времен.

Имелся постоянный спрос на все виды зелени для салатов (кресс-салат и латук), так же как и на съедобную мальву. Маковое семя, смешанное с медом, с давних пор вошло в меню жителей полуострова как обычный десерт, а такие приправы, как анис, фенхель, мята и горчица, можно было купить в любой из многочисленных бакалейных лавчонок, разбросанных по всему Риму. В более крупных продуктовых лавках имелись и восточные специи, пользовавшиеся большим спросом у эпикурейцев, а также и очень дорогие привозные фрукты, которые часто с изрядной изобретательностью приходилось сохранять во время перевозки – в то время еще не знали процессов консервирования, замораживания и засахаривания.

Мясо и домашняя птица. Спрос на мясо постоянно увеличивался по мере роста богатства граждан и экономического процветания страны. Лавки мясников имелись в большом числе. Люди победнее покупали в них козлятину, которой брезговали изысканные ценители мяса. Да и многие граждане Рима не ведали вкуса говядины или баранины, кроме тех случаев, когда им удавалось получить вожделенный кусок в ходе жертвоприношения во время крупных общественных празднеств; да и у богачей говядина отнюдь не входила в повседневное меню.

Но свинина была популярна всегда. Презираемые евреи, с точки зрения римлян, не могли более явно продемонстрировать глупость своей нации, отказываясь есть это мясо. Свинина во всех видах – чаще всего бекона и свиных колбас – присутствовала на столах во время любого крупного банкета, а высоко в Апеннинах, в бескрайних дубравах, несчитаные стада свиней жирели на желудях, всегда готовые удовлетворить аппетиты громадной столицы. Однако куда больший спрос всегда существовал на мясо домашней птицы[85]. Куры, утки и гуси распродавались на каждом уличном перекрестке. Неплохие деньги торговцы делали и на выращивании в деревнях куропаток, дроздов и даже журавлей. Во времена Цицерона распространилась мода на блюда из павлинов, потом они тоже бывали на столах, хотя их «популярность» все же упала. Довольно дешевы были зайчатина, крольчатина и оленина, а люди с деньгами могли побаловать себя кабанятиной, купленной у лучших поставщиков мяса.

Большой спрос на рыбу. Рим в одном отношении напоминает Афины: лавки мясников имеют куда меньшее значение, чем лотки торговцев рыбой. Бедняки питались соленой или маринованной – от маленьких сардин до ломтей больших cybium[86], что зачастую делало несколько разнообразной их ежедневную вегетарианскую пищу. Они также использовали соленую рыбу, смешивая ее с различными овощами и сыром, для приготовления рыбных тефтелей. Зажиточный же человек не мог и дня прожить без свежей рыбы. Это создает серьезную и дорогостоящую проблему для Рима. Прямо в Тибре, между мостами через него, удавалось поймать не так уж много угрей и щук хорошего вкуса, поэтому основную массу рыбы приходилось доставлять издалека – зачастую в жаркую погоду и без каких-либо холодильников. Часто вдоль дороги, ведущей из Остии[87], а особенно часто на Аппиевой дороге, можно было видеть большие крытые деревянные повозки, шедшие на большей, чем обычно, скорости. В них везли отнюдь не правительственную почту, а свежую рыбу, цены на которую в Риме порой поднимались до невообразимых высот.

Часто все виды пойманных рыб и морепродуктов транспортировались в живом виде в небольших цилиндрических емкостях. Поражают расстояния, на которые рыба перевозилась таким образом. Лучшие палтусы (большая плоская рыба) доставлялись из Равенны (на Адриатическом море), особенно вкусные угри – с Сицилии и даже из Испании. Гурманы приходили в восторг от устриц из Байи, а в более поздние времена люди, желавшие поразить своих светских друзей, угощали их такими моллюсками – привезенными якобы из Британии. Но самой любимой эпикурейцами рыбой была, по общему мнению, благородная кефаль. Вкус лучших ее сортов приводил в восхищение знатоков, а воистину крупные и тонкого вкуса рыбины уходили за немыслимые суммы. Рассказывали, что некий Криспинус, прихлебатель Домициана, однажды заплатил 6 тыс. сестерциев (240 долларов) за одну-единственную кефаль весом в шесть фунтов. Узнав об этом, разъяренный Ювенал с негодованием воскликнул: «Да это же больше цены раба-рыбака!»

Многие аристократы, однако, не желали зависеть от рынков столицы. На их приморских виллах были устроены большие емкости с морской водой и искусственные бассейны; в них специально приставленные люди разводили кефалей, палтусов, сазанов и угрей. Рыбы там нагуливали вес и вырастали до нужных размеров, а в день праздника рабы доставляли их в Рим еще хватающими ртом воздух.

Оливковое масло и вино: повсюду в ходу. Вдобавок к соленой рыбе и хлебу столичные бедняки, подобно всем жителям Средиземноморья, часто пополняли свой рацион маслом и вином. Маслины в больших количествах охотно поглощались зелеными, созревшими, солеными или маринованными, но самым ценным получаемым из них продуктом, было масло. Как и в Афинах, в Риме оливковое масло являлось не только продуктом питания: во многих случаях заменяло жителям туалетное мыло и в значительных количествах использовалось ими для освещения помещений. В качестве замены сливочного масла в рационе обычного жителя столицы оно делало съедобным зачерствевший или заплесневелый хлеб, а также, как показано в предыдущей главе, было основой большинства притираний и благовоний, которыми наслаждался римский обыватель.

Что же касается напитков, то практически каждый гражданин употреблял в этом качестве вино. И хотя в древности были известны напитки, сделанные из пшеничного и ячменного солода, а также из перебродившего сока айвы, но на обеденных столах итальянцев ни пиво, ни более крепкие спиртные напитки никогда не появлялись. Иногда за обедом пили сидр, появлялось также небольшое количество так называемого вина, сделанного из перебродившего сока шелковицы, но громадные виноградники, имевшиеся в каждом уголке страны, демонстрировали всю актуальность для ее жителей обыкновенного виноградного вина.

Лавчонки виноторговцев были столь же обычны на улицах, сколь и лотки булочников. Вина, продававшиеся в кувшинах, бурдюках или небольших плоских бутылях, по заимствованному у греков обычаю изрядно приправлены смолой, так что в любом случае имеют резкий вкус. Поэтому к ним в большинстве случаев примешивалось довольно большое количество меда, чтобы получить столь любимый римлянами сладкий напиток mulsum. Но только сущий варвар, как считается, будет пить вино неразбавленным – оно, по-настоящему хорошее, может быть разбавлено восемью частями воды к одной его части, почти не теряя при этом своего вкуса.

Сорта и разновидности вин. Было столько же разновидностей вина, сколько существовало природных регионов вокруг Средиземного моря. В каждом из них выращивали свои сорта винограда и производили вполне приличное, а в некоторых случаях даже превосходное вино. Типичный бедный плебей может позволить себе купить большой кувшин вполне приличного вина за сестерций (4 цента). Обеспеченный римлянин, не задумываясь, заплатил бы большую сумму за amphorae (высокий сосуд) отборного старого цетинского (лучшее вино в Италии) или за фалернское, альбанское и массикское, считавшиеся следующими по качеству местными сортами. Но если вы даете торжественный обед, этикет требует, чтобы гостям был предложен по меньшей мере один сорт импортного вина. Особенное впечатление на пирующих производили вина с островов Эгейского моря: Хиоса, Тасоса и Лесбоса, а также из египетского района Мареотиан и прекрасное тирское – из-под Дамаска, которое любили восточные правители.

Летом вино, разумеется, пили охлажденным, а во время роскошных банкетов его даже смешивали с водой из тающего снега. Зимой же часто можно было видеть устройства вроде бронзовых самоваров, которые нагревали горящим древесным углем и использовали для приготовления напитка под названием calda – вина, смешанного с теплой водой и обильно сдобренного специями. В дешевых харчевнях, особенно в прохладную погоду, у прилавков с calda всегда толпился народ. Для рядовых солдат, рабов и плебеев любимым напитком являлась posca, представляющая собой просто уксус, смешанный с достаточным количеством воды, чтобы сделать его приятным на вкус. Можно предположить, что в случае привыкания к нему в жарком климате это был и в самом деле освежающий напиток[88].

Было множество редких сортов вина, ценившихся эпикурейцами буквально на вес золота. В 121 г. до н. э. благодаря редкому сочетанию погодных условий знатоки открыли чудесное вино, получившее название «опимия» (по имени тогдашнего консула Опимия). Ко времени правления Адриана это драгоценное вино давно уже было выпито до последней капли, но гурманы все еще обсуждали вкус этого божественного напитка. В каждом крупном поместье или городском доме вельможи имелся винный погреб, где хранились многочисленные запыленные и покрытые паутиной амфоры, запечатанные гипсом, с надписями, свидетельствующими, что они были заложены в погреб сотню лет тому назад. Что же до нежелательности постоянного употребления вина, то такая идея едва ли приходила кому-нибудь в голову, и Гораций во времена правления Августа ясно выразил всеобщее отношение к этому, написав в одной из своих поэм, что хорошее вино «побуждает мудреца раскрыть свои тайные желания; приносит надежду смятенным душам и дает беднякам силы, чтобы продолжать жизнь».

Кухни и тонкости кулинарии. При таком отношении к еде и питью кухни римлян требовали оснащения хорошо продуманным оборудованием. Печи для готовки отсутствовали, но имелись капитальные каменные или сложенные из кирпича очаги. Горевший в них древесный уголь раскалял камни до такой степени, что обширная поверхность начинала светиться и давала возможность повару показать все, на что он был способен. Старший повар в доме Кальва имел большой набор разнообразной кухонной посуды из меди, часто не просто функциональной, но еще и весьма красивой. Такую посуду (более дорогую, чем оловянную, но куда более надежную) можно было увидеть на любой римской кухне. Из меди делались формы для выпечки, поварешки, черпаки, ложки большие и поменьше, сковороды для жарки, короче, все то, что радовало сердца домохозяек и во все последующие времена.

Никто не ожидает от нас, что мы тут же набросимся изучать замысловатые кушанья, рожденные в этой кухне истинных гурманов. Кулинария, как утверждали последователи Апиция, не есть простое ремесло, но самое благородное из искусств. Лишь получивший тройное посвящение эпикуреец, человек, тщательно натренировавший свой язык для ощущения легчайших оттенков вкуса, а свои пальцы так, что мог выбрать небольшой кусочек блюда нужной температуры, был способен оценить многое из того, что здесь готовилось.

Кальв не мог не смеяться, когда услышал, что его друг, приглашавший его на обед, заявил, что гостям будет подан «кабан из Лукании, добытый во время восточного ветра» с «яблоками, собранными при убывающей луне» и «миногами, пойманными перед нерестом». Подобные люди категорически утверждали, что «яйца продолговатой формы более вкусны, чем круглые»; а «после чаши вина аппетит лучше стимулировать подсушенной ветчиной, чем колбасой, предварительно обданной кипятком», или что «вкус массикского вина несколько меняется, если его профильтровать через полотно; лучше очищать это вино, смешав его с небольшим количеством фалернского, и затем добавить желток перепелиного яйца»[89]. Новшеством, которое подобострастно ввели преданные императору римские гурманы, стало любимое блюдо Адриана – большой пирог с запеченным мясом фазана, павлина и кабана.

Вряд ли стоит упоминать то, что очень многие римляне, называвшие себя эпикурейцами, на самом же деле были вульгарными обжорами – с аппетитами как у животных. Рим изобиловал такими типами, как высмеянный в одной из эпиграмм Марциала некий Сантра: во время торжественного ужина он «три раза приказывал подать ему шею кабана, четыре раза – филей, а затем умял зайца, дрозда и закусил устрицами», на десерт он съел сладкий пирог и, наконец, потеряв всякую скромность, унес с собой в складках своей тоги жареного голубя, с которым расправился дома, запив кувшином вина!

Утро римского джентльмена: завтрак и посещение форума. Однако даже обжоры, подобные Сантре, проводили первую половину дня в условиях относительной воздержанности. Римляне никогда плотно не ели три раза в день; скорее они держали свой желудок в готовности к обеду – событию, о котором они мечтали с самого раннего утра. В доме Кальва все просыпались и вставали, едва небо над Римом начинало сереть. Как только первые лучи солнца разгоняли тьму, decuria (команда из десяти человек) рабов под предводительством управляющего (atriensis) наводила чистоту и порядок в атрии и перистиле, чтобы к появлению из спален хозяина дома и его супруги, одетых их личными слугами, все уже блистало чистотой. Очень быстро для благородной четы тут же, часто в их собственных покоях, сервировался завтрак, jentaculum – всего несколько ломтиков самого лучшего хлеба, посыпанного солью или вымоченного в вине, к которому добавлялись горстка изюма, несколько маслин и немного сыра. Если Кальву предстояли поездка в его загородные поместья или трудные дискуссии в сенате, он мог велеть принести ему еще пару яиц и чашу mulsum, сдобренного специями.

По завершении завтрака хозяина клиентам позволялось войти в атрий, приветствовать там патрона возгласами «Ave!», получить его ответный кивок и свое вспомоществование за службу. Затем, если это был обычный день, Кальв надевал одну из не самых своих лучших тог и выходил из дома. Если в это время созывался сенат, он, разумеется, шел в курию, если нет, то обычно заглядывал к своему банкиру (его контора находилась на Via Sacra), чтобы поговорить с ним о своих инвестициях, навещал заболевшего друга в его особняке, заходил к приятелю, чтобы засвидетельствовать его завещание (весьма привычная церемония). Кальв мог наведаться и в одну из базилик, где еще один его друг, выступавший в судебном споре, ждал, что все его друзья и знакомые – чем значительнее, тем лучше – будут сидеть рядом с ним, аплодисментами выражая свое одобрение тому или иному особо удачно произнесенному им доводу. Во время всех этих визитов за Кальвом, разумеется, следовали одна-две дюжины клиентов и вольноотпущенников и по крайней мере столько же рабов.

Послеобеденное и вечернее время. Главная трапеза дня – обед. После всех этих дел и визитов время уже приближалось к шести часам (к полудню, по нашему счету). По всему Риму работа уже прекратилась; бедняки направляются в продуктовые лавки или уличные харчевни; более обеспеченные возвращаются домой или принимают приглашения гостеприимных друзей заглянуть на полуденный ланч, называемый prandium. Это полный прием пищи, хотя и совершается он в неформальной, насколько это возможно, обстановке. Еда по большей части холодная – хлеб, салаты, маслины, сыры, да еще блюда, оставшиеся с последнего ужина; хотя иногда подавались и горячие блюда, такие как ветчина или свиные головы. Все это орошалось изрядным количеством обычного вина.

В течение следующего часа все, кто может себе это позволить, пребывают в краткой сиесте. Кажется, что летом Рим впадает во всеобщую спячку под жарким солнцем. Затем простой народ снова берется за работу, а представители более высоких сословий отправляются в термы, где вроде бы в порядке социального общения и решается большая часть деловых вопросов. К девяти часам (то есть к трем часам пополудни) Кальв и Грация обычно завершали все свои формальные обязанности и, сопровождаемые свитой клиентов, вольноотпущенников и рабов, направлялись домой и готовились к самому важному событию, завершавшему день, – обеду (cena).

Стол для обеда всегда накрывался дома, кроме тех случаев, когда друзья хозяев приглашали их к себе. Обед являлся личным действом, в Риме практически не было первоклассных, красиво устроенных, общественных ресторанов, хотя существовало множество дешевых харчевен, большая часть которых закрывалась сразу же после полудня. В римском обществе почти не существовало таких вечерних развлечений, как приемы, балы, театры и концерты[90]. Но итальянцы во все времена были общительным, любившим поговорить, коммуникабельным народом, так что в этих условиях обед они считали «началом и концом всего» существования.

Охотники за обедами и паразиты («тени»). Состоятельным и популярным римлянам никогда не приходилось даже задумываться о проблемах, связанных с обедами; в любой из вечеров они могли пригласить всех, кого желали, или же принять приглашение от какой-либо дружеской компании. Громадное число зажиточных жителей Рима предпочитали и были рады разделить простой семейный обед в духе «старого доброго времени», когда хозяин дома возлежал в триклинии, его жена сидела рядом с ним, повзрослевшие дети располагались на кушетке пониже, а вольноотпущенники и наиболее доверенные рабы сидели на лавках, стоявших в почтительном отдалении. Столица империи тем не менее изобиловала старавшимися скрыть свою нищету персонажами или социальными честолюбцами, которые страдали в каждый из тех вечеров, когда не слышали от некоего сенатора или всадника заветные слова: «Заходи ко мне на обед!» Так, например, живший тогда вездесущий Селий не уставал таскаться по судебным тяжбам и, если истец был богат и относился к благородному сословию, всегда, сидя в первых рядах, прерывал его речь громкими возгласами: «Великолепно!», «Как умно!». Но иногда вечерами он выглядел совершенно подавленным, являя собой «воплощенное страдание». Неужели только что скончалась его жена или управляющий растратил все его деньги? Вовсе нет. Ему всего лишь «придется сегодня в одиночестве обедать дома». Так и создавался тип высококлассного паразита, «тени», человека больших амбиций и ловкого остроумия, который хватался за любую возможность вклиниться в число приглашенных на обед и был готов платить за самое скромное место в триклинии своей готовностью сносить любые грубые шутки или потешать обедавших своей способностью проглатывать пирог с сыром в мгновение ока.

Обычное число обедающих – девять гостей. В былые времена в Афинах на банкетах «царило восхитительное отсутствие формальностей». Количество приглашенных почти никогда жестко не устанавливалось, и было вполне возможно посадить за стол в последнюю минуту еще двух-трех человек. Римляне серьезно относились к таким вещам – в этом они более методичны и, так сказать, заурядны. Общепринятое количество обедающих было постоянным – девять человек. Три ложа, на каждом находились три человека, – вся эта группа располагалась вокруг одного комплекта сервировочных столов, и каждый мог запросто участвовать в общем разговоре.

Разумеется, разрешалось собирать меньшее число гостей, но вершиной неприличия считалось расположение более трех человек на одном ложе. По случаю какого-либо знаменательного события хозяин дома должен был организовать два, три и даже больше триклиниев – 18 или 27 и т. д. участников пира. В отличие от Афин женщины благородного происхождения могли принимать участие в обеде смешанного общества гостей (но не в той свободной и непритязательной попойке, которой завершался обед). Женщины, как представляется, должны были возлежать на ложах с отменной благопристойностью и скромностью. Тем не менее обеды только для мужчин считались совершенно обычным делом. Именно такой «мальчишник» и устроил Кальв в честь своего друга Манлия, отправлявшегося в качестве proquaestor (помощника правителя) в Африку.

Подготовка обеда и приглашение гостей. Почти всех гостей на этот обед Кальв пригласил лично, встретив их на форуме или в термах Траяна, за исключением одного, в дом которого был отправлен раб-посыльный. Однако два места на ложах оставались намеренно пустыми. Они предназначались для тех, кого Манлий мог пригласить по своему выбору – это была прерогатива почетного гостя. Прием этот считался строго благопристойным мероприятием, поэтому начинался не ранее десяти часов (четыре часа пополудни). Если бы Кальв хотел устроить обычную пирушку, то начал бы ее в три часа пополудни, с тем чтобы вечером иметь побольше времени для долгого и буйного веселья; но «ранние обеды», как правило, вызывали тогда изрядное недовольство у римлян, как и «поздние обеды» в будущем.

Рано утром, когда старший повар на кухне гонял свою команду стряпух и поварят, создавая шедевры кулинарии, управляющий, глава над всеми домовыми рабами, стоя с плетью в руках перед строем своих подчиненных, отдавал приказания подобно армейскому центуриону: «Вымыть и начистить мостовую перед домом; отполировать колонны; убрать всю паутину по углам; одному из вас начистить всю серебряную посуду, а другому – резные блюда!» Начиналась тщательная уборка всего особняка, поскольку даже самое малое пятнышко грязи, замеченное пришедшим на обед гостем, расценили бы как вопиющую небрежность.

К десяти часам триклиний привели в полный порядок. Три элегантных ложа, обтянутые фиолетовой тканью с золотой нитью, были расставлены вокруг стола великолепной работы из лимонного дерева. Поверх обивки лож покоились небольшие подушки, обозначавшие для гостей их места и на которые те могли опираться локтями во время обеда. Вскоре вся улица перед вестибюлем оказалась забитой свитами восьми гостей, прибывших на обед в своих паланкинах. Кальв встречал и приветствовал каждого из приглашенных в атрии, а большая часть пришедшей вместе с ними прислуги вернулась домой, чтобы появиться здесь снова с горящими факелами, когда обед закончится. Но каждый из гостей входил в дом в сопровождении своего слуги, в обязанности которого входило снять сандалии своего господина, как только тот расположится на ложе в триклинии, а затем стоять у него за спиной, помогая слугам Кальва обихаживать собственного хозяина. Поэтому триклиний в тот момент становился довольно людным местом – ведь кроме пирующих в нем находились восемь их личных рабов-слуг и прислуживавшие рабы Кальва – самые красивые и умелые.

Расстановка лож и расположение гостей. Пришедшие на обед, облаченные в свободные и яркие synthesis или в другие праздничные одежды, предвкушали веселое времяпрепровождение и с охотой следовали указаниям важного nomenclater, красивого и опытного раба хозяина дома, который указывал каждому из гостей его место на том или ином ложе. Это распределение пирующих являлось чрезвычайно важным моментом всего мероприятия. Какие социальные поединки рождались из-за грубых ошибок, сделанных при этом! Так, если среди гостей оказывался общественный деятель, обладавший правом занимать определенное почетное место даже во время обеда, и ему вдруг предоставлялось место обычного гостя, то это могло привести даже к судебному разбирательству[91]. Три ложа для пирующих были установлены с трех сторон от стола с яствами, а четвертая оставалась свободной для перемены блюд. Если считать с этой открытой стороны, то правое ложе расценивалось как первое (summus), за ним следовало среднее (medius) и, наконец, левое (imus).

Самым почетным из всех мест являлось третье на среднем ложе, называвшееся «консульской почтой»[92], и именно сюда, разумеется, препроводили Манлия. Кальв согласно обычаю занял место хозяина дома, на третьем ложе – ближайшем к самому почетному гостю. Распределение остальных мест оказалось делом большого искусства, и мир за столом был сохранен тем, что двух будущих спутников Манлия в Африку разместили на среднем ложе рядом с ним, а молодому всаднику Непосу (самому юному из всей компании) отвели место у внешнего края третьего ложа. Таким образом, все девятеро расположились в триклинии несколько нетрадиционно и тут же начали оживленно обсуждать новых наездников в цирке, тогда как группа мальчиков-рабов, полуобнаженных, но с напомаженными и завитыми волосами, принялась обносить гостей серебряными чашами с водой, держа наготове полотенца из тонкой ткани – для омывания и вытирания рук[93]. После окончания этой церемонии высокий приближенный слуга, стоявший у двери, кивком подал Кальву знак, означавший, что старший повар доложил о полной готовности, и хозяин же кивнул в ответ. Обед начался.

Девять гостей в триклинии

Подача обеда. Организатор застолья намеревался только устроить солидный и общепринятый обед для компании степенных людей, так что он проходил в обычном порядке без эпикурейской утонченности или безудержной попойки как его апогея. Никакой скатерти не было; мальчики, накрывавшие на стол, бегали в кухню и обратно, расставляя на чудесной полированной поверхности стола перед гостями первую перемену блюд, gustatio, призванную возбудить аппетит обедавших. На серебряных блюдах подали крабов нескольких сортов, салаты, грибы, а также яйца. Гости ели без вилок, умело обходясь собственными пальцами. Одновременно принесли серебряные чаши с тонкой гравировкой, наполненные сладким мульсумом, должным образом разбавленным водой, чтобы вино не замутняло интеллект. После подали собственно обед.

Римские сервировочные вилки

Во время по-настоящему изысканного пиршества обычно подавалось шесть или даже семь перемен основных кушаний, но Кальв дал распоряжение старшему повару приготовить всего только три традиционных блюда – из последовательно искусно приготовленных мяса и рыбы с соответствующими гарнирами из овощей, но без новомодных редкостей, вроде тетеревов из Фригии или осетров с Родоса. Честь дома, однако, требовала, чтобы каждое кушанье было красиво расположено на отдельном блюде, вносилось на подносе особым рабом, structor, истинным художником, который одновременно еще являлся бы и мастером, разрезавшим зажаренного кабана на глазах обедавших, а их слух при этом услаждали бы флейтистки. Тот факт, что одному и тому же слуге поручалось и оформлять кушанье на блюде, и разрезать его на порции, свидетельствовал о том, что Кальв принадлежал к наименее хвастливым сенаторам и предпочитал не кичиться своим состоянием.

После каждой перемены блюд гостей снова обносили водой и полотенцами, чтобы те сполоснули руки. Наконец, на десерт было подано очень много удивительных изделий из теста – искусственных устриц и дроздов, наполненных сушеным виноградом и миндалем, а посреди стола поставили большое блюдо с изображением, выполненным из печеного теста бога садов Вертумна, державшего в подоле своего передника массу фруктов, тогда как ноги его утопали в сладкой айве, фаршированной миндалем, и арбузах, нарезанных фантастическими фигурами.

Пирушка после обеда. Десертом обычный обед завершался, но Кальв пригласил своих друзей (поскольку Манлий должен был еще о многом поговорить) задержаться на comissatio – своеобразной пирушке, но уже после окончания обеда. Все девять присутствовавших встали с лож и перешли в личную баню хозяина дома, затем, отдохнув и прогулявшись среди колонн перистиля, вернулись в триклиний, где рабы успели сменить подушки и покрывала на ложах, вытереть пол и внести в помещение новый стол. Уже совершенно стемнело, поэтому вверху над пирующими, под резным узором потолка разливали мягкое сияние несколько серебряных светильников, а на высоком инкрустированном буфете стояли два высоких серебряных сосуда: один наполнили снегом[94], а в другом, под дном которого имелась угольная жаровня, вскипятили воду.

Чаша для вина

Если бы приглашенные Кальвом гости были бы не степенными гражданами Рима, а беззаботными юными весельчаками, то кто-нибудь из них сейчас воскликнул бы: «А теперь выпьем “по-гречески” и выберем короля!» Все остальные стали бы метать жребий и таким образом выбрали бы rex, или распорядителя веселья. Тому же предстояло принять решение: в какой степени разбавить водой вино и сколько чаш необходимо выпить за здоровье каждой из любимых женщин участников пирушки, а затем установить последовательность и размеры штрафов, загадок и розыгрышей, бывших неотъемлемой частью подобных веселых пирушек. Если бы веселье нарастало, то хозяин мог пригласить и испанских девушек-танцовщиц или же группу мимов, акробатов или шутов для ублажения гостей, и тогда вся вечеринка завершилась бы разнузданной оргией.

Но в данном случае Кальв решил угостить своих друзей таким количеством вина, чтобы у них только развязались языки и они не потеряли своих остроумия и мудрости. Поэтому рабы с должной почтительностью внесли в триклиний фигурки домашних ларов и небольшую жаровню с дымящимися углями. Кальв, встав с ложа, бросил несколько кусочков мяса и щепоток соли на угли, сбрызнув все вином. «Боги благосклонно приняли жертву!» – громко провозгласил доверенный раб, после чего гости погрузились на несколько минут в благопристойное молчание, сменившееся оживленной беседой, когда рабы вынесли изображения богов.

Раздача гирлянд и благовоний. Социальное общение. В то время как одни рабы обносили вином пировавших, спрашивая при этом: «Горячее или холодное?», другие разносили гирлянды ароматных цветов – гости повязывали их на голову или даже обматывали ими шею (считалось, что цветочный запах препятствует опьянению), а также небольшие алебастровые флаконы с отборными благовониями – присутствующие сразу же их вскрыли и опорожнили себе на руки или на волосы. После этого все пустились в разговоры, то серьезные, то фривольные, смотря по настроению. Кальв не стал заказывать для своего приема никаких профессиональных развлекателей публики, но на всем протяжении этой послеобеденной пирушки скрытые за ширмой хорошие музыканы – флейтистка и арфистка – исполняли милые мелодии.

Пока Манлий и другие гости постарше обсуждали между собой методы контроля негритянских племен в Нумидии, молодой Непос и еще один-другой гость помоложе нашли интересную для себя тему разговора – обсуждение очередного фракийца[95], совсем недавно сражавшегося в амфитеатре Флавиев. Затем все начали упрашивать хозяина дома (зная, что он питает слабость к этому предмету), чтобы он показал несколько новых ходов в «грабителях» (latrunculi, настольная игра на доске, напоминающая шашки), что он и сделал со сдержанной гордостью. Было принято, чтобы на подобных пиршествах кто-нибудь прочитал под аккомпанемент несколько экспромтом сочиненных строф или рифмованных загадок. Однако для римского джентльмена было совершенно неприемлемо пение песен – даже перед группой друзей это сочли бы непристойным. Нерон, вероятно, больше шокировал общественное мнение, открыто выступая на сцене театра как певец, чем убийством своей матери!

Наконец вечер подошел к завершению. Было всего лишь восемь часов вечера (по более позднему исчислению времени), но всем присутствующим предстояло на следующий день подняться еще до рассвета. На улицах, уже темных и пустынных, встречались только грабители или ночные стражники. «Мои сандалии», – произнес Манлий, обращаясь к своему слуге. Все остальные гости последовали его примеру, а сопровождавшие их свиты – с рабами и факелами в руках – уже толпились в вестибюле. Восемь гостей распрощались с хозяином дома, сердечно благодаря его. Рабы привели в порядок триклиний и загасили светильники. Вскоре весь дом погрузился в сон.

Тщательно продуманные и заурядные банкеты. Простые домашние обеды. Так проходили весьма благопристойные и обыкновенные обеды. Нечего и говорить, что праздник вполне мог бы перерасти в буйное безумие или быть устроен с еще большим великолепием. У нас не хватит места, чтобы во всех подробностях описать блестящие императорские банкеты во дворце, в полном блеске золота, роскоши и богатства столицы. Кальв не слишком большой любитель философии, в противоположном случае он мог бы поддаться господствующей моде и настоять на том, чтобы его гости высказывались бы только на темы «Стоическая концепция долга» или «Порочность души».

Будь он хозяином дома другого типа, то поступил бы как и многие из весьма вульгарных патронов, которые приглашали на обед своих бедных клиентов и затем намеренно потчевали их грубыми объедками, тогда как самого хозяина и его почетных гостей ублажали самыми тонкими блюдами. Подобные люди позволяли себе даже такую мелочность, как приставить к каждому малоуважаемому гостю по особому рабу, обязанному смотреть только за тем, чтобы тот не выковырял своим ногтем драгоценные камни из винной чаши. Плиний Младший уже выразил тогда свое мнение об аристократах, которые не желают равнять себя с приглашенными ими гостями. Он заявил, что хотя хозяин дома обязан экономно расходовать свои средства, но все же не должен есть и пить ничего более изысканного, чем то, что он предлагает своим клиентам и вольноотпущенникам.

Конечно, многие вечерние трапезы происходили куда проще, чем только что описанное пиршество. Если триклиний был неполон, то Кальв и Грация порой предлагали своим ближайшим знакомым всего лишь «немного латука, три улитки, пару яиц, полбу, приправленную медом и охлажденную снегом, испанские маслины, огурцы, лук, да еще немного подобных деликатесов». Все это в стиле былой римской простоты, но каждое блюдо великолепно по вкусу, а его приготовление в высшей степени искусно; но даже весьма скромный Кальв не слишком большой приверженец подобной диеты, восхваляемой философами. Рим был не только властелином мира, но еще и цитаделью гурманства.

Глава VII

Социальное устройство: рабы

Огромное количество чужестранцев в Риме. «Грекулюсы»[96]. Рим, как мы уже поняли, был городом с громадным космополитическим населением, и в нем имелась, увы, значительная прослойка бездельников, паразитов, живших за счет угождения порокам или наслаждениям богачей. Приток чужестранцев сразу же бросался в глаза, будь то на темной улице Меркурия или же на Старом форуме. Говоря словами уже не раз цитированного нами Ювенала, «сирийский Оронт[97] уже давно вливается в Тибр, принося сюда свой язык и свои обычаи, свои флейты и свои цимбалы, да и своих вульгарных девиц, бродящих вокруг Колизея».

Значительная часть этих пришлых чужеземцев, однако, не были истинными пришельцами с Востока, скорее эти пронырливые существа с оливкового цвета кожей, моралью и этикой левантинцев только предпочитали, чтобы их называли «греками». Поэт находил в них и другие, знакомые ему черты, высмеивая их изворотливость, пресмыкательство и готовность на любую уловку, способную принести благосклонность богачей или их вознаграждение. Один и тот же авантюрист мог представиться «преподавателем грамматики, оратором, геометром, художником, тренером, канатоходцем, авгуром, доктором или астрологом», а если вы «попросите такого „грекулюса“ отправиться на небеса – что ж, он доберется и туда!». Они готовы, считал поэт, по одному вашему знаку проливать слезы и покатываться с хохота и, разумеется, с охотой пойдут на любую хорошо оплаченную подлость.

Процветали ли подобные создания? Да, если им это удавалось. А следующим шагом становилось римское гражданство. Затем они меняли свои имена, обзаводились тогами, а их сыновья или по крайней мере внуки уже проплывали над головами толпы – в паланкинах их несли к дому сената. Имелась и большая группа conscript fathers[98], которые, как Кальв с негодованием говорил Грации, на самом деле всего лишь грубые кельты из Испании, Галлии и даже далекой Британии, а еще одна группа могла говорить на латыни только с ужасающим североафриканским акцентом. Появились даже некие темнокожие Юлии (исключительно достойное римское имя), гордо носившие свои подбитые багровым тоги, но которые – и любой готов в этом поклясться – родились где-то в верховьях египетского Нила: «И так только они попали в фавор к императору!» Тем не менее в социальном отношении Рим на первый взгляд представлял собой один из самых демократичных городов в мире.

Строгое деление общества. Уклад жизни – статус. Но более близкое знакомство с устройством его жизни выявляет тот факт, что римское общество в высшей степени недемократично. Богатство, как можно быть уверенным, преодолевало многие барьеры, но даже состояние в 100 млн сестерциев вкупе с императорским покровительством не было способно сделать всего. Римская империя строилась отнюдь не на основе человеческого братства и равенства, но на благочестии. Именно «благочестивый Эней»[99] стал героем национальной эпической поэмы. Но что же на самом деле понималось под этим благочестием? Отнюдь не только почитание богов, но и установление для каждого человека в обществе особого места в соответствии с его статусом, определяющим его принадлежность к большому общественному слою, в который его помещает закон и из которого он не может ни подняться, ни опуститься без значительных формальностей. Вы вызваны в суд? Первый вопрос, который там будет задан, это: «Кто вы такой?» И от ответа на него, вне зависимости от виновности или невиновности, будет в значительной степени зависеть ваша судьба.

В сущности, в Римской империи в высшей степени господствовал строй государственного статуса – то есть каждый человек наделялся определенным социальным и юридическим положением. Акцент на статус был сделан еще в период основания Августом своих владений; затем он не только сохранялся, но и усиливался – вплоть до самого конца Римской империи.

Каждый из более чем 1,5 млн жителей Рима относился к одному из шести четко стратифицированных классов общества, определяемых особыми юридическими условиями: I. Рабы; II. Вольноотпущенники; III. Свободные провинциалы; IV. Обыкновенные римские граждане, или плебеи; V. Всадники; VI. Сенаторы. Третий из названных классов был довольно немногочислен и образован в основном приехавшими в столицу жителями империи и проживавшими там иностранцами, некоторые из них, если они относились к аристократии таких свободных городов, как Афины, пользовались особыми привилегиями и покровительством закона. Почти все вольноотпущенники формально считались римскими гражданами, однако сохраняли определенную неправоспособность в социальных и гражданских вопросах. Плебеи, всадники и сенаторы официально считались «старшими», однако представители двух верхних классов могли с презрением взирать на выходца из нижнего класса. В социальном отношении, разумеется, существовало множество различных вариантов: так, наиболее приближенные рабы богатых аристократов могли презирать мелких торговцев, облаченных в изъеденные молью тоги, а про высших цезарианцев (рабы при императорском дворце) известно, что они покровительствовали всадникам и даже сенаторам.

Громадное число рабов. Универсальность рабства. Рабы, однако, совершенно официально всегда находились на самой нижней ступени общественной лестницы. Их число в Риме было весьма значительно – около половины всего населения. От них не требовалось ношение какой-то особенной одежды[100]. Известно, правда, что подобное предложение даже обсуждалось в сенате, но безрезультатно: «Было бы опасно показать несчастным, сколь они на самом деле многочисленны». Обыкновенно рабы ходили в туниках темных расцветок и длинных накидках, подобно простым гражданам, либо носили ливреи ярких цветов, придуманные их хозяевами.

Лишь немногие из этих людей имели итальянскую внешность и могли говорить на латыни без иностранного акцента. Это верно, что значительная часть иноземных авантюристов перебралась в Рим по своей воле, но, как представляется, основная масса космополитической толпы, бросавшейся в глаза каждому, даже если и была свободна тогда, но попала в Лаций[101] далеко не по своей воле – в качестве рабов, которым предстояло служить повелителям мира.

Почти никто не задавался вопросом о правомерности и необходимости рабства. Лишь Сенека написал как-то, что ни один человек не может быть полностью обращен в раба – его тело принадлежит его хозяину, но его мысли – только ему самому. Гораций несколько напыщенно рассуждал: «Кто же истинно свободен? Единственно только умный человек; он строгий владелец самого себя». Это звучит хорошо, но не меняет практических результатов сложившейся ситуации, так что, например, все сельскохозяйственные орудия во всех справочниках классифицировались по трем разрядам: I. Немые инструменты – плуги, мотыги, лопаты и т. д.; II. Озвученные инструменты – волы, ослы и т. д.; III. Говорящие инструменты – рабы, используемые на сельскохозяйственных работах.

Власть хозяина над рабами. В течение очень долгого периода времени, вплоть до эпохи Адриана, эти «говорящие инструменты» меньше защищались законом, чем лошади «гуманным» законодательством более поздних эпох. Правящий император, однако, будучи известным новатором и приверженцем стоической философии, издал эдикт о том, что раб не может быть убит по произволу своего хозяина без «согласия» магистрата.

Каждый владелец двуногих человеческих существ, возможно, и ворчал о том, что «теперь совершенно невозможно поддерживать дисциплину», но этот новый закон практически ничем не помог рабам. Хозяева могли наложить на них какое угодно наказание, причем столь жестокое, что наверняка заканчивалось смертью рабов. Если все же случалось убийство какого-либо слуги, то показания об этом, данные рабами, не принимались судом в качестве свидетельства, свободные же граждане не желали предавать интересы своего класса и преследовать убийцу в судебном порядке. Половина населения Рима, таким образом, продолжала сохранять абсолютную власть над второй его половиной.

Рабы городские и рабы деревенские. В особняке Кальва и Грации имелась их «фамилия» численностью около ста пятидесяти рабов. Примерно такое же их число было разбросано по их виллам в сельской местности, но между городскими и сельскими рабами существовала значительная разница. Первые в высшей степени презрительно относились ко вторым. Городские рабы являлись по большей части белоручками, занимавшимися исключительно капризами и прихотями своих владельцев, сельские же занимались тяжким трудом на полях, зачастую в условиях строжайшей дисциплины. Когда их общий хозяин, сопровождаемый толпой рабов из своего особняка, приезжал на свою виллу в провинции, часто возникали ссоры и даже драки между двумя этими контингентами рабов. Достаточно было мальчишке-слуге стать слишком неповоротливым или служанке чем-то не угодить своей хозяйке, как она или ее муж просто говорили своему управляющему: «Отправь-ка его или ее на виллу!» Виновный тогда будет упрашивать владельца дома заменить ему такую долю жестокой поркой – отправка в деревенские рабы считалась хуже смерти.

Покупка мальчишки-раба. В любой крупной городской «фамилии» покупка новых рабов для замены тех, кто умер, или по какой-нибудь другой причине считалась повседневным событием. Совсем недавно Кальву понадобился новый мальчишка «на побегушках». Не желая лично заниматься подобной мелочью, хозяин доверил выполнить эту работу сведущему в таких делах вольноотпущеннику Клеандру. Последний добросовестно обошел весь крупный рынок рабов, раскинувшийся неподалеку от форума, и особенно внимательно прошелся по «Септа Юлия», большой открытой галерее, вытянувшейся вдоль Via Lata.

Здесь, словно на обычном рынке скота, было выставлено на продажу большое число двуногих человеческих существ. Они размещались во множестве небольших стойл или загонов, к которым то и дело, отталкивая друг друга локтями, пробивались покупатели или просто любопытные. Из многих таких стойл исходил крепкий запах человеческих тел, как будто от набитых в тесноте животных. У входа в каждый загон висел список, написанный на белой дощечке красным мелом, который оповещал всех желающих о том, откуда эти рабы происходили, и о часе, когда они будут проданы с аукциона. Здесь были представлены все национальности известного тогда мира – египтяне, негры, арабы, сицилийцы, каппадокийцы, фракийцы, греки и называющие себя греками кельты из Галлии, Испании и Британии, а также тевтоны, белокурые создания из-за пределов Рейна. Здесь находились мужчины и женщины всех возрастов, но преобладали молодые девушки и девочки-подростки. Когда Клеандр прохаживался здесь, рассматривая рабов, он услыхал голос глашатая, который оповещал всех, что сейчас на продажу будет выставлена новая группа евреев, взятых в плен генералами императора после успешного разгрома одного из последних оплотов восставшего населения Палестины.

Выбор рабов в загонах. Нам поможет то, что мы не будем слишком пристально приглядываться и обращать внимание на отвратительную жестокость и унизительный характер многих развертывающихся здесь сцен. Торговцы рабами считались в обществе социальными отбросами: большие доходы, которые можно было извлечь спекуляциями на человеческой плоти, притягивали в эту сферу многих отъявленных проходимцев. Именно здесь Клеандр наконец-то и нашел заветный загон. Несколько мальчишек-подростков с берегов Черного моря вот-вот должны были быть выставлены на продажу. Они даже не выглядели несчастными. Сказать по правде, их родители-варвары, скорее всего, сами продали их, как всегда делали это, и мальчишки теперь думали о своем будущем вхождении в римскую «фамилию» как о большом приключении.

Парни стояли рядком на каменном помосте, почти без всякой одежды, их ноги были выбелены мелом в знак того, что они выставлены для немедленной продажи. Клеандр и другие потенциальные покупатели тщательно осматривали их, словно продаваемый скот; щупали их мышцы, осматривали зубы, задавали им вопросы, чтобы удостовериться, могут ли те говорить по-гречески и хотя бы немного на латыни. Другого агента-покупателя постоянно сопровождал врач, отвечавший на вопросы прожженного торговца о здоровье продаваемого товара. Клеандр, в свою очередь, стал спрашивать у помощника продавца о каждом подростке: «Гарантируете ли вы его здоровье, в особенности, не бывает ли у него судорог? Склонен ли он к воровству? Пытался ли убежать? Был ли он подавлен и не пытался ли покончить самоубийством?»[102]

Один выглядевший нездоровым парень стоял на помосте с высокой войлочной шляпой на голове. Это означало, что он продается «как есть», без каких-либо гарантий. «Неисправимый вор», – пополз шепоток среди покупателей, а множество рубцов от плетей на спине парня подтверждали, что его много раз наказывали. Если бы не надетый на раба «колпак», то продавцу пришлось бы правдиво отвечать на массу вопросов. В случае если бы позже покупатель нашел раба непригодным к службе, то торговцу пришлось бы принять товар обратно, возвратив деньги. Таких ответственных продавцов, однако, было мало. Работорговля требовала от них проницательности, искусства торга, уклонения от прямого ответа – качества, необходимые в торговле лошадьми.

Продажа рабов. Наконец раздался звон колокола. Парень, на которого пал выбор Клеандра, поднялся на более высокий помост. Говорливый аукционер принялся расхваливать его, обращаясь к стоявшей перед ним небольшой группе людей: «У парня чистая кожа, он здоров с головы до ног, он хорошего происхождения и хорошо подготовлен для оказания различных услуг. Немного знает греческий язык, так что вы можете сделать из него неплохого секретаря, если пожелаете. Он также может развлекать вас пением во время обеда – певец он, конечно, не профессиональный, но его голос подсластит ваше вино. И все это совершенная правда. Я должен предупредить вас только еще об одном (и с примирительной миной на лице) – однажды он не сделал того, о чем ему сказали, и спрятался из-за боязни наказания. Вам придется долго ждать, пока еще удастся заключить такую удачную сделку. Что ж, он ваш всего за восемь тысяч сестерциев (320 долларов)»[103].

«Бери две тысячи», – невозмутимо бросил ему в ответ Клеандр, назвав обычную цену раба-мужчины без особых умений. За этим предложением последовали еще несколько других, покупатели переговаривались с аукционером. Все это кончилось тем, что Клеандру продали Креза (рабам часто давали различные вычурные восточные имена) за 4 тысячи сестерциев (160 долларов), что считалось весьма умеренной ценой, поскольку на совсем молодых рабов цены были не слишком велики. В ходе посещения рынка рабов вольноотпущенник также купил для своего патрона крепкого галла, который понадобился Кальву как опытный погонщик мулов на одной из его деревенских плантаций – подобный работник в полном расцвете сил вполне стоил тех 6 тысяч сестерциев, которые за него запросили.

Но на следующий день Грация заявила, что ей нужна опытная служанка, девушка не только искушенная во всех таинствах женских одеяний и украшений, но и красивая внешне, чтобы она могла появляться на людях в обществе своей госпожи. Подобных служанок приобретали за более высокую цену, так что за новой покупкой Кальв отправился вместе с Грацией. Пройдя на «Септа Юлия», они заглянули в несколько особых отсеков, куда не допускались обычные зеваки, но где для особо избранных покупателей демонстрировались отборные рабы.

Торговец, к которому они зашли, продавал смазливых рабов-мальчишек, которые могли выступать как похожие на изваяния разносчики винных чаш и стоили до 100 тыс. сестерциев (4 тыс. долларов) за одного. По такой же цене он предложил им опытнейшего врача, прекрасного частного преподавателя; двух очень опытных танцовщиц и отличного повара, оказавшегося здесь из-за банкротства его прежнего хозяина-консула. Девушки для работы на кухне продавались в обычных загонах по цене не выше 1 тыс. сестерциев (40 долларов), но Грации и ее мужу пришлось заплатить около 25 тыс. сестерциев (1 тыс. долларов) за невысокую красотку гречанку, которая оказалась умелой парикмахершей, а также могла читать вслух для своей госпожи с милым аттическим акцентом.

Размеры рабовладельческих хозяйств. Рабы-работники. Таким образом, familiae Кальва увеличилась на два человека. Римляне жаловались, что вследствие приостановки больших войн сокращались поставки на рынок дешевых рабов, пригодных для работ на сельских фермах. Крупные землевладельцы-латифундисты стали переориентироваться на наем лично свободных батраков или сдавать землю арендаторам. Однако похищение детей, продажа их варварами-родителями, а также продажа рабов, рожденных и выращенных на римских фермах или в поместьях[104], бесконечные небольшие племенные войны в Африке, Азии и вдоль Рейна обеспечивали достаточные поставки будущих домашних слуг.

Самые бедные плебеи, разумеется, обходились без рабов и слуг, да и множество мелких торговцев или мелких чиновников имели в полном подчинении двух-трех мастеров на все руки. Но невозможно было быть «кем-то» в Риме и при этом существовать без по меньшей мере десяти рабов. Положение на социальной лестнице и размер familiae шли бок о бок, иначе бы мы никогда не узнали о сенаторах и очень богатых всадниках, которые кичились тем, что у каждого из них только в городском доме имеется более двухсот рабов. Когда звучал вопрос: «А сколько у него рабов?», по сути, это означало: «Какое у него состояние?» Во времена правления Августа жил очень богатый вольноотпущенник, владевший 4116 рабами, хотя большая их часть и была разбросана по его многочисленным поместьям. Все знали историю о Луции Педании Секунде, префекте Рима во времена императора Нерона. Луций был убит одним из своих рабов, и в соответствии с жестоким древним законом, делавшим ответственным всю familiae за убийство их хозяина, всех рабов его римского особняка – почти четыреста человек – предали смерти, хотя деревенских рабов пощадили.

Однако в Риме было довольно много рабов, не являвшихся только слугами. Они работали ремесленниками, квалифицированными мастерами, продавцами всякого рода товаров – порой нанятые по контракту с их владельцами, а иногда работавшие только на себя. Обычай, хотя и не закон, наделял их правом на часть собственного заработка; это являлось их peculium (особой собственностью), и лишь очень жестокий хозяин мог лишить их ее. Да и всем вполне понятно, что от умного раба нельзя требовать полной отдачи без того, чтобы он сам не был заинтересован в результатах своего труда. Существовали даже банки и крупные коммерческие предприятия, которыми руководили рабы, часто наделенные большими полномочиями, но такие личности, без сомнения, прекрасно понимали, что получить волю они могли только в том случае, если будут преданы своим хозяевам и успешны в работе.

Рабы, работающие в булочной

Распределение обязанностей и организация рабовладельческих хозяйств. В доме Кальва, как и в другом таком же большом особняке, господа были окружены множеством прислуживавших им рабов. Хозяин дома, его жена, их друзья могли рассчитывать на все мыслимые виды обслуживания. Каждое утро, прежде чем Кальв вставал с постели, его массировал опытнейший массажист, а некоторые из его наиболее изнеженных друзей, не желая ходить с тростью, настаивали на том, чтобы у них всегда под рукой находился симпатичный подросток-раб соответствующего роста, на которого можно было бы опираться во время прогулки. Воистину, в хорошо организованном доме его хозяину самому оставалось только есть и дышать – все остальное за него делали рабы!

Familiae численностью в сто пятьдесят рабов, такой, как у Кальва, была необходима почти армейская организация. Все должно идти гладко и спокойно. Во главе всего стоял доверенный раб, гордое и высокомерное существо, имевшее собственных прислужников, совершенный аналог армейского офицера. Затем шли procurator (порой это вольноотпущенник), делавший все покупки и ведавший внешними делами всего дома; dispensator, в чьем ведении находились все кладовые; atriensis, игравший роль старшего гофмейстера; и особенно silentarius, охранитель «тишины» и общей дисциплины. Довольно часто каждый из этого унтер-офицерского состава дома был просто мелким тираном, изводившим остальных рабов, и новенькому Крезу следовало куда больше опасаться их жестокости, а не Кальва, который едва ли даже запомнил его лицо.

Остальные рабы по большей части были организованы в decuriae (группы по десять человек), каждая под руководством своего старшего раба. Это уборщики в доме, прислужники в триклинии, кухонная команда, комнатные слуги и служанки, хранители одежды, личные слуги хозяина, служанки госпожи, особые воспитатели их детей, носильщики паланкинов, множество посыльных. У хозяина дома также служили несколько секретарей, опытных переписчиков и чтецов, а также библиотекарь. В доме имелось несколько рабов-врачей, хотя их заботы распространялись в основном на familiae, поскольку хозяева в случае сколько-нибудь серьезного недуга приглашали свободных врачей-профессионалов со стороны. Familiae состояла из почти равного числа мужчин и женщин, и многие рабы создавали, хотя и формально, но достаточно серьезно, семейные пары[105], хотя вся familiae не являлась «школой общественной добродетели».

Дисциплина в упорядоченной усадьбе. Долгие часы безделья. В подобной усадьбе хозяин и хозяйка крайне мало общались с большинством тех самых обездоленных существ, над которыми они имели безраздельную власть. Кальв, например, знал только высших слуг, ряд камердинеров да своего старшего секретаря. Будучи по-настоящему доброжелательным человеком, он ценил их и в значительной степени доверял им. Такие же отношения существовали между Грацией и приближенными к ней служанками.

Со всеми остальными рабами владельцы дома обращались вполне гуманно, но, принимая во внимание все обстоятельства, совершенно обезличенно – их присутствие воспринималось как нечто само собой разумеющееся, подобно наличию предметов мебели, а их личные проблемы полностью игнорировались. В перистиле всегда стояла доска, на которой для бодрствовавшей ночной группы рабов объявлялось, когда их хозяин идет к кому-то обедать. Кальв не уподоблялся некоторым весьма высокомерным личностям, отдававшим своим рабам распоряжение только знаками и никогда не обращавшимся к ним словесно. Считалось нормальным разговаривать с обычными рабами как можно реже и более кратко – ведь никому не приходит в голову общаться с волами или быками.

У домашних рабов в Риме хватало своих горестей, но им, как правило, не надо было бояться двух смертельных зол – голода и изнурительного труда. Они имели, естественно, помещения для принятия пищи, где они получали достаточное количество пусть и довольно простой еды – лепешек, соли, масла, простого вина и немного фруктов. Мясо они видели довольно редко, за исключением рабов, трудившихся на кухне, – им доставались объедки хозяйских обедов, хотя, естественно, высшие из слуг питались намного сытнее.

Что же касается рабочего дня рабов, то он был абсурдно коротким. Каждый из слуг имел свою ограниченную сферу деятельности. После того как раб заканчивал свое дело, никто от него ничего больше не требовал. Если бы он вздумал попросить у хозяина выполнения еще каких-нибудь обязанностей, то заработал бы у своих сотоварищей репутацию противного и подлого человека. Так, в течение многих дней шести рабам-носильщикам паланкина было абсолютно нечего делать. А вечерами, когда Кальв и Грация обедали у своих друзей, большой команде кухонных рабов оставалось только играть в кости. Прислужницы Грации в ее будуаре обычно бездельничали с того момента, как их хозяйка заканчивала свой утренний туалет, и до времени, когда она должна была переодеваться к обеду. Все это время тратилось на сплетни, игры и другое бесполезное времяпрепровождение.

Неизбежная деградация общества вследствие рабства. Губительное влияние рабства на владельцев. Так ли уж несчастны эти «говорящие орудия»? Familiae Кальва отнюдь не было исключением: столь терпимые и благоприятные отношения часто складывались между владельцами и рабами. Свою роль сыграла стоическая философия, к тому же существовало множество доводов о том, что «раб тоже человек» и достоин гуманного обхождения. Хозяин или хозяйка, жестоко обращавшиеся со своими рабами, вызывали в обществе такое же неодобрение, как человек, привыкший грубо хлестать свою лошадь.

Тем не менее в моральном плане положение раба в обществе было ужасающим. Он ощущал себя всего лишь движимым имуществом, каждый свой шаг он мог делать только с позволения своих хозяев. Любое нарушение законности при этом трансформировалось в его сознании в формулу: «Но ведь это приказал мой хозяин», освобождавшую его от ответственности. Раб был честным и искренним больше из страха перед жестоким наказанием, чем исходя из каких-то высоких этических мотивов.

С другой стороны, в силу того, что рабство основывалось на жестоких, разрушающих душу элементах, оно равным образом становилось губительным и для рабовладельцев. Почти никогда им не несло добра владение жизнями сотен человеческих существ, целиком находившихся в их власти. Более того, рабство неизбежно вызывало жестокость, и владельцы часто жили в страхе перед восстанием «говорящих орудий». «Сколько рабов, столько и врагов», – гласила популярная максима, являвшаяся истиной в той степени, чтобы смиряться со многими ужасающими практиками.

Восстание рабов под предводительством Спартака в 73 г. до н. э. стали уже забывать, но у этого мятежного гладиатора позднее было несколько вполне успешных последователей. Время от времени в империи случалось нечто такое, отчего в жилах у сенаторов холодела кровь. В дни правления Траяна некий Лагий Мацедо, бывший претор, жестокий и властолюбивый человек, был насмерть забит своими рабами в бане своей виллы в Формии. Всех преступников, естественно, распяли, но, как написал сразу после случившегося Плиний Младший: «Вы видите, что мы, владельцы, беззащитны перед рабами; и никто не может чувствовать себя в безопасности потому, что он простой и добрый хозяин».

Другая опасность, особенно в годы правления жестоких императоров, исходила от рабов из-за постоянного их присутствия при самых тайных делах своих хозяев, склонности к болтовне и сплетням, возможности стать информаторами и желания видеть рабовладельцев уничтоженными, получив за это свободу и вознаграждение. «Самая вредная часть плохого раба – это его язык», – гласила знакомая всем пословица, поэтому честные и благородные люди приходили в ужас от одной только мысли о том, что все их самые интимные дела станут известны их недругам.

Наказания рабов. Учитывая все эти обстоятельства, а также то, что среди большого числа рабов всегда находились такие, которые из-за своего происхождения или по своей природе были ненадежны и даже неисправимы, в каждом большом доме имелись маленькая тюрьма и субъект с низким лбом и глубоко посаженными волчьими глазами, несший обязанности тюремщика и официального «кнутобойца». Даже в доме Кальва, в такой большой familiae, случалось достаточно часто, что какого-нибудь незадачливого парня или служанку видели болтающимися без дела или подворовывавшими, за что те и получали порцию плетей – по приказу доверенного раба, управлявшего всем хозяйством[106]. Наказанные рабы воспринимали назначенные им удары исключительно как боль, как часть их жизненной доли, унижением они не считались.

Положение рабов во многих домах было куда ужаснее, чем у Кальва. Сервилия, одна из знакомых Грации, часто жестоко избивала свою камеристку за совершенно незначительные провинности, нанося ей удары плашмя своим бронзовым зеркалом. Амбуст, недавно избранный эдилом, приказал наказать своего мальчишку-раба сотней плетей только за то, что тот недостаточно быстро принес ему горячей воды. Богатая вдова Лепидия наслаждалась тем, как секли ее рабов, приказывая истязать их в собственном будуаре, пока она писала в дневнике или накладывала румяна на лицо. Много рабов забили до смерти за незначительные оплошности, которые тем не менее приводили их хозяев в неистовую ярость. В Риме называли имена некоторых аристократов, содержавших в своих бассейнах для рыб больших сазанов, которых кормили мясом и которым время от времени бросали на съедение непокорных рабов – для улучшения вкуса рыбы. Подобные действия вызывали отвращение у всех приличных людей.

Клеймение рабов. Ergastula – тюрьма для рабов. Если проступок раба оказывался слишком тяжким, чтобы искупить его только бичеванием, но все же не дотягивал до смертной казни, существовало много промежуточных ступеней для наказания. Вот через атрий Кальва с каким-то тяжелым грузом проходит неприятный парень с выжженными каленым железом на лбу буквами FVH – он заклеймен как вор[107]. Сейчас он занимает место другого парня, которого для исправления его исключительной лености отправили на месяц в «мельничную бригаду», где, будучи прикованным к длинному рычагу, он приводил в движение жернов крупорушки и целыми днями тащился по кругу подобно ослу – прекрасное средство для исправления.

Но и такое наказание еще не слишком страшно по сравнению с тем, что выпало на долю слуги всадника Поллио, цветущего и умного парня, который почему-то надерзил своему хозяину. В приступе гнева Поллио распорядился: «Отправить его на шесть месяцев в ergastulum». И никогда не знавший обременительного труда парень был не только определен на тяжелые полевые работы – в высшей степени грязные и отвратительные, – но трудился там закованным в кандалы, вместе с группой отпетых преступников-рабов, под бичом надсмотрщика, а на ночь его заключали в подземную тюрьму, не намного большую, чем собачья конура.

Смертные казни для рабов. Преследование беглецов. Если раб в самом деле заслужил смерть, то существовало два стандартных способа смертной казни, в равной мере унизительные и страшные. Всем известно распятие, когда смерть наступала после долгих часов и даже дней мучительной агонии; но куда более распространенной и столь же жестокой оказывалась смертная казнь на furca[108]. Голова жертвы помещалась в «окно», образованное двумя V-образными вырезами в деревянных брусьях, его руки плотно привязывались к этим своеобразным колодкам; а затем профессиональный палач начинал хлестать обреченного своим утяжеленным бичом, пока к тому не приходила смерть как желанное облегчение. В доме Кальва уже очень давно не было ничего подобного, но несколько лет тому назад парень из Испании, убивший одного из доверенных слуг, заслужил такую смерть. Есть, однако, и гораздо более простой способ избавления от рабов-преступников, а именно: продажа их устроителям публичных зрелищ, чтобы те подготовили из них гладиаторов или просто затравили их на арене медведями либо львами.

Разумеется, при таких обстоятельствах рабы очень часто пытались бежать. Им редко удавались побеги, если только беглецы не обладали известным интеллектом или приличными деньгами. Римская империя была одним огромным полицейским отрядом, за каждым передвигающимся в одиночку незнакомцем повсюду тщательно следили, а когда раб пропадал, за его поимку тут же предлагалось вознаграждение. Вот и несколько часов назад по улице Меркурия прошел глашатай, за которым тянулась толпа любопытных, и громко кричал для всеобщего сведения: «Из общественных терм бежал раб, возраст около шестнадцати лет. Свободно и легко ходит. Вьющиеся волосы. Отзывается на имя Гитон. Вознаграждение в тысячу сестерциев тому, кто вернет его Аулу Сульпицию, проживающему возле храма Опы[109], или тому, кто сообщит о его местонахождении!»[110]

Если Гитон будет пойман и возвращен владельцу, то ему следует благодарить богов, если он отделается только поркой до полусмерти и не проведет год в ergastulum.

Рабы, естественно, могли свидетельствовать в суде только с согласия их хозяина и под пыткой, хотя правивший император-гуманист недавно выпустил эдикт, максимально ограничивающий ее применение. Адриан также, в противоположность практике, сложившейся в дни Нерона, предписал, чтобы в случае убийства владельца своими рабами предавались смерти только те из них, которые находились вблизи действительного места преступления. Он даже изгнал из столицы некую матрону по имени Умбриция за «жестокое обращение с девушкой-рабыней по ничтожному поводу». Все это, вполне возможно, смутно предвещало новые времена, но какое человеческое движимое имущество было готово ждать, чтобы увидеть через века, как все жестокости рабства сведены на нет законом?

Была ли у рабов, бредущих сейчас по улице Меркурия, более близкая по времени надежда? Возможно. На днях многие из них видели в престижнейшем первом ряду Колизея горделиво восседавшего человека. Его пальцы были унизаны кольцами с сардониксами, плащ с капюшоном сшит из тирской пурпурной ткани, ноги обуты в красные сандалии; волосы благоухали редчайшими ароматами, и окружала его почтительная свита. Однако, как тут же стали шептаться повсюду, лоб этого человека закрывали «большие белые повязки, подобные звездам», чтобы скрыть выжженные когда-то буквы FVR. Это был бывший раб, высоко поднявшийся вольноотпущенник, который пару десятков лет тому назад стоял на помосте аукциониста, а ныне стал одним из самых могущественных финансистов Римской империи.

Глава VIII

Социальное устройство: свободные люди – вольноотпущенники, провинциалы, плебеи и аристократия

Отпуск рабов на волю становится распространенной практикой. С точки зрения закона положение римских рабов было весьма убого, но обычно они не имели тех ужасных стигм расы и цвета кожи, которые несли на себе «говорящие орудия» других исторических эпох. Цвет кожи раба, внешнее сложение и умственные способности, по существу, не слишком отличались от таких же качеств его хозяина[111]. Если он грек или левантинец, то острота и скорость его мышления могли значительно превосходить умственные способности его господина. Смышленый раб, находившийся в собственности не слишком жестокого владельца, будет предан ему всеми способами, ожидая за это вполне возможного вознаграждения – желанной свободы. Разумеется, большинство измотанных непосильным трудом рабов, в особенности на деревенских полях, так и умрут, будучи движимым имуществом своих хозяев, как они и жили; но иногда рабов отпускали на волю, что давало остальным надежду на освобождение.

Часто смерть хозяина становилась стимулом для обретения свободы всеми прежними членами его familiae. В таком случае не надо вознаграждать верную службу того или иного раба за счет уменьшения наследства; да и престижно, когда в погребальной процессии следует много людей, только что ставших вольноотпущенниками – все в высоких красных головных уборах, означавших «свободу». Все они, вознося «щедрость» своего хозяина, будут чтить его память. Кстати сказать, есть мало лучших способов наказать нерадивого раба, чем намеренно отказать ему в освобождении, когда всех остальных его сотоварищей отпускают на волю.

Церемония отпуска на волю. Хотя многим рабам для этого и не приходилось ждать смерти своих хозяев. Они могли, например, заняться торговлей либо своим ремеслом, накопить свои peculum[112], а затем для них становилось вполне вероятным выкупить свободу для себя, своих жен и детей. В среде наиболее просвещенных состоятельных владельцев считалось благородным делом время от времени выбирать нескольких самых достойных рабов, обращаясь к ним с заветными словами: «Пойдемте со мной к претору!»

Когда все они выстраивались перед государственным чиновником – магистратом, тот торжественно осуществлял все требовавшиеся законом формальности. Один из сопровождавших магистрата ликторов выступал вперед, доставал прут из своей фасции и прикасался им к голове каждого из рабов, громко произнося при этом: «Я объявляю этого человека свободным!» Его хозяин клал руку на плечо раба, разворачивая его вокруг себя, и отвечал на слова ликтора: «А я желаю, чтобы этот человек стал свободным!», после чего наносил рабу легкий удар по щеке. В этот момент магистрат провозглашал: «А я постановляю, что этот человек свободен!» На этом церемония «отпуска на волю» заканчивалась; а по возвращении домой счастливый «вольноотпущенник» (libertinus) принимал поздравления от своих бывших товарищей по несчастью и дарил им сладости, финики, инжир и прочие вкусности.

Статус вольноотпущенников. Их большие успехи в деловой жизни. С этого момента раб становился вольноотпущенником своего бывшего хозяина. Он принимал первую часть полного имени своего хозяина; именно так Клеандр, отпущенный на волю несколько лет тому назад Публием Юнием Кальвом, гордо носил имя Публий Юний Клеандр. Его дети после отпуска на волю отца стали Юниями, с точки зрения закона не менее легальными, чем собственные дети Кальва. В результате знатные имена одной из самых благородных семей Рима практически на правах их родственников стали носить отпрыски темнокожих африканцев.

Энергичный вольноотпущенник, вырвавшийся на волю из рабского сословия, может сделать большую карьеру в своей новой жизни. Если его бывший хозяин являлся римским гражданином, то и он становился таковым без какого-либо процесса натурализации. Правда, не без определенных социальных стигм. Не только он, но и его дети не могли заседать в сенате и занимать посты в высших государственных учреждениях страны. Но бывшие рабы не переживали по этому поводу. Будучи вынужденными с юности использовать все свои ум и энергию, теперь они приобретали в жизни такие способности (зачастую не слишком деликатные и утонченные, которые могли помочь ему далеко продвинуться в торговле, предпринимательстве и в сфере финансов.

Обычно перед тем, как хозяин отпускал раба на волю, он договаривался о том, что бывший раб останется жить в особняке в качестве некоего бесценного «делового человека» для управления всем большим хозяйством. Многие из сенаторов, например Цицерон, во всех своих частных делах полностью полагались на доверенного alter ego[113], вольноотпущенника вроде способного и столь любимого Цицероном Тиро. Практически каждый из аристократов Рима доверял ведение своих дел такому человеку, который имел право пользоваться перстнем своего патрона с печаткой и был посвящен во все семейные тайны. Услужливый, исполнительный и обязательный, он, безусловно, становился значительным наследием после смерти хозяина дома; если же тот бездетен, то его наследником часто становится сам alter ego. И в самом деле, известно множество случаев, когда мальчишка-раб, попавший в дом в качестве слуги, сначала выслуживал свободу, затем становился самым приближенным к патрону человеком, а заканчивал тем, что не только наследовал его дом, но еще и женился на вдове своего бывшего владельца.

Типы скромных вольноотпущенников. Конечно, основная масса вольноотпущенников и не думала о подобной карьере. Они становились мелкими лавочниками или же искусными ремесленниками, порой, правда, возглавляли крупные бюро в государственных учреждениях на Палатине. В различных сферах деятельности эти люди были вполне компетентными, как правило, весьма успешными, по сравнению со свободнорожденными, и, разумеется, добавляли еще один штрих к космополитическому разнообразию населения Рима.

Бывший раб не мог избежать положения клиента, в значительной степени обязанного своему бывшему господину. Считалось, что он должен был постоянно выказывать уважение и почтение своему патрону и его семье, а также оказывать определенный объем услуг без всякой компенсации. Так, некоторое время тому назад Кальв отпустил на волю очень преданного ему раба-лекаря. При этом они договорились, что тот будет продолжать пользовать всю familiae без всякой оплаты. Для вольноотпущенника пренебречь подобными обязательствами значило не только нанести тяжелейшее оскорбление своему бывшему владельцу, но и продемонстрировать всю глубину своей безнравственности. Предусмотренное законом наказание за подобную «неблагодарность» оказывалось весьма строгим, а в самых вопиющих случаях акт отпуска на волю мог быть аннулирован.

Богатство и влияние успешных вольноотпущенников. Тем не менее существовала весьма значительная общественная прослойка вольноотпущенников, достигших высокого положения и ставших обладателями весьма заметных состояний. Их всегда готовые к действию острые умы принесли им богатство, а с ним и власть, перед которой склонялась вся империя. Обратимся опять к Ювеналу – он как раз и описал подобного неприятного типа: «Хотя я появился на свет на берегах Евфрата, о чем всегда свидетельствуют маленькие окна [отверстия для серег] в моих ушах, даже если бы я сам стал это опровергать, – теперь я владелец пяти лавок, которые приносят мне 400 тыс. сестерциев (16 тыс. долларов) в год. Что лучшего могла бы принести мне сенаторская тога? Поэтому прочь все с дороги, расступитесь для того, кто еще вчера вошел в ваш город как раб с выбеленными мелом ногами!» Вольноотпущенники преуспевали в делах столь блестяще еще и потому, что для них не существовало ничего грязного, что отвратило бы их от дела, если только оно обещало прибыль. «Он [некий вольноотпущенник], – сказал Петроний, – начал свое восхождение с as (мелкая медная монета), но всегда был готов достать зубами из грязи quadrans. Поэтому его состояние росло и росло, как медовые соты!»

Весьма вероятно, что наилучшим олицетворением подобного типа личностей стали два всемогущих императорских вольноотпущенника, Паллас и Нарцисс[114], которые в буквальном смысле правили Римской империей через своего патрона Клавдия. Траян и Адриан в значительной степени уменьшили власть вольноотпущенников в императорском дворце, передав коллегии императорского секретариата под управление выходцам из сословия всадников. Однако многие бывшие рабы оставались на службе у Цезаря, имевшего лишь немногим меньшее влияние, чем могучий Клавдий Этруск, умерший от старости при Домициане, пережив за время своей службы шесть императоров. Он начинал свою жизнь в Риме, попав сюда мальчишкой-рабом из Смирны[115]. Император Тиберий освободил его и стал его патроном; при нем он поднялся и практически стал главой казначейства. Он обладал несметным богатством, но его прямота и честность вполне соответствовали обширности его власти, так что мало кто из сенаторов имел столь сильное влияние на правительство, каким обладал он.

Значение вольноотпущенников в римской семье. В таком доме, как у Кальва, не было ни имперских министров, ни скупердяев-спекулянтов. Вольноотпущенники здесь являлись уважаемыми и доверенными членами не familiae рабов, но подлинной семьи. Когда они заболевали, Кальв и Грация заботились о них, как Плиний Младший был обеспокоен ходом болезни своего возлюбленного чтеца Зосимы. В случае какого-либо семейного кризиса к ним обязательно обращались за советом, они же проявляли рьяный интерес к образованию детей своего бывшего господина.

С другой стороны, на близлежащей улице Флоры расположился громадный и неимоверно пышный дворец бывшего раба Атенония, получившего свободу за потакание самым низменным страстям своего безрассудного хозяина, а потом сумевшего нажить огромное богатство на спекуляциях с египетским зерном. Появилось даже выражение «вольноотпущенные богатеи». Разумеется, далеко не все вольноотпущенники ими являлись, но большинство из них все же разбогатели, также среди них было много выходцев из бывших рабов, поднявшихся до значительных постов. Все это побуждало каждого из изможденных непосильным трудом рабов лелеять мечты о чем-то большем, чем о безымянной могиле.

Статус провинциала. Случай Иисуса. Все вольноотпущенники являлись римскими гражданами, пусть даже и формально ограниченными в социальных правах, но в городе, подобном Риму, всегда имелось много свободных людей, вообще не являвшихся гражданами, – прибывшие провинциалы. Каждый год императоры выпускали эдикты, даровавшие избирательные права новой группе неграждан, но число таковых во всех провинциях империи по-прежнему оставалось весьма значительным[116]. В Риме их положение было, как правило, вполне нормальным, хотя при аресте их ждало упрощенное судопроизводство по сравнению с римскими гражданами, а в случае наступления в столице голода или общественных беспорядков они подвергались изгнанию из Рима (подобно тому, как Клавдий изгнал евреев) без предупреждения и компенсации. Подлинным же неудобством для них, которое они вынуждены были терпеть, стал запрет занимать даже самые незначительные должности в каких бы то ни было общественных учреждениях римского правительства. Время от времени для них вводились определенные ограничения на заключение и исполнение коммерческих контрактов; и, наконец, последним по времени, но не по степени важности, было то, что в своих собственных провинциях они не могли «взывать к Цезарю» (если это были «императорские» провинции) или к сенату (если – «сенатские») в случаях несогласия с решениями римского губернатора.

Если изучить общественные архивы в громадном Tabularium (Государственном архиве) на форуме, то можно найти, например, подлинник сообщения о суде над неким евреем по имени Иисус, которого обвинили в подстрекательстве к бунту в Иудее примерно за сто лет до описываемого нами посещения Рима. Тогдашний прокуратор Иудеи Понтий Пилат пошел навстречу требованиям народа предать Иисуса позорной казни распятием. Это решение, безусловно, было в пределах судейских полномочий Пилата: Христос, будучи всего лишь провинциалом, не имел права на обращение к императору.

Статус провинциала во многом зависел от того, какой союз был заключен между властями территории его проживания и Римом, либо от того, какие привилегии он им предоставлял. Одни территории (Афины и немногие другие) номинально считались «равными союзниками» Рима с полными правами самоуправления, а их граждане могли рассчитывать на преимущественное положение среди массы провинциалов, другие же – обладали правами, дававшими значительные привилегии, которые могли быть отозваны в случае злоупотребления ими.

Основную массу провинциалов составляли только stipendiarii[117], часто им было дозволено только местное самоуправление, и они находились под полной властью римских правителей. В период империи последние, как правило, отличались продажностью и учинили произвол, но их решения были для подданных окончательными.

Крупные поселения иностранцев в Риме. Помимо значительного числа рабов иностранного происхождения, проживавших в столице, в различных ее частях существовали и большие группы поселившихся здесь иноземцев. Среди таких поселений, как Малая Сирия, Малый Египет, Малая Испания и Малая Греция (как в крупных городах последующих цивилизаций), самым известным и крупным являлось еврейское.

Оно расположено в основном в районе за Тибром, под сенью кряжа Яникул, хотя евреи могли селиться и вести бизнес в любом районе столицы. Общее число представителей этого народа в Риме, достигавшее 35 тыс. человек в дни правления Адриана, значительно увеличилось после взятия и разрушения Иерусалима императором Титом, причем многие из захваченных там евреев в римской столице вновь обрели свободу. Они были обязаны платить взносы храму Юпитера Капитолийского в том же размере, что ранее предназначался для Иерусалимского храма, но в других отношениях правительство их никак не притесняло. В основной своей массе евреи, однако, были бедняками, лишь немногим удалось стать крупными банкирами или купцами, но все остальные – мелкие лавочники и уличные торговцы – дополняли свои заработки, как предполагалось, путем предсказаний будущего и другими столь же сомнительными искусствами.

Римские плебеи, «чернь» (vulgus). Проживавших в Риме иностранцев значительно превосходили числом обыкновенные римские плебеи. Конечно, престижно, будучи где-нибудь в провинции, похвастаться своим римским гражданством – мол, «civis Romanus sum», – но в самой столице многие вольноотпущенники, а порой даже рабы из приближенных к магнатам свысока и с презрением посматривали на бо́льшую часть этого «общего стада» (grex), которая все еще считала себя основой «римской нации». Однако, если вы в самом деле являлись римским гражданином, имевшим право носить тогу, получать общественное вспомоществование в виде хлебной доли и других общественных раздач, вы вполне могли жить на сущие гроши. Вы только должны были изыскать средства, чтобы снимать где-нибудь спальное место на чердаке в инсуле, но все дневное время вы вполне могли проводить, болтаясь вокруг форума под портиками или у входа в цирки и школы гладиаторов, играя в morra или некое подобие современных шахмат, бездельничая в громадных общественных термах, заглядывая на те или иные публичные представления в театрах или амфитеатрах, а то и, используя случай подзаработать несколько мелких монет, самым низким образом угодничая перед богатеями.

Все презирали эту римскую «чернь» и все-таки заискивали перед ней. Ее крики во время игр в цирке заставляли наливаться кровью лица самых деспотичных императоров. Мягкий итальянский климат позволял черни преспокойно существовать в грязи и солнечном свете, не надрываясь на тяжелой работе, намеренно ограничиваясь самым необходимым[118]. Наверняка очень многие из этих «граждан» потенциально являлись просто честными бережливыми промышленниками, искусными ремесленниками или профессионалами в других видах деятельности, упрямо сопротивляясь составляющим им конкуренцию рабам, вольноотпущенникам и чужакам. Тем не менее соотношение нежелательных «граждан» было опасно велико. Многие из неработавших плебеев являлись сыновьями вольноотпущенников, унаследовавшими их неитальянские пороки, но не прошедшими школу жизни своих отцов, которая потребовала от тех тяжелого труда и преданности. И когда такой человек знакомился с моральными и социальными качествами предполагаемых наследников добродетельных плебеев былых времен, то идея «восстановления Республики», все еще поднимавшаяся на щит немногими философами из среды аристократов, казалась им абсолютно смехотворной[119].

Притягательность римского гражданства. Случай святого Павла. По контрасту со статусом провинциала, римское гражданство все еще сохраняло свою значительную ценность. Гражданин больше не мог иметь доступ в республиканские собрания, чтобы избирать магистратов и голосовать за предложенный статус, однако у него были определенные личные и имущественные права, которые охраняла лучшая часть «квиритского[120] права». Хотя закон не предусматривал, что в спорах между римским гражданином и провинциалом судья обязан принимать всегда сторону гражданина, но тем не менее последний обладал значительным преимуществом.

Он располагал всеми видами покровительства, недоступными для провинциалов, судья неизбежно оказывался на его стороне. Будучи арестован, гражданин мог требовать отпуска под залог, протестовать против «допроса в ходе бичевания». К нему не применяли пыток. Если он все же был приговорен к смертной казни, его не могли распять; обычно ему отрубали голову – весьма милосердный конец. Кроме того, помимо совершенно ясных случаев, когда дело касалось жизни и статуса гражданина, тот мог после решения правителя провинции взывать «к Цезарю» или к сенату (если он осуществлял правление в данной провинции).

Если мы снова зайдем в Государственный архив, то найдем там документы, прекрасно иллюстрирующие это утверждение. Спустя примерно двадцать пять лет после распятия Христа один из его последователей, некий Павел, также был взят под стражу в Иерусалиме по аналогичному обвинению в попытке подстрекательства к возмущению и бунту. Однако Павел, будучи арестован, немедленно заявил о своем римском гражданстве. Но местная чернь требовала его казни, вспомнив времена Христа. Когда местный правитель прокуратор Фест, колеблясь, не решался выпустить его на свободу, узник потребовал своего перевода в Рим – и был туда отправлен с большими трудностями и значительными расходами. В столице Павел предстал для решения своей судьбы перед префектом претория, представлявшим особу Нерона; все обвинения с него были сняты, и он вышел на свободу[121]. Если бы он не являлся римским гражданином, то, без сомнения, слабохарактерный правитель Палестины «пожертвовал» бы им, чтобы «утихомирить евреев», как в свое время Пилат сделал это в отношении Христа.

Клиентелизм[122]: его старейшая форма. Между беднейшими классами плебеев – от ночевавших под портиками общественных зданий и презиравшихся высшими из рабов до тех вполне достойных джентльменов, которых можно было принять за всадников, – существует, безусловно, бесчисленное множество промежуточных социальных слоев.

Клиентелизм являлся очень старым римским общественным институтом. Цари и аристократы Рима еще на заре истории имели своих клиентов. То были времена, когда бедные плебеи не располагали почти никакой защитой закона, так что им оставалось только заручиться покровительством того или иного магната. Они вступали в его gens (внутренний клан), следовали с ним на войну, голосовали (когда получали это право) в его интересах, помогали ему в определенных финансовых делах, короче, становились членами его семьи, хотя и гораздо более привилегированными, чем простые рабы. Взамен всего этого патрон был обязан защищать их законные права в суде и оберегать их от всех форм произвола. Люди с гордостью называли себя клиентами Фабия или Эмилия. Но к концу периода Республики первоначальная форма этого института практически сошла на нет. К этому времени в законе уже почти исчезла дискриминация по отношению к бедным гражданам Рима, а практически все оставшиеся действительные клиенты являлись вольноотпущенниками, которые обязывались быть верными и полезными своему patroni.

Новый паразитический клиентелизм: утренние поздравления. Однако в описываемый нами период сложился совершенно другой – чисто паразитический клиентелизм. Каждый день рано поутру клиенты в наскоро надетых тогах должны были спешить по улице Меркурия. Иногда их патроны жили довольно далеко, едва ли не на другом конце города; порой раболепный муравей надеялся побывать у двух патронов в одно и то же утро и получить двойное вознаграждение. Кальв не обладал громадной ордой клиентов, но его положение сенатора обязывало поддерживать таких – человек двадцать.

Эти его клиенты – сборная солянка. Часть из них просто бедные прихлебатели, другая – авантюристы, добравшиеся до Рима и мечтавшие выбиться здесь наверх, заручившись поддержкой местного аристократа. Был среди них и посредственный поэт, который надеялся получить как-нибудь щедрый подарок за хвалебные строки о Rex и его семье; имелись несколько дальних родственников Кальва, для которых перепадающие им хлебные вспомоществования считались чем-то вроде пенсий. И наконец, среди них – два или три молодых человека из хороших семей и со сносными доходами – они отираются вокруг Кальва просто для того, чтобы иметь чуть больше карманных денег.

Клиенты собирались на рассвете в вестибюле дома своего покровителя, патрона, потирая еще не совсем проснувшиеся глаза, поправляя свои в спешке надетые тоги, причем каждый старался побудить не очень-то любезного привратника позволить ему войти первым. Наконец домашние рабы сообщали, что «патрон готов принять». Двери распахивались; клиенты толпой бросались внутрь дома. Публий Кальв в утреннем одеянии стоял в глубине атрия, сразу за бассейном имплювия. Сбоку от него находился номенклатор, раб, который «знал всех и каждого», в обязанности которого входило нашептывать хозяину имя очередного просителя, в случае если Кальв не сразу вспомнит по лицу клиента его имя.

«Ave, patrone, ave!» – приветствовал сенатора каждый из клиентов, подходя к нему. «Ave, Marce!», или «Sexte!», или «Lucie!» – отвечал Кальв с более или менее формальной улыбкой на лице.

Если он был расположен к очередному клиенту, то позволял тому пожать ему руку, а двум или трем даже позволял поцеловать себя в щеку. Номенклатор тем временем подсказывал хозяину вполголоса: «Спроси его о здоровье жены; поздравь его с замужеством племянницы» и т. д. И если у Кальва вечером не ожидалось более важных гостей к обеду, то он мог осчастливить нескольких своих клиентов, дружески сказав им: «Приходите вечером ко мне на обед». Те в любом случае могли быть довольны: их покровитель не уподоблялся тем крайне высокомерным выскочкам, которые просто протягивали пришедшим руку для поцелуя и никогда не произносили ни слова, а также требовали, чтобы их величали dominus[123], как если бы их клиенты являлись всего лишь рабами.

Подачки клиентам. После клиентов появлялись более претенциозные посетители – всадники и бывшие сенаторы, которые пришли к Кальву для обсуждения деловых вопросов. Их собственные клиенты, вероятно, апатично ожидали своих патронов на улице, тогда как свита Кальва должна была почтительно окружать своего патрона, пока доверенный раб из самых приближенных к хозяину не пригласит их жестом в кабинет. Он, держа в руке список и сверяясь с ним, словно учитель в школе, раздавал присутствовавшим, облаченным в тоги прихлебателям, незначительные суммы денег.

В былые годы каждый клиент получал приличную порцию съестных припасов, известную как sportula, название которой произошло от слова «маленькая корзина», которую каждый из них уносил с собой. Но подобная церемония со временем стала казаться не очень удобной и сменилась простой раздачей определенных сумм. Лишь постоянно заносившиеся в список клиенты получали такие вспомоществования; и ни один из них, будь он ленив или даже болен, не мог прислать вместо себя кого-то другого[124]. Он должен был предстать перед патроном лично или смириться с потерей суммы. Наконец, тщательно сверив список со всеми находившимися в наличии, раб-слуга каждому тщательно отсчитывает 100 quadtantes, небольших медных монет (значительно меньше 25 центов). Взяв их, человек мог надеяться на получение более щедрых подарков к Новому году и другим праздникам, а также в порядке очереди – будущих приглашений на обеды к патрону.

Сопровождение патрона клиентами на публике. Оскорбления, которые им приходилось сносить. После того как вспомоществования розданы, клиенты с тревогой смотрят на Кальва. Скажет ли он им сейчас, как это происходит в половине случаев: «На сегодня больше ничего», и позволит вернуться на улицу? Нет, сегодня он произносит: «Мой паланкин». Теперь клиенты должны следовать перед паланкином и за ним, вместе с рабами, помогая тем расталкивать уличную толпу, пока сенатор посещает дома других сенаторов, потом своего банкира на форуме, а затем заглядывает в суд, чтобы проконсультироваться там по какому-то вопросу, короче, совершает свой обычный обход Рима. Если он задерживал клиентов до полудня, то согласно обычаю был обязан накормить их, но мог повелеть и сопровождать его часов до десяти, чтобы отправить их освежиться в общественных термах Тита, уже после того, как они оставят его у куда более престижных и богатых терм Агриппы.

Что же до клиентов, приглашенных Кальвом на обед, то стол оказался накрыт не столь роскошно, как в тот вечер, когда хозяин дома давал изысканный банкет, но в этом, по крайней мере, не прослеживалось никакой унижающей дискриминации. Порядочный патрон и его супруга должны были продемонстрировать всем присутствующим, что они «друзья» своим клиентам, поэтому обстановка за столом оказались более или менее демократичной. Но, как было показано раньше, многие вульгарные плутократы, считавшие, что раз они платят клиентам хорошие деньги, то и должны получить за это щедрое воздаяние, таскают их за собой на форум и получают удовольствие, унижая их, когда приглашают их к себе. Так, хозяин наслаждается отличной белой лепешкой, а клиент едва может переломить свою; патрон уплетает за обе щеки великолепного лобстера с гарниром из спаржи, клиенту подают «краба на крошечной тарелке с половинкой яйца»; покровителю – «благородные грибы», клиенту – «поганки сомнительного качества» и т. д. И все-таки настолько велики пресмыкательство и ничтожество многих клиентов, что они готовы терпеть все эти унижения только ради того, чтобы иметь на следующий день возможность небрежно заметить: «Прошлым вечером, когда я обедал с моим другом сенатором таким-то!..» «Вы считаете себя гражданином и гостем вельможи, – восклицал возмущенный поэт. – А он считает, и он совершенно прав в том, что вы просто были привлечены аппетитными запахами с его кухни!»

Клиентаж в те времена стал типичным общественным институтом императорского Рима – средством для реализации самыми состоятельными его жителями стремления польстить самим себе и своей компании таких же богатеев, ощутить подобострастное присутствие мелкой сошки, играя на тщеславных желаниях тех, кот хотел оказаться хоть на какое-то время, как им казалось, на равной ноге с сильными мира сего. Он множил толпу обедневших людей в городе, а также и без того большое число тех, кто испытывал отвращение к честному труду.

Декурионы[125]: аристократия привилегированных городов. Выше толп клиентов и высшей прослойки плебеев стояли истинные аристократы. Строго говоря, к этой группе жителей Рима относились только сенаторы и всадники, но в столице всегда находилось определенное число других людей, считавших себя выше любого плебея, – это decurions из тех итальянских и европейских городов, которым предоставлены избирательные права[126].

Декурионы представляли собой аристократию небольших городов, в своих собственных общинах они были местными сенаторами и в малой мере наслаждались тем положением, которое имели их «коллеги» в Риме[127]. Никто не мог быть избран декурионом без определенного ценза собственности, который достигал во многих городах 100 тысяч сестерциев (4 тыс. долларов). Из этого общества богатых местных сановников городские общественные собрания по-прежнему избирали (даже в период Империи) городских магистратов, дуумвиров, эдилов и т. д., которые занимали в каждой общине места прежних консулов и цензоров республиканского Рима.

Поскольку лояльность населения и популярность императорского режима часто зависели от этого весьма влиятельного слоя аристократов, правительство многое делало для них: присваивало громкие титулы и наводило показной блеск; любому из них, посещавшему Рим, отдавались общественные почести, лишь чуть ниже тех, к которым привыкли действительные всадники. Более того, многие высокорожденные римские аристократы гордились тем, что они были занесены в особые списки как покровители и почетные декурионы итальянских городов. Они представляли интересы этих клиентских общин в столице, и во время своих визитов в менее крупные города их принимали там как почетных гостей. Численность декурионов в самом Риме была всегда незначительна, хотя их влияние во всей остальной империи было серьезным, и они, по существу, образовывали третью страту аристократии.

Всадники: аристократы второго сорта. Повсюду в метрополии вы могли встретить аристократов второго сорта – всадников[128]. Этот «блистательный орден» восходит, безусловно, к самым древним временам, когда владение кавалерийской лошадью означало обладание значительным имуществом. Всадники впали в «ничтожность» в эру расцвета Республики, но затем набрали новую мощь при Гае Гракхе; позднее эта страта была преобразована и сделалась эффективной частью нового имперского режима во времена Августа.

Разделительная линия между сенаторами и всадниками оказывалась не всегда заметной. Молодые люди из семей сенаторов, отвергавшие политическую карьеру, должны были, по словам Овидия, «сузить свою пурпурную полосу» и, не испытывая никакого унижения, становились впредь аристократами второго сорта. Предположительно никто другой, кроме сыновей свободнорожденных мужчин, не имел права числиться в сословии всадников, но и члены старинных фамилий порой ходатайствовали перед императорами (обладавшие исключительным правом зачисления в это сословие) о даровании «права на золотое кольцо», хотя те порой предоставляли его не только сыновьям вольноотпущенников, но даже и бывшим рабам. Сказать по правде, в Риме нашлось бы не так много всадников, у которых прадеды не были бы рабами.

Имена всех всадников тщательно записывались в особые книги, хранившиеся под имперским контролем в общественном бюро, и один из самых строгих элементов воздействия императора на правительство состоял в том, что он мог отказать в занесении в список любому молодому человеку, тем самым исключив ему доступ практически ко всем высшим постам в государстве, кроме должностей в провинциальных городах, в армии же ему в таком случае не удалось бы подняться выше ранга центуриона. Сенаторы, наиболее значительные правительственные чиновники и все армейские офицеры являлись всадниками. Более благородное происхождение побуждало их свысока смотреть на большинство представителей их страны, за исключением случая, когда император, имевший достойного сына или наследника, провозглашал его princeps juventutis («глава римского юношества») и тот становится номинальным главой всаднического сословия.

Цензы и состояние всадников. Чтобы быть внесенным в списки всадников, желающий должен был обладать, кроме незапятнанного происхождения (с отмеченными выше исключениями), хорошей общественной репутацией и облагаемой налогом собственностью в размере не менее 400 тыс. сестерциев (16 тыс. долларов), то есть представлять собой вполне состоятельного человека. Основанием для понижения в статусе могли стать дискредитирующее поведение или впадение в бедность. Сын обычно наследовал статус своего отца, если его собственная доля в отцовском наследстве составляла более 400 тыс. сестерциев, и, конечно, многие плебеи старались добиться этого.

Оказываемые всадникам почести были значительны в любую эпоху, делавшую упор на внешнюю честь и славу. Помимо простого золотого кольца, которым обладал только всадник, узкая пурпурная полоса, проходившая по передней кромке его тоги, горделиво возвещала всем: «Я аристократ». Всадники занимали четырнадцать рядов сидений на общественных играх и в театрах, сразу за четырьмя первыми рядами, зарезервированными для сенаторов, составляли большую часть всех присяжных в крупных гражданских трибуналах, выносивших решения по большинству гражданских процессов[129]. Очень многие должности крупных имперских министров и высших управленцев были зарезервированы именно для всадников, поскольку император не слишком доверял сенаторам подобные посты. Также и некоторые из более мелких провинций империи были предназначены для всаднических «прокураторов», как это было с несметно богатой провинцией Египет.

Однако большинство всадников уходили в частную жизнь, что отличало их от сенаторов, не имевших права (разве что только через доверенных людей) заниматься коммерцией и торговлей. Всадники были влиятельными банкирами, работавшими с имперским казначейством; владельцами мирных армад судов, входивших в порты Путтеоли или Остии; собственниками изысканных торговых заведений, расположенных вдоль Септы Юлия; директорами больших кирпичных заводов и других промышленных производств; хозяевами очень многих запущенных, но весьма доходных инсул – почти все из них носили знак «ангустиклаве», узкую пурпурную полоску. Без малейшего чувства неловкости всадники присутствовали на банкетах вместе с сенаторами; равным образом им нравилось, когда к ним обращались с присовокуплением звучных титулов, таких как insignes[130], primores[131], illustres[132] или – если они занимали высокие должности в крупных конторах – eminentissimi, но в большинстве случаев как splendidi[133], и именно «превосходными» они и представляли завидовавшим им рабам и плебеям.

Смотр всадников. Претенденты на этот статус. Раньше всадники хотя бы теоретически, но представляли воинское сообщество. Каждый год 15 июля, если только смотр намеренно не отменялся, все члены этого сословия (способные сделать это физически) должны были оседлать коней и пройти в большом параде перед императором. Порой в подобной процессии принимали участие по крайней мере 5 тыс. всадников. Император все еще имел право, бывшее ранее у древних цензоров, заклеймить человека как плохого гражданина, приказав ему публично: «Продай своего коня!», когда тот двигался мимо парадной трибуны[134]. В рассматриваемые нами времена парад представлял собой только неприятную формальность для излишне полных людей, неуверенно чувствовавших себя верхом на лошадях, пожилые же люди обычно не принимали участия в парадах.

В столь большом сообществе «джентри»[135], разумеется, всегда имеет место примитивное мошенничество. Почти каждый император издавал эдикт об очистке сообщества, в результате снова и снова никому не ведомые аферисты вынуждены были лишаться своих «узких пурпурных полос». Как-то Кальв вернулся домой из Колизея, от души повеселившись, а произошло там следующее. Сразу за сенаторскими рядами сидений занял место надушенный и сверкавший кольцами тип в великолепной лацерне, намеренно громко провозгласивший: «Ну, наконец-то, благодаря нашему Цезарю, римские всадники обрели должный почет, а всякому быдлу придется занять подобавшее им место!» Но едва он закончил свою тираду, как стоявший неподалеку остроглазый служитель опознал этого выскочку в тоге тонкой выделки и под хохот окружающих заставил его занять подобающее ему место!

Сообщество сенаторов. Аристократы первого сорта. Нобилитет первого сорта составляли сенаторы – самые родовитые аристократы. О функциях сената, который все еще являлся самым уважаемым и могущественным органом государственной власти, будет рассказано позднее; пока же мы попытаемся рассмотреть его членов в общественной и неофициальной сферах. Число их составляло шесть сотен, и вход в их позолоченный круг был возможен в основном по праву наследования. Сыновья любого такого аристократа обычно всегда рассчитывали стать также сенаторами, если только их семейное достояние не будет промотано, а они сами не впадут в немилость у императора. Чтобы обрести честь занять столь высокий и пожизненный пост, требовалось быть либо избранным самим сенатом – квестором, эдилом, претором, консулом и т. д., либо назначенным непосредственно декретом императора. Последний, кроме того, всегда мог провести своих фаворитов, «пригласив» сенаторов избрать их в тот или иной орган управления, и «отцы-командиры» никогда не игнорировали подобные намеки со стороны цезаря.

Социальные преимущества сенаторов. Только сенаторы имели право занимать самые высокие командные должности в армии, управлять наиболее значительными провинциями, за исключением Египта, а также руководить высокими органами государственного управления, не связанными с вульгарными денежными потоками. Император считался главой этого благородного сословия. Даже если он находился в крайне напряженных отношениях с ними, он не забывал, что им принадлежала часть и его славы. До сих пор памятна история о том, как один из прихлебателей Нерона однажды поднял на смех тирана. «Ненавижу тебя, цезарь!» – воскликнул он. «Но почему?» – удивился тот. «О, да просто потому, что ты сенатор».

Все сенаторы официально считались «друзьями», amici правящего монарха.

Эти могущественные аристократы могли посещать императора отчасти подобно тому, как клиенты бывают у своего патрона. При этом они всегда ждали, что он пожмет им руки; будет общаться с ними как с социально равными ему людьми, а наиболее приближенным из них позволит поцеловать себя. Сенаторы вместе со своими женами получали приглашения на все крупные банкеты, проводившиеся во дворце. Наконец, все монархи в начале своего правления приносили клятву, что они «никогда не казнят смертью ни одного из сенаторов», что означало, что только сенат был высшим судьей над ними.

И хотя выскочкам иногда покровительствовали даже лучшие из императоров, возводя их в сенат, все же сенаторские фамилии имели куда более древние корни, чем всаднические.

Аристократия сенаторов намного больше сената. «Аристократия сенаторов» тем не менее есть нечто большее, чем действительное число членов этого большого совета. Не только сыновья, но и все потомки мужского пола сенатора до третьего поколения считались социально равными подлинным «отцам-командирам», хотя многие из них носили, как всадники, тоги с узкой пурпурной полосой. Такое отношение шло, возможно, от «недостатка амбиций», либо было связано с желанием реализовать себя в торговле. Так, один из братьев Грации, сенатор, не только вложил свое состояние в земли, но и являлся императорским легатом (наместником) над частью Британии, второй – формально относился к всадникам и часто заключал громадные финансовые сделки с Александрией; но именно второй брат был гораздо богаче и, возможно, куда влиятельнее первого. Разумеется, все жены, двоюродные братья, племянники и племянницы пребывали в блеске, отраженном их родственниками-сенаторами. Таким образом, шестьсот сенаторов являлись центром высшего аристократического сообщества, в которое входили по меньшей мере 6 тыс. членов.

Знаки отличия, цензы и титулы сенаторов. Истинные сенаторы не скрывали присвоенных им почестей. Они носили особую обувь и демонстрировали самое главное свое отличие от всадников – широкую пурпурную полосу, которая проходила по нижнему краю фронта их туник, драгоценных laticlave. Кроме того, никто не мог быть зачислен в сенаторское сословие, если не обладал подлежащей обложению налогами собственностью не менее 1 млн сестерциев (40 тыс. долларов). Эта сумма являлась гарантирей того, что такой состоятельный человек – превыше мелких взяток и способен вести образ жизни, достойный одного из властелинов империи.

Общественные почести этих сановников были вполне достойны их богатств. Во время всех общественных игр и зрелищ сенаторы занимали четыре ряда сидений непосредственно за императорской ложей. В ходе празднеств им полагались не только почетные места, но и зачастую особо обильные порции еды. Если сенатор посещал провинцию, он мог принимать все виды рабского почитания, оказывавшиеся ему, даже если император отказал ему в праве на «свободную дипломатическую миссию» – привилегию, при которой путешествовавшему оказывались почести как послу. Наконец, в случае заключения под стражу он не только представал перед судейской коллегией, состоявшей из сенаторов, но ему также в случае осуждения грозило куда более легкое наказание, чем обычным гражданам[136].

Наконец, сенаторам присваивался аристократический титул, причем формально они имели право требовать, чтобы к ним обращались с присовокуплением этого титула[137] – vir clarissimus – нечто вроде «ваше великолепие». Грация, как и каждая жена сенатора, являлась femina clarissima; и даже к ее маленьким сыновьям посторонние должны были напыщенно обращаться как к pueri clarissimi. Простые люди, расступившиеся перед паланкином сенатора, его титул воспринимали как наивысшее счастье.

Хотя политическое значение сената постепенно снижалось, а императоры – всего только смертные существа – «приходили и уходили», но существование великой, гордой, богатой земельной аристократии казалось вечным. Монархи всегда правили успешно, если могли опереться на ее преданность и поддержку, но некоторые властители низвергались (зачастую в результате удара кинжалом) и оставались в истории «тиранами», если заслуживали ее ненависть. В империи с численностью населения около 100 млн человек 6 тыс. членов сената образовывали вершину общественной пирамиды. Как прекрасно быть сенатором.

Глава IX

Врачи и похороны

Недостаточная квалификация и подготовка докторов. Жившие в Риме люди заболевали столь же часто, как и в любом другом городе, но искусство врачевания не слишком продвинулось вперед по сравнению с уровнем Древних Афин времен Асклепия, то есть примерно за 500 лет. Большинство даже самых успешных докторов были вольноотпущенниками и почти все носили греческие (или иногда египетские) имена. Никаких экзаменов для получения звания медика не существовало. Любой человек, который не преуспел в других сферах деятельности, свободно мог объявить себя врачом и извлекать деньги из страждущих ближних. В городе проживало множество «хирургов» и «терапевтов», которые совсем недавно были сапожниками, плотниками, кузнецами, и кто-то из них, возможно, продолжал совершенствоваться – на стороне – в своем прежнем ремесле. Шести месяцев оказывалось вполне достаточно, чтобы нахвататься медицинского жаргона, работая учеником у какого-нибудь опытного доктора; а после этого – пусть поберегутся бедняги больные.

В такой обстановке статус медика неотвратимо падал. И совершенно справедливо Плиний Старший жаловался на докторов: «Любой человек с хорошо подвешенным языком получает право на нашу жизнь и смерть, как будто бы тысячи и тысячи людей не жили без врачевания в течение шести тысяч лет, с основания Рима [и до появления первого врача]». Существование такой группы людей неизбежно в любом обществе, и если они терпели фиаско в выбранной ими сфере занятий, то становится понятной эпиграмма Марциала: «Диалус был врачом, а теперь он стал гробовщиком. Наконец-то он стал приносить больным людям пользу тем единственным способом, на который он способен».

Высший класс врачей. Тем не менее далеко не все врачи Рима являлись шарлатанами. И если одни из них руководствовались по большей части несовершенными теориями, то другие были людьми с большим опытом и острой проницательностью. Больной, способный надеяться на лучшее, не должен сдаваться и предаваться отчаянию, если только его случай и в самом деле сложный и трудно поддается лечению. Знаменитые исцеления вошли в анналы истории, как, например, случай с Августом, жизнь которого была спасена в момент особого обострения болезни методом «лечения холодной водой» – его применил доктор, весьма умудренный вольноотпущенник Антоний Муса. Спасение столь могущественной жизни оказало влияние на мировую историю.

Врачи различной квалификации, в том числе и не самые образованные, разумеется, имелись во всех городах и в больших количествах. Любой привилегированный город содержал целое сообщество врачей, к которым могли свободно обращаться все страждущие граждане, и общественные hiatreia – хорошо освещенные просторные залы для приема пациентов и бесплатной раздачи лекарств[138]. В армии каждая когорта имела в своем штате четырех врачей, а в более крупных соединениях группу медиков возглавляли старший медицинский офицер, при организации же лагеря римской армии за соблюдением санитарных мер строго следили римские военные эксперты.

При императорском дворе archiatr («старший доктор») был высокооплачиваемым и весьма важным сановником. Между ним и несчастными врачами-рабами, пользовавшими своих сотоварищей в частных familiae, существовало, конечно, довольно много промежуточных градаций. Большинство врачей, разумеется, практиковали за гонорары, хотя в Риме имелась также система бесплатных клиник и пунктов выдачи бесплатных лекарств, во главе которых в каждом из четырнадцати районов города находился особый общественный врач.

Модные врачи. Доктора весьма высокой квалификации – Симмаха – всегда вызывал к себе в дом Кальв, когда серьезно заболевал кто-либо из его собственной семьи. Этот доктор держал одну из самых модных врачебных практик в Риме, и его ежегодный доход был разве что немногим меньше, чем у Квинтия Стертинуса, гонорары которого во дни правления Клавдия приносили ему 600 тыс. сестерциев (24 тыс. долларов) в год. Врач высокого уровня не выставлял своим клиентам ежемесячные счета, а ожидал платежа от них один раз в год – на 1 января. Кроме того, он рассчитывал на значительную долю наследства, если его постоянный клиент уйдет от него и умрет.

Врачи более низкой квалификации были, однако, куда менее деликатны. О них известно, что они выставляли счета на необоснованные гонорары, очень долго возились с легко излечимыми болезнями, требовали возмутительно большие суммы за вполне обычные лекарства и использовали к своей выгоде каждую положительную перемену в состоянии больного.

Доктор Симмах, несомненно, не опускался до всех подобных выходок. Он был прекрасно воспитан и вел себя как истинный джентльмен. Его визиты занимали столько времени, сколько это было необходимо для излечения пациента. Он никогда не стал бы ошеломлять пациента неприятным известием и всегда придерживался максимы, сформулированной еще Гиппократом: «Излечение зависит от трех вещей: больного, его болезни и пользующего его врача». Также он помнил о том, что задача врача заключается в том, чтобы помочь больному самому справиться со своей болезнью. И хотя анатомические теории Симмаха могли бы привести в ужас его коллег из последующих эпох, а некоторые из применявшихся им лекарств были довольно грубыми, он часто достигал прекрасных результатов, особенно в тех случаях, когда психическая терапия не помогала.

Подобный доктор имел у себя набор хирургических инструментов – столь же хороший, как и любой другой, по крайней мере во времена до Великой французской революции, – и, разумеется, он знал, как применять их наиболее эффективно. Он мог уменьшить боль во время операции или погрузить пациента в сон соком мандрагоры или атропином. Наиболее тонкие операции, однако, он поручал делать узким специалистам. Были хирурги, успешно специализировавшиеся на операциях по устранению грыж и свищей, удалению камней мочевого пузыря, справлявшиеся с очень опасными переломами конечностей. Имелись специалисты и более низкой квалификации, которые могли удалить или запломбировать больной зуб, устранить излишние волосы, а один довольно пожилой врач получал чрезвычайно крупные гонорары, устраняя выжженные клейма с тел бывших рабов, ставших богатыми вольноотпущенниками.

Медицинские книги и популярные лекарства. Доктор Сим-мах создал себе репутацию медика, получившего профессиональное образование. Он утверждал, что тщательно изучил имевшиеся у него знаменитый медицинский трактат Гермогена из Смирны в 72 томах и трактат Тиберия Клавдия Менекрата в 156 томах. Производя впечатление на своих пациентов, он со знанием дела рассуждал о теоретических спорах между приверженцами различных направлений в медицине – «догматиками», «методиками», «пневматиками» и т. д., позиционируя самого себя как «эклектика». Однако собственная проницательность приносила Симмаху куда больше пользы, чем все эти книги.

Значительную часть заработка популярных врачей составляли не регулярно получаемые ими гонорары, а деньги, вырученные за медицинские препараты, которыми снабжались их пациенты. В Риме было много лавок, в которых продавались довольно грубые обиходные лекарства, но отсутствовали практикующие фармацевты, готовившие и отпускавшие лекарства по рецептам[139]. В представлении обывателей более дорогие лекарства всегда и более действенны. Симмах не то чтобы разубеждал своих сограждан в этом мнении, но говорил некоторым своим пациентам, что порой дешевые лекарства не менее эффективны. Часто было довольно трудно раздобыть настоящие медикаменты и подлинные ингредиенты[140]. Даже лучших докторов нередко обманывали восточные поставщики, подсовывая им фальшивые бальзамы и тому подобные составы.

Многие врачи-профессионалы хранили составы своих лекарств в тайне, гордясь собственными формулами, которые они скрывали от своих конкурентов. В дни правления Тиберия жил врач Пацций Антиох, приготовлявший превосходный порошок, считавшийся панацеей от многих болезней. Врач производил лекарство за закрытыми дверями, и о его составе не знали даже ассистенты; правда, он любезно завещал эту формулу императору, который передал ее для хранения во все частные библиотеки (точно так же поступил Адриан – с формулами, оставленными великим Марцеллом из Сиде).

Нелепые лекарства. Некоторые из этих лекарств имели необычный состав, причем такой, что интеллигентный человек вроде Симмаха не мог быть уверен в их действии. Но все же очень многие из хороших докторов уверяли, что кусок шкуры гиены являлся великолепным средством против укусов бешеной собаки, а некоторые весьма мерзкие ингредиенты в виде припарок прекрасно помогали при опухолях. Правительство империи, как ни удивительно, наняло несколько рабов для ловли гадюк, которые использовались как компоненты некоторых необходимых медикаментов; также утверждалось, что лекарства для избавления от камней в мочевом пузыре должны измельчаться пестиками, не содержащими железа. Пожалуй, не стоит задерживаться на перечислении нелепых составляющих, навязанных легковерным пациентам многочисленными шарлатанами от медицины; при этом таблетки, сделанные из высушенных клопов и многоножек, еще были в числе наименее неприятных.

Предполагалось, что существует особое лекарство для излечения каждой болезни, и кабинет Симмаха был уставлен множеством небольших шкатулок с наклеенными на них этикетками: «Лекарство Беритуса от слезящихся глаз. Применять немедленно»; «Мазь от подагры. Изготовлено для Прокула, имперского вольноотпущенника. Безопасное лечение»; «Лекарство от чесотки. Успешно проверено Памфилом в ходе большой эпидемии чесотки» или «Бальзам для глаз, приготовлен Флорусом для Антонии, жены принца Друза, после того, как другие доктора едва не сделали ее слепой»[141]. Здесь же стояла и большая шкатулка со сложным составом, который использовался в тех случаях, когда диагноз не удавалось установить. Териак (Theriac) представлял собой смесь из шестидесяти одного компонента, в том числе сушеной гадюки. Больной, принимавший это лекарство, мог быть уверен, что по крайней мере один из компонентов поможет при его недуге. Почти каждый из врачей прописывал это средство сразу – еще до установления точного диагноза.

Страх отравлений. Популярность противоядий. Однако значительную часть лекарств, бывших в собраниях врачей периода Античности, составляли антидоты (antidotes), противоядия, применявшиеся при отравлениях, которых опасались все и каждый. Многие странные смерти, которые должны были диагностироваться как произошедшие вследствие естественных болезней, в действительности происходили из-за применения ядовитых лекарств[142]. Действительно, смертельная доза яда была куда более популярным средством для убийства, чем удар кинжалом. В народе шепотом передавались истории об ужасной продавщице ядов, Локусте, которая, вероятно, и снабдила мать Нерона Агриппу тем роковым порошком, который и подмешали к блюду, приготовленному из грибов, и подали ее мужу Клавдию. У Локусты приобрел яд и сам Нерон – для убийства своего сводного брата Британника ему подали кубок с отравленным вином.

Если у человека было много смертельных врагов, он начинал принимать ежедневно незначительную дозу териака – поскольку в составе этого зелья имелись противоядия. Анналы истории повествуют нам о том, как Митридат Понтийский, этот знаменитый противник Суллы и Помпея, принимал противоядия в течение столь долгого времени, что стал практически невосприимчивым ко всем ядовитым веществам, которыми враги пытались его извести. Поэтому Симмах держал у себя про запас надежные противоядия – от болиголова, опиума, белены, гипса, свинцовых белил и т. д., а также от продуктов, опасных в больших дозах. Ходили слухи, что ему даже удалось спасти старого экс-консула Аннея, расточительный сын которого никак не мог дождаться наследства.

Студенты-медики. Косметологи. Как и все солидные врачи, Симмах имел свой кабинет на одной из центральных улиц столицы. Хотя пациенты и могли посещать его там, но этот кабинет предназначался прежде всего для составления различных лекарств несколькими рабами под присмотром двух-трех disciples – учеников медиков. В Риме не было учебных заведений для подготовки медиков[143], так что эти юные disciples помогали своему хозяину и, глядя на него, понемногу постигали искусство исцеления. Симмах не допускал их до более-менее значимых пациентов, но позволял работать в комнатах для приема бедняков – измерять пульс, обследовать раны и т. п. Бедняки, однако, не очень-то и склонны были посещать таких врачей – зачастую это означало быть ощупанным несколькими парами липких потных рук, особенно когда пациент оказывался тяжело болен.

Наряду с медиками существовали и «специалисты по красоте», заявлявшие, что они могли до определенной степени исправлять ошибки природы применительно к внешнему виду человека. Придворный лекарь Крито однажды написал четыре книги о косметических составах. Любой лекарь мог составить рецепты: ароматической воды для кожи, депилятория для сведения волос с тел юных модниц, формулы благовоний для одежд или жилых комнат, но только специалист был способен разобраться во всей сложности румян и белил, чтобы удовлетворить знатную даму. Не так уж просто и провести грань между доктором и парикмахером. Петроний повествует в своих произведениях о дамах, которые не только носят пышные накладные волосы, но и «вынимают свои брови из маленькой шкатулки», а также «вынимают свои зубы на ночь, как будто снимают свои шелка».

Дешевые лекари: никаких лечебниц. Лекари низших уровней выполняли основную часть обычной врачебной работы в небольших будках или маленьких лавчонках с дверью, открывавшейся прямо на улицу. Они принимали пациентов, порой даже зазывали их, стоя у двери и уговаривая нерешительных: «Заходите!» Их хирургические инструменты, разложенные в открытые шкатулки из слоновой кости, сверкали на серебряных подносах, блистали позолоченными рукоятями ланцетов – чем менее опытен лекарь, тем большее впечатление должен был производить его инструментарий.

Для рекламы своего искусства практикующие лекари этого уровня часто вправляли вывихи суставов и делали несложные операции на виду у глазевшей толпы, собиравшейся у входа в их «кабинеты», – что напрочь отрицали врачи уровня Сим-маха. К тому же эти уличные целители исследовали своих пациентов тоже у всех на виду. Еще более низкий уровень занимали бродившие с места на место мошенники, которые диагностировали болезни прямо на углу улиц и всучивали страждущим пресловутый териак и другие «лекарства», насыпая их с лотков. Были еще более одиозные представители этой профессии, которые богатели, делая различные криминальные операции, и к которым прибегали неверные жены или нетерпеливые наследники, умолявшие их «спасти пациента от страданий!» – с определенно смертельным результатом. Куда более законными делами занимались многочисленные «дамы», специализирующиеся на «женских» недугах. Некоторые из этих мастериц, как рассказывали, являлись весьма опытными врачами и получали щедрые гонорары.

Серьезным недостатком Рима стало отсутствие в нем общественных больниц, хотя больным странникам, кажется, было позволено лежать около храмов Эскулапа и других богов-целителей[144]. Борьба с эпидемиями по-прежнему оставалась на низком уровне. Рим пережил несколько эпидемий чумы; так, во времена Марка Аврелия она опустошила город в очередной раз. Эпоха стояла весьма жестокая. Много делалось для того, чтобы развлекать и увеселять население, но относительно мало – чтобы сохранять бесценные человеческие жизни. В больших familiae рабов, по крайней мере, интересы их владельца, если не что-либо другое, побуждали собственника принимать меры к тому, чтобы сохранить здоровье своего имущества. Как уже описывалось ранее, почти в каждом домашнем хозяйстве, использовавшем рабов, имелись особый лекарь для рабов вполне приемлемой компетенции и valetudinarium, изолятор – отдельное строение или большая комната, в которой содержались больные рабы в целях исключения распространения болезней, здесь же этим людым обеспечивался надлежащий уход.

Добровольный уход из жизни как выход при неизлечимых болезнях. Симмах, несмотря на свою репутацию «замечательного лекаря», только что потерял состоятельного пациента. Обстоятельства были несколько необычные, но ни в коем случае не беспрецедентные. Квинт Гордиан, пожилой сенатор, страдал от интенсивных болей в результате некоего внутреннего недуга. Симмах заверил его, что эта болезнь неизлечима, но тем не менее сенатор проживет еще несколько лет. После этого Гордиан заявил, что он решил добровольно уйти из жизни.

Право человека, находившегося в здравом рассудке, добровольно умереть не подлежит сомнению. Философы написали несколько утонченных эссе о желательности самоубийства; считая, однако, что делать это нужно обдуманно и не прибегать к нему как к средству трусливого ухода от жизненных сложностей. Многие из жертв Нерона и Домициана повиновались приказу тиранов «Вскрой себе вены!» в большей степени потому, что они устали от существования, а не из-за того, что их отчаянные усилия свергнуть тирана оказались тщетными. Многие римские аристократы столь усердно и полно постигали все радости и удовольствия жизни, что со временем их существование становилось сплошной скукой. К тому же никакая религия не могла повелеть им жить дальше, когда становилось очевидным, что все их дальнейшее существование будет представлять лишь месяцы и годы беспомощности и боли.

Поэтому, как только Гордиан получил заключение, что в его случае все надежды на выздоровление тщетны, он объявил своим родным, что «уморит себя голодом». Все его родные искренне просили его не делать этого, а потом велели своим рабам-кулинарам, чтобы у постели больного всегда стояли самые вкусные блюда. Несколько позднее они уже с гордостью рассказывали о его железной воле, с которой он отвергал все попытки продлить ему жизнь. Когда настал конец, все его родные и знакомые заявили, что Гордиан умер, как истинный римский сенатор и философ. О самоубийствах по более тривиальным случаям становилось известно каждый день.

Исполнение воли покойного. Обыкновенность многочисленных завещаний. До того как Гордиан значительно ослаб, он призвал к себе группу товарищей, которым предстояло стать свидетелями изменения его завещания. Право выразить свою последнюю волю являлось ценной привилегией римского гражданина[145], и закон предоставлял ему широкий выбор, как распорядиться своей собственностью. Римский джентльмен составлял свое завещание неоднократно, каждый раз добавляя в него те или другие пункты. Рабы не имели права оставлять завещания – их небольшая peculia[146] в соответствии с законом должна была возвратиться к их хозяину; но более приличные владельцы позволяли рабам оставлять свои пожитки сотоварищам.

Завещание заключало в себе куда больше, чем просто распределение собственности покойного между его родными. Вдова Гордиана и его сын оказались вполне удовлетворены, когда узнали, что не более чем две пятых их значительного имущества было роздано вне рамок семьи. Считалось смертельным оскорблением – и тем более смертельным, поскольку покойные уже вне отмщения, – не упомянуть знакомого семьи и не одарить его весомым наследством[147].

«Когда его записи были оглашены», весь Рим узнал, как покойный заплатил свои долги, особенно людям, с которыми не был связан узами крови.

Разгневался ли бывший эдил Нумерий потому, что получил только 10 тыс. сестерциев (400 долларов)? И почему грубому старому всаднику Альбину было оставлено 20 тыс. сестерциев? А почему банкир Велосий, некогда доверенный человек покойного, не получил вообще ничего? Неужели Гордиан решил таким образом заклеймить последнего как негодяя? Список рабов, отпущенных на свободу, тщательно изучили, как, впрочем, и список тех, кому было отказано в освобождении; не менее тщательно ознакомились с перечнем крупных юристов, которым завещались те или иные суммы, – они, по всей видимости, оказывали Гордиану услуги при решении запутанных вопросов. Первой, однако, в завещании указывалась сумма в 100 тыс. сестерциев (4 тыс. долларов), отходившая «господину нашему Адриану Августу Цезарю». Гордиан, вне всякого сомнения, был весьма близок к двору правителя, и стало бы величайшей бестактностью с его стороны не упомянуть в завещании императора. В дни правления какого-нибудь тирана подобная оплошность влекла бы за собой объявление завещания недействительным, посмертное обвинение в предательстве или заговоре и крушение всех надежд наследников из-за конфискации всей собственности. Но при добром императоре подобный взнос обеспечивал сыну покойного благосклонное отношение правительства и давал гарантию того, что имперские прокураторы (охранявшие собственность своего владыки) окажут помощь, если обойденные в завещании родственники попытаются опротестовать его.

Регулярные доходы с наследства. Профессиональные охотники за наследством. Оставление наследства стало столь обычной составной частью римской жизни, что известные люди, вроде Цицерона и Плиния Младшего, могли рассчитывать на постоянные поступления частей наследства (зачастую от людей, с которыми они знакомы весьма поверхностно) как на источник своих доходов. Гордиан оставил своему взрослому и вполне благополучному сыну собственное громкое имя, клиентов и значительную часть собственности. Поэтому выделенные остальным доли его наследства оказались малы, а само оно не вызывало у всех потенциальных получателей особого интереса. Если бы, однако, он умер бездетным, то весь Рим бы кипел от возбуждения, едва узнав о его смерти. Нет большего зла, чем «преимущества бездетности». Богатый холостяк может быть уверен в подобострастном предложении услуг от неожиданно появившихся со всех сторон ранее неизвестных родственников и друзей. Чем громче он кашлял и быстрее бледнел, тем больше подарков на него сыпалось со всех сторон и тем громче сопереживали новоявленные родичи, теснившиеся у его смертного одра. Они опускались до пределов раболепия, и порой это вознаграждалось.

Когда-то Гораций дал совет удачливым охотникам за наследством: «Если человек протягивает тебе свое завещание, чтобы ты прочитал его, откажись сделать это и оттолкни протянутые тебе навощенные таблички – но все же брось беглый взгляд на вторую строку первой таблички [пониже преамбулы]. Быстро пробеги ее глазами, чтобы понять, единственный ли ты наследник или же один из многих». Если у возможной жертвы есть «хитрая женщина или вольноотпущенник, ухаживающие за стариком, подружись с ними и всячески превозноси его перед ними в надежде на то, что и они, возможно, скажут о тебе доброе слово у тебя за спиной». Когда же завещатель наконец умрет, громко оплакивай его, как «настоящего и верного друга», пролей как можно больше слез над ним и не поскупись на блестящие похороны.

Да, таким образом можно было заполучить кругленькую сумму, и, случалось, ее приобретали, но были и исключения. Во времена правления Траяна умирал некий богач Домиций Туллус. Он позволил охотникам за наследством наброситься на него, осыпать его дождем подарков и услуг – и в результате оставил все свое состояние племяннику и своим внукам. Римское общество разделилось в оценке этого поступка. «Вероломный лицемер!» – судачили о нем в больших термах; но другие превозносили его за то, что он «провел мошенников за нос».

Наследство в пользу общества. Гордиан, завещав часть своего состояния друзьям, одарил своим богатством и общество. Это была эпоха, когда богачи желали компенсировать нажитое ими состояние, обратив его частично и на нужды населения. Если богатый завещатель жил в муниципальном городе, то от него ожидали, что он будет организовывать праздники, спонсировать общественные игры, возводить новые здания для гражданских нужд или ремонтировать городские стены. Гордиан же предпочел оставить сумму, достаточную для организации хороших гладиаторских игр в одном из итальянских городов, который некогда выбрал его своим патроном; увеличил пожертвование общественной библиотеке, которую сам же и основал ранее в другом городе, расположенном неподалеку от одной из его вилл; создал трастовый фонд для ежегодного проведения Manes по себе[148], всем вольноотпущенникам своей familiae и собственным родственникам.

Роскошные похороны входят в моду. Желание оставаться в памяти людей и после смерти. Незадолго до своей смерти Гор-диан также отдал детальные распоряжения относительно своих похорон. Видимо, каждый римлянин заранее думал о своем погребении не только с грустью, но и хотел превратить его в интересное мероприятие. Если он был беден, то копил деньги и вступал в совместное погребальное товарищество, надеясь, что эта последняя церемония запомнится надолго. Богач же принимал все меры, чтобы впечатлить весь город, чтобы его жители поняли, что потеряли значительного гражданина. Во времена Республики похороны выдающихся граждан стали настоящим общественным представлением, призванным показать молодым аристократам, как власть воздает должное своим гражданам за долгую жизнь, отданную во славу отечества и проведенную на службе государству. При Империи этот обычай сохранился, хотя часто представлял из себя не что иное, как вульгарную показуху богатства покойного.

Эпоха вполне искренне не придавала особого значения безнравственности. Эпикурейцы совершенно отрицали ее, стоики более чем сомневались в ее существовании. Некоторые особенно серьезно воспринимали смерть, но большинство просто полагало, что это всего лишь беззаботное окончание круга чувственных наслаждений. Порой на надгробных камнях над могилами можно было прочитать надписи вроде этой: «Бани, вино и занятия любовью – все это вредит нашему телу, но зато придает вкус жизни. Я вкушал дни моей жизни. Я пировал, я испробовал все, чего я желал. Некогда меня не было; затем я был; теперь меня снова нет – но что мне за дело до этого!»[149] Однако большинство значительных личностей, особенно такие убежденные стоики, как Гордиан, относились к смерти по-иному. Для них она означала уход во мрак; процесс погружения в забвение всеми теми, кто некогда любил и обожал их. Если, организовав блестящие похороны, вы сможете несколько продлить память о себе, то почему бы и не сделать этого? Таково было обоснование для проведения чрезвычайно дорогостоящих похорон зачастую даже совершенно незначительных личностей.

Подготовка к похоронам. В тот момент, когда Гордиан испустил дух, его сын склонился к его лицу, как бы принимая этот его последний вздох. Сразу же молодой человек трижды произнес имя своего отца «Квинт! Квинт! Квинт!», частью для того, чтобы убедиться, что отец мертв, частью как знак для оплакивания покойного рабами и вольноотпущенниками по всему большому особняку. Отправленный посыльный быстро вызвал известнейшего libitinarius’а (организатора похорон), который принял на себя обязанности сделать все необходимое наилучшим образом. В то время как дом оглашался плачем и причитаниями, профессиональные эксперты обмыли тело покойного теплой водой и сразу же сняли с его лица восковую посмертную маску.

Затем тело покойного облачили в расшитую золотом тогу, которую он мог носить в бытность свою магистратом, и в таком виде уложили на золоченом ложе в атрии ногами к дверям, около которых в знак траура в доме поставили связки ветвей кипариса и сосны. Были призваны опытные бальзамировщики, и отложили погребение на неделю. Чуть позже оказалось, что можно было и не делать этого – церемония состоялась через два дня, – времени вполне хватило, чтобы подготовить громадный погребальный костер и выполнить некоторые необходимые формальности.

Древние традиции требовали, чтобы каждое погребение производилось ночью, так что погребальные факелы вдоль улиц были столь же обычны, как и более яркие свадебные факелы во время брачных торжеств. Но во времена Империи самые впечатляющие церемонии, разумеется, проводились только в дневное время, хотя даже тогда все же можно было увидеть во время прохода процессий несколько факелоносцев.

Организация погребальной церемонии, вне всякого сомнения, требовала исключительного мастерства. Если покойный происходил из древней фамилии, следовало нанять особых людей – они понесут все посмертные восковые маски, которые обычно хранились в атрии, и будут облачены в сделанные из подручных материалов или взятые напрокат костюмы консулов, преторов и т. д. Собирали также все необходимые в этом случае аксессуары. Прежде всего в дом покойного следовало явиться искусному греку-актеру, отобранному частично из-за определенного физического сходства с умершим. Это будет archimimus, который после подробнейших разговоров с вольноотпущенниками Гордиана и даже с его сыном должен будет изучить речь, манеры поведения и личные слабости ушедшего, чтобы потом более-менее правдоподобно предстать в его образе.

Погребальная процессия. Демонстрация масок «предков». Наконец, в заранее выбранное время – когда можно привлечь наибольшее внимание окружающих – со всех улиц, где у Гордиана были друзья, к небу начали возноситься крики. Так звучал традиционный призыв, произносившийся на своеобразной архаичной латыни. «Этот гражданин, Квинт Гордиан, отходит ко смерти. Всем, кто может себе это позволить, настало время присутствовать при его погребении. Сейчас он покидает свой родной дом!» И вот уже процессия следует по улицам, возглавляемая организатором похорон – напыщенным designator’ом.

В голове процессии следуют музыканты, звуки их флейт, лир и цимбал сливаются в грустную мелодию. Сразу за ними идет неизбежная толпа шутов и фигляров, которые распевают грубые, порой непристойные песни и отпускают весьма двусмысленные шутки глазеющим на них прохожим. Затем, как можно предположить, выступает сам Гордиан – разумеется, это тот самый archimimus, одетый как бывший консул, копирующий его походку, жесты, голос и даже отпускающий порой «соленые» остроты в адрес покойного. Далее следует наиболее впечатляющая часть процессии – вдова покойного и его сын двигаются с поистине аристократическим достоинством. Род Гордиана один из древнейших в Риме, и потребовалось около сотни актеров, чтобы нести все восковые imagines (порой уже частично выкрошившиеся и почерневшие), извлеченные из шкафов в атрии. Эти его «курульные предки», самые ранние из которых восходили ко временам вторжения галлов, символически сопровождают Гордиана вплоть до могилы. Прохожие на улицах, провожающие взглядами процессию, узнают «консулов» и «эдилов», показывая на них пальцами, наконец кто-то восклицает «Цензор!», а потом, даже еще громче, и «Диктатор!»[150]. Если бы покойный мог каким-либо образом увидеть этот момент своей посмертной славы, то, возможно, почувствовал бы, что ради него вполне можно было бы умереть.

Сцены в ходе процессии. Свита вокруг катафалка. За группой, несущей посмертные маски, идут рабы с шестами, на которых на больших полотнах довольно схематично изображены эпизоды из войн с даками[151], в которых их хозяин участвовал в качестве легата. Гордиан также одно время занимался литературой, и свитки с его эссе и поэмами, ныне прикрепленные к высоким шестам и несомые другими рабами, сопровождают сейчас своего автора. Затем следует собственно тело покойного – открытое всем взорам, лежащее на подставке, задрапированной пурпурной материей, затканной золотом, оно покоится на плечах восьми специально отобранных носильщиков. Все могут видеть, что Гордиан несет на себе «триумфальное украшение», лавровый венок и toga praetext’а, дарованные самым знаменитым армейским генералам[152].

За покойным шествуют члены его семьи. Молодой Гордиан облачен в черное, он поддерживает под руку свою мать, почтенную матрону, в траурном одеянии белого цвета, который предписывается женщинам, ее седые волосы в беспорядке рассыпаны по плечам. Если бы у него были сестры, то они сейчас рвали бы на себе волосы, расцарапывали бы ногтями щеки и вопили бы во весь голос, демонстрируя скорбь. Сейчас же эта доля в основном выпала на группу женщин-рабынь, ведомую двумя профессиональными плакальщицами, которые время от времени задают остальным тон, начиная причитать по умершему. За плакальщицами выступает большая группа самых почтенных друзей Гордиана, все они идут, опустив взоры, облаченные в траурные тоги. За ними следует целый кортеж бывших рабов из числа familia, причем сначала идут старые вольноотпущенники, затем группы бывших рабов в высоких шапках – символах отпуска на волю по завещанию, старающихся не слишком явно выражать свою радость по поводу обретенной свободы. Замыкает же процессию группа всех остальных рабов familia, как должно погруженных в скорбь о потере «такого хорошего хозяина».

Прощальные речи на форуме. Погребальная процессия направляется сначала не к месту погребального костра, но к Старому форуму. Честь публичного прощания с покойным на форуме дарована практически всем знаменитым гражданам, включая многих аристократов. И в самом деле, подобное использование форума уже давно вошло в обычай. Пространство вокруг трибуны для говорящих (rostra) заранее очищено от бездельников. Здесь установлены несколько рядов «курульных кресел» для всех несущих посмертные восковые маски, чтобы все они снова сидели, как магистраты прошлых лет.

После некоторой задержки, необходимой, чтобы все заняли соответствующие им места, один из родственников покойного, сенатор, известный своим ораторским талантом, поднимается на rostra и произносит панегирик в честь покойного. Всем прекрасно известно, что в такой речи обычно намного преувеличиваются заслуги и нравственные качества умершего. Слушатели покорно внимают словам о том, что личные добродетели Гордиана превышают таковые Катона Старшего, а на поле боя как генерал он превосходил Сципиона Африканского. Когда эта речь заканчивается, вся компания продолжает свой путь – на этот раз к одним из городских ворот, за которыми сложен погребальный костер[153].

Семейные гробницы. Колумбарий и сад. Погребение покойников в земле было известно в Риме, но большинство тел усопших все же кремировали. Даже люди с весьма скромными доходами старались скопить средства для организации хорошего погребального костра. Связано это с тем, что потерявшие всякую ценность рабы и плебеи самых бедных слоев не кремировались, и их тела просто сваливали в отвратительные глубокие открытые ямы недалеко от Эсквилина. Больше ничего с этими телами не делали, разве что оставляли собакам и воронам, и лишь благосклонность Юпитера хранила город от распространения инфекций как следствия такого «погребения». Семья же Гордиана уже давно воздвигла у Аппиевой дороги (хотя могла выбрать место и у любой другой, с оживленным движением) величественную гробницу, построенную с таким расчетом, чтобы привлекать внимание всех проезжавших мимо нее.

Солидные гробницы строились в различных формах; существует даже довольно крупных размеров каменная пирамида 116 футов в высоту, построенная чтобы хранить прах Гая Цестия, знаменитого приближенного императора Августа. Гробница же Гордиана была более скромной: круглая в плане башня каменной кладки примерно 50 футов в диаметре и довольно высокая, причем окруженная как бы замковой зубчатой стеной, украшенной мраморными статуями знаменитых членов фамилии в натуральную величину. Внутри не было никаких массивных склепов для саркофагов – всего лишь ряды простых арочных ниш, напоминавших пчелиные соты и предназначавшихся для помещения в них погребальных урн. Подобное устройство интерьера, не без грустного юмора, именовалось колумбарием (columbarium) – «голубятней»; и здесь будут помещены урны с прахом не только членов семьи, но и (разумеется, только в нижних нишах) всех вольноотпущенников и даже всех наиболее приближенных рабов. Прахи же всех Гордианов, могущественных или скромных, будут покоиться вместе.

Вокруг этой массивной башни – довольно обширное открытое пространство, разбитое как красивый парк, с кустарниками, цветниками и небольшой будочкой для жившего здесь раба, который ухаживал за парком. Здесь же располагался даже небольшой, но изящный павильон, где могли время от времени собираться члены семьи – на скромные пиршества в честь дорогих ушедших. Изящные статуи вдоль внутренней стены и барельефы на ней придавали всему этому комплексу вид скорее небольшого парка для наслаждений, чем кладбища. Однако оно являлось самым обустроенным во всей округе. В каждой его детали просматривался безукоризненный вкус художника. Напротив, по другой стороне Аппиевой дороги, богатый вольноотпущенник приобрел большой участок земли и возвел в центре еще при своей жизни высокую статую, изображавшую его, разбрасывавшего из мешка деньги столпившемуся народу. Пьедестал этого помпезного памятника украшал барельеф, изображавший его любимых собак, бои гладиаторов и тяжело нагруженное судно, идущее под всеми парусами, – иллюстрация того, чем нажито его состояние[154].

На много миль от стен Рима, в глубь Кампаньи, протянулись эти странные кладбища, расположенные не в уединенных местах, но вдоль дорог с интенсивным движением. Некоторые из памятников, возведенных на этих кладбищах, великолепны, другие достаточно скромны. Они представляли собой все разновидности скульптуры, но созданы были с одной целью: напоминать живущим о некогда существовавших и тем самым сохранить память о часто весьма заурядных личностях в эпоху, когда бессмертие души еще не стало преобладающей доктриной.

Погребальный костер и церемонии в его ходе. Наконец погребальная процессия приблизилась к большому мавзолею Гордианиев. Костер из отборного дерева, спрыснутого благовониями и дорогими специями, уже сложен на безопасном расстоянии от мавзолея. Боковые поверхности дров закрыты темными листьями, верхняя их часть уложена венками из кипарисовых ветвей. На погребальных носилках у тела усопшего разложены различные предметы, которыми покойный пользовался в своей прежней жизни, – его любимая одежда, украшения, дорогие его сердцу безделушки и т. д. Если бы бывший консул был молодым человеком, любившим охоту, на его погребальном костре оказались бы ловчие сети для оленей и рогатины для кабанов, а также убитые по этому случаю любимые кони и собаки, которые должны были сопровождать своего хозяина в мир иной.

Наконец все приготовления завершены. Молодой Гордиан берет протянутый ему факел и, отвернув лицо в сторону, подносит его к дровам, пропитанным маслом и благовониями. Мгновенно жаркое пламя охватывает весь погребальный костер, дым от горящей древесины благоухает ароматическими маслами. В скорбном молчании все собравшиеся ожидают, когда костер прогорит, а погребальный паланкин пожрет жаркое пламя.

Когда пламя погасло, несколько преданных покойному вольноотпущенников прошли вперед и залили угли погребального костра охлажденной водой из больших глиняных корчаг. Крупные обугленные кости и прах были собраны, завернуты в тонко выделанную ткань и помещены в великолепную погребальную урну из голубого и белого стекла искусной работы с изображениями мальчиков в венках из виноградных гроздьев, трубящих в дудки на празднике вакханалий. Тем самым бренные останки оставившего этот мир сенатора упокоились посреди чрезвычайно веселых сцен.

Надгробные памятники. Поминальные празднества в честь умерших. Церемония похорон окончена. «Vale!» и снова «Vale!» – восклицают все собравшиеся, прежде чем разойтись. Погребальная урна будет затем помещена в одну из ниш в колумбарии; но в честь Гордиана воздвигнут особую статую, на основании которой вырежут спокойно плывущий по морю корабль, стремящийся к видимой на горизонте гавани. Сын и вдова покойного, очевидно, вспомнили слова, написанные Цицероном в его эссе «О старости»: «Чем ближе я подхожу к порогу смерти, тем все более чувствую себя человеком, который начинает видеть страну и понимает, что вскоре он войдет в тихую гавань после долгого странствия».

В день рождения Гордиана, в годовщину его смерти и в течение восьми дней февраля, посвященных памяти знаменитых сограждан, его наследники и верные ему вольноотпущенники будут приходить на место погребального костра, увивать его статую розами, фиалками и другими цветами, приносить в жертву черного барана или свинью в ходе церемоний с целью умилостивить ману своего предка и предаваться удовольствиям в его честь. Подобные церемонии будут продолжаться, возможно, до тех пор, пока его собственный сын не будет возложен на такой же погребальный костер и слава «великого Гордиана» не изгладится в людской памяти.

Погребение бедняков. «Похоронные сообщества». Итак, мы стали свидетелями похорон богатого сенатора. Менее благополучных личностей, разумеется, и хоронили со все увеличивавшейся степенью простоты. Вообще в римских похоронах практически отсутствовал всякий религиозный элемент. Тела несчастных погребали с грубой краткостью и отсутствием какого-либо декорума, но значительное число плебеев и тех вольноотпущенников, которые не могли рассчитывать на урну в колумбарии благородного семейства, нашли выход. Они организовывали так называемые похоронные сообщества. Их члены платили фиксированные взносы в общую кассу; из этих фондов выделялись средства на строительство одного из тех громадных общественных колумбариев, которые часто воздвигали в ходе законной сделки. Когда умирал член подобного сообщества, ему гарантировались приличная процессия шутов и скорбящих (о представлении его деяний и предков речь уже не шла), произнесение частной речи в его честь и вполне приличный погребальный костер. Средства, оставшиеся после всех этих расходов, использовались на поминальные празднества в честь всех почивших членов сообщества в текущем году.

Некоторые из этих погребальных «коллегий» представляли собой воистину четко организованные сообщества, которые разрабатывали ритуалы, имели постоянные залы и целый состав выборных офицеров, «преторов», «кураторов» и т. д., заставлявших всех зрителей и участников забыть о том, что за всей этой внешней мишурой скрывались лишь скромные плебеи или даже рабы. Такие коллегии, говоря другими словами, взывали к тем, кто в иное время мог бы стать родственным им по духу. Они носили высокопарные названия по именам своих богов-покровителей: например, «Поклоняющиеся Аполлону», «Слуги Сераписа». Однако их основной заботой являлось одно и то же – отвлечь сознание своих членов от горьких мыслей о том, что после смерти их тела будут брошены в одну из тех ужасных ям на поле горшечников, а их души вместо упокоения в холодном забвении Гадеса будут неустанно блуждать по земле и воде.

Глава X

Дети и школьное обучение

Теоретические права отца в отношении детей. Когда в доме римлянина рождался ребенок, его отец, как и в Афинах, получал полную юридическую власть над его жизнью и смертью. Теоретически он имел полное право, в качестве pater familias, в будущем убить своего ребенка, если тот был ему не угоден, тем более при рождении он мог принять решение, что «еще один ребенок – слишком много для нас», или «мы не можем позволить себе больше девочек», или «этот ребенок вырастет больным и уродливым». Если именно так решал отец, то все протесты матери и нянек оказывались тщетны и ребенка «оставляли на произвол судьбы» – это означало, что его вынесут к определенному месту у большой дороги и оставят там умирать. Этот жестокий древний закон никогда не подвергался сомнению.

Вполне возможно, что такой брошенный ребенок мог быть взят в дом бездетных родителей или же тех, кто сочувствовал его судьбе. Был, однако, куда больший и горький шанс на то, что отвергнутое родителями дитя унесут те хищники в человеческом обличье, которые выращивали мальчиков и девочек с целью использования их как жертв порока в среде богатых людей или даже уродовали детей в гротескные создания, делая из них успешных попрошаек подаяний у мягкосердечных простаков. Вполне возможно, что уродливые существа, кричавшие «Подайте, подайте!» на бегу за паланкином какого-либо сенатора, являлись кровными родственниками этого раззолоченного аристократа. В качестве сюжетов подобные случаи использовали современные им авторы при написании множества ужасных историй.

Формальное юридическое право и господствующая традиция сплошь и рядом существовали порознь друг от друга. Мало кто из римлян желал видеть свой дом опустевшим, кроме разве что приверженцев «преимуществ бездетности». На деле же, чтобы сохранить фамильное имя, римляне часто «усыновляли» вполне взрослых людей, причем в размерах, совершенно несвойственных другим эпохам. В результате многих судебных решений в период Империи высшие классы сокращались столь быстро, что мало в каком доме не радовались рождению ребенка, да и в прочих слоях общества оставались настоящие отцы. Короче говоря, при формальном существовании права на «предоставление своей судьбе» к нему прибегали весьма нечасто, и добропорядочный человек, отказавшийся от своего ребенка (если только его семья не была чрезмерно велика и требовала непосильных расходов), мог подвергнуться общественному остракизму, да и императору могли посоветовать исключить подобного человека из числа сенаторов или всадников как «плохого гражданина».

Церемонии после рождения ребенка. Поэтому рождение ребенка в добропорядочной семье становилось сигналом к общей встрече родственников и вознесению богам благодарности за благосклонность к римской женщине; при этом был не столь важен пол новорожденного. Затем наступало время более значительного праздника – lustratio, наречения ребенка.

Это происходило на девятый день после рождения мальчика и на восьмой – девочки, из опасения того, что получение имени в самом раннем возрасте может повлечь за собой смерть ребенка. Эта церемония проводилась в атрии. Мать, возможно, еще не имела сил присутствовать при этом. Перед собравшимися на церемонию членами семьи, друзьями и клиентами нянька торжественно выносила завернутого в пеленки ребенка и клала у ног его отца. Он с такой же торжественностью наклонялся и брал малыша на руки, затем следовали приветственные возгласы собравшихся[155].

После этого ребенок обретал, вне какого-либо сомнения, все законные права, становился членом семьи и попадал под покровительство и защиту как семейных ларов, так и общественных законов, являлся гражданином Римской империи. Затем его отец, повернувшись ко всем собравшимся, громко и четко произносил имя младенца, говоря, например: «Да будет парень зваться Марк!»

По завершении этих формальностей все члены семейства и приближенные рабы бросались к новорожденному и вешали ему на шею шнурки с маленькими металлическими игрушками, оловянными мечами, топорами, цветами и даже куколками. Все эти подарки назывались crepudia, что имитировало звук, с которыми они ударялись друг о друга. Самым же главным из них считалась золотая bulla – искусно сделанная шкатулка, в которой хранились амулеты – отец собственноручно вешал ее на шею своего ребенка. Если семья не отличалась достатком, bulla могла быть сделана из раскрашенной кожи, но в любом случае обязательно должна была находиться среди подарков. Снимать ее нельзя было вплоть до того заветного дня, когда выросший сын впервые облачится в мужскую тогу или когда дочь, выйдя замуж, покинет родительский дом.

Римские имена: их запутанность. Не так уж просто разобраться в римской системе имен, которая гораздо сложнее греческой. Во времена Республики в семьях высших классов все было в значительной степени стандартизировано, так что новорожденный аристократ получал имя автоматически, едва ли не в тот момент, когда его клали в младенческую колыбель. Сколь много Аппиев Клавдиев фигурируют в римской истории! Опуская некоторые технические детали, можно сказать, что каждый римский гражданин имел три имени: личное – praenomen, подобное христианскому Джону или Джорджу; nomen, обозначавший принадлежность к gens (особому клану, такому как Корнелии, Фабии, Юлии и т. д.), и cognomen, указывавший на принадлежность к определенной фамилии внутри рода, к которой принадлежат его отец. Цезарь, Сулла, Цицерон, Сципион и тому подобные имена являлись когноменами – чем-то вроде прозвищ позднейших времен – и указывал лишь на индивидуальную особенность известных их носителей. Однако их было порой так много, что к имени человека добавлялся второй когномен – как у Публия Корнелия Сципиона Hasica.

Все это прекрасно звучит, но сколь же мало такая система оставляла простора родителям для выбора имени своего ребенка! Существовало только восемнадцать регулярных римских имен, из которых самыми распространенными были Марк, Гай и Люций. Некоторые фамилии ограничивались очень немногими преноменами. Так, отец из рода Корнелиев никогда не давал своим сыновьям других имен, кроме Гнея, Люция и Публия, если только боги не благословляли его рождением четвертого сына. Все Домиции были либо Гнеями, либо Люциями. Редко когда старший сын Клавдия избегал участи стать Аппием[156].

Такой порядок просто отражал обычай, бытовавший в большинстве древних фамилий. В них существовало непреложное правило: нарекать первого сына в честь деда. Так, юный Тит, сын Публия Кальва, был внуком Тита и правнуком Публия. Его младший брат, однако, уже не подошел под это жесткое правило и мог быть назван Децимом[157].

Неправильные и многосложные имена времен Империи. Имена рабов. Положение, однако, значительно изменилось с тех пор, как империя стала давать римские имена наряду с римским гражданством ордам вольноотпущенников и иностранцев. Они трансформировали свои иноземные имена на римский лад или же брали для себя несколько измененные имена своих бывших хозяев, как, например, Клаудиан Лициниан; часто же, в знак начала новой жизни, они принимали невероятно длинные имена, зачастую не значащие абсолютно ничего. Приверженцами такого порядка были даже некоторые старшие офицеры, так что проконсулом Африки был сенатор, присвоивший себе помпезное имя Тит Цезаринус Статий Квинтий Статианус Меммий Макрин, тогда как северной Британией управлял некий Поллио, полный титул которого включал в себя девять имен[158].

Что же касается рабов, то в куда более простые времена Республики их обыкновенно звали просто Маркипор или Люципор и т. д. – то есть просто «парень Марка» или «парень Люция»; но подобные формы имен в эпоху больших familiae становились просто неприемлемыми. Большинство домашних рабов получали обычно имена греческих богов или героев, а то и некоторых восточных владык, так что в иные времена большие поместья возделывали Цезари и Помпеи. В каждом атрии можно было услышать имена Митридат, Фарсал, Кир и им подобные. Множество красивых подростков отзывались на столь же прекрасные имена – Эрос, Полидор, Ксенофон; других же называли по имени местностей, откуда они происходили, – так, Сиракс попал в Рим из Сирии, а Каппадокс – из Каппадокии.

Женские имена. Беспорядок римских имен. Когда в древней римской семье рождалась девочка, вероятность для нее обрести индивидуальное имя была даже меньше, чем у ее брата. Тогда для девочек просто не существовало общепринятых личных имен, как, впрочем, и в позднейшие времена Империи. Дочь Кальва звалась бы просто Юнией по имени ее рода: «женщина из Юниев», которую в случае необходимости отличия от ее же двоюродных сестер могли бы звать Junia Calvi – Юния Кальва. Если бы у нее проявилась младшая сестра, то девочек называли бы просто Junia Prima и Junia Secunda – Юния первая и Юния вторая.

Подобного рода обезличивание, однако, совершенно не устраивало амбициозных римских женщин. Они стали добиваться присвоения себе особых имен. В результате этих стараний возник целый набор «неправильных» личных имен, например, дочь Кальва стала бы известна как Юния Gratia (по имени ее матери), а при появлении у нее младшей сестры последнюю стали бы звать Юния Calva – в честь родового имени ее отца.

Тем не менее при всех этих уточнениях римские имена мужчин и женщин порождали неразбериху. Их совпадения оказывались неизбежны, и, если бы в Риме имелось нечто вроде телефонного справочника, многие страницы в нем были бы заполнены совершенно одинаковыми именами. Выйти из подобного положения помогало использование прозвищ (постоянно появлявшихся благодаря итальянскому изобретательству). Между близкими друзьями и знакомыми были вполне приняты обращения подобно «Привет, Спириус!» или «Хорошо сказано, Тиберий!», но считалось невежливым использовать их иначе, чем в самом тесном кругу. В то же время личные имена являлись принятой формой обращения без прибавления слова «господин»; и в сенате отцы-законодатели приглашались для выступления только по личному и родовому именам. «Dic, Marce Tulle» («Говори, Марк Туллий») – именно так обращался председатель к Цицерону, прежде чем тот начинал произносить одну из своих знаменитых речей.

Забота родителей об образовании детей. Итак, римский ребенок получил столь значимое для него имя. Каков же будет его путь в жизни, пока он не превратится в мужчину? Весьма возможно, таким же, как и в других цивилизованных странах, в которых большинство родителей любят своих детей, а те приносят в дом радость. Мальчики и девочки вплоть до школьного возраста пребывали под опекой женщин. Старая нянька Грации, взятая вместе с ней в дом Кальва, оставалась любимым наставником и тираном и для детей своей воспитанницы, которые зачастую одаривали ее «медом, орехами и сладкими пирожками». Но как только мальчики подрастали, их воспитание становилось делом их отцов. И даже самые высокопоставленные из них подвергались критике окружающих, если взваливали большую часть своих родительских функций на плечи платных наставников и рабов.

Эта отцовская дисциплина могла быть порой довольно суровой, но зато всегда успешной. Подростки должны были следовать за своими отцами почти повсюду, смотреть и слушать все происходившее в молчании, но потом задавать вопросы по существу. Таким образом, молодой Тит считался уже достаточно взрослым, чтобы сопровождать своего отца на сессии сената. На специальных скамьях около дверей сыновья сенаторов выслушивали порой длиннющие речи пафосных ораторов. Это происходило так часто, что, по их мнению, они уже настолько поднаторели в рутине государственного управления, что вполне могли бы поправить консула в том или ином вопросе. Тит и его товарищи уже играли в «двор претора» – когда один из них по очереди председательствовал в собрании, а остальные произносили речи в большой базилике. Подобно другим добрым старым обычаям, которые постепенно исчезали из жизни, уходило и это товарищество отцов и сыновей – один из самых ценных методов обучения детей в Риме.

Игрушки и домашние любимцы. У римских детей не было недостатка в игрушках. Они играли тем же, чем и все дети во все времена, за исключением сложных механических игрушек позднейших эпох. Малыши имели свои погремушки, мячики и тележки. Маленькая Юния играла с весьма похожими на настоящих людей куклами, сделанными из слоновой кости, воска и раскрашенной терракоты, некоторые из которых представляли собой шедевры, вышедшие из рук искусного греческого ремесленника. Она и ее братья очень любили качели и коняшки-качалки; но Тит со своим младшим братом Децимом все же предпочитали свою любимую раскрашенную «центурию» деревянных солдатиков – какими те прошли, почти не изменившись, сквозь столетия. Достигнув соответствующего возраста, они получили мастерски вырезанный из дерева набор букв – прекрасное пособие для изучения азбуки.

Конечно, они оставались детьми, и куда больше этой азбуки радовались подаркам на Новый год и дни рождения: ручным соловьям, говорящим попугаям и клеткам с черными дроздами, большим и маленьким собакам, довольно редким животным из Египта – восхитительным пушистым кошкам. Но когда дети сенатора уже немного подросли, то каждый из них получил в подарок по хорошо выезженному пони, мало для чего пригодному в Риме, но чудесному товарищу при выезде всей семьи на виллу.

Повзрослев, они получали скромные средства в качестве карманных денег – так родители пытались научить своих детей финансовой ответственности – копить средства, экономить свои сестерции и не залезать в долги. Считалось, что молодым членам семьи не пристало разбрасываться деньгами: так, Плиний Младший порицал своего друга за чрезвычайно жестокое «избиение своего сына, поскольку тот был слишком щедр при покупке лошадей и собак».

Изучение римскими детьми греческого языка. Еще до начала формального школьного обучения молодой Кальв, подобно другим детям высших римлян, начал важную часть своего обучения – изучение греческого языка. Афинская система образования не предполагала штудирования других языков, кроме родного, римская же была двуязычной.

Без знания греческого языка, что признавалось всеми, добрая половина (а то и больше) знаний и мудрости мира оставалась закрытой для человека. Не владея греческим, человек не только не мог считать себя культурной личностью, но и оказывался в невыгодном положении в любой из профессий и в большинстве сфер деловой жизни. Он не мог совершать коммерческих сделок со странами Леванта. Если он путешествовал где-нибудь к востоку от Адриатики, его вряд ли понимали где-нибудь, кроме окружения губернатора и военных лагерей. Даже в литературном латинском языке имелось громадное число заимствований из греческого; в основном терминов, относящихся к педагогике и предметам роскоши. Короче, без знания греческого языка исполненный амбиций римлянин мог преспокойно забыть о них.

Учащемуся не было, однако, никакой необходимости заботиться о знании какого бы то ни было третьего языка. Практически все левантинцы могли объясняться на ломаном греческом, пусть даже их акцент и резал бы слух жителю Аттики, а их родным языком был сирийский или коптский. Что касается испанцев, галлов и британцев, то, без сомнения, во время посещения их жалких сельских поселений переводчики были бы необходимы; но высшие классы этих стран усердно изучали латынь, поскольку уже пристрастились и оценили наслаждение римскими термами, состязаниями колесниц в цирках и римской кулинарией. Зная латынь и греческий, вы были готовы существовать в этом мире.

Греческий язык преподавался в школах, но вряд ли имело смысл со столь тяжкими трудами болезненно постигать его. С раннего детства Тит, Децим и Юния вырастали в окружении грекоговорящих наставников, да и их собственные родители (прекрасно знавшие греческий) брали на себя труд говорить на истинно аттическом наречии изрядную часть того времени, которое они уделяли играм с детьми. По мере взросления детей примерно половина всего наиболее элегантного и утонченного общения с ними шла на греческом языке. В результате Юния оказалась одной из наиболее образованных женщин своего времени, под именем поэтессы Юлия Балбилла она стала подругой императрицы Сабины и написала несколько изысканных элегий[159] на греческом языке, «достойных пера Сапфо», как говорили ее друзья; а Тит, занявшийся было дилетантски философией, написал несколько объемных трактатов прекрасной аттической прозой, подобно его современнику, ставшему императором Марком Аврелием.

Выбор школы. В старые добрые времена отец семейства не только давал своему сыну моральные и практические уроки, но и становился ему подлинным школьным наставником, то есть «вколачивал» в своего сына умение читать, писать и производить элементарные арифметические действия; еще Катон Старший (234–149 до н. э.) похвалялся тем, что сделал это для своего собственного сына. Однако те времена давно уже миновали, и главный вопрос, маячивший перед каждым мальчиком или девочкой, был такой: «Наставник или школа?» Нет сомнения в том, что семьи, занимавшие самое высокое положение в обществе, имели возможность найти особо искусных и квалифицированных частных наставников; так, например, император Август пригласил известнейшего вольноотпущенника Верра Флакка для обучения своего внука. Но и преимущества совместного обучения с детьми своего социального класса были совершенно понятны всем родителям. Поэтому юного Кальва отправили в тщательно выбранную школу. Это образовательное заведение считалось исключительно хорошим: коллега Кальва, бывший претор Апоний, владел великолепно одаренным преподавательским талантом рабом, неким Эганором, которому было позволено не только обучать детей своего хозяина, но и (согласно общепринятому обычаю) брать на обучение и детей со стороны. Плата за их обучение образовывала его peculium[160], который он копил, чтобы обрести свободу.

Распространение грамотности в Риме. Образование девушек. Разнообразные школы существовали в Риме повсеместно, однако системы общественного образования не было. Поэтому большинство беднейших плебеев и рабов оказывались грамотны лишь настолько, насколько могли разобрать объявление о гладиаторских играх или набросать черновик счета или меморандума. Однако общественное мнение осуждало родителей, которые не желали давать своим детям хотя бы начального школьного образования, и совершенно неграмотные жители империи были редки[161].

Девочки беднейших семей получали образование в гораздо меньшем объеме, чем мальчики. И в семьях высших слоев общества дочери редко поднимались до получения образования на более высоких уровнях и в школах риторики, но, по-видимому, они часто посещали обычные школы наряду со своими братьями на условиях полного равенства. Похоже, что не существовало какого-либо разделения учащихся по половому признаку, хотя, когда старшие юноши отправлялись обучаться приемам ораторов или тонкостям философии, девушки благородного происхождения посвящали свое учебное время подготовке к замужеству, обучаясь грациозной игре на арфе и совершенствуясь в танцах – для стройности фигуры и получения навыка в выполнении полных достоинства движений, приличествующих благородным матронам.

Школы для низших классов. Между элитным заведением Эганора в боковом флигеле большого особняка Апония и самыми дешевыми типами школ, ютившимися вдоль улицы Меркурия, пролегала глубокая пропасть. Любой навес годился для примитивной школы, и любой полуобразованный тип мог сойти за школьного учителя.

Возьмем, для примера, бедного Платория, прогоревшего владельца дешевой ночлежки в Остии, который пытался заработать себе на жизнь, взяв в аренду освободившуюся лавку неподалеку от Insula Flavia и организовав там школу. Дверной пролет ее (без двери) выходил прямо на шумную улицу, и бурлящая на ней толпа отвлекала учащихся детей, в то же время их хоровая зубрежка раздражала всех полуинвалидов, обитавших в большой инсуле. Школа Платория относилась к самому низшему уровню, хотя он и пытался претендовать на нечто большее, установив в бывшей лавке высеченные из камня бюсты Гомера, Вергилия, Горация и т. д. и пристроив здесь же для себя высокое сиденье – кафедру (cathedra). Каждое наказание учителем своих подопечных привлекало толпу любопытных зевак снаружи. Его ученики сидели перед ним на длинных лавках без спинок. Привычной нам школьной доски не существовало, а каждый учащийся, неловко изогнувшись, держал на коленях покрытую воском дощечку, на которой он писал и стирал стилусом[162] то, что диктовал учитель.

Мальчик-ученик

Во все школы более высокого уровня ученики приходили в сопровождении своих pedagogue, как на греческий лад называли рабов частных лиц, приставленных к тому или иному мальчику или девочке, обязанных провожать своих подопечных из дома в школу и обратно, помогать с уроками, оберегать мораль детей и даже участвовать в процессе их наказаний. Но мало кто из учеников Платория происходил из семей, родители которых могли позволить себе роскошь приставить педагога к своим детям. Они приходили в школу так рано, что в зимнюю пору были вынуждены освещать себе дорогу дымными факелами. Дети же наиболее обеспеченных родителей, «сыновья центурионов, приходят в школу, неся в левой руке сумку для книг и навощенную дощечку, а каждые иды (середина месяца) приносят плату за свое обучение, составляющую восемь медных монет» (Гораций). Перед выходом из дома каждый мальчишка получал корку хлеба, а занятия в школе продолжались до полудня. Тогда устраивался достаточно продолжительный перерыв для завтрака или хотя бы для того, чтобы купить что-нибудь съестное у уличного торговца, а затем устроить себе краткий отдых. После этого оглушавшая зубрежка возобновлялась, так что жильцы окружавших инсул могли отдохнуть от этого шума лишь тогда, когда с наступлением сумерек в школе прекращались занятия.

Порка, шум и другие злоупотребления в дешевых школах. Школа была далеко не самым гуманным заведением в данном районе. Тщетно поэты-сатирики упрашивали учителя «быть добрым к своим ученикам», «отложить в сторону свой скифский хлыст и ужасную плеть», а также «ужасную трость, скипетр учителя в школе». Бедный Платорий прекрасно знал, что те родители, которые вручили ему своих детей, придерживались древней максимы: «Тот, кто не изведал плети, не получил обучения». Римляне – народ войны, и идеальная школа в их представлении всегда напоминала жесткую дисциплину центурии, которой командует центурион с виноградной лозой в руках. Порядок в большинстве школ поддерживался руганью и ударами, раздававшимися направо и налево, и Сенека с отвращением говорил, что самым обычным делом было увидеть «человека, объятого страстью, яростно поучающего вас, что не следует отдаваться на волю страстей».

Учителя также часто позволяли детям заучивать свои уроки наизусть и вслух, подобно тому, как это практиковалось в странах Востока. Все это только усиливало производившийся школой шум – намного больший, чем создавали кузнец со своей наковальней или амфитеатр, аплодировавший успеху любимого гладиатора. Обучение в школе и порка соседствовали во время всего периода обучения. Школьный год начинался 24 марта, когда Платорий лихорадочно пересчитывал плату за обучение, принесенную ему учениками, и полагал за счастье, если ему не надо было делиться своим заработком с теми педагогами, которые сопровождали в школу немногих из его учащихся. Летом имелся значительный перерыв в обучении – тогда дети из обеспеченных семей сопровождали своих родителей во время их загородного отдыха. Был также и другой перерыв продолжительностью около недели во время сатурналий и после Нового года. Еще раз занятия прерывались перед началом нового учебного года – в марте. В другое же время, за исключением самых крупных религиозных праздников и нон (5-й или 7-й день каждого месяца), учебный процесс продолжался намного дольше, чем в XX столетии.

Школьная дисциплина

Школа Платория находилась в самом низу «лестницы» образовательных заведений. Плата за обучение в ней составляла только около четырех сестерциев (16 центов) в месяц за одного ученика, причем ее хозяин был совсем не уверен в том, что эта плата будет поступать постоянно. Наем мало приспособленной для занятий комнаты поглощал основную сумму полученных средств. Если ученики не могли похвастаться своими достижениями, то родители начинали возмущаться и быстренько переводили своих чад в школу другого учителя. Короче, жизнь Платорий вел собачью. Владелец зеленной лавки и продавец-медник, чьи заведения располагались напротив этой школы, с презрением поглядывали на Платория, считая его намного ниже себя.

Более высокие типы школ. Совсем другая атмосфера царила в школе Эганора. Хотя он формально и являлся рабом, но занимал привилегированное положение. Дети приходили в его школу в сопровождении не только весьма изысканных педагогов, но и с подчиненными им рабами, capsarii, которые несли книги и таблички для письма. К тому же школа располагала вполне достойным вестибюлем, где все эти служители могли, сплетничая, поджидать своих подопечных, пока те проводят часы за учебой.

Сама же школа – элегантное помещение, украшенное по стенам фресками на исторические темы, такими, например, как военные кампании Александра Македонского, статуями литературных героев, а на одной его стене была искусно изображена раскрашенная карта Римской империи, «поскольку, – как утверждал Эганор, – ученики должны каждый день иметь у себя перед глазами все моря и страны, все города и населяющие их народы; они должны знать названия местностей и расположение их, представлять расстояния между ними; истоки и притоки рек; береговую линию со всеми побережьями, заливами и проливами – это знание куда лучше усваивается глазами, чем ушами учеников»[163]. Эганор также использовал воспитательную розгу и довольно часто пускал ее в дело, но он никогда не допускал того, чтобы использование ее сводилось бы к тупой жестокости. Короче говоря, он представлял собой весьма компетентного учителя, который тщательно подбирал индивидуальный подход к каждому из своих учеников и потому был бы востребован в любом школьном классе в любую эпоху.

Методы преподавания. Все римские школы были невелики. Идея громадного «ступенчатого» учебного заведения, где из года в год учащиеся переходили бы от одного преподавателя к другому и в конце концов «оканчивали» его, не приходила в голову ни единому человеку. Платорий управлял своей школой в одиночку, Эганору помогали двое эффективных надсмотрщиков, но ни один, ни другой учитель не пытаются обучать одновременно, скажем, более тридцати учеников. Многие из учащихся Эганора приходили к нему едва ли не малышами и покидали своего учителя в том возрасте, когда они уже совершенно были готовы к обучению в школе риторики. Сам же Эганор делал упор на их общем элементарном образовании, хотя многие из детей уже знали латинскую и греческую азбуки и даже могли немного писать на этих языках еще до прихода в его школу.

Объем настоящей книги не оставляет нам места для подлинной дискуссии о формах и методах обучения в Античности. В школе все начиналось с обучения чтению, письму и простейшим арифметическим действиям, при минимальном использовании книг или учебных пособий. Учитель диктовал те или иные предложения и исправлял ошибки на навощенных табличках, где учащиеся записывали эти предложения. Учитель, подобный Платорию, имел, возможно, несколько истрепанных папирусных свитков, с которыми его подопечные должны были обращаться особенно осторожно, но букварей, какие будут в школах грядущих веков, не существовало. Эганор находился в лучшем положении, поскольку располагал значительной библиотекой, исключая разве что несколько книг, содержавших фаблио, которые вряд ли можно считать подходящими для чтения его воспитанниками.

В бедных школах обычный учитель мог благодарить судьбу, если его ученики, проучившись достаточно долго, могли хотя бы бегло читать. В более состоятельных школах, однако, дети достигали более высоких ступеней познания. Когда ученик начинал читать бегло и мог писать буквы на навощенных табличках, не путая строки и не делая ошибок, то затем приступал к заучиванию отрывков из эпических поэм, прежде всего Вергилия и Горация на латинском языке и Гомера – на греческом. Ему приходилось заучивать наизусть очень большие отрывки из произведений этих авторов[164], а также переводить их с греческого на латынь и наоборот.

Поскольку многие из учеников Эганора готовились стать ораторами, то отрабатывали свою дикцию всеми доступными способами, знакомились со множеством метафор и должны были уметь «щегольнуть» подходящей к случаю острой цитатой. Все возможные значения слов и выражений, встречавшиеся в литературных текстах, должны были уметь объяснить, равно как и многочисленные мифологические, исторические и географические аллюзии и т. д. Таким образом, изучение литературы на самом деле принимало форму лишь общего знакомства с ней.

Изучение высшей арифметики. До окончания школы ученики Эганора должны были пройти курс обучения высшим формам арифметики. До перехода на арабские цифры это оказывалось достаточно трудным делом, поскольку каждый римлянин, обладавший серьезной собственностью, должен был сам аккуратно вести счета и не слишком полагаться на своих помощников. И в самом деле, в некоторых самых передовых школах имелся особый преподаватель арифметики, так называемый calculator, который получал особую плату за преподавание – считалось, что большинство его учеников, происходивших из сословия всадников, впоследствии будут иметь дело с коммерцией. Один только предмет не беспокоил Эганора – физическая культура. Греки отправляли своих детей для обучения гимнастике и музыке в palaestra и к арфистам. Римляне же не только не заботились о том, чтобы их сыновья занимались физическими упражнениями ради того, чтобы пребывать в добром здравии, но просто не понимали смысла тренировок – они ведь не могли сделать из их детей лучших солдат или коммерсантов. Многие римляне, разумеется, изучали изящные искусства, но специальных школ для этого просто не существовало.

Средние школы грамматистов[165]. По мере своего взросления, однако, даже ученики Эганора, выходя из подросткового возраста, начинали покидать его школу. Они переходили на обучение к более эрудированным преподавателям, профессиональным грамматикам (grammaticus). Они исходили из того, что пришедшие к ним ученики хорошо знали основы греческого и латинского языков и намеревались стать подлинными специалистами в их изучении, а также постичь все истинные красоты и тонкости греческой и латинской литературы.

В этих школах уделяли особое внимание правильному произношению и ораторскому искусству, но здесь проходили и теоремы Евклида в геометрии, давали обширные, хотя и не очень критические, знания истории. Предметы, однако, в значительной степени штудировали весьма поверхностно, поскольку во многих кругах считалось престижным прослыть эрудитом, так что порой больше занимались довольно абсурдными проблемами мифологии, нежели постижением серьезных фактов. Но грамматики, обучавшие сыновей богатых выскочек, порой могли потерять работу, если, например, не сразу отвечали на вопрос: «Кто была нянька Анхиса?[166]»

Но лучшие из школ грамматиков выпускали в мир молодых людей, возможно и не имевших глубоких знаний, но обладавших обширной информацией, которые могли писать на грамотной латыни (а часто и на греческом) и вообще вели себя в обществе как хорошо воспитанные джентльмены. Те из них, которые чувствовали в себе призвание получить еще бо́льшие знания, переходили в самые престижные школы rhetor’ов.

Красноречие становится очень модным. Краеугольным камнем успеха человека в обществе становилось красноречие. С падением Республики граждане лишались возможности убеждать собиравшиеся комиции[167] в голосовании за популярных кандидатов или предложенные законы. Даже в сенате были введены жесткие ограничения на красноречивые разглагольствования. Тем не менее стремление почти каждого римлянина к «славе» выдающегося оратора было невероятным. Выиграть благодаря красноречию собственное дело в суде; заставить переполненный зал рукоплескать своему красноречию – это становилось вершиной мирного триумфа. Никакая другая эпоха не возносила столь высоко искусство формального красноречия, как этот период в истории Римской империи. Истинные представления профессиональных ораторов и «чтецов» будут происходить и в более поздние времена, и, разумеется мы не можем в полной мере постичь существовавшее тогда «искусство риторики», однако мы считаем необходимым упомянуть школы риторики, в одной из которых юные Тит и Децим Кальвы уже сумели стяжать заслуженные лавры.

Профессиональные риторики. Ни один раб или обыкновенный грамматист не мог даже надеяться руководить школой риторики. Во главе таких учебных заведений стояли или римляне столь высокого положения, что могли общаться на равных с сенаторами, либо известные греки, недавно окончившие школы на Родосе или в Афинах[168]. Во времена правления Траяна известный оратор Исайос перебрался в Рим из Греции. Он поражал аристократические круги своим искусством: говорил на чистейшем аттическом наречии, его речь была пересыпана блестящими эпиграммами. Он предлагал своей публике назвать ему тот или иной предмет, который она хотела бы обсудить, и назвать ему ту из сторон, на какой, по желанию аудитории, он должен выступать. Получив все это, он тут же поднимался с места, запахивался в свою тогу и, «не теряя ни секунды, с совершенной убедительностью, начинал говорить, каков бы ни был предмет, заказанный ему аудиторией». Можно предположить, что высказанное им мнение и информация, стоявшая за ним, была поверхностной, но тем не менее логичность его доводов, его эрудиция и блеск его языка приводили людей в восторг. Кальву оставалось только надеяться на то, что ему удастся найти столь же достойного наставника для его сыновей.

Методы школ риторики: инсценированные судебные процессы. Школы риторики создавались скорее в лекционных залах, чем в обыкновенных классных комнатах. Их слушатели должны были сидеть как положено, «внимательно глядя на говорящего, не позволяя своему вниманию рассеиваться по сторонам, не шептаться со своими соседями, не зевать сонно, не улыбаться, не хмуриться, не скрещивать ноги, не опускать голову на грудь». Преподавание же, во всяком случае на первых этапах, похоже, было намеренно академическим. Наиболее выдающиеся речи греческих и латинских ораторов тщательно изучались и обсуждались. Затем юные будущие адвокаты начинали работать над своими собственными речами. В них, однако, им не позволялось касаться современных и животрепещущих событий. Вместо этого темами их речей должны были стать события отдаленного прошлого.

Каждый день улицы Рима оглашались громкими призывами из стен школ риторики – их юные ученики старательно побуждали афинских патриотов, Гармодия и Аристогитона[169], проявить все свое мужество и освободить свою страну, убив отвратительного Гиппарха. Непрерывно слышались возгласы, призывающие Ганнибала наступать (или не наступать) на Рим после его победы в битве при Каннах. Существовал и набор сюжетов куда более частного характера. Мимы репетировали сцены страсти вроде «насильник», «отравитель» или «злой и неблагодарный муж».

Довольно часто двое учащихся, более «продвинутых», чем остальные, сводились один против другого якобы в воображаемом судебном процессе. Популярен был такой вымышленный сюжет. Отец приказал сыну убить его юного брата, которого заподозрили в намерении совершить отцеубийство. Молодой человек сделал вид, что намерен выполнить волю отца, но второй юноша смог избежать смерти, будучи предупрежден братом. Отец, в конце концов, понял всю комбинацию и обвинил своего первого сына в «преступлении неповиновения»[170]. Сколь много возможностей давал такой случай красноречивым доказательствам одного из двух: «Воля отца должна быть исполнена в любом случае» или «Никто не может обречь другого человека на братоубийство».

И еще одна вымышленная ситуация – похищена молодая девушка, которая затем была спасена, а ее похититель позднее схвачен. Теперь представьте себе, что закон предоставляет ей выбор – либо похититель обязан жениться на ней и дать ей статус уважаемой жены, либо она требует предать его смерти. Ритор, руководивший школой, выдвинул двух из своих лучших учеников, которые должны были убеждать пострадавшую девушку: «Выйди замуж за этого парня и обеспечь свое общественное будущее!» или «Да свершится правосудие – требуй казни!». Обстоятельства подбирались весьма изобретательно, но были столь нереальны, что зачастую выглядели совершенно искусственными. Сенека гневно писал о подобных дебатах, что на них «мы учимся не жизни, а школе».

Громадная популярность школ риторики. Сколь бы непрактичными ни являлись подобные занятия, высшие классы в Риме, вне всякого сомнения, одобряли их. Когда каждый из слушателей по очереди поднимался на помост в зале своей школы и начинал произносить свою suasoria[171] или controversia (речь, убеждающую в обратном), все его сотоварищи должны были восклицать на греческом «Euge!»[172] или «Sophos!»[173] при каждом приведенном убедительном аргументе или кульминационном моменте речи. Считалось хорошим для них тоном по крайней мере один раз за время речи вскочить со своих мест и разразиться общей овацией – ее должен был услышать каждый – по окончании собственной речи.

Затем на помост поднимался преподаватель юного оратора. Он демонстрировал слушателям, как правильно жестикулировать во время речи, чтобы одеяние оратора ниспадало живописными складками; разбирал содержание речи и повторял приведенные в ней аргументы, показывая, как можно было лучшим образом обыграть тот или иной довод; как историческими аллюзиями, призывами к богам, ценностям прошлого или даже к воле правящего императора усиливать эффект речи; как следовало в тот или иной момент повышать или понижать голос и т. д. и т. п. Если даже единственным эффектом речи выступления было воздействие на слух собравшихся в аудитории, то результат считался достигнутым. Слушатели послушно аплодировали своему преподавателю, с еще большим энтузиазмом – сотоварищам и расходились, причем каждый тревожно думал: «Когда же я смогу произнести свою первую речь перед претором?»

Философские исследования: торжество морализаторства. Для довольно большого числа римских аристократов-интеллектуалов даже уровень школ риторики считался недостаточно высоким. Они изучали философию; и порой даже отправлялись в Афины (в это время тихий, восхитительный университетский город), чтобы слушать там лекции мнимых преемников Эпикура или стоика Зенона, хотя особой необходимости следовать за ними не было. Необходимо отметить, однако, что проявлять время от времени поверхностный интерес к философии становилось престижным[174]. Существует множество историй о том, как знатные римляне заключали договоры с философами, которые должны были читать им лекции, пока аристократы возлежали в своих паланкинах, которые проносили взад и вперед под портиками их вилл; и даже о женщинах, которые слушали мнения профессиональных философов по тому или иному вопросу каждое утро, пока их служанки укладывали им волосы в прически.

Можно даже не упоминать о том, что подобные персонажи не привносили ничего нового в уже имевшиеся философские предположения о загадке человеческого существования; однако порой их потуги на морализаторство выглядели более чем смешными. До сих пор среди людей ходят истории об Агриппе, знатной жертве императора Нерона. Когда он схватил лихорадку, то сразу же продиктовал панегирик ее моральному великолепию. Император отправил его в ссылку – он тут же написал трактат, доказывающий полезность изгнания. Будучи прощенным, он был назначен верховным судьей и прославился тем, что, осуждая кого-либо, увеличивал его страдания – обязывал прослушать долгую речь о том, что наказание назначается для собственного блага виновного!

Детские игры. «Морра» и кости. Мы уделили довольно много времени обучению молодых людей Рима философии. Давайте же вернемся теперь к одной из первых тем – играм молодых римлян, да и более старших людей. Прятки, догонялки, различные их разновидности и подобный им спорт можно было увидеть на каждой улице и в каждом пыльном углу этого громадного города. Любимая игра детей называлась «Царь» – в ней группа детей выбирала Rex, который велел им выполнять ту или иную глупость. Не хватит времени и фантазии описать все те глупости, которые придумывал водивший. Со временем стала весьма популярной «Морра» (micare digits), в которой два человека по команде выбрасывали вперед руку с отогнутыми пальцами и каждый из игроков старался первым выкрикнуть общую сумму пальцев раньше, чем это сделает другой. Вскоре эта игра превратилась в любимое, хотя и весьма шумное времяпрепровождение. В харчевнях и тавернах в нее часто играли друзья, которые хотели решить, кто будет платить за общее угощение.

Довольно рано юноши, равно как и девушки, учились также метать кости, – обычные кубы с шестью гранями, но иногда – и в виде вытянутых брусков с цифрами «2» и «5» на широких боковинах и без всяких цифр на узких гранях. Почти всегда игравший использовали три кубика, сделанные из кости или древесины. Игра эта породила выражение «три шестерки или три пустышки», что стало синонимом понятия «все или ничего».

Сложные настольные игры: «Разбойники». Помимо примитивных бросков костей у римлян было две игры, осуществлявшиеся на специальных игровых досках в соответствии с правилами, предусматривавшими высокий уровень мастерства. Вы можете сразиться в игру Duodecim scripta, весьма напоминавшую нарды более поздних эпох; в ней пятнадцать белых фишек и столько же черных передвигаются по доске, разделенной двенадцатью двойными линиями (откуда и происходит название игры), в соответствии с выпавшими на костях очками. Более абстрактная и интеллектуальная игра – Latrunculi («Разбойники»), в которой не бросали костей, а правила ее, как можно предположить, в значительной степени напоминают шашки или шахматы позднейших времен. Часть участвующих в игре фигур носит название «солдат», остальные – «офицеров», а ходы осуществляются в соответствии с тщательно разработанными правилами[175]. Разумеется, эти развлечения не были спортом юных римлян, игрой наслаждались консулы и императоры, порой забывая обо всех проблемах, кроме тех, что возникали на игровой доске. Энтузиасты этих игр с гордостью повествуют о случае, происшедшем с Юлием Каном, одной из жертв безумного императора Калигулы. Кан был заключен в тюрьму, но его друзьям могли навещать его. Однажды заключенный и пришедший к нему друг играли в «Разбойников». Когда в камеру вошел центурион и велел Кану следовать на казнь, тот тут же встал из-за игральной доски, но все-таки тщательно сосчитал на ней фишки, сказав при этом своему другу: «Послушай, только не говори после моей смерти, что ты выиграл». Затем, повернувшись к центуриону, произнес: «Пожалуйста, будь свидетелем, что у меня на одну фигуру больше» – так стоицизму нашлось место даже за игорным столом!

Игры на открытом воздухе. Игры в мяч. Среди всех развлечений на открытом воздухе у молодых римлян, да и у их более старших сограждан, довольно значительное место занимали имевшие досконально разработанные правила игры с мячом. Существовали различные их виды, которые в той или иной степени стояли ближе к ручному мячу, теннису и даже к поло, но ничего похожего на бейсбол, футбол или крикет не было. Наиболее распространенной игрой являлся trigon, при котором три игрока стояли по углам треугольника и перебрасывались тремя или даже шестью мячами (при этом некоторые из них подбрасывались с довольно большой скоростью); суть игры заключалась в том, чтобы не дать им коснуться земли. Участники стояли довольно близко друг к другу, так что все это в большей степени походило на искусное жонглирование, чем на сколько-нибудь подлинное состязание на игровом поле.

Глава XI

Книги и библиотеки

Письма и таблички для письма. Появление все увеличивавшегося числа школ подразумевало постоянное использование книг, переписки и других форм письма. Как же это происходило?

Таблички для письма можно было увидеть повсюду. Принадлежавшим к высшим классам римлянам доставляло удовольствие делать записи «для памяти». Ходили даже слухи о том, как император Август записывал план своего предполагаемого разговора со своей женой Ливией, «чтобы не сказать слишком много или слишком мало», что свидетельствовало одновременно и о необходимости осторожных отношений с женщиной, и об одержимости страстью к записям. Обычно таблички для письма делались из двух-трех тонких пластинок дерева, соединенных между собой таким образом, что они напоминали книжный переплет более поздних эпох, и были покрыты изнутри тонким слоем воска. На этом воске, часто грязном и неровно нанесенном, можно было нацарапать дневные заметки, счета и деловые записи. Но по-настоящему важные и изысканные письма требовали чего-то лучшего. Для них таблички делались из тонких полосок лимонного дерева или даже из слоновой кости. Особо же значимая корреспонденция, любовные письма и тому подобное, писались на очень маленьких табличках в противоположность широким пластинам с коммерческими счетами.

Если же вам был нужен красивый блокнот, то вы могли купить таковой, состоящий из определенного числа складных листов, и с внешней обложкой, сделанной из резной слоновой кости, серебра или золота, – подобная изящная вещица считалась популярным подарком. Согласно обычаю, распространенному среди крупных чиновников, в тот день, когда Кальв стал претором, он подарил нескольким своим самым близким друзьям таблички, украшенные своим портретом, рельефно вырезанным на слоновой кости, и сценами заседания суда претора. Если бы он стал консулом, то от него можно было ждать еще более элегантных подарков. Когда письмо было написано, конверта не требовалось. Таблички складывались друг с другом, перевязывались крест-накрест шнурком, и торчавшие из узла концы шнурка запечатывались кругляшком воска, на котором, пока воск не застыл, делался оттиск кольцом-печаткой. Имя человека, которому предназначалось это письмо, могло быть написано на внешней поверхности одной из табличек. Доставить такое послание в отдаленные места было довольно трудно, но «передвижение» по Риму – от автора до любой высокой инстанции – осуществлялось предельно быстро. Доставка писем являлась одной из самых распространенных обязанностей ничем другим не занятых рабов, и из особняка, подобного тому, которым владел Кальв, каждое утро можно было отправлять адресатам хоть десять посланий, вручив каждое из них быстроногому посыльному.

Навощенная табличка с приложенным к ней стилусом

Таблички для письма и стилус

Личная переписка и секретари. Кальв, как и всякий известный в Риме человек, вел обширную переписку. Чтобы стать автором интересных писем, требовался определенный талант, отправленные письма должны были выглядеть написанными просто и естественно, но в то же время столь безупречным языком, чтобы позднее их можно было собрать и издать в виде книги. Некоторым немногим адресатам, особенно жившим не в Риме родственникам, Кальв едва ли не ежедневно писал послания собственноручно. Но намного чаще он свои письма диктовал. У него было двое рабов-amanuenses, всегда находившихся при нем. Умея записывать продиктованное им в виде сокращенной скорописи, они затем переписывали развернутый текст красивым почерком и всегда представляли окончательные вариант своему хозяину, но не на подпись, а для скрепления его печатью. Вследствие столь интенсивной переписки римлян спрос на новые таблички для письма в столице был невероятно высоким. Однако если адресат не собирался хранить полученное письмо, то воск могли переплавить, а табличку использовать по новой.

Распространенность книг: папирус и торговля папирусом. При всем том объеме работ, который выполняли секретари, он был куда меньше того, который производили писцы, выпускавшие книги. Бедняки, снимавшие каморки в многоквартирных инсулах, не могли позволить себе занимать в них место объемными свитками папирусов, тогда как выскочки-вольноотпущенники всегда собирали обширные домашние библиотеки (которые могли никогда не читать) хотя бы для того, чтобы произвести о себе впечатление как о современном человеке.

В обиходе книги были столь распространены, что их разрозненные листы порой смачивали водой, чтобы использовать на кухнях для сохранения рыбы в свежем виде, или если листы оставались сухими, то заворачивали в них специи.

Бумага тогда была еще неизвестна, а пергамент использовался главным образом для самой важной переписки, общественных документов и тому подобных текстов, требовавших чрезвычайно надежного носителя. Практически все книги писали на папирусе, свернутом в свитки[176]. Папирус производился только в Египте, и, если бы импорт этого драгоценного материала вдруг прекратился, немедленно и Греция, и Италия погрязли бы в безграмотности.

Водно-болотное растение папирус вырастало на заболоченных участках Нила до высоты примерно в десять футов (около 3 м). Сердцевину его высоких стеблей поначалу разрезали на полосы; затем эти полосы укладывали одну подле другой на смоченную водой доску и промазывали поверх клеем. На этот первый слой укладывали второй, на этот раз поперек, образуя нечто вроде сетки. Затем доску помещали под пресс, слои папируса отбивали молотком и разглаживали ножом из слоновой кости или раковиной. После этого материал для письма был готов к использованию и для экспорта из Египта.

Емкость для книг

Емкость для книг

Торговля папирусом в значительной степени была стандартизирована. Существовало восемь повсеместно признанных сортов этого материала. Лучший из них – hieratica, названный так из-за тонкости и прочности, так что египетские жрецы использовали его для своих священных книг. Самым дешевым сортом являлся emporetica – употреблялся лишь в качестве оберточной бумаги. Все промежуточные сорта папируса подходили для написания книг. Для этого его отдельные листы склеивали в длинный свиток, на котором и писали книгу, либо ее сначала записывали на отдельных листах, которые затем склеивали в свиток.

Размер и формат книг. Исходя из материала книги поэтому могли достигать любых размеров, но все обычно помнили греческое выражение: «Большая книга – большое зло!» Вряд ли кому-то могло доставить удовольствие прокручивание свитка нестандартной длины, для того чтобы отыскать в нем то или иное нужное место. Не так уж много книг имели длину более 100 листов[177], большинство было куда меньше их размеров. Каждый лист папируса образовывал отдельную страницу (6–12 дюймов в высоту), на которой текст размещался обычно в одну колонку шириной 4–6 дюйма на каждом листе, причем пустое пространство отделялось красной чертой перед началом следующего листа.

Двойная чернильница

Перо и свиток

Совершенно невозможно было читать написанное на обороте уже исписанного папирусного листа, изготовленного таким образом. В результате уже обреченные на участь макулатуры книги часто использовались для школьных упражнений или в качестве бумаги для заметок. Если же папирус оказывался достаточно высокого качества, то оставшийся на нем текст смывали влажной губкой, затем лист высушивали и только потом на нем писали. Книги подобного рода ничем не напоминали «тяжелые тома» более позднего времени. Илиада Гомера обычно умещалась на двадцати четырех отдельных свитках, на каждом из которых была запечатлена одна из ее «книг». Такой же принцип действовал и для других стандартных работ. Поэтому большинство «книг» в римских библиотеках по объему лишь ненамного превышали брошюры.

Для письма на пергаменте, разумеется, нельзя было использовать стилус. Выходом из положения стали перья из тростника. С их помощью на пергамент наносился текст чернилами, сделанными из ламповой сажи и камеди – для обычных записей, и красными, яркими и долговременными – для рисунков и украшений написанного. В библиотеке Кальва, как и почти в каждой другой, были две большие изящные чернильницы из бронзы, украшенные серебряными инкрустациями и соединенные вместе: одна предназначалась для черных чернил, другая – для красных.

Сборка и скручивание книг. Создание длинных свитков из папируса представляет собой настоящее искусство, в особенности тогда, когда книга предназначалась для хранения в изысканной библиотеке. Сначала вся длинная полоса папируса покрывалась кедровым маслом для отпугивания червей – это придавало страницам книги приятный желтоватый оттенок. Затем последний лист прикреплялся к тонкому деревянному цилиндру или к плотно скрученному в него папирусу, который называл umbilicus[178]. Края рулона тщательно обрезались и полировались пемзой, а торцы umbilicus’а часто покрывались позолотой. Полоса прочного пергамента с написанным красивыми красными буквами названием книги шнурком прикреплялась к тому концу рулона, который становился первым, когда сворачивался свиток.

Для готового свитка из пергамента изготовлялась изящная цилиндрическая обложка, красного или желтого цвета, на которой писали название запечатленного на нем произведения. Еще более ценные изделия дополнительно украшали: например, на первом листе могли изобразить красками портрет автора книги, а края всего свитка – окрасить в какой-либо цвет. Со вкусом иллюстрированные труды могли украсить любую библиотеку. Читать подобные книги людям, знакомым только с codexes (плоские раскрывающиеся книги), как можно предположить, было чрезвычайно неудобно[179]. Следовало держать книгу обеими руками, скручивая ее правой рукой и раскручивая левой. Вряд ли было возможно быстро «просмотреть» подобный том и уж тем более найти в нем необходимую ссылку, поскольку, очевидно, никаких индексов (справочных данных) в них не имелось. Однако долгая практика могла сотворить почти невозможное. Кальв разворачивал и сворачивал подобные книги с изрядной быстротой и едва ли не инстинктивно находил в них нужные ему места. Тем не менее достижением мирового масштаба стало использование вместо свитков привычных сегодня многостраничных книг.

Книга в виде свитка

Переписка книг: издательский бизнес. Издатели Горация и Марциала. Книги в Риме имелись в большом количестве, хотя, конечно, на их издание затрачивались значительные человеческие усилия. Объясняется это тем, что труд рабов-переписчиков был относительно дешевым. Аттик, друг Цицерона, похоже, нажил целое состояние издательским делом, поскольку владел большой группой опытных рабов, занимавшихся исключительно перепиской рукописей. Самые лучшие копии книг должны были намеренно создаваться одна за другой, но рядовые издания делались в упрощенном порядке. Если бы вы отправились гулять по Риму, то, возможно, наткнулись бы на большое помещение, в котором, словно в лекционной аудитории, сидело бы много писцов, внимательно слушавших и записывавших слова, которые ровным монотонным голосом произносил чтец, оглашая текст либо признанного классикой произведения, либо самые последние эссе эпиграммы преемника Плиния Младшего или Марциала. Подобное «издание» тиражом, скажем, в сто или даже двести экземпляров могло быть создано за относительно краткий срок даже без применения печатного станка[180].

Однако у издателя, а в еще большей мере – у авторов, которые хотели бы жить за счет своего литературного таланта, имелось весьма препятствующее этому обстоятельство. Права интеллектуальной собственности не существовало. То, что вы сегодня «опубликовали», завтра могло быть вопиющим образом скопировано и продано буквально у вас на глазах – вполне возможно, с ошибками и пробелами, – чтобы разозлить настоящего автора. Поэтому начинающий литератор, если у него не было других возможностей заработать, всегда стремился, подобно Горацию и Марциалу, обрести богатого патрона, который «во имя радости обретения бессмертия в литературе» не дал бы автору умереть с голоду.

И точно так же каждый начинающий литератор старался найти опытного книгопродавца, который бы отдал его труды для распродажи опытным в этом деле рабам. Подобные специализировавшиеся на книготорговле продавцы издавна обретались неподалеку от форума Цезаря, в самом центре торгового района. Здесь имелись книжные лавки издателей Горация, Со-сила, Марциала – бизнес процветал под уверенным управлением нового главы, умного вольноотпущенника Аллекта. Сам Марциал частенько заходил в лавку Аллекта только для того, чтобы с простительным ему тщеславием посмотреть, как продавцы «извлекут покупателю с первой или второй полки собрание эпиграмм „Марциала“, идеально отшлифованное пемзой и обернутое в пурпур, – и все это только за пять денариев (80 центов)». На пилястрах перед входом в конкурировшие между собой книжные лавки наклеивались длинные листы с новыми публикациями – часто собственноручными отрывками работы авторов, доказывавшими их остроумие и знание предмета; либо же сообщения о поступлении новых или старых книг классических авторов – от Гомера до грека Плутарха, недавно умершего в Беотии; или же книг на латыни – от Невия[181] и Энния[182] до современного автора биографий цезарей, императорского секретаря Светония.

Принимая во внимание объем работ по переписыванию книг, цены на них можно было считать умеренными: небольшое собрание поэм популярного автора – всего за два денария (32 цента), хотя подобный свиток, вероятно, представлял собой эквивалент тонкой печатной брошюры позднейших времен; но по-настоящему объемный труд автора вроде Плиния Старшего мог стоить невероятно дорого.

Страсть к литературной «славе». Сколько бы ни стоили находившиеся в библиотеке книги, но всякий образованный человек просто обязан был иметь у себя доме какое-то их число. Пусть эпоха Адриана не смогла оставить сколько-нибудь заметного следа в истории греческой или латинской письменности, но случилось это не из-за того, что его современники не стремились обрести литературную славу. Все старались приобщиться, пусть и непрофессионально, к литературной деятельности. Представители высших классов, казалось, непрерывно кропали формальные «послания», мемуары, эссе, риторические и сентиментальные истории и, наконец, но далеко не в последнюю очередь, неимоверное число виршей, которые сами они считали «поэзией». Плиний Младший непрерывно побуждал своих корреспондентов писать, «чтобы отлить нечто в слове, подметить в окружающем мире и запечатлеть это, чтобы оно стало известно как ваше на веки веков». Возможно, это можно объяснить все той же патетической страстью к бессмертию, чему должны были служить также громадные посмертные памятники и пышные погребальные церемонии.

Изысканные леди и джентльмены, разделявшие эти пристрастия, хвастались тем, что ничто не может отвлечь их от их «неистовой приверженности к литературе». Сенаторам доставляло удовольствие поведать своим друзьям, что даже во время охоты на кабанов в Апеннинах они всегда держали при себе таблички для записей и стилус, чтобы, даже следя за загонщиками, сжимавшими цепь вокруг добычи, они могли записать какую-либо гениальную мысль, которая вдруг в этот момент осенила бы их! Им также нравилось постоянно держать при себе вольноотпущенника или раба-чтеца, чтобы постоянно иметь возможность услаждать себя потоком поэзии или философских мыслей всякий момент, когда они не принимали пищу, не занимались физическими упражнениями и не общались с кем-либо[183].

Существовало также нечто вроде этикета для всех членов золотого литературного круга – постоянно рассылать свои неопубликованные излияния всем своим друзьям с требованием «абсолютно искренней и строгой критики». Ответом на такие посылки всегда были длинные письма с выражениями восторга даже относительно весьма слабых творений. «Кратко, ясно, блестяще, величественно», а то даже и «остро, возбуждающе, изящно» – никто не скупился на такие мучительно найденные эпитеты, хотя порой в конце ответа могла содержаться и парочка весьма учтивых советов, как улучшить полученное «творение».

Провинции, в которых был распространен латинский язык, по словам современников, также весьма интенсивно следовали римской литературной известности. Ничто не могло порадовать авторов в большей степени, чем известие о том, что их слава распространилась до дальних уголков империи. Тацит, вне всякого сомнения, был крупным историком, но он также являлся человеком своего времени, а к тому же и очень близким другом Плиния Младшего. Все знали историю о разговоре, который состоялся у него в цирке, где Тацит, сидя на одной из передних скамей, отведенных для аристократии, разговорился с «неким образованным провинциалом». Эти двое, не представляясь друг другу, начали оживленно обсуждать литературные новости. Наконец незнакомец, бывший, очевидно, весьма современным человеком, спросил: «Но вы живете в Италии или в провинции?» – «Ах, – ответил ему Тацит, – вы прекрасно знаете меня по книгам, которые вы читали». – «Но тогда, – воскликнул собеседник, – вы либо Тацит, либо Плиний!»

Рвение к поэзии: половодье стихов. Создание прозаических произведений на гладкой и утонченной латыни или на широко распространенном греческом языке стало вполне обычным занятием, но даже авторы воистину превосходных повестей или литературных эссе зачастую жаждали чего-то более значительного и прекрасного – они хотели стать поэтами.

Самые известные римляне тратили всю свою творческую энергию на овладение ямбическим стихом, создание элегий или гекзаметров; Сулла, Цицерон, Гортензий Оратор[184], Юлий Цезарь, Брут, Август, Тиберий, Сенека, Нерва – список подобных знаменитостей мог быть значительно продолжен. Конечно, каждый лояльный подданный знал, что правивший император Адриан сочинял умнейшие эпиграммы, которые заслужили бы определенную славу, даже если бы их автор жил где-нибудь в инсулах Субурры, а не в чертогах на Палатине[185].

Вероятно, если бы можно было изобрести некий материальный футшток для определения того количества стихов, которое ежегодно появлялось как на латыни, так и на греческом, то, скорее всего, его бы вряд ли хватило для измерения этого изливавшегося на мир лирического потока. У Аллекта и Коиздатели рассказали бы вам, что некто Роман только что выпустил «Старые комедии» в стиле Аристофана, а его же «Новые комедии», написанные ямбом, вполне можно поставить вровень с классическими стихами Плавта и Теренция; благородный Каниний наконец-то закончил и опубликовал на греческом языке эпопею «Война с даками[186]», прославлявшую победы Траяна в манере, вполне достойной Гомера и Гесиода[187]. Правда, непривычные римскому слуху варварские имена даков довольно плохо вписывались в гекзаметр, в особенности же имя их вождя – Децибала – почти никак не сочеталось со стихом, но гений автора все же смог преодолеть и эту трудность. Так что разве можно было сомневаться, что «длинная поэма» Каниния переживет не одну эпоху?[188]

Столь практичный человек действия, как наш Кальв, вряд ли обманывался в тех комплиментах, не воспринимая их чересчур серьезно, но все же даже он почувствовал некое удовольствие, когда, прочитав дюжину сочиненных им элегий за обедом в своей горной вилле, услышал от своих гостей «Прекрасно, великолепно!» (и понадеялся, что их возгласы были не слишком неискренними).

Размеры библиотек. При такой повышенной страсти к книгам и литературной известности богатые римляне конечно же собирали крупные библиотеки. Давным-давно некий старый еврей хмуро записал в своей летописи: «У собирания книг нет предела», и его печальный вздох по этому поводу был бы куда громче, если бы он мог видеть размах собирательства в Риме. Небольшой размер этих томов делает трудным делом сравнение этих библиотек с книгохранилищами других эпох. Крупнейшей библиотекой в мире была Александрийская, в которой хранилось около 400 тыс. свитков, однако в Риме существовали книгохранилища, лишь немногим уступавшие ей. Что касается частных книжных собраний, то один богатый и известный сенатор собрал около 60 тыс. свитков[189]. Кальв и его друзья не пытались хвастаться чем-то подобным, однако в доме этого сенатора находилось около 4 тыс. томов. Это вполне достойная библиотека, ни в коем случае не нечто необычное для человека, имевшего вкус и интерес к книгам, и в городе имелось много сравнимых с ней собраний книг.

Частная библиотека. Библиотека в доме Кальва была не очень велика, но превосходно обставлена. Вдоль большей части стен занимаемой ею комнаты протянулись длинные ряды ячеек, сделанные из искусно украшенного резьбой дерева, и в каждой такой ячейке помещалось несколько свитков – либо собрание произведений одного автора, либо подборка нескольких произведений по одному предмету. Ярко-красные буквы на болтающихся ярлыках, золоченые торцы деревянных цилиндров с навернутыми на них рулонами, приятный глазу желтый цвет папирусных свитков (если только их обрезы не окрашены также в красный цвет) придавали роскошный вид этому книжному собранию.

Поверх рядов ячеек со свитками в этой же комнате был установлен целый ряд искусно высеченных из мрамора или отлитых в бронзе бюстов почти всех знаменитых литературных деятелей Греции и Рима. Совсем недавно Кальв добавил в этот ряд прекрасный бронзовый бюст комедиографа Менандра. Изящные фрески на свободных поверхностях стен изображали знаменитые мифологические сюжеты; здесь же стояла и выполненная в полный рост статуя Минервы, покровительницы литературы, а на особой длинной полке были расставлены изящные серебряные миниатюры всех девяти муз. У одной из стен библиотеки стоял стол, на котором Гарпократ – истинно преданный Кальву и образованный вольноотпущенник-библиотекарь (librarius) – мог помогать своему патрону во всех его занятиях с книгами, раскатывать свитки для склеивания, пере-навивки и даже для переписывания. Неподалеку покоилась удобная лежанка для письма самого хозяина дома – если тому вздумалось бы сделать выписки из работ того или иного автора или самому создать некую литературную композицию.

Кальв, однако, не являлся не знающим меры ценителем художественных произведений и не пытался подражать такому богатому энтузиасту, как Силий Италик[190], собиравшему все виды редких изданий, наполнившему свой дом бессистемным собранием всех мыслимых авторов и «отмечавшему день рождения Вергилия более тщательно, чем свой собственный». В тот день, когда Гарпократ украсил бюст Софокла небольшим венком, например, было понятно, что отмечалась годовщина смерти автора великих трагедий.

Значительные общественные библиотеки Рима. Общественные библиотеки Рима существовали как крупные и полезные институты, хотя, возможно, лишь очень немногим было разрешено читать собранные в них сокровища мысли иначе, чем только внутри их громадных вместительных залов[191]. Старейшая общественная библиотека была основана Азинием Поллионом[192] (офицером Юлия Цезаря) и расположена на довольно удаленном от центра Рима Авентине. Цезарь, в свою очередь, создал проект двух громадных библиотек – Греческой и Латинской, однако не успел осуществить его при жизни. Август основал очень хорошую библиотеку в храме Аполлона на Палатине (сделав ее практически императорской), а его сестра Октавия создала другую. Существовала еще одна, четвертая общественная библиотека – в храме Мира, основанная Веспасианом. Но всех их затмевали Ульпианские библиотеки, созданные Траяном на его новом форуме. Эти громадные собрания греческих и латинских свитков делали Рим, безусловно, крупнейшим после Александрии центром литературных сокровищ во всем обитаемом мире.

Глава XII

Экономическая жизнь Рима: банковское дело, магазины и гостиницы

Страсть к получению выгоды в Риме. Много уже было сказано о торговле в Риме и его богачах, но во времена цезарей никто, естественно, не анализировал их сферу деятельности. Невозможно, однако, ничего не сказать о внешней стороне их коммерческой активности, которая в столице империи проявлялась буквально повсюду.

Страсть к золоту, без сомнения, была сильна в Древнем Египте и Вавилоне, и уж совершенно определенно в древнем Тире и Карфагене, но никогда она не прорывалась и не была ощутима столь явно, как на Семи холмах. Стоило только войти в какой-нибудь вычурный вестибюль, как в глаза тут же попадались выложенные мозаикой на полу в качестве девиза «Salve Lucrum!» («Привет, прибыль!») или «Lucrum Gaudium!» («Прибыль – чистое наслаждение!»). От циничных поэтов из высшего общества, например от Ювенала, мы могли бы услышать: «Никакое божество не удостаивается таких почестей от нас, как Богатство; сколь жаль, о погибельные Деньги, что в вашу честь не воздвигнуто никакого храма! Мы еще не пришли к тому, чтобы воздвигнуть вам храм, о Деньги, как мы возвели храмы в честь Мира, Достоинства, Добродетели, Победы и Гармонии». И вновь звучали его слова: «Ни одна человеческая страсть не опустошила столько флаконов с ядом, не вложила столько кинжалов в руки убийц, сколько это сделала страсть к безмерному богатству!»

Его менее спокойный, но не менее циничный современник Марциал эхом вторил ему. Он советовал своему честному другу поскорее покинуть столицу; тот не смог преуспеть в ней, поскольку не являлся ни распутником, ни паразитом; не сыпал ложью направо и налево, как аукционист, не обхаживал старушек, вытягивая у них их собственность; не продавал «дым» («пустые слухи», другими словами, политические, игровые или коммерческие советы); не сумел и другими сомнительными путями заработать себе на жизнь. Марциал повествовал о презренных скупцах, которые по мере роста своих доходов позволяли себе носить еще более грязные тоги, чем прежде, надевали еще более убогие туники, или еще более грубое вино, а питались только одними гнилыми персиками.

Возможно, эти омерзительные создания были ничем не лучше других, которые сражались за богатство только для того, чтобы наслаждаться материальным тщеславием; которые «желали, чтобы их тосканские поместья наполнял звон кандалов их неисчислимых рабов, чтобы в них были расставлены сотни столов мавританского мрамора, чтобы их лежанки украшали подвески чистого золота, чтобы они могли пить только фалернское вино, охлажденное снегом с Альбанских гор, и только из хрустальных кубков, чтобы за их паланкинами шла всегда свита из клиентов и т. д. и т. п.». Хотя еще задолго до Марциала Гораций утверждал: «Все своды всех храмов Януса [один из множества богов латинян] преподают нам один и тот же урок, что старым, что молодым: “О, сограждане, сограждане, первое, к чему надо стремиться, – это деньги, а уж достоинство – это потом!”»

Дороговизна жизни в Риме. Награды за расточительность и сумасбродство. Рим, вне всякого сомнения, является чрезвычайно дорогим городом для жизни, вероятно, самым дорогим во всей империи; поэтому во всех слоях общества, кроме очень ограниченных, стремление к обретению богатства было невероятно мощным. Типичный деловой человек мог похвастаться в кругу своих родственников следующим образом: «Коранус задолжал мне 100 тыс. сестерциев (4 тыс. долларов); Манций должен 200 тыс.; Тит 300 тыс.; Альбин 600 тыс.; Салин миллион, Соран также миллион; моя инсула приносит мне три миллиона ренты (120 тыс. долларов); от сдачи моих пастбищных угодий я имею 600 тыс.». В любую ночь в половине триклиниев могущественные всадники и сенаторы только и говорили, что о капиталовложениях, скупке и продаже недвижимости, государственных заказах и перспективах внешней торговли, причем все эти вопросы обсуждались куда более заинтересованно и живо, чем, скажем, мудрость императорской политики, выразившаяся в строительстве стены поперек Британских островов, или же философская доктрина бессмертия души.

Сама жизнь в городе становилась возможной от соотношения доходов и расходов человека. Вот молодой человек, получивший скромное наследство в провинции, прибывает в Рим. За несколько месяцев его наследство расходуется на торговцев рыбой, булочников, посещение великолепных бань, умащения и ароматические венки, не говоря уже об изысканных одеждах, азартных играх и танцовщицах. Во многих кругах расходы на жизнь в размере 40 тыс. сестерциев (1 тыс. долларов) есть «не более чем щепоть маковых зерен для муравейника». Вы должны по крайней мере казаться богатым, иначе вы ничего не значите.

Поэтому примерно половина светских молодых людей, согласно данным надежных источников, были по уши в долгах; но кое-кто из них, располагавший хоть небольшими живыми деньгами, все же мог произвести впечатление, пусть и чисто внешнее. Многие из этих мнимых аристократов появлялись для решения вопроса в суде на форуме, несомые в изящном паланкине, облаченные в фиолетовые тоги, с большой свитой клиентов и рабов, следовавших за ними. И пусть паланкин нанят на время, клиентам и рабам тоже обещана почасовая плата, а роскошное одеяние взято под залог – все это может произвести впечатление. Но не приведи Господь, если опытные судьи поймут, что якобы богатый аристократ ничего из себя не представляет, – они тут же вынесут решение не в его пользу.

Рим – город инвесторов и покупателей предметов роскоши. Все на словах обличают это стремление к богатству и все же сами участвуют в нем. Даже Марциал и Ювенал, как утверждали злые языки, сдержали бы свои насмешки, если бы их финансовые надежды оправдались. Следует сказать, что эта жажда наживы в Риме не была грязнее, чем в других столицах и в другие эпохи. Стандарты честности в деловых отношениях оставались достаточно высокими, и большинство договоренностей соблюдалось. В городе существовала обширная кредитная система – само по себе это свидетельство того, что большинство участников сделок честные бизнесмены.

Деловая жизнь в Риме развивалась в различных направлениях, но в целом столица, как промышленный или распределяющий центр, не могла конкурировать с Александрией и даже со значительно более мелкими греко-левантинскими городами. Рим получал много. Громадная прибыль от капиталовложений в провинциях и от затрат в городе имперских доходных статей давали возможность оплачивать массу предметов роскоши, не обеспеченных соответствующими поставками производившихся в Риме товаров. Существовало множество мелких предприятий, ремесленных мастерских, но они обслуживали главным образом местные потребности. Рим поставлял во внешний мир легионы и законодателей, и потому его обитатели гордо заявляли: город не просто богатеет, получая налоги со всего света, он платит за это благословенным pax Romana.

Многочисленность лавок. Большой торговый район. Но если промышленная жизнь города оставалась относительно слабой, то на его улицах существовали настоящие «дебри торговли». Лавочки того или иного типа можно было обнаружить повсюду; едва ли нашлась бы улочка, на которой не находился бы лоток бакалейщика. Кругом были видны вывески из терракоты с изображенным на ней козлом – знак поставщика молока; далее вырезанный в камне барельеф двух мужчин, несущих на шесте большую бочку – эмблему винной лавки, и т. п.

Тем не менее существовали и определенные торговые кварталы, в которых вы могли бы купить товар определенного качества, художественного вкуса и цены. Модные торговцы рыбным соусом раскинули свои «благоухающие» стенды под большими портиками и базиликами у форума; продавцы фруктов расположились на подъеме от Старого форума к Велии (пологая седловина, соединявшая северный склон римского холма Палатина с холмом Эсквилином); тогда как ювелиры, златокузнецы и изготовители музыкальных инструментов, а также крупные банкиры устроили свои конторы прямо по сторонам самой Священной дороги[193]. Лавки же парфюмеров, наоборот, сконцентрировались под юго-восточным выступом Капитолийского холма.

В дополнение ко всему этому, однако, существовало еще два крупных торговых квартала для Рима вне пределов самого форума: для мелочной торговли, где плебеи толкались у многочисленных ларьков в поисках выгодной покупки. Так, маленькими лавками была усеяна вся Тосканская улица (Vicus Tuscus), уходившая на юг от Старого форума по направлению к Колизею и пересекавшаяся многочисленными маленькими переулками; для более же отборной торговли благородные дамы и господа приказывали доставлять их паланкины несколько севернее, к тогдашнему «Бродвею» (Via Lata), где, в районе Марсова поля, к этой улице с обеих сторон примыкали лавки с самыми изысканными товарами во всем тогдашнем мире.

Устройство лавок. Улицы, забитые бродячими торговцами. Что собой представляют самые примитивные лавки, становилось понятно, когда бы вы прошли по улице Меркурия. Количество этих лавок здесь поистине неисчислимо, но все они очень малы, основную часть предлагавшихся к продаже товаров просто выставляли на открытых к улице лотках, так что по большей части можно было приобрести что-то, не заходя внутрь. Как правило, в каждой лавке ее владелец с женой и с одним-двумя рабами управлялись со всеми делами, только если они не изготовляли, скажем, башмаки, которые же сами и продавали; в таком случае мастерская находилась обычно в глубине за лавкой, где работали несколько рабов или нанятые мастеровые.

Вход в лавку на ночь или на праздники закрывался тяжелыми деревянными ставнями, которые утром поднимали над улицей, при этом образовывалось нечто вроде навеса для защиты от солнца. Однако они были более необходимы для защиты от воров или уличных беспорядков. Общеизвестно, что все владельцы лавок народ в достаточной мере робкий, поэтому расхожее выражение «все ставни были опущены» означает, что практически на улицах назревали беспорядки или готовился какой-то мятеж. Маленькая площадь этих лавок заставляла их владельцев вторгаться в уличное пространство везде, где они только могли это сделать. Лотки с товаром выдвигались на узкий тротуар, тогда как прохожие старались протиснуться вдоль щитов у лавок с надписями, рекламировавшими продававшийся товар.

На таких узких улочках даже небольшая толпа людей, решивших купить понравившийся товар, могла сразу перекрыть все движение. Поэтому префект города снова и снова наставлял своих заместителей: «Требуйте от лавочников исполнения всех указов о торговле!» Некоторое число нарушителей правил предстали перед судом, а остальные были вынуждены снова втянуться в пределы своих помещений. «Теперь город снова стал Римом, а не одним бескрайним рынком», – возрадовался поэт после этого. Однако прошло немного времени, и улицы, как и ранее, снова заполонили торговцы.

Великое дело торговли, однако, осуществлялось вообще без организации каких-либо стационарных магазинов. Почти на каждом перекрестке улиц или на небольшой площади любой человек мог, приобретя лицензию, установить лоток и разложить на нем небольшой набор: например, медных или железных горшков, дешевой женской и мужской обуви или предметов одежды, возможно сшитых или связанных самим торговцем. Здесь же находились и всякая еда, и стенды паяльщиков старых горшков, а также писцы, которые писали письма под диктовку неграмотных. И среди всего этого бродили нищие, плачущими голосами прося о подаянии, а под ногами взрослых шмыгали дети, играя в прятки[194].

Парикмахерские и аукционы. Почти столь же знакомы жителям Рима, сколь и жителям Древних Афин, разбросанные по городу парикмахерские. Заведения эти во многих случаях даже не нуждались в помещениях. Просто грязный цирюльник ставил низенький стул прямо посреди улицы, раскладывал на старой тряпке свои ножницы и бритвы и уже был готов кромсать ими любого бедняка, у которого нашелся бы в кармане хотя бы quadrans (мелкая медная монета). Парикмахерские более высокого уровня представляли собой поистине элегантные заведения, устроенные так, чтобы удовлетворить самых требовательных и разборчивых посетителей. Здесь встречались модники, чтобы обменяться последними сплетнями и, может быть, прочитать последний выпуск «Ежедневной газеты». Клиентам могли сделать полный маникюр, удалить излишние волосы пинцетом или депиляториями, с большим мастерством отполировать ногти или промассировать лицо, хотя порой парикмахеры в разговорах между собой и сетовали, что некоторые клиенты «лелеют шрамы на своем лице как следы доблести, не уточняя, что порой они оставлены ногтями разъяренных жен».

Другими в изобилии встречающимися в городе заведениями были аукционные комнаты. Похоже, аукционы в Риме считались идеальным способом для быстрой реализации собственности, при этом торги проходили довольно остро. Устроители аукционов были мастерами в деле поднятия цен и расхваливания малоценных предметов, выставлявшихся на аукцион. Такая распродажа обычно оказывалась нормальным окончанием карьеры транжира, кредиторы которого добирались до его посуды и мебели. Проходя по улицам города, можно был повсюду увидеть множество объявлений, подобных приведенному ниже. Они были также тактично сформулированы – чтобы не уязвлять гордость неудачливого должника[195]:

ГАЙ ЮЛИЙ ПРОКУЛ

предложит на продажу некоторые предметы, перечисленные ниже, в которых он более не нуждается.

Престижные розничные магазины. В Риме существовали и поистине великолепные магазины – особенно вблизи Марсова поля, – в них внимание богачей привлекали товары, сделанные с истинным художественным вкусом. Если вы располагали средствами, то вполне могли в этом превосходном заведении выбрать себе, например, стол из лимонного дерева, инкрустированный слоновой костью и золотом, чтобы он гармонировал с другими предметами мебели вашего дома; массивные канделябры, вазы и любые предметы сервировки стола тонкой работы, безделушки, а также роскошные покрывала, гобелены и ковры, разумеется, по соответствующим ценам.

Каждое посещение подобных мест – куда заходили только самые аристократические клиенты – вызывало сущий восторг у профессиональных торговцев, которых в Риме было полно, как и во многих других городах. У описанного Марциалом Мамурры[196] нашлись многочисленные подражатели в грядущих поколениях. Этот несметный богач зашел однажды в одно из богатейших торговых заведений на Saepta Julia. Расталкивая других посетителей, он прошел в дальнюю комнату, где самые красивые рабыни обслуживали первоклассных клиентов. Там он велел подобострастным клеркам сбросить покрывала с нескольких столов «прямоугольных и круглых, а затем потребовал снять несколько богатых орнаментов из слоновой кости, находившихся на верхних полках». Пять раз он измерил инкрустированную черепаховым панцирем лежанку для триклиния, произнеся потом со вздохом: «Нет, она недостаточно длинна для моего стола из лимонного дерева». Он придирчиво рассмотрел древние бронзовые статуэтки, выражая сомнение в том, что «они действительно коринфские»; раскритиковал не понравившуюся ему статую работы Поликлета, велел отложить десяток фарфоровых чаш, решив купить их попозже, повертел в руках великолепные древние кубки, потребовал у ювелира показать ему несколько изумрудов в золотых оправах тонкой работы, а также несколько ценнейших жемчужных подвесок, при этом сожалея вслух, что никак не может найти «настоящего сардоникса[197]». Наконец, уже перед самым закрытием заведения, загоняв всех продавцов до предела, «он купил две терракотовые чаши за пару медных монет и сам понес их домой».

Многочисленные банки и банкиры. Подобная торговля предполагала перемещение крупных сумм денег, и для обслуживания этого процесса повсюду имелись банки и банкиры. Римляне всегда успешно работали с финансами – похоже, что это было как-то связано с их острым чувством практического смысла. Еще до завоеваний Цезаря они похвалялись тем, что редко когда крупные суммы денег в Галлии не переходили из рук в руки без того, чтобы это не нашло отражения в итальянских бухгалтерских книгах; а в дни правления Нерона серьезное восстание в Британии началось потому, что миллионер-философ Сенека, у которого потребовали отчета в заимствованиях для Британии, уменьшил суммы займов, выставив некоторые племена едва ли не нищими.

Государственные ценные бумаги, облигации, долгосрочные государственные фондовые ценности – всего этого еще не существовало, как и бирж ценных бумаг, но во многих отношениях зародыши этих финансовых инструментов будущих веков можно было найти тогда на берегах Тибра. Были два вида денежных операторов. Первые – не более чем менялы, имевшие дело с обменом монет иностранной чеканки и часто, без сомнения, принимавшие суммы всего лишь для безопасного сохранения их в своих крепких ящиках. Вторые – настоящие банкиры, действовавшие на основании своего рода государственной лицензии, занимавшиеся оборотом гораздо больших сумм.

Большие банки и какие дела они ведут. Самым высшим классом из этих argentarii являлись люди, с которыми император консультировался, например, если парфяне прекращали перемирие в войне, пожиравшей гигантские суммы, или когда необходимо было предпринять крупномасштабные общественные работы в Африке. Все они действовали под строгим государственным контролем, свято соблюдали правила деловой этики, поэтому банкротства среди них были крайне редки и считались позором.

Однажды Кальв намеревался посетить своего личного банкира Секста Херренния Проба, главу компании Пробов, одного из старейших банкирских домов на Via Sacra. Сам Проб числился всадником, хотя его состояние превосходило состояния большей части сенаторов. Его отец помогал таким людям, как, например, философ Сенека, создавать и управлять их громадными состояниями. Однако подлинное происхождение и упрочение этого банкирского дома восходило ко временам заселения Египта во дни правления Августа, когда удачная ликвидация королевских поместий Клеопатры обернулась получением громадных и вполне законных комиссионных. Проб практически являлся попечителем и хранителем имущества многих самых аристократических родов Рима. Он также на протяжении всей своей деятельности консультировал клиентов своего банковского дома относительно вложения их капиталов; а Кальв как раз и хотел посоветоваться с ним, стоит ли ему поступить так, как его искушает один из его вольноотпущенников (который предположительно будет формально выступать от своего собственного лица), – вложить 300 тыс. сестерциев в сделку по приобретению арабского ладана.

Проб, разумеется, осуществлял и обычные банковские сделки. Помимо нескольких более юных партнеров, под его началом работала целая команда клерков, несколько вольноотпущенников и рабов. Его контора имела все черты хорошо организованного коммерческого предприятия. Каждая сделка, осуществлявшая его банкирским домом, отражалась в детально разработанной системе банковских книг, которые регулярно тщательно изучались штатом независимых и дотошных экспертов.

Банкир подобного уровня выписывал векселя на корреспондентские банки в таких городах, как Афины, Александрия, Антиохия[198], Лугдунум[199], Гадес[200] и даже в далеком Лондиниуме в Британии. У него также хранились деньги частных лиц и организаций, выдававшиеся затем по личным чекам (perscriptio) – на манер того, как это будет производиться в последующие эпохи. По долгосрочным вкладам он начислял клиент проценты и, разумеется, всегда предоставлял кратко-или долгосрочные кредиты на то, что считалось хорошим и надежным вложением капитала.

В тот день, когда к нему пришел за консультацией Кальв, Проб уже предоставил кредит в 200 тыс. сестерциев под залог закладной на хорошо арендованную инсулу, под стандартный тариф в 12 % годовых; а также дал сумму торговцу, планировавшему торговую поездку в Испанию, под больший тариф в 24 % до момента, когда его суда бросят якоря в гавани по возвращении[201]. Проб также занимался обменом наличных сумм в иностранных монетах, беря при этом честный процент, хотя во времена правления Адриана монетная система во всем Средиземноморье, к досаде банкиров, стала строиться по римскому образцу; так что теперь редко кто появлялся в банке с просьбой обменять ему драхмы или шекели на сестерции и aurei (золотые монеты), хотя старые монеты Греции и Востока еще не исчезли из обращения.

Доверительные операции: сберегательные банки. Помимо обычной исключительно банковской деятельности, компания Проба в значительной степени занималась тем, что в будущем станет именоваться «доверительными операциями по управлению имуществом». Она совершала покупки или продажи по поручениям своих клиентов, брала на себя обязательства по ликвидации состояний или собственности, участвовала в законных деловых операциях, скупала долговые обязательства и, помимо всего этого, проводила аукционы товаров значительных объемов самым ответственным образом. Менее значительным сектором ее деятельности являлась поддержка нескольких малых сберегательных банков, привлекавших в деловой оборот сестерции бедноты.

Эти скромные сберегательные заведения, платившие скромные проценты на внесенные в них депозитариями суммы, были в большом количестве разбросаны по всему Риму; они также давали кредиты на незначительные суммы обычно под залог движимого имущества – короче, занимались сделками, которые порой были в высшей степени законны, но иногда находились и на грани ростовщичества. Сберегательные банки Проба, подобно многим другим, получили указание строить свою работу таким образом, чтобы их «менеджеры»-рабы вкладывали в дело свои собственные peculium, что должно было побуждать их быть более бдительными и честными. Работники подобных небольших заведений не пользовались уважением в обществе, поэтому руководство компании Проба старалось держаться от них как можно дальше, хотя выгода, которую они получали, пожалуй, была столь же велика, как и от сделок с высокомерными clarissimi[202] сената.

Места безопасного хранения ценностей: храм Весты. Во всех подобных банках имелись специальные ящики для хранения денег, обитые бронзовыми полосами, тщательно охранявшиеся и снабженные сложными замками. Такие ящики, однако, не могли служить в качестве «места безопасного хранения» ценностей, поскольку вряд ли устояли бы перед квалифицированным взломщиком. Поэтому предметы значительной ценности – ларцы с ювелирными украшениями, золото в слитках и тому подобные вещи – отдавали на сохранение в храм Кастора на Старом форуме, где (под двойной охраной религии и закона) государство обеспечивало их сохранность за определенную плату. Есть и второе государственное помещение для хранения ценностей – при храме Марса Мстителя на форуме Августиана, который, к сожалению, «потерял свой шлем» (то есть свою репутацию надежности), когда однажды был успешно взломан несколькими грабителями.

Однако существовало еще более надежное место, чем храм Кастора, хотя оно могло предоставить место для хранения лишь очень небольших предметов и чрезвычайно значимых документов. Девственницы Весты в своем доме Весты, неприкосновенном и в высшей степени надежно охранявшемся, принимали на хранение завещания половины сенаторов и многих других высокопоставленных лиц. Они лежали там, совершенно недоступные для подделки не только обычными грабителями, но и хитроумными наследниками и даже алчными императорами. Но эти услуги, разумеется, предоставлялись только высшим аристократам.

Постоялые дворы: обычного среднего уровня и убогие. Сама природа города, подобного Риму, предполагала постоянное и значительное движение его населения. Столица метрополии всегда была переполнена приезжими. Наиболее высокопоставленные из них почти неизбежно находили приют в качестве «жильцов, снимающих комнату с пансионом» у владельцев частных квартир, поскольку больших гостиниц для мелкой аристократии и неаристократов практически не существовало; к тому же, как уже упоминалось ранее, всеобщий обычай обедать либо у себя дома, либо в качестве гостей у друзей и знакомых в значительной степени устранял необходимость в роскошных ресторанах. Но все приезжие не могли рассчитывать на гостеприимство аристократии; так что множество плебеев, вольноотпущенников или рабов после работы возвращались либо к полуденной трапезе, либо к обычному обеду в вечернее время. Кроме этого, имелось множество бродяг, нуждавшихся в подходящем местечке для выпивки и закуски. В результате в Риме всегда можно было найти постоялый двор и харчевню; хотя нельзя сказать, что все эти заведения содержались хотя бы в относительной чистоте.

На постоялом дворе (tabernae) обычно и принимали на постой приезжих, случайных посетителей. Поскольку въезд в город разрешался редко, почти все телеги должны были разгружать у ворот города, так что поблизости от них всегда имелась «россыпь» постоялых дворов, предназначенных прежде всего для размещения владельцев товаров и возниц.

Лишь некоторые из этих заведений были довольно больших размеров, большинство же намеренно делали небольшими. Возьмем, в качестве примера, постоялый двор «Геркулес» – совсем рядом с Капенскими воротами, где начиналась и уходила к Капуе via Appia. Его содержал некто Проксен, мужчина с мощными руками и ногами и вечно бегающими глазами, представлявшийся афинским греком, но на самом деле, похоже, появившийся на свет куда восточнее Афин. Его постоялый двор располагался бок о бок с такими же дворами его конкурентов, похожими один на другой, как горошины из одного стручка. В каждом из них был широкий вход, через который во двор могли въехать телеги; по обе стороны от этого прохода имелись комнаты, одна из которых предназначалась для размещения владельца груза, его возчиков и помощников, а другая – для приема пищи, распивания вина и времяпрепровождения. На стенах этих комнат были намалеваны довольно грубые фрески, изображавшие наряду с ларами (змеевидными гениями места) и богом Геркулесом также и сцены торговли вином, возможно, человека, переливающего вино из больших глиняных емкостей в еще большие, сделанные из того же материала, бочки. Позади этих комнат находились большой двор для телег, конюшня и водопой для лошадей. Рядом с этим хозяйством имелось три небольшие каморки для возниц, которые должны были спать неподалеку от своих лошадей; но значительная часть приезжих размещалась в небольших грязных секциях на втором этаже – над помещением для еды.

Система расчетов и гости дешевого постоялого двора. Прок-сен был таким же неопрятным вымогателем, как и большинство других содержателей постоялых дворов. Проксена ничуть не смущало, что его заведение называли «грязным», «пропахшим дымом», «кишащим паразитами» (или еще худшими словами), и от души смеялся, читая на стенах спального помещения строки, нацарапанные уехавшими путниками:

О, владелец, быть может, ваша бесстыжая ложь

Обрушит ваш постоялый двор на голову вам!

Сами вы пьете чистое вино,

А воду же – продаете гостям![203]

Но по крайней мере он мог сказать, что его обычные расценки на услуги и еду являлись вполне умеренными. Стандартный счет погонщику, выставленный Проксеном, выглядел так:

Бронзовый as был эквивалентен чуть более чем двум центам; так что общая сумма постоя, включая корм для мула, составляла около 14 центов более поздних дней. Но основной доход, однако, приносили не путешественники, а, скажем, мускулистый солдат, сменившийся со службы, который, стуча подбитыми гвоздями сандалиями, заходил на постоялый двор, сбрасывал свой военный плащ и приказывал: «Подай-ка, хозяин (copus), по-настоящему хорошего вина и поменьше горячей воды!» Если среди посетителей находились сходные по духу с ним люди, такой вояка мог стать затравкой загульного вечера, когда монеты текли рекой, а наутро солдат просыпался с больной головой и без единого сестерция в мошне.

Благородные завсегдатаи таверн. Иногда Проксен веселился в более достойном обществе. Определенного типа легкомысленные молодые аристократы порой находили удовольствие в том, чтобы «сделать обход» самых примитивных таверн; поэтому постоялый двор «Геркулес» довольно часто испытывал набеги посетителей этого весьма доходного типа. Когда Прок-сен видел входившего к нему Гнея Лоллия, двоюродного брата Грации и паршивую овцу в семействе, он старался побыстрее спровадить всех остальных посетителей и спешил навстречу гостю, именуя его не иначе как Dominus и Rex, – поскольку знал, что юный развратник и мот пришел сюда не иначе как насладиться «залом свободы» (aequa libertas). Он тут же прикажет хозяину заведения собрать всех в округе мошенников и негодяев и будет настаивать, чтобы все они пили с ним из одного кубка. Когда же все они наконец набьются в таверну, благородный Лоллий будет «пировать бок о бок с головорезами, матросами с барж, ворами, беглыми рабами, палачами и гробовщиками»[204].

Весь Рим в верноподданническом ликовании смеялся, прочитав стихотворное возражение, которое умнейший Адриан направил некоему Флору, написавшему стихотворение о том, что он «не хотел бы быть цезарем», поскольку последний всегда без дела шатался по самым отдаленным местам. Флор был известным завсегдатаем полуночных таверн, и император, не желая копировать Нерона и отправлять к этому повесе центуриона с требованием лишить себя жизни, в свою очередь отправил несколько стихотворных строк:

Фролом мне никогда не стать,

Не по мне бродить по тавернам,

Хмуро глядит он ныне в харчевне,

Ставши жертвою злобной блохи!

Респектабельные столовые. Однако не все люди работали погонщиками лошадей, искавшими пристанища, и далеко не все они были мошенниками, желавшими пьянствовать. Честные работяги, проведшие весь день в тяжелом труде, тоже должны были каждый день где-то обедать. Проще всего сделать так, если не смущала обстановка: можно было остановиться около одного из поваров, стоявших на улицах под открытым небом перед котлами, которые кипели в небольших очагах с горящими углями.

На конце медного стержня, который повар держал в руках, имелась небольшая чашка, с ее помощью он накладывал вареные бобы или некое подобие похлебки всем желающим. Более благоустроенны cauponae (столовые) обычно были оборудованы длинным прилавком, открытым к улице, на котором выставлялись аппетитные соблазнительные кушанья, предлагавшиеся проголодавшимся прохожим. Над прилавком на мраморных полках стояли чашки и миски. Здесь можно было увидеть и котлы с похлебками, кипевшими на горящих углях.

Зайдя в типичный ресторан, посетитель попадал в длинную комнату, уставленную небольшими столиками и стульями без спинок, предназначавшимися для гостей заведения. Стены покрывали вполне сносные фрески, изображавшие сцены еды и питья, тогда как со сводчатого потолка свешивались связки колбас, окороков и других деликатесов. Здесь можно было заказать поистине вкусные блюда и неплохое вино по вполне разумным ценам. Большинство посетителей – честные и тихие торговцы, которые толковали между собой о своих делах, и даже намек на шумную ссору тут же быстро гасился. Когда двое юношей в лакейской одежде начали было размахивать кулаками после броска костей, крепкого сложения хозяин заведения решительно подтолкнул их к двери на улицу, сопровождая свои действия словами: «Пожалуйста, выясняйте отношения на улице»[205].

Thermopolia – «заведение с горячими напитками». Заведения, описанные выше, представляли собой, по сути, настоящие рестораны, где большее внимание уделялось еде, чем напиткам. Однако вряд ли такие «рестораны» стали бы по-настоящему популярными, если бы они также не занималось тем, из-за чего возникло название thermopolium, «заведение с горячими напитками». Кофе и чай были тогда еще неизвестны, но рабочий люд из предместий города считал calda весьма освежающим напитком, в особенности после тяжелого рабочего дня. Calda – род разбавленного водой вина, сдобренного специями и ароматическими травами, к тому же подогретого – напоминавшего современный глинтвейн. Посетители то и дело спрашивали этот напиток. В действительности чаша calda и ломоть хлеба представляли собой дневной перекус средней руки рабочего; поэтому в каждой римской столовой от самовара (authepsa) с этим напитком постоянно исходил ароматный пар.

Нечего и говорить, что большинство постоялых дворов и даже более приличные рестораны пользовались столь печальной славой среди аристократии и богачей, что никто из них даже не помышлял побывать в них, чтобы, хотя бы как Лоллий, «познакомиться с обстановкой». Даже путешествуя по Италии, при наличии широко распространившегося обычая гостеприимства, достопочтенный аристократ вроде Кальва со свитой редко когда позволял себе расположиться на ночь на постоялом дворе. В результате постоялые дворы в провинции были значительно хуже, чем в Риме, и имели репутацию гнезд наглых разбойников. Дамы и господа, а то и даже их наиболее утонченные рабы пришли бы в ужас при одной только мысли о том, что им предстоит провести ночь в деревенской таверне, а то, что о постоялых дворах и их владельцах думали Цицерон, Гораций, Проперций и другие писатели Античности, стало достоянием мировой литературы.

Глава XIII

Экономическая жизнь Рима: кварталы ремесленников; торговля зерном; остия; гильдии торговцев

Кварталы ремесленников у Тибра. Мы уже говорили о том, что Рим не представлял собой преимущественно промышленный или торговый город. Однако полтора миллиона людей не могли существовать без существенного сектора экономики, обслуживавшего их нужды, – местного производства, равно как и без развитой организационной структуры, импортировавшей продукты питания и предметы роскоши. При передвижении вниз по Vicus Tuscus или по какой-нибудь другой улице, которая вела к Тибру или к южной части города, роскошные особняки появлялись все реже, инсулы становились все грязнее и запущеннее, но даже последние перемежались с грязными строениями из бетона, которые по исходивших от них шуму и вони можно было опознать как мастерские.

Эти «промышленные предприятия» в большинстве своем лишь в незначительной степени соответствовали стандартам грядущих веков; отсутствовали сложные механизмы, и было много ручной работы; однако сами мастерские и производства действовали с внушавшим впечатление размахом. Так, дом благородного Афра, например, практически являлся монополистом в производстве кирпича[206]. Его продукция использовалась по всему городу, его имя было оттиснуто на каждом кирпиче, а в мастерских и у обжиговых печей Афра работали несколько тысяч рабов и наемных рабочих.

Условия работы в мастерских. Рабский труд в значительной мере потеснил вольный труд наемных рабочих, но не смог совершенно изгнать его из производства. Нельзя было добиться той же самой производительности труда от «говорящих инструментов», какую обеспечивали люди, перед которыми жизнь открывала честную перспективу. Кроме того, рабы на производство поступали нестабильно. Когда легионы Рима покоряли беспомощные царства, всегда оказывалось просто по незначительной цене прикупить сотню-другую рабочих рук для гончарной или металлической мастерской. Однако военные кампании Траяна (они стали последними в ряду великих завоеваний) завершились, и на рынках рабов едва хватало пленников, чтобы удовлетворить все возраставший спрос на домашнюю прислугу.

Были и другие отрицательные моменты: хотя раб и не мог «забастовать» против условий своего труда, хозяин обязывался кормить и одевать его даже в нерабочее время, чего не надо было делать при использовании наемного труда. В итоге в мастерских трудились примерно в равной пропорции рабы и наемные рабочие; последние являлись более самостоятельными, но, по всей видимости, ничего не имели против рабов как вспомогательной силы. В любом случае продолжительность рабочего времени в мастерских была велика, а условия труда – весьма тяжелы. Вероятно, один денарий (16 центов) в качестве ежедневной заработной платы ремесленника составлял достаточную сумму только для того, чтобы снимать пару комнат в грязной инсуле и не дать его жене и детям умереть с голоду – особенно если удавалось получить правительственные вспомоществования зерном; на что-то большее наемные рабочие вряд ли могли рассчитывать.

Крупная торговля зерном через Остию и порты Кампаньи. Но Рим, как уже отмечалось, ввозил больше товаров, чем вывозил. Торговля с внутренними районами страны, по Тибру и по основным дорогам, шедшим с севера, Via Cassia и Via Flaminia, обеспечивала далеко не все основные потребности столицы – оттуда поступали главным образом продукция садов и огородов, камень для строительства и древесина. Не так обстояло дело с портовым городом Остией и с протянувшимися с юга знаменитыми широкими дорогами – Via Appia и Via Latina. Навигация вдоль италийского побережья до Остии была чревата определенными опасными моментами, и значительное число торговцев предпочитало разгружать свои суда в таких южных портах, как Антиум, или оживленной гавани, подобной Путтеоли в Кампанье. В результате шедшие с юга дороги часто были черны от множества больших караванов тяжелых телег, грохотавших по твердому покрытию дорог все 150 миль от Путтеоли до столицы. Однако весьма значительная доля товаров всего товарооборота Рима доставлялась по Тибру из Остии и разгружалась на множестве причалов, которые располагались на длинном пространстве юго-западнее Авентина, известном как эмпорий (Emporuim)[207].

Эмпорий и его причалы: баржи на Тибре. Хотя эмпорий представляет собой далеко не самую красивую часть Рима, зато был одной из самых важных. Именно отсюда, из его мрака и постоянной суматохи, многие благородные всадники отправлялись каждую ночь в своих паланкинах в тихий аристократический Квиринал или Эсквелин, ибо только заключавшиеся в эмпорий сделки делали возможными существование их громадных особняков с целой иерархией неслышно передвигавшихся рабов. Чтобы добраться до эмпория, следовало пройти по Vicus Tuscus мимо высокой серой массы Колизея, затем свернуть на узкие тропинки и дойти до места, где склон Авен-тина нависал над Тибром. И здесь сразу открывались сцены оживленной жизни на реке.

Тибр слишком мелкая и изменчивая река, чтобы перевозить по нему товары на больших судах, даже греко-римского типа. Лишь небольшие суденышки, предназначенные в основном для прибрежного судоходства, могли подниматься до Рима прямо по реке. Обычно же приходилось перегружать товары с судов, предназначавшихся для морских переходов, в порту Остия и затем доставлять их груз на оставшиеся 20 миль по извилистой реке на баржах с небольшой осадкой. Эти баржи – некоторые из них гребные, с длинными веслами, другие тянули на буксире их команды, шедшие по берегу, – постоянно причаливали к причалам и отходили от них. Днем на реке обычно наблюдалось оживленное движение этих барж, многие из них уже стояли (пришвартованные у облицованной великолепным мрамором набережной, служившей в качестве причала), тесно прижавшись друг к другу, так что нос одной баржи утыкался в корму другой.

Поднявшись на борт одного из этих неуклюжих плоскодонных судов, можно было увидеть небольшую надстройку на корме и название баржи – «Изида Геминия», написанное большими красными буквами на ее черном корпусе. Ее шкипер стоял у швартова, проходившего сквозь клюз в виде львиной морды, распоряжаясь большой командой грузчиков, переносивших мешки с зерном из трюма на берег, где Геминий, владелец баржи, вместе с государственным чиновником тщательно пересчитывал каждый мешок, сверяя их число с проставленным в коносаменте. Взглянув на причалы, можно сделать вывод, что из всех видов выгруженных в эмпории товаров два вида значительно преобладали над всеми другими – это зерно из Египта и провинции Африка и мрамор из Нумидии[208], Греции и Малой Азии.

Торговля мрамором и зерном. Под торговлю мрамором была отведена особая секция причалов. Императорские прокураторы в богатых мрамором провинциях постоянно отправляли для строительства правительственных зданий подобные ценные грузы, а для монолитных колонн и особо крупных мраморных блоков существовали специально сконструированные баржи, использовавшиеся для доставки их из Остии. В тот момент, например, который мы описываем, большая команда грузчиков с громадными трудностями разгружала великолепную колонну египетского порфира для нового храма Венеры в Риме.

Позади эмпория простирался уродливый комплекс контор, пакгаузов, бараков грузчиков и т. п., однако самым заметным и самым уродливым из них было здание общественных horrea[209]. Это несколько высоких строений, предназначенных для хранения зерна, громадное сооружение из глухого серого бетона, по сути своей – элеватор, который правительство содержало для снабжения столицы. Говорят, что во всем Риме имелось более 300 horrea, и самые большие из них носили имена императоров, в правление которых они были построены, – horreum Августа, Домициана и т. п. Их обслуживали тысячи людей, и состояние элеваторов являлось постоянной заботой Императорского совета. И хотя выглядят они совершенно непривлекательно, но были жизненно необходимы Риму.

Очень сложно было обеспечивать зерном такой громадный город, к тому же это приходилось делать без помощи железных дорог или пароходов. Даже самые надменные императоры, вроде Домициана, внутренне содрогались при негодующих криках толпы в цирке, недовольной повышением цен на пшеницу и приостановкой обычных бесплатных раздач хлеба населению Рима. Поэтому только достаточно вместительные horrea могли снабжать население города в течение долгого времени в случае задержки ежегодного прибытия «александрийского» или «африканского» флотов, которые выполняли задачу обеспечения столицы провизией.

Общественные раздачи зерна. Всему миру известно, что одной из самых драгоценных прерогатив плебеев в Риме являлось право на получение каждый месяц за счет правительства примерно пять modii (около десяти сухих галлонов[210]) зерна. Действительно, разве не являлось справедливым то, что носившие тогу должны были жить за счет щедрости покоренного мира?

В самом деле, в далеком прошлом делались попытки подвигнуть население платить только часть цены за получаемое ими зерно, тогда как правительство централизованно доплачивало разницу. Однако эта полумера так и не прижилась вследствие ее непопулярности. Все, что власти предержащие могли сделать тогда, так это только следить за тем, чтобы списки получателей были ограничены действительными гражданами и никакие подонки общества в них ни под каким видом не попадали.

В описываемое нами время, как и в правление Августа, около 200 тыс. граждан Рима числились в драгоценных «хлебных списках». Среди получателей этих дотаций отнюдь не нищие, но очень много «малых граждан» более достойного типа. Во многих городских кругах считалось честью получить драгоценную tessera (металлический или костяной жетон), дающую его обладателю право встать в очередь к одному из многочисленных пунктов раздачи, разбросанных по всему городу, и получить там свое месячное пособие зерном[211]. Каждый взрослый мужчина-римлянин, будучи в городе, имел эту привилегию, но при определенных обстоятельствах tessera могла быть отчуждена. Было известно, что некоторые люди продавали эти жетоны и даже оставляли их другим по завещанию, причем подобным образом их держателями становились не только вольноотпущенники, но даже и бывшие уголовные элементы.

Раздача бесплатного хлеба: дополнительные пособия (congiaria[212] и donativa[213]). В течение долгого времени этот продукт просто раздавался порциями определенного веса в сыром виде во всех многочисленных пунктах, разбросанных по всему городу; после чего его выпекали дома в виде хлеба либо передавали в частные пекарни, которые затем возвращали выпеченный хлеб клиентам, прдварительно удержав определенную часть в виде платы. Однако все больше со стороны правительственных пекарен нарастала тенденция – в качестве нового метода опеки «правящего народа» раздавать еду – красиво выпеченный хлеб.

Раздача хлеба

Обычай этот пока еще не стал всеобщим. Частные пекарни продолжали процветать, а поскольку каждый булочник вынужден был молоть муку в своей собственной мукомольне, по всему городу разносился скрежет жерновов, приводившихся в движение либо многострадальными осликами с закрытыми шорами глазами (чтобы не вводить их в искушение съесть то, что они должны смолоть), либо самыми непокорными и отупевшими от усталости рабами.

Эта раздача населению бесплатного зерна являлась частью обычной жизни Рима, что неизбежно порождало и множило число паразитов – назойливых попрошаек и нищих. Когда в дни деятельности Гая Гракха ввели эту пагубную систему, прозорливые люди во всеуслышание предупреждали о ее последствиях, но тщетно, и деморализация лишь усиливалась по мере того, как император, чтобы увеличить свою популярность в начале царствования (или для упрочения ее впоследствии), приказывал выделять всем гражданам все новые и новые congiarium.

Часто раздавали масло, вино и мясо всем счастливым держателям tesserae, но были и более щедрые подарки. Когда в 118 г. умер Траян и императором должен был стать Адриан, последний, не будучи до конца уверен в поддержке народа, заставил все население инсул вопить в его пользу, пообещав всем, кто «получал хлеб» в Риме, подарок в размере трех ау-реев (золотых монет, каждая стоимостью около 4 долларов). Нет ничего удивительного в том, что в более поздние времена donativa (подарки) стали выделяться со все более краткими интервалами, чтобы удержать даже самых лояльных плебеев от молитв за новое правление![214]

Торговля скульптурами и портретными бюстами. Но пора уже вернуться к району, расположенному вокруг эмпория. Поблизости от причалов для разгрузки мрамора, естественно, расположилось множество заведений, из которых целыми днями доносился стук деревянных молотков о долота, ясно показывавший, что здесь глыбы мрамора превращались в художественные произведения – великолепные капители, фронтонные группы, роскошные барельефы для украшения многочисленных правительственных зданий и особняков богачей.

Многие крупные компании специализировались на производстве единичных статуй – в натуральную величину или же миниатюр. В мастерских таких компаний рядами стояли скульптуры божеств, в основном копии шедевров греческих скульпторов, представлявшие весь сонм обитателей Олимпа, от Юпитера до самых мелких полубогов. Здесь же можно было увидеть и многочисленные статуи, изображавшие ораторов в торжественных позах, облаченных в тоги, магистратов в их официальных одеяниях, генералов в доспехах – но с не проработанными до конца деталями. Их завершали по заказу покупателя, который приобретал их для украшения чьего-либо атрия или форума в небольшом городе.

На складе всегда имелся большой выбор и статуй правящего императора. Они должны были стоять в каждом правительственном здании, поэтому спрос на них оказывался постоянным. Однако следует заметить, что красивые черты лица бородатого Адриана весьма посредственные скульпторы часто искажали до такой степени, что лояльные императору люди даже выражали свои протесты, как это сделал правитель Понта[215] Арриан[216], написавший своему патрону: «Ваша статуя в Трапезусе великолепно расположена, но она даже в малой степени не похожа на вас. Пожалуйста, как можно быстрее пришлите из Рима другую!»

Особые рынки и склады существуют также и для других видов массовых товаров. Неподалеку от Колизея раскинулся шумный и дурно пахнувший рынок крупного рогатого скота, на котором лошади, коровы и ослы переходили из рук в руки посреди азартно торговавших владельцев, совсем как и при торговле рабами. Также имелись крупные хранилища для оливкового масла, льна, леса и пиломатериалов, шерсти, специй и т. п. – некоторые из них были частными, другие пребывали под патронажем государства. Непрекращавшиеся стук и лязг, доносившие из всякого рода кузниц, мастерских по металлу и выпускавших бронзовые статуи, почти столь же оглушителен, как и в районе каменотесов.

Рейс по Тибру до Остии: торговое мореходство. Если у кого-то есть желание воочию увидеть размах римской промышленности и торговли, то ему надо будет зафрахтовать узкую быстроходную барку и спуститься на ней по желтым водам Тибра до Остии.

На протяжении всего рейса судно то и дело будет увертываться от огромных барж, а по сторонам вы будете обозревать берега реки, усеянные великолепными виллами, небольшими селениями или процветающими фермами, на землях которых выращивали домашнюю птицу, цветы, овощи и тому подобное для продажи в городе. Вдали, на плоской равнине, – впечатляющий ряд гордых арок большого акведука, уходящего далеко в холмы на горизонте и приносящего оттуда чистую воду для Рима. Остия сама по себе, однако, просто портовый город, с продуманной системой волноломов, искусственно углубленных бухт, военно-морских доков, доков для торговых судов и массой двигающихся судов.

Сюда приходят суда из всех уголков Средиземноморья, хотя здесь есть даже потрепанное морскими штормами судно, проделавшее весь путь из далекой Британии с грузом оловянной руды. Более мелкие суда в спокойном море могут рассчитывать порой на свои весла, но все более крупные суда идут только под своими большими латинскими парусами, которые крепятся к двум или трем длинным реям, привешенным к судовым мачтам.

Безусловно, самыми крупными торговыми судами являются египетские, построенные для перевозок зерна, и одно из таких судов идет сейчас к причалу, влекомое туда тросами, которые тянет команда полуголых портовых грузчиков. Нас удивляют несколько необычные размеры этого судна. На наши расспросы нам отвечают, что оно имеет 180 футов в длину и 45 футов в ширину по самому длинному бимсу[217]. Судно имеет усовершенствованную и довольно комфортабельную надстройку, в каютах которой могут разместиться много пассажиров. Это позволяет поверить истории, случившейся с апостолом Павлом, когда во время его путешествия в Рим в качестве пленника судно, на котором его перевозили, потерпело крушение около острова Мальта и 276 спасенных, в том числе Павел и его стражники, были приняты на борт александрийского торгового судна.

Имперские военные корабли. В Остии также можно было увидеть и несколько трирем императорского военно-морского флота. Враги, угрожавшие римским доминионам, практически исчезли с морских просторов, но все еще сохранялась определенная угроза со стороны пиратов или бунтов в колониях; и именно поэтому, хотя громоздкие и неуклюжие корабли времен Пунической войны с четырьмя и пятью рядами весел исчезли вскоре после сражения при Акциуме, правительство сохранило несколько небольших патрульных эскадр быстроходных трирем, оснащенных примерно 170 веслами, или даже еще менее крупных кораблей. Эти корабли больше похожи на афинские триремы золотого века Греции и потому не требуют особого описания. Римляне по своей природе не были народом мореплавателей. Почти все крупные торговые суда ходили под управлением или были собственностью греков или левантинцев; надо сказать, что императоры чувствовали – они могут уделять минимум внимания военно-морскому флоту. С армией, как мы увидим в дальнейшем, все обстояло совершенно иным образом[218].

Портовый город Остия. Остия имела все признаки оживленного порта: множество грязных сдаваемых внаем домов для матросов; бесчисленные таверны, вокруг которых шатались опустившиеся бездельники обоих полов; грубые лица грузчиков у причалов, сирийцы с серьгой в одном ухе и даже болтавшие на непонятных языках негры. Но были здесь, однако, и вполне приличные дома для богатых купцов и управляющих судоходными компаниями, и форум с прекрасными храмами и правительственными зданиями, вполне подстать портовому городу Владычицы мира.

Выйдя за городскую черту Остии, человек оказывается в окружении восхитительного ландшафта, простиравшегося вдоль берега моря. Виллы городских магнатов смотрели в голубизну Тирренского моря или скрывались в живописных рощах, окруженных большими плодоносившими садами. Дыни, созревавшие на бахчах вокруг Остии, подавали на столы самым известным эпикурейцам столицы. И разве кто-нибудь мог поверить предсказанию, что этот бурлящий жизнью порт и все эти виллы, рощи и сады исчезнут подобно сновидению и что Остия будет прозябать среди пораженной малярией местности – где лишь пара-тройка домов на опустевшем побережье будут напоминать о прежнем существовании города-порта Вечного города?

Римские гильдии. Прежде чем закончить рассмотрение экономической жизни Рима, необходимо познакомиться с организацией промышленности. Почти все свободные ремесленники являлись членами гильдий (collegia), которые формально существовали для поклонения тому или иному божеству – покровителю определенного вида деятельности. Так, например, булочники особо почитали Весту как богиню домашнего очага, сукновалы – Минерву, покровительницу тех, кто обрабатывал шерсть, кузнецы – Вулкана и т. д.

Эти коллегии не являлись неким подобием профессиональных союзов для защиты наемных рабочих от эксплуатации; скорее они напоминали возникшие в Средневековье гильдии. Их основные члены – «мастера»-работодатели, а наемные подмастерья и ученики располагали весьма малыми возможностями для контроля за организацией производств в Риме. Однако большинство из них были настолько малы и ситуация настолько осложнялась конкуренцией труда рабов, что трения между наемными рабочими и их работодателями редко когда доходили до опасного обострения.

Правительство внимательно присматривало за профессиональными гильдиями – чтобы они не стали очагами подстрекательства к бунту и рассадниками интриг, но само их существование часто было полезным, поскольку помогало мобилизовывать производство в интересах армии и поддерживать общий ход общественных работ.

Collegia представляли собой весьма сплоченные организации, со своими собственными руководителями, «преторами» и «президентами» и тому подобными фигурами. Выбор на такие посты кого-либо из бывших ремесленников становился для них большой честью. Гильдии также располагали своей особой корпоративной собственностью, некоторые из них владели изысканными гильдейскими залами для проведения собраний своих членов, а также празднеств.

Одна из древнейших гильдий: флейтисты. Многие из этих коллегий определенно возникли недавно, однако восемь из них похвалялись, что их история восходит к самым первым дням Рима. Это были гильдии сукновалов, сапожников, плотников, златокузнецов, медников, красильщиков, гончаров и флейтистов, выполнявших очень важные функции – на похоронах и всех общественных праздниках.

Со «старых добрых времен» до наших дней дошло множество затейливых историй об этих гильдиях, и каждый римлянин знал популярнейшую из них – о случае с флейтистами. Около 314 г. до н. э. цензоры сочли нужным запретить этим порой склонным к буйству и вызывающему поведению людям собираться вместе – как это было раньше – на священные банкеты и возлияния в честь Юпитера. После оглашения этого запрета вся коллегия пришла в неописуемую ярость и в качестве ответной меры целиком перебралась в дружественно расположенный к ним город Тибур. Вскоре сенат обнаружил, что не может должным образом организовывать религиозные церемонии без участия флейтистов, и попытался склонить их к возвращению домой. Однако «забастовщики» весьма недурно устроились в Тибуре и наотрез отказались возвращаться, отвергнув все разумные условия. Жители Тибура, однако, приустали от своих гостей и, чтобы избавиться от них, закатили всей корпорации роскошный банкет, к концу которого все члены ее были настолько пьяны, что дали погрузить себя на телеги. Их отвезли обратно в Рим и сгрузили в беспомощном состоянии прямо на форуме. На следующее утро вся гильдия проснулась, протерла свои глаза и обнаружила себя в окружении потешавшейся над ними толпы. Результатом стал достойный всех компромисс: цензоры уступили, и флейтистам, в обмен на их достойное поведение в ходе религиозных церемоний, было даровано право три дня во время самого большого карнавала вольно предаваться песням, танцам и самому необузданному веселью.

Значение гильдий. Полный список гильдий был довольно велик. Помимо уже упомянутых, среди наиболее заметных числились парикмахеры, парфюмеры, продавцы фруктов, закройщики, посыльные, погонщики мулов, распорядители церемоний и рыбаки, не говоря уже об очень крупной гильдии булочников. Не существовало никакого формального принуждения к вступлению ремесленника в ту или иную гильдию, но на деле каждый такой «несоюзный» человек становился объектом дискриминации и саботажа, которые делали его жизнь несносной. Известны случаи, когда останавливались погребальные процессии вследствие того, что человек, помогавший нести паланкин с телом покойного, никогда не состоял в гильдии носильщиков.

Определенные ремесла по необходимости должны были распределяться по всему городу, но члены гильдий неизбежно старались держаться поближе друг к другу. В кварталах ремесленников каждое производство сосредоточивалось на улице, которую затем называли в соответствии с определенной специализацией. Широко известен случай, когда участники заговора Катилины[219] встретились в доме Марка Порция Лека. Не существовало единого ежегодного «дня труда», который бы праздновался всеми членами гильдий одного города. Напротив, каждая коллегия организовывала в определенный ею день свой собственный праздник, когда все ее члены проходили шествием через весь Рим под звуки труб, свирелей, цимбал и с развевавшимися знаменами; впереди шли ее руководители в облачении магистратов. После прохождения по городу обычно вся компания вместе с семьями направлялась за город, где неподалеку от соответствующих храмов или гостеприимных таверн, под кронами деревьев организовывали пикник с угощением, возлияниями и буйными танцами. Зачастую праздник завершался поздней ночью под импровизированной крышей из листьев – и громкость доносившегося оттуда храпа зависела от крепости выпитого вина.

Множество нищих. Но наряду с этими честными работящими плебеями имелось и другое, куда менее достойное множество людей. Рим был переполнен нищими. Паразитические обычаи, порожденные рабовладением и бесплатной раздачей зерна, сделали попрошайничество практически едва ли не уважаемым занятием. На каждом углу вы могли наткнуться на скуливших негодяев, порой выставлявших напоказ свои язвы с целью вызвать сочувствие у прохожих. Они даже имели свои постоянные места, например на мостах, где они сидели на грязных тряпках и кричали «Да! Да!» – «Подайте! Подайте!», а возле городских ворот – там приезжавшие садились в телеги или сходили с них – ряды нищих оказывались плотнее, чем рои мух. В районе Остии и около Emporium’а всегда можно было увидеть настоящих матросов или выдавших себя за них, якобы потерпевших кораблекрушение. Их отличали по головам, которые они обрили в соответствии с обетом, данным в момент опасности. Они ходили, держа в протянутых руках свои шляпы, просили подать медную монету – за что они были готовы поведать обо всех приключениях, случившихся с ними, и о том, как они избежали неминуемой смерти.

Явные воры, профессиональные грабители и мелкое ворье все же держались на почтительном расстоянии от прохаживавшихся полицейских, но отсутствие уличного освещения делало весьма рискованным хождение по ночам без факелов и надежной охраны. Часто появляются сообщения о серьезных ограблениях, а по утрам находили тела путников, убитых в момент оказания ими сопротивления. А у определенных районов города – по течению Тибра к Остии или вдоль Via Appia до Pomptine Marshes – была столь опасная репутация, что появляться там даже при дневном свете имело смысл только в компании вооруженных рабов.

Глава XIV

Форумы. Их жизнь и строения. Ежедневная газета

Форумы. Центры римской жизни. До сих пор в нашем затянувшемся «дне» в Риме мы тщательно избегали посещения тех знаменитых кварталов или зданий, которые составляли славу имперской столицы. Однако их значение можно по достоинству оценить и понять только после того, как мы познакомимся с обыденной жизнью богатых и бедных ее жителей. И вот теперь наступило время посетить «сердце Рима» – величественную систему форумов в той большой низине, где пять из семи холмов расположены почти рядом друг с другом и севернее Палатина, а затем побывать и на самом Палатине – с его местопребываниями официального величия.

Обновленный и первоначальный форум, ныне известный как Forum Romanum или Старый форум, со времен Юлия Цезаря являлся единственной большой площадью в официальных границах города. При императорах он был по-прежнему почитаем и известен, но потребности громадной столицы побудили сначала Цезаря, а потом Августа, Веспасиана, Нерву и, наконец, Траяна добавить и другие просторные общественные площади, окруженные зданиями, куда более великолепными, чем все те, которые были построены вокруг древнего места собраний граждан республики.

Все эти форумы тесно примыкали друг к другу, так что порой было трудно различить, где заканчивался один и начинался другой. Вы можете начать свою прогулку поблизости от амфитеатра Флавиев и следовать по Святой дороге через Старый форум с одним величественным строением, триумфальной аркой или мемориальной колонной вплоть до храма Траяна, где вы оказываетесь на «Бродвее» (Via Lata), широком проспекте, ведущем сквозь несколько торговых районов, а затем за Марсовым полем уходящие за город, в его северные предместья. Выражение «пройтись по форуму» означает посетить любое место в этом кишащем народом, переполненным толпою районе, где любой общественный или частный интерес, похоже, может найти свой оплот и где паланкины сенаторов плывут над толпой столь часто, что никто даже не оглядывается на них.

Постоянное столпотворение на форуме. Центры сплетен. Если движение в дневные часы довольно затруднительно даже по обычным римским улицам, то оно вдвойне тяжело в этом районе, где даже тому, кому нравится бывать в толпе, приходится пробивать себе дорогу от одного здания к другому. Тем не менее при всей бесцеремонности, столь характерной для средиземноморских стран, все форумы буквально переполнены бездельниками. Подростки в лохмотьях носятся между колоннами фронтонов самых священных храмов, на их ступенях которых взрослые бездельники играют в «Разбойников» на досках, начерченных мелом на камнях стилобатов[220], или мечут кости (формально запрещенные), когда поблизости нет стражей порядка. Отталкивающее и прекрасное сплошь и рядом соседствуют друг с другом в ошеломляющем контрасте.

Для рядового сенатора или всадника утреннее посещение форума, после того как он принял своих собственных посетителей и клиентов, почти обязательное ежедневное событие. Все его коллеги поступали точно так же. Он мог встретить здесь своего друга или необходимого ему человека, не назначая предварительно времени встречи; прочитать здесь «Ежедневный журнал», о котором мы расскажем позже; узнать последние слухи, просочившиеся из дворца императора; получить информацию о всех торговых сделках – и все это происходило даже с теми, у кого на самом деле не было никаких интересов в сенате, правительственных учреждениях на Палатине или в Государственном архиве, расположенном на склонах Капитолия.

Если так поступают высокопоставленные граждане, то и вся «мелкая рыбешка», и прежде всего благородные бездельники просто обязаны были вести такую же жизнь. Женщины часто бывают на форуме по тем же причинам, что и мужчины. Если человеку было нечем заняться, он всегда может втиснуться в толпу, слушавшую известных адвокатов в базиликах (где отправлялось правосудие). Еще можно вспомнить пример Горация, который провел много дней, просто бродя без всякой цели по деловым кварталам города: «Я ходил пешком, и ходил в полном одиночестве. Я приценивался к кушаньям, болтал с поварами, говорил о ценах на зерно. Часто я бродил около цирка, в котором шли игры, а потом шел на форум; ближе к вечеру я останавливался около предсказателей судьбы. Затем я возвращался домой и ужинал луком-пореем, бобами и макаронами».

По форумам бродили все те персонажи – желавшие людской славы. Люди не переставали смеяться над неким сенатором, любителем показухи, которому нравилось выдавать себя за великого охотника. Для этого он время от времени отправлял своих рабов пройтись по форумам в утренние часы, когда толпа была особенно густой, причем они несли ловчую сеть и копья, гоня перед собой мула, который тащил на себе домой дикого кабана – его, «как шептались в толпе, он только что купил на рынке дичи».

По форумам часто проходили и магистраты со своими ликторами, вооруженными фасциями, и всем постоянно приходилось склонять перед ними голову, а если кто-то следовал в паланкине, то, остановив своих рабов, выходил из него и стоял в почтительной позе, ожидая прохода важных персон. К тому же в столь людных местах всеобщий обычай поцелуев при встрече доставляет изрядные неудобства. Даже случайный знакомый, если только он гражданин Рима, тут же бросался к вам со своим влажным приветствием, ничуть не думая о том, что вы можете быть простужены, а его собственные губы покрыты язвами и дыхание разит чесноком.

Грандиозная архитектура: огромное количество украшений и статуй. Обозревая эти огромные общественные площади и здания, человек был поражен одним-единственным фактом – грандиозностью архитектуры и особенностью ее украшений. Последними просто «перегружены» все эти невероятного размера общественные здания. Архитекторы, похоже, питали отвращение к самой идее свободной, ничем не украшенной плоскости. Спокойные перспективы просто-напросто отсутствовали. Казалось, что все стремится блистать и быть украшенным. Статуи, единичные или собранные в группы, занимали все фронтоны, крыши, ниши, промежутки между колоннами и даже пролеты лестниц. Триумфальные арки были увенчаны конными статуями или несущимися квадригами. Все фризы зданий покрывали барельефы или медальоны. Если на каком-нибудь свободном пространстве здания не удавалось установить скульптуру или, по крайней мере, покрыть ее барельефом, его использовали как объект декоративной росписи по штукатурке или украшали цветной мозаикой. Каждая деталь зданий – вплоть до водосточных желобов – была пышно украшена.

Все эти форумы, весьма отличавашиеся от сдержанной элегантности общественных площадей в Афинах, производили потрясающий эффект, поражая всех своим великолепием и блеском. Использование бетона давало возможность возводить огромные, как бы парящие в воздухе купола, зачастую покрытые позолоченной плиткой. Изысканные коринфские колонны перед многими зданиями часто представляли собой просто великолепно отполированные монолиты цветного мрамора. Благодаря аркам (практически неизвестным в Древней Греции), украшавшим здания, создавались новые эффекты – грациозные и притягательные.

Скульптуры, разрешенные для размещения в подобных общественных местах, были только самого высокого порядка. Порой ими являлись оригиналы греческих шедевров, доставленные в Италию. Куда чаще это были их великолепные копии, исполненные с небольшими вариациями – весьма изящными, придававшими репродукциям характер оригинальных произведений. На каждом повороте можно было лицезреть эти триумфы бронзы и мрамора – Аполлонов, Минерв, Викторий, крылатых Меркуриев, кентавров, героев Гомера – то по отдельности, то собранными в группы. Перемежаясь с богами и героями, на пьедесталах и на антаблементах зданий возвышались горделивые статуи римских знаменитостей – от Ромула до правившего императора Адриана.

Одна лишь только прогулка по форумам с рассказами о портретных бюстах и статуях становится поэтому подробной лекцией об истории Рима. Помимо изображений воистину великих и хороших людей, здесь имелись и статуи совершенных ничтожеств, так что возникает вопрос: является ли честью для человека то, что «его статуя стоит на форуме»? Еще Катон по этому поводу заметил: «Я бы предпочел, чтобы люди спрашивали, почему у того или иного человека нет статуи на форуме, чем осведомлялись шепотом, почему она там стоит».

Использование раскраски в скульптурах и архитектуре. Всем известно, что в Риме, как и в Афинах, очень многие из зданий были раскрашены в яркие цвета. Громадным колоннам цветного или снежно-белого каррарского или греческого мрамора обычно оставляли их собственные цвета, но почти все фоновые поверхности и архитектурные детали окрашивали в яркие зеленые, красные или синие. Обнаженным статуям почти во всех случаях придавался неяркий цвет естественного тела, волосы чернились, но порой вся скульптура покрывалась позолотой.

Под ярким итальянским солнцем такие сочетания цветов придавали непрерывной последовательности громадных зданий неописуемое великолепие; к этому зрелищу следовало бы присовокупить плотную толпу людей, непрерывно двигавшуюся по форумам. Масса людей, облаченных в мягкие белые тоги, придавала этим громадным пространствам подобие «кипения» буйной жизни. Безусловно, другие громадные площади будущих столиц мира никогда не сравнятся с таким явно выраженным центром громадной империи, как цепь форумов в Риме.

Не вдаваясь в точное археологическое описание форума, компоновку форумов в правление Адриана все-таки необходимо набросать в общих чертах, иначе вместо информации читатель будет введен в заблуждение. Если мы проследуем за паланкином Публия Кальва, когда он пересекает Эсквилин по своим обычным сенаторским делам, то, минуя несколько узких боковых улочек, мы пройдем мимо громадных терм Траяна и окажемся у склона холма, где заносчиво возвышается громада амфитеатра Флавиев (Колизей). Эти термы и сам амфитеатр мы посетим несколько позднее, так что сейчас пока не будем обращать на них никакого внимания. Затем носильщики паланкина сворачивают к западу и несколько севернее, и перед нами – подлинное сердце Рима.

Начало серии форумов: храм Венеры и Ромы. Чтобы не утонуть сразу в массе ошеломительных подробностей, мы позволим себе упомянуть только наиболее заметные объекты и здания. Некоторые строения сразу же бросаются в глаза. Слева от нас, хвастливо возвышаясь над головами прохожих, ярус над ярусом тянутся к небу над Палатином купола, балконы и островерхие башенки императорского дворца, опираясь своим основанием на огромную массу арок и контрфорсов из каменной кладки и бетона. Владыки этого дворца в любую минуту могли бросить взгляд с раззолоченного балкона на Старый форум и кипевшую там жизнь; им следовало только спуститься по наклонному пандусу, чтобы смешаться с толпой или пересечь площадь и войти в Дом сената. Прямо перед нами – в самом конце перспективы – возвышался Капитолий, увенчанный перестроенным храмом Юпитера Лучшего и Величайшего (Jupiter Optimus Maximus), его купол ослеплял блеском золотых плиток, а огромные колонны свидетельствовали о том, что это самый великолепный храм в Риме.

В начале Via Sacra (того самого знаменитого шествия великих триумфаторов, который сейчас открывается перед нами), справа от нас возвышается новый и неописуемо великолепный храм Венеры и Ромы[221], сооружение, только что завершенное Адрианом. Это величественное здание было воздвигнуто после сноса последних руин немыслимо экстравагантного Золотого дома, архитектурного монстра Нерона.

С целью найти достаточное пространство для возведения этого нового здания Адриан также был вынужден передвинуть колоссальную статую Нерона (имевшую в высоту 90 футов), стоявшую около этого места, и установить ее ближе к амфитеатру Флавиев (Колизею). Это стало большой проблемой, которую при помощи 24 слонов разрешил умнейший архитектор и инженер Декриан, совершивший это передвижение к восторгу всех бездельников Рима, собравшихся поглазеть на такое действо. Эта статуя теперь возвышается на новом пьедестале, причем голова ненавистного Нерона благоразумно удалена и заменена головой бога Солнца. Новый храм Венеры и Ромы представляет собой воистину величественное сооружение, возвышающееся на основании в 26 футов высоты, 500 футов в длину и 300 футов в ширину, окруженное огромным портиком из 400 колонн, по 40 футов в высоту каждая. Разносторонне образованный император считал, что он, кроме всего прочего, еще и архитектор, и, как бы ни обстояло дело в действительности, нельзя не признать, что ни один другой вестибюль храмов и зданий на форумах не выглядел более впечатляющим.

Арка Тита: продолжение Via Sacra. Имея храм Венеры и Ромы справа от нас и основание Палатинского холма – слева, мы продолжаем наше движение прямо вперед вплоть до арки Тита. Всем известен и узнаваем вид этого впечатляющего, хотя и относительно простого строения. Его барельефы, изображавшие взятые в Иерусалиме трофеи – Золотой стол и Золотая менора[222], – были впоследствии воспроизведены в бесчисленных репродукциях.

Римские старики в Адрианов день все еще вспоминают триумфальную процессию, когда сын Веспасиана вернулся в славе своих побед; как громадная толпа ликующих солдат и граждан Рима, идя процессией, свернула к храму Юпитера Капитолийского, а затем остановилась у портала храма. Тогда Симон Бар-Гиора[223], пленный еврейский вождь, влекомый в триумфальной процессии, был возведен на высокое место, господствовавшее над форумом, и предан там казни. В тот миг, когда он испустил дух, вся собравшаяся толпа разразилась столь мощными криками зверского «восторга», что, казалось, затряслись окружавшие это место скалы, а также колонны храма; затем Тит вошел в него, чтобы совершить жертвоприношение и свидетельствовать, насколько более могущественным был латинский Юпитер, нежели палестинский Иегова.

А теперь Via Sacra поворачивает направо, или, более точно, проходящие по ней дороги раздваиваются. Если свернуть налево, то вы попадете на расположенную выше улицу, проходящую под склоном Палатина. Она тянется на довольно значительное расстояние по направлению к Капитолию, вбирая в себя несколько крутых улочек или широких лестничных пролетов, спускающихся вниз с Палатина. Это Новая улица (Nova Via), наиболее удобный проход к нескольким зданиям, расположенным на южной стороне форума.

Однако нам лучше последовать за более плотной толпой, которая сворачивает несколько правее, а затем, после второго поворота, двигается прямо вперед между великолепными строениями к сверкающему теперь точно впереди и гораздо лучше различимому золотому куполу Капитолия. Мы находимся теперь как раз на Священной дороге и, захваченные потоком толпы, вместе с паланкинами, носильщиками паланкинов, бегущими пешеходами, следующими за хозяевами, клиентами, толкающимися плебеями то и дело оказываемся перед четким строем преторианцев в позолоченных кирасах. Теперь нам уже не остается ничего другого, как только узнавать наименования строений, мимо которых нас проносит толпа.

Дом и храм Весты: Регия[224]. Древний храм, рядом с которым дорога раздваивается, был воздвигнут в честь Юпитера как хранителя города. Именно здесь Цицерон собрал встревоженный сенат, когда он выдвинул свое знаменитое обвинение Катилине. Затем в поле нашего зрения попадает длинная высокая стена с несколькими узкими дверными проемами в ней. Если идти вдоль этой стены, то у ее западного окончания мы увидим величественный портал, обращенный к Старому форуму. Поверх стены можно видеть плитки и мрамор, которыми облицован элегантный особняк, обнесенный этой стеной, а также листья деревьев изысканного сада. Это Дом весталок, обиталище шести священных девственниц, наиболее почитаемых в Риме личностей, за исключением разве что императора.

Если мы продолжим свой путь в этом же направлении, то тут же увидим два здания – одно представляет собой небольшой круглый храм античной постройки и простых очертаний; второе же – изящное арочное строение также незначительного размера. Первое из них – собственно храм Весты, где на алтаре горит неугасимый огонь Рима, охраняемый и поддерживаемый весталками; самое священное строение во всем городе. Второе – это Регия, официальное жилище верховного понтифика, первосвященника римской религии, занимаемое в настоящее время (поскольку официально на этой должности – правящий император) различными чиновниками и административными конторами, связанными с поддержанием государственных культов. Правее этих двух зданий располагаются государственные товарные склады и конторы[225], а далее, уже вплотную к Старому форуму и рядом с только что названными строениями, расположен другой необыкновенно величественный храм в честь божественного Юлия Цезаря.

Старый форум (Forum Romanum). Теперь мы почти вплотную подошли к фактическому форуму. Войти на него можно двумя способами. Если пройти между храмом Весты и храмом Цезаря, при этом почти наверняка прошествовав сквозь триумфальную арку Августа, то вы увидите украшенный колоннами фасад величественного храма Кастора и Поллукса (божественные помощники римлян в полулегендарной битве у Регилльского озера), а затем, перейдя всегда заполненную народом шумную торговую улицу Vicus Tuscus, выйдете к тихому портику базилики Юлия[226]. Но вы можете избрать и куда лучший путь, обогнув с севера храм Цезаря и выйдя прямо на форум.

Поступив таким образом, вы пойдете к другому большому месту судебных заседаний – древней, но вместительной базилике Эмилия, которая окажется севернее, справа от вас. Но судьям, истцам и ответчикам придется подождать – перед вами наконец-то открывается во всю свою ширь одна из самых знаменитых площадей во всем мире – Forum Romanum.

К Старому форуму прекрасно подходят те слова, которые некогда произнес Цицерон, говоря об Афинах: «Куда бы мы ни шагнули здесь, мы пробуждаем память». Вряд ли можно найти какое-либо событие на всем протяжении долгой римской истории, которое не было бы тем или иным образом связано с этой общественной площадью. Первое впечатление, честно сказать, может и разочаровать: все открытое пространство площади едва составляет 300 на 150 футов. При этом она зрительно выглядит еще более замкнутой в пространстве, поскольку значительную часть ее южной оконечности занимает базилика Юлия, тогда как прямо над площадью возвышаются два холма – Капитолий и Палатин, – и их вершины венчают горделивые и аристократические особняки, глядящие вниз на форум, как на некий общий центр.

Но по мере продвижения вперед это первоначальное впечатление сменяет понимание того, с какой серьезностью римляне старались сосредоточить всю свою жизнь вокруг этой столь любимой ими площади. Статуи стоят по всему городу, но здесь, кажется, они более многочисленны, чем толпа у подножия их пьедесталов. Любой вид человеческой деятельности, по всей видимости, непрерывно происходил здесь. Вдоль всей северной границы площади, как мы видели, располагались конторы тех крупных банкиров, которые собирали свою дань со всех народов – от Евфрата до Ибернии[227]. Но, несмотря на это, там все же, едва не перебегая дорогу консульским ликторам, бродили уличные торговцы, выкрикивая названия своих товаров и предлагая прохожим горячие колбаски, связки чеснока; а в это же время заклинатель змей, сумевший получить лицензию, демонстрировал двух своих питомиц прямо на ступенях храма Януса, расположенного сразу за базиликой Эмилия.

Район форума: отправление публичных уведомлений. Вступив в этот район, мы обнаруживаем, что площадь вымощена прочными прямоугольными блоками травертина[228]. Давно уже миновали те дни, когда плотная толпа квиритов стояла на этих плитах, часами слушая ораторов, убеждавших их голосовать за войну или мир, за или против тех или иных предложенных законов, на что они имели право как свободные граждане. В прошлом остался и тот день, когда здесь был возможен громадный погребальный костер, сложенный из одеяний, украшений, безделушек, столов и скамей, которые разъяренная толпа сложила вокруг трупа Юлия Цезаря после того, как Марк Антоний произнес свои обвинения против Кассия и Марка Брута. Но никуда не исчез Дом сената (Curia), возвышающийся напротив, на северной стороне площади, сразу за храмом Януса. А вокруг постамента для ораторов, Rostra, на западной стороне площади, и в этот момент происходит другая похоронная церемония; носители образов сидят в своих курульных креслах, тогда как оратор напыщенно славословит покойного: «Высокорожденный покинул нас».

Надо сказать, что форум каждое утро наполнялся людьми, жаждавшими услышать всяческие новости. Здесь вы могли встретить не только носителей любого рода общественной и личной информации; только расставленные здесь повсюду огромные «белые доски» (albums) с официальными и частными объявлениями можно было читать часами. Там вывешивался и «Ежедневный дневник», и мы непременно ознакомимся сегодня с его содержимым. Но, помимо этого, если вы хотите, мы можем узнать цену на зерно или день судебного заседания; будет ли мавр Сифакс выступать со своей квадригой в цирке и где Эпафродит из Афин будет читать завтра лекцию, посвященную природе души, – обо всем этом поведают вам плакаты, развешанные на форуме. Здесь циркулирует неисчислимое количество сплетен и слухов, часто таких, которые никто не осмелится зафиксировать в письменном виде, и вы можете узнать их все, а также встретиться здесь с доброй половиной ваших знакомых. Посещение форума поэтому было для римлян, ведущих активную жизнедеятельность, столь же обязательным, как в будущие времена для бизнесменов – просмотр утренних газет.

Западная оконечность форума: Ростра; Золотая веха; мамертинская тюрьма. На самой дальней западной оконечности площади видны еще несколько храмов, возвышающихся на склонах гордо вздымающегося Капитолия. Среди них храм Сатурна; еще выше – храм Божественного Веспасиана, храм Конкордии[229] и громадный Государственный архив, табуларий (Tabularium), а если вы захотите покинуть площадь и подняться по вьющейся улочке по склону Капитолия, то вам придется миновать знаменитую Ростра.

Этот известный постамент для ораторов представляет собой скрупулезно продуманную платформу, окруженную изысканной мраморной балюстрадой, которую украшают прекрасной работы бронзовые бюсты знаменитостей, таких как Сулла и Помпей. Балюстрада со всеми бюстами появилась при Юлии Цезаре, во времена древней Республики ее не было. Часть первоначально вмурованных в основание платформы «клювов» (rostra) – носовых частей захваченных вражеских кораблей, от которых знаменитая платформа и получила свое название, – все еще находится на своем месте, к ним, однако, добавлены «клювы» судов, взятых и в других морских сражениях, вроде битвы при Акциуме[230]. Даже после смерти Республики это место сохранилось не только благодаря осознанной его полезности, не только для похорон, но и для формальных речей по тем или иным государственным поводам; а порой и сам император обращался с этого места к своим верноподданным квиритам.

Рядом с Рострой и ближе к южной оконечности площади вздымается высокая каменная стела, облицованная позолоченной бронзой. Это Золотая веха, на которой по повелению Августа были выбиты наименования самых крупных дорог, ведущих из Рима, и расстояния до главных городов на этих дорогах. «Все дороги ведут в Рим», и, вливаясь в Рим, все они сходятся в точке Золотой вехи. Таким образом, это центр всей Римской империи.

Рядом с другой, северной границей Ростры, если пройти немного по направлению к Капитолию, расположена совершенно другая, куда более древняя достопримечательность – старая городская тюрьма, Tullianum, устроенная, согласно преданию, царем Анком Марцием[231]. Первоначально это было нечто вроде колодца, ведущего в сырую скалу, с верхним и нижним отделением; во второе отделение можно было пробраться только через отверстие в сводчатом потолке, сквозь которое преступники и спускались на веревке.

С тех достопамятных времен Tullianum уже давно не использовался в качестве городской тюрьмы, но государственных преступников все же иногда содержали либо казнили здесь. Все знают историю Югурты[232], незадачливого нумидийца, который был уморен голодом в нижнем помещении тюрьмы; а также известна судьба Лентулла и других кастильских заговорщиков, задушенных в верхнем ее помещении. Если верить рассказам христиан, почитаемый ими великим Петр, один из соратников Христа, также содержался здесь – закованным в цепи, а потом был извлечен и казнен по приказу Нерона. Безусловно, это мрачное и наводившее ужас помещение внушало страх даже «ненавистникам всего человечества», каковыми, как утверждали официальные документы, являлись христиане.

Базилика Эмилия; храм Януса; дом собраний сената (Curia). Но вернемся к большим зданиям, ограничивавшим форум. Базилика Эмилия на северной стороне площади была возведена не позднее 179 г. до н. э., и хотя ее часто ремонтировали, но она представляет собой значительный памятник великой эпохи Республики, такой же, как и базилика Юлия (их описание будет приведено ниже). Примыкая к этому помещению для заседаний суда, возвышается знаменитый храм Януса (строение с множеством арок), почитаемого как самый характерный, если не величайший из всех римских богов[233]. Двери этого храма, как можно заметить, сейчас стоят открытыми в знак того, что на границах империи все еще продолжается одна из ведущихся там незначительных войн. Когда же наступал абсолютный мир, двери этого храма обязательно закрывали. Римляне расчетливый и практичный народ: зачем переводить хорошие священные жертвы и благовония для богов, если их помощь против врагов уже не нужна? Это все равно что платить доктору, если его пациент чувствует себя совершенно нормально.

От форума и от этого храма уходит серия сводчатых проходов, которые тоже называются janus’ами, образующими большую часть района банков. Поскольку для них уже стала тесна Священная дорога, многие крупные финансисты открыли здесь свои конторы; бесчисленные клерки ведут в них свои бухгалтерские книги; каждый час здесь выдаются большие кредиты или обговариваются крупные капиталовложения. Почти постоянно здесь обмениваются значительные суммы и совершаются спекулятивные сделки. Постоянно можно слышать о целых состояниях, сделанных или потерянных «между janus’ами», то есть в сфере больших финансов.

Позади храма Януса возвышается великолепный портик Curia (здания сената). Отцы-заседатели сейчас еще не собрались на сессию, так что с визитом туда для осмотра интерьеров придется повременить. Снаружи строение поражает своей роскошью, но это не та первая древняя Curia, построенная, по преданию, царем Туллом Гостилием[234] и бывшая сценой почти всех дебатов сенаторов на протяжении долгих лет Республики. Прежнее древнее строение было сожжено в 52 г. до н. э. в ходе восстаний, последовавших за убийством идола толпы – демагога Клодия. Благодаря этому у Юлия Цезаря появился прекрасный повод построить новое величественное здание для заседаний сената. Но, в свою очередь, оно было значительно повреждено огнем во время пожара Рима при Нероне, однако Домициан тщательно восстановил его – и со своими прекрасными колоннами, бронзовыми дверями и сонмом статуй оно вновь стало подобающим местом для собраний этого все еще уважаемого и могущественного правящего органа.

Базилика Юлия, крупнейшее судебное здание в Риме. Озеро Курция. Базилика Юлия на южной оконечности форума представляет собой здание, в которое стоит войти. Это строение было начато при Юлии Цезаре, когда стала ощущаться насущная необходимость в просторном здании для судебных заседаний. Под его крышей и обширным портиком совершались и рассматривались судом, возможно, самые крупные и важные деловые сделки; а в плохую погоду почти все гулявшие по форуму бездельники могли найти в нем укрытие от дождя. Размеры этого здания вполне соответствовали важности его функций; оно простиралось в длину на 270 футов и в дополнение к обычной внешней колоннаде имело еще и прекрасную внутреннюю.

Под этим двойным портиком находилось много укромных местечек для светских бездельников обоих полов. Модным молодым людям, жаждавшим встретиться с соответствующими им по духу женщинами вольного поведения, нужно было только прогуливаться здесь, останавливаясь время от времени, – и их желания исполнялись. Вряд ли сама Венера могла представить любовные страсти, которые зрели тут. Напольное покрытие здесь, куда чаще чем где бы то ни было, испещрено начерченными игральными досками, а многие из игроков, как мы можем заметить, облачены в тоги со всадническими полосами, тогда как на многих из зевак, стоящих вокруг и взирающих на сражения на игорных досках, красуются сенаторские латиклавы[235]. По продольным сторонам здания расположены просторные помещения, в которых большой штат городских чиновников осуществлял различные муниципальные функции.

Но главной гордостью базилики Юлия являлся ее большой зал, использовавшийся для судебных заседаний по наиважнейшим вопросам, за исключением взаимоотношений императора и сената. Зал этот был вымощен весьма ценным цветным мрамором; окаймлявшие его по сторонам колонны – роскошные монолиты, высеченные из еще более редких сортов мрамора, а сводчатый потолок блистал позолотой и росписью. Во всех подходивших по размеру нишах стояли статуи знаменитых юристов и адвокатов. Яркий свет проникал в этот зал через окна, находившиеся в верхнем ряду, и там, наверху стояли и сидели группы весьма уважаемых мужчин и женщин, слушавших ораторов, взывавших к тому или иному составу суда внизу. Любой гид расскажет вам, как безумный император Калигула приходил в восторг, когда, стоя здесь, на балконах верхнего ряда, бросал вниз золотые монеты и ревел от восторга, когда стоявшие там люди, отталкивая друг друга, дрались из-за этого золота.

Столь велик был этот зал, что не один, а даже четыре различных суда одновременно заседали в четырех отсеках этого здания, хотя при отсутствии перегородок в зале отдельные громкоголосые адвокаты порой все же мешали другим своим коллегам. Известна история про некоего Трахала[236], который однажды, выступая перед одним составом суда, не только был слышен всем остальным, но и сорвал аплодисменты участников трех других. Здесь Квинтилиан, Плиний Младший, Тацит и другие ораторы из прошлых поколений добывали свою славу, да и сейчас каждый говорливый любитель из школ риторики мечтал о том времени, когда он сможет облачиться в развевавшуюся тогу и предстать в базилике Юлия перед переполняющим балконы народом, рукоплещущим ему.

Внутри и вокруг Forum Romanum существовали и еще более известные памятники старины, о которых можно рассказывать бесконечно. Здесь, возможно, имеет смысл упомянуть о довольно скромном алтаре в самом центре открытой площади. Место это именуется Lacus Curtius[237], и с ним связана одна легенда. Однажды давным-давно в этом самом месте неожиданно разверзлась бездонная пропасть, возможно, как знамение скорого поглощения всего города. Но тогда – клянусь Юпитером! – отважный юноша Марк Курций принес себя в искупительную жертву ради своей родины и решительно бросился в бездну. Земля сомкнулась за ним, его больше никто не видел, но Рим навечно сохранил имя своего спасителя в благодарной памяти. Безусловно, он таким образом принял на себя гнев подземных богов и спас свою страну![238]

Новые форумы императоров: храм Мира. После знакомства с Forum Romanum нам посоветовали осмотреть и все пять других форумов – творения гордых императоров.

По правде говоря, эти громадные площади больше символизируют не рост империи и события веков, а приказы богатых деспотов, иллюстрирующие деградацию. И справедливо было написано о них: «Форумы императоров по великолепию столь же превосходили Forum Romanum, сколь ниже его они стояли по историческому интересу и по вызываемым ассоциациям».

Эти форумы представляли собой великолепную работу мастеров архитектуры, которые привлекли к их созданию армии рабов, каменотесов и художников. Глаз устает от бесконечного сияния ценного мрамора; конных статуй, лесов коринфских колонн, громадных пространств мозаичных мощений, множества картин цветной росписи, эмалей и тяжелого золочения. Поначалу все это предстает перед посетителем как претенциозное собрание имперского блеска; но спустя некоторое время становится заметным и понятным довольно искусный прием в их устройстве, при котором одна большая площадь или система общественных зданий как бы перетекает в другую.

Четыре из них тесно соединяются между собой, тогда как пятая отстоит несколько в стороне. Эта последняя расположена поблизости от северо-восточной границы Старого форума, граничит с Субурой и Эсквилином. Это форум мира, построенный Веспасианом около 75 г. Площадь его относительно невелика, но в центре – впечатляющий храм Мира, украшенный великолепной галереей скульптур и настенных росписей, почти все из которых являются шедеврами древних греков. Эти чудесные произведения искусства украшали ранее Золотой дом Нерона, пока его не разрушил расчетливый Веспасиан. В храме Мира также хранятся драгоценные еврейские трофеи, изображенные на арке Тита, и находятся великолепная библиотека, большой зал для ученых и исследователей, которые время от времени собираются здесь для обмена мнениями.

Форумы Юлия, Августа и Нервы. Каждую из четырех сообщающихся площадей обрамляют расположенные друг за другом строения из блестящего под лучами солнца мрамора. Ближе других к Старому форуму расположен форум Юлия. Юлий Цезарь заплатил 100 млн сестерциев (4 млн долларов) только за землю, на которой сейчас стоит здание, и находящиеся вокруг него строения стоили примерно столько же. В центре форума возвышается большой храм Венеры Праматери, «матери» всего рода Юлиев. В нем временами собирается на свои заседания сенат, а лавки, разместившиеся в портиках вокруг него, считаются самыми изысканными во всем Риме.

Сразу на север от описанного форума Юлия располагался форум Августа. Когда молодой Октавий[239] поклялся отомстить за своего приемного отца его убийцам – Бруту и Кассию, он сделал это в храме Марса Мстителя. Позднее, уже став императором Августом, он блестяще выполнил данный обет. Портики, окружавшие храм, были сделаны из нумидийского[240] мрамора, пол – из разноцветного, на открытом пространстве перед храмом выделялись бронзовая quadriga (колесница, запряженная четверкой лошадей), триумфальные арки и, разумеется, многочисленные статуи – некоторые из драгоценных металлов. Сам же храм Марса Мстителя вполне мог соперничать со всем этим великолепием.

К юго-востоку от форума Августа, смыкаясь с форумом мира, находился небольшой форум Нервы. Создавать эту площадь начал император Домициан, но он умер, не завершив это дело. Форум вскоре закончили, назвав в его честь миролюбивого Нервы. На самом деле площадь эта представляла собой что-то вроде сквозного прохода, протянувшегося из района Субуры, хотя в самом начале располагался небольшой изящный храм Минервы. Здсь же была величественная аллея со статуями обожествленных императоров.

Форум Августа и храм Марса Мстителя: реконструкция

Форум, колонна и библиотека Траяна. Безусловно, самым прекрасным из всех императорских комплексов являлся форум Траяна. Все здания, окружавшие его к моменту нашего воображаемого визита, были относительно новыми. А к северо-западу от форума Августа можно было лицезреть не одиночную территорию, а несколько последовательно располагавшихся площадей.

Чтобы обрести горизонтальную поверхность, необходимую для создания столь большого пространства, пришлось срыть целый уступ Квиринала, углубив поверхность на высоту колонны Траяна (128 футов). Если увиденные ранее форумы просто вызывали удивление, то, попав сюда, вы будете совершенно изумлены. Прежде всего поражает собственно форум Траяна, площадь – огромная, окаймленная величественными портиками, полукруглыми по ее торцам, с возвышающей в центре впечатляющей конной статуей самого императора. Затем вы удивитесь огромной базиликой Ульпия – третьему в городе громадному зданию, предназначенному для судебных заседаний. Базилика распростерлась по всей северо-западной границе форума, имела 300 футов в длину, 185 футов в ширину, а пять линий колонн делили ее на четыре зала, в которых судьи занимались рассмотрением различных дел. Следует признать, что в этом изысканном здании было намного удобнее вести судебные дела, чем в базилике Юлия.

Пройдя сквозь это громадное, но весьма открытое воздуху здание, мы попадаем на вторую, несколько меньшую, площадь, где возвышается одна из главных достопримечательностей Рима – монумент, который будет вызывать восхищение у потомков грядущих эпох, – колонна Траяна. Барельеф, в живописных деталях повествующий о всей истории войны с даками, на котором самым тщательным образом изображены 2500 человеческих фигур, спирально обвивает колонну, начиная с верхней площадки ее пьедестала высотой 18 футов и до самой вершины. Последняя увенчана колоссальной статуей самого Траяна, выполненной из позолоченной бронзы.

Эта колонна, возможно, является самым достойным памятником всей эпохе императорского Рима[241]. Чудо притягательности форумной системы Траяна на этом не заканчивается. К северу и югу от колонны возвышаются два здания довольно скромных размеров. Это Bibliothekae, две общественные библиотеки Траяна, в них хранится самое полное в Риме собрание античных книг (в одной – греческих, в другой – латинских). Значительную часть расположенного прямо напротив колонны и библиотек открытого пространства занимает храм Траяна, где жрецы ежедневно приносят жертвы манам[242] тех, кто погиб в Дакии и Парфии[243].

Система парков Марсова поля: Пантеон. Мы уже успели полюбоваться на все достопримечательные здания и памятники, которые окружают форумы, так что имело бы смысл сделать остановку и перерыв, чтобы все полученные впечатления не перемешались в совершенном беспорядке. Через какое-то время, отдохнув, мы продолжим наше движение в плотной толпе римлян – снова на северо-запад вдоль «Бродвея», мимо больших портиков и лавок, торгующих изысканными товарами, расположенными на Septa Julia. Двигаясь таким образом, мы попадаем на обширную систему парков Марсова поля.

Здесь расположены термы (thermas), общественные бани, а также такие здания, как театр Помпея и цирк Фламиния, о которых мы, возможно, поговорим несколько позже. Сейчас же следует сказать об одном величественном храме, который возвышается здесь, несколько в стороне от центра Рима. Это Пантеон, посвященный Марсу, Венере, божественному Цезарю и всем другим обожествленным деятелям из рода Юлиев; был построен Марком Агриппой, могущественным соратником Августа. Почти сразу же после случившегося в нем пожара император Адриан перестроил его – от фундамента до крыши[244]. Его купол благородных очертаний покрыт золоченой плиткой. Устремленная ввысь ротонда окружена роскошными алтарями, созданными в честь богов, которым посвящен храм. Уже при входе посетитель останавливается, пораженный голубым пятном диаметром 18 футов на высоте 143 футов. Этот проем в куполе, сквозь который солнце и звезды освещают храм уже в течение по крайней мере восемнадцати столетий, делает Пантеон великим строением, которое связывает Рим цезарей с Римом сегодняшних дней.

Ежедневная газета (Acta Diurna). Как Рим узнавал свои новости. Чтобы избежать сложностей, мы, пересекая Forum Romanum, намеренно не стали уделять внимания одной реалии. Однако теперь следует вернуться и поговорить о ней. Мы видели, как перед несколькими большими белыми деревянными щитами, прикрепленными к ряду колонн, собралась толпа людей, яростно жестикулирующих и даже отталкивающих друг друга локтями, чтобы пробиться к тому или другому щиту. Многие из них даже держат в руках таблички для записей и что-то поспешно заносят на них. То и дело в эту толпу втискиваются новые люди, хотя кто-то время от времени покидает ее. Если мы подойдем поближе, то увидим, что большие белые щиты (albums) покрыты искусными письменами. Каждый раз, когда из конторы появляется служащий с новым щитом, толпа, толкаясь и спеша, смещается к нему, а сотни стилусов с новой скоростью начинают скользить по табличкам для письма. Достаточно просто понять возбуждение, которое вызывают эти письмена: они представляют собой новую публикацию Acta Diurna («Ежедневных событий»).

Даже без Acta Diurna город, подобный Риму, все равно имел свой канал получения городских новостей. Существовали профессиональные сплетники, которые всегда становились желанными гостями на обедах у самых различных персон только потому, что они «очень хорошо осведомлены обо всем». Они могли рассказать вам самые последние новости о царе Парфии, новых вождях германских племен, числе легионеров, отправленных на Рейн, о видах на урожай пшеницы в Африке и Египте, а также поведать любую коммерческую информацию. Другой тип всезнаек, правда менее надежных, был известен под названием subrostrani («завсегдатаев Ростры»), поскольку все сведения они черпали из разговоров у подножия Ростры, куда стекались все сплетни и слухи. Эти люди специализировались на слухах о катастрофах, сообщениях о крупных военных поражениях, на известиях о внезапной смерти магистратов и т. д. Особое пристрастие они питали к распространению мерзких слухов об императорах – опасность наказания за распространение подобного придавала самому процессу дополнительную остроту. Однако эти сплетники представляют собой слишком мелкую рыбешку, чтобы правительство как-то преследовало их.

Содержание Acta Diurna. Acta Diurna выпускала государственная контора, так что при публикации официальных сообщений соблюдалась определенная доля ответственности. Редакторы тем не менее позволяли себе добавлять живые анекдоты личного характера, особенно это касалось высшей аристократии. Отношения между сенаторской аристократией, вольноотпущенниками и всадниками в правительственных конторах были далеко не самые лучшие; да и сам Адриан не питал особой любви к отцам-законодателям[245].

Официальные круги поэтому никогда особо и не препятствовали распространению острых слухов про аристократов. Большую их часть приносили государственный архив и гонцы из провинций, но часть таких материалов могла быть добыта только непосредственно путем репортерской деятельности. Во всяком случае, интерес к этой ежедневной газете был огромен. Ее один-единственный экземпляр много раз размножался, и масса новых копий рассылалась состоятельным людям во все края империи. Только спустя месяц после выхода, например, сегодняшнего номер газеты люди где-нибудь в испанской Кордове или сирийской Антиохии смогли бы прочитать эти «свежие» новости, поступившие из Рима.

Из-за ограниченности места, даже при наличии довольно большого числа «белых щитов», Acta Diurna могла использовать в своих публикациях только самый сухой журналистский стиль. Живое итальянское воображение, однако, вполне было способно дополнить его множеством живописных деталей, даже если суть дела тут же затмевалась «туманом» слухов, устных сплетен, которые сразу возникали в среде копиистов в тот же момент, когда вывешивался новый номер газеты. Он вполне обычен, в albums можно было прочесть нечто вроде[246]:

«Известия на десятый день июня. Вчера в городе Риме родилось… мальчиков и… девочек. Столько-то бушелей зерна было выгружено в Эмпориуме. Столько-то голов крупного рогатого скота (приведено также количество и название других товаров) было ввезено в город. В тот же день дворцового раба Митридата было приказано распять за поношение гения-хранителя его хозяина императора. Имперскому казначейству было повелено сумму в… миллионов сестерций, которую, как оказалось, невозможно ссудить под процент, вернуть в общественные фонды. Пожар, разразившийся в инсуле Наста в районе Виминала, был потушен».

Различные заметки и сплетни в газете. В газетных заметках сообщали о незначительных изменениях политики императорского двора, приводили копии важных завещаний, с обязательным упоминанием о завещанной императору доле, информировали, например, о том, что тот или иной всадник застиг жену в непотребной ситуации и развелся с ней, а представитель крупного торгового дома был осужден за растрату, что в базилике Эмилия суд рассмотрел собранные свидетельства о значительном нарушении контракта между двумя импортерами мрамора. Затем следовали эдикты магистратов, списки назначений судейских чиновников и, наконец, весьма осторожный перечень всех свершений императора и сообщения о его возвращении в Рим. Затем приводились довольно полные записи (сделанные, очевидно, ушлыми репортерами) основных высказываний на последних дебатах в сенате, при этом акцентировались моменты аплодисментов и те реплики, которые прерывали речи ораторов.

Но не эти заметки, отражавшие более или менее «официальную» информацию, привлекали внимание сплетников, «жизненные истории людей», которые добавляли сами издатели. Куда интереснее было читать о том, как некий ярый болельщик и обожатель одного колесничего из партии «красных», погибшего во время последних состязаний колесниц, по собственной воле бросился в погребальный костер своего кумира, не в силах пережить его смерть; или же узнать о том, как гражданин города Фьезоле, только что прибывший в Рим, принес в жертву Юпитеру «восемь детей, тридцать шесть внуков и девятнадцать правнуков»[247]. Также издатели никогда не упускали случая поведать о романе между представителем знати и простым человеком – как жена сенатора сбежала с любовником-гладиатором или как некая часто упоминавшаяся леди собиралась выйти замуж за восьмого мужа. И наконец, шли объявления (чаще всего переписываемые) о грядущих спектаклях в театрах и амфитеатрах, гладиаторских играх и гонках колесниц, а также другие данные, дававшие всему Риму возможность делать ставки и планировать свой досуг.

Мода на Acta Diurna – в полном смысле слова предшественницу настоящей газеты допечатной эпохи – была невероятной. Многие изысканные аристократки каждый день рано утром посылали на форум своих рабов или вольноотпущенников, чтобы те принесли домой переписанную ими копию газеты. Опубликованные в ней заметки становились темой для разговоров и обсуждений за тысячами обеденных столов.

Кроме того, эти публикации имели и определенную историческую ценность. После того как очередной выпуск терял свою актуальность, копия его сохранялась в Государственном архиве, и к ней можно было получить доступ много лет спустя. Именно из «подшивок» Acta Diurna Тацит и Светоний узнали многие из тех сведений, которые они привели в своих трудах о первых императорах.

Глава XV

Палатин и дворец цезарей. Правительственные службы, полиция и городское правительство Рима

История Палатина: его покупка Августом. В Риме находился один большой городской квартал, который в политическом отношении являлся самым важным из всех остальных, – это Палатин.

Изначально он представлял собой холм довольно скромной высоты, почти прямоугольный по очертаниям, протяженностью около 1400 футов по боковой стороне. Здесь, согласно древней традиции, находилось первое поселение альбанских[248] пастухов, предводителем которых был Ромул. Холм, окруженный достаточно грубой стеной, известен как самый ранний Рим, который благодаря своим почти квадратным очертаниям часто именовался Rome Quadrata. Время не сохранило различные памятники того периода, такие, например, как дом Ромула, однако некоторые небольшие, но весьма древние храмы – посвященные Виктории, Вириплаке и Орбоне – сохранились посреди окружавшего их искусственного великолепия.

По мере роста республики Палатин стал одним из самых фешенебельных районов города. Общественным лидерам нравилось выходить на крыши своих особняков и любоваться форумом со столь знакомым им зданием сената, раскинувшимся у них под ногами. Здесь были воздвигнуты самые ранние из тех роскошных особняков, в которые аристократия вкладывала свои богатства, захваченные ими в войнах. Марк Скавр[249] поселился в своем претенциозном жилище именно на Палатине, его примеру последовали и Катилина, и Марк Антоний, и Цицерон. Последним, но далеко не самым скромным в этом ряду стал Гортензий Оратор, профессиональный соперник Цицерона, который незадолго до своей смерти в 50 г. до н. э. возвел здесь изысканное жилище. Этот особняк позднее купил Август, когда стал главой правительства и подыскивал себе соответствувшую резиденцию. С тех пор и повелось, что Палатин стал «дворцом» императоров.

Расширение императорских зданий: центральное положение Палатина. Август, который позиционировал себя как всего только «первый гражданин» среди равных ему по положению квиритов, демонстрировавший напускное отвращение ко всем внешним формам монархии, избегал создавать нечто подобное императорскому двору; но по его положению ему полагалось все же иметь большой сенаторский особняк. В дополнение к его частному жилищу рядом с ним появились строения для размещения целого штата секретарей и служащих, с помощью которых он руководил половиной провинций и контролировал армию. Этот штат бюрократов расширялся по мере обретения императором все новых полномочий. Более того, претензии Августа на демократическую простоту были попросту отброшены после всех сумасбродств Калигулы и Нерона.

Таким образом, к комплексу императорских построек на Палатине добавлялось одно здание за другим. Со временем последнее частное жилище на верху холма было обречено на снос, и цезари начали контролировалть каждый дюйм Палатина, сделав его полностью обиталищем императоров, так что слово palace («дворец») на долгие века стало обозначением любого местопребывания высшей власти.

Господствующее положение Палатинского холма. Палатинский холм ниже всех остальных семи холмов, но он воистину являлся средоточием других шести, которые, «как представляется, окружают его, как свита, как будто он – их король». Он так близко был расположен к Капитолию, что безумный Калигула построил мост (давно уже разрушенный), который вел из его дворца прямо в храм Юпитера Капитолийского для того, чтобы император мог «почаще навещать своего друга Юпитера». С крыши дворца открывался великолепный вид: к северу через форум – на скопление крыш на склонах Квиринала, Виминала и Эсквелина; к западу – величественные храмы, красовавшиеся на расстоянии броска камня, к югу – плотно застроенный Авентин, находившийся за громадной пустотой Большого цирка[250]. Если император желал выступить с речью в сенате, принести жертву богам или понаблюдать за гонками колесниц, то Curia, храмы или цирк были у него под рукой; а к северо-востоку, столь же близко, располагался амфитеатр Флавиев (Колизей).

Великолепие строений Палатина. Но и сам Палатин, пожалуй, представлял из себя восхитительнейшее зрелище. Он возвышается над городом на 230 футов – до его верхнего парапета, над которым возносятся еще несколько ярусов арок и этажей, украшенных рядами колонн, которые мраморными основаниями отражают свет солнца и похожи на сокровищницу, сверкавшую позолоченной плиткой. Под лучами утреннего солнца, когда они играют на многочисленных куполах строений, отражаясь в ясную лазурь неба, все это дает не сравнимый ни с чем эффект. Природное основание холма покрыто массивным фундаментом из камня и бетона, на котором покоятся длинные ряды многоарочных строений, в которых располагаются крупные государственные учреждения. Все это венчают столь же длинные леса колонн, поддерживающих целый комплекс остроконечных крыш, не только крытых золоченой плиткой, но и окруженных целым легионом тоже золоченых или богато тонированных бронзовых статуй. То тут, то там видны пятна зелени и листвы, представляющие собой сады и парки, созданные для властелинов мира.

Эффект от всей этой массы строений был ошеломляющим. Глаз уставал от зрелища разбросанных повсюду портиков, стройных монолитов, колоссальных статуй и квадриг. Эффект восприятия усиливался еще использованием большого числа обширных навесов (защищавших от прямых лучей солнца почти все открытые пространства и окна), причем окрашенных в яркие цвета, среди которых самым заметным являлся императорский пурпур. Во всемирной истории никогда не было ничего подобного Палатину.

Наиболее известные строения Палатина: громадная выставка предметов искусства. К этой обширной резиденции Цезарей – целому комплексу строений – можно было добраться (довольно свободно) по множеству наклонных пандусов или лестниц со всех четырех сторон. Толпы рабов, плебеев и аристократов непрерывно входили и выходили из резиденции, хотя у каждого из ее входов стоит по паре солдат преторианской гвардии, небрежно опершись на свои копья. Пожалуй, проще всего попасть на Палатин по Clivus Victotiae (лестнице Виктории), которая ведет вверх, начинаясь у одной из оконечностей Старого форума, поблизости от храма Весты. Найти дорогу на самом Палатине – куда более трудная задача: он представляет собой путаницу зданий, без исключения великолепных, но часто примыкающих одно к другому без какой-либо системы. Август значительно расширил старый дворец Гортензия, пристроив, кстати, к нему претенциозный храм Аполлона. Тиберий, следующий император, добавил к дворцу новое крыло, Domus Tiberiana, почти удвоив площадь прежнего строения. Калигула построил еще больше новых зданий. Сквозь века пройдет предание о том, что Cryptoporticus, извилистая подземная галерея, соединит основной дворец с той его частью, где доблестный трибун Херея нанес удар и сразил безумного деспота 24 января 41 г., что стало большой удачей для всего мира. Нерон добавил новые крылья и строения, некоторые из которых пришлось перестраивать сразу после случившегося большого пожара. Наконец, Домициан возвел новые просторные залы, термы, банкетные помещения и правительственные конторы. А в то время, о котором мы говорим, Палатин практически полностью был закончен; Траян и Адриан лишь устанавливали где только возможно свои статуи, так же поступали и большинство последующих императоров[251].

Мы не станем изучать все эти строения столь обширного комплекса. Вполне достаточно понять, что в нем один роскошный двор или фасад сменяется другим, столь же или еще более роскошным; что каждый зал и вестибюль поражает роскошью своего блеска; что полосчатый мрамор, порфиры, изысканные барельефы и чрезмерная позолота множатся до тех пределов, что начинают становиться обыденностью. Все самое изощренное и изысканное в искусстве, похоже, сосредоточилось в эту эпоху вокруг Палатина. На своем мощном основании и арочных террасах к небу возносились самые значительные здания в этом мире, где внутренние помещения, даже каморки для рабов и комнаты с постоянно работавших клерков, были украшены тонкой работы фресками и чудесными барельефами.

Триклиний и тронный зал Домициана. Как и положено некоторым особым пространствам и покоям, они соответствуют определению, данному им подобострастными придворными поэтами: «олимпийские» – и это было самое скромное слово, которое они смогли найти. Возьмем, например, крытые галереи Домициана. С внутренней стороны на всем протяжении своей изрядной длины они были облицованы мрамором, полированным столь искусно, что он сиял подобно зеркалу. И кому какое дело до того, что главным поводом для использования такого приема стало желание подозрительного тирана иметь пространство для прогулок, где никто бы не смог подобраться к нему сзади незамеченным? Результат же оказался поистине великолепным. Но давайте пройдем дальше, войдем в сам дом Домициана и посетим громадный банкетный зал, триклиний. «Сами боги могли бы вкушать здесь свой нектар!» – в свое время воскликнул восхищенный увиденным здесь Марциал. Роскошный проход ведет от богато украшенного перистильного двора площадью более чем 10 тыс. квадратных футов в банкетный зал. Само помещение триклиния не чрезмерно велико, но устроено таким образом, чтобы три стола (каждый для девяти гостей) могли быть расположены вдоль стен, тогда как третий из них, прямо напротив входа, был предназначен для самого императора и его почетных гостей. Обедать в нем могут одновременно двадцать семь сановников. На каждой из сторон триклиния – пять больших окон, отделенных друг от друга массивными колоннами из красного гранита.

Когда гости императора расположатся на своих шелковых подушках, они могут видеть между колоннами другой двор, где ласкает слух легкий плеск воды из фонтана – она стекает невысокими каскадами по ступеням из мрамора, между зеленой листвой и цветами. Возможно, строгие ценители прекрасного почувствуют, что чересчур большое число украшений утяжеляет фонтан и зал, что некоторым барельефам и настенным росписям не хватает вкуса, но эффект от сияния мрамора, блеска позолоты и обилия резьбы на высоком купольном своде приводит в неописуемый восторг придворных стихоплетов.

Столь же впечатляющ и тронный зал, построенный Домицианом. Правда, именуется он таблинием, как в каком-нибудь скромном жилище, но в действительности используется для больших государственных приемов. Он представляет собой зал впечатляющих размеров. Вы входите в него, минуя почетную стражу, и оказываетесь в просторном помещении, у противоположной стены которого имеется ниша, в которой на позолоченном возвышении сидит цезарь август в курульном кресле, каждая деталь которого воспроизводит соответствующую деталь трона великого царя Парфии. Стены зала облицованы чрезвычайно дорогостоящим мрамором, а по его периметру расположены двадцать восемь коринфских колонн весьма искусной работы. В восьми больших нишах расположено столько же колоссальных статуй, высеченных из несокрушимого базальта, среди которых, в частности, стоит упомянуть изваяния Геркулеса и Вакха. По обе стороны от входной двери возвышаются две огромные колонны из giallo antico (мрамора темно-желтого цвета, отливающего розовым), привезенные из Нумидии. При входе в зал гость ступает на большую пластину белого мрамора, доставленную из Греции.

Словами невозможно описать эти грандиозные, подавляющие своей роскошью дворы, залы и апартаменты. Мы не будем останавливаться на таких деталях, как особый ипподром и чудесные сады, отведенные для императорских развлечений и отдыха, лучше сосредоточимся на той жизни, которая обычно кипит в самом знаменитом квартале.

Рои гражданских чиновников постоянно на Палатине. Вся жизнь здесь вращается вокруг императора. Римом пока еще не управляет бесстыдный деспотизм, хотя все же трудно назвать что-то такое, чего мог пожелать и получить царь Древнего Вавилона и чего не мог бы Princeps et Imperator, возжелай он этого всем своим сердцем, хотя, бесспорно, определенные ограничения и благопристойность делают этот абсолютизм терпимым, если он не достигает уровня Нерона или Домициана.

Тысячи человек, которые живут на Палатине или работают здесь, заняты только в императорском дворе или на императорской гражданской службе. Поскольку Адриан (несмотря на недовольное ворчание его италийских подданных) все еще отсутствует в Риме, церемониальная деятельность его двора практически замерла. Немногие из родственников императора живут в золоченых жилищах в том или другом крыле его дворца, но, помимо этих оставшихся, там обитает целая армия независимых рабов и еще больше – вольноотпущенников, выполняющих при дворе функции личных слуг, поваров, официантов, музыкантов, камергеров и других, менее ответственных служителей, которые теперь обречены есть, метать кости и чесать языками в почти полном безделье.

Ныне, как и всегда, здесь, на Палатине, расположены канцелярии императорских гражданских служб, которые, действуя по заведенному порядку, рассылают свои указания в самые отдаленные уголки империи – в Дакию, Сирию или Британию. Префект претория[252] в качестве верховного судьи для доброй половины императорских провинций ежедневно собирает свой верховный суд. Четыре императорских министра – финансов, прошений и официальной переписки (один из них ведает греческими провинциями, другой – латинскими) – управляют своим обширным персоналом подчиненных. Старшие прокураторы (суперинтенденты) громадных императорских поместий тоже получают доклады «с мест» и обеспечивают соблюдение интересов своего хозяина. Точно так же обстоит дело и со всем остальным штатом высших управленцев.

Мощная административная машина, отточенная практичным римским гением, работает постоянно – и столь устойчиво, что в царствование очень плохих императоров, даже при Нероне, она продолжала функционировать годами, не привнося какого-либо урона в управление миллионами подданных империи. Даже тираны понимали и принимали такое положение, сберегали свои жестокости для аристократии и воздерживались от бестактного вмешательства в деятельность министерств, вместо чего им позволялось не отказывать себе в порочных личных удовольствиях[253].

Император как центр жизни высшего общества. Мы не осмелимся вторгаться в эти высшие политические вопросы, но социальная жизнь дворца не может быть так просто проигнорирована. Уже императорские вольноотпущенники занимаются планированием больших приемов и государственных банкетов, которые Адриан должен дать вскоре после своего возвращения. В половине атриев Рима мужчины и женщины с завидной энергией обсуждают один и тот же вопрос: «Когда цезарь вернется, обзаведется ли он новыми друзьями и даст ли отставку своим старым знакомым?»

Уже ходят слухи, что некоторые вольноотпущенники (предположительно доверенные наперсники своего господина) получили крупные взятки с тем, чтобы побудить Dominus (так положено этикетом именовать верноподданным своего правителя) вернуть свое расположение некоему Юалию, неосторожному сенатору, которого во время своего последнего пребывания в Риме Адриан повелел исключить из списков гостей на своих личных приемах.

Рим живет слухами, но нигде не крутится так много слухов, как вокруг Палатина, который всегда пребывает в курсе того, что сделано и сказано императором, а также каково его здоровье. «Дым» слухов от слуг, парикмахеров и прислужников за столом Августа часто можно купить за полновесные ауреи. Уважающие себя монархи преследуют разносчиков сплетен без всякой жалости, но последних крайне редко удается схватить в момент передачи слуха[254]. Каждый император знает, что он постоянно является жертвой оскорбительной болтовни.

Друзья цезаря. Но общение императора не ограничивалось дворцовыми слугами; он также не посвящал все свое время совещаниям с министрами. Будучи римлянином среди римлян, он проводил значительную его часть с теми, кого называли «друзьями цезаря».

Быть в числе друзей цезаря – Amicus Caesaris, иметь право встречаться как равный с тем, кого почитали богом во всех восточных провинциях, кто считался сыном божества (в случае с Адрианом – приемным), «божественного Траяна», чьему «божественному гению» (духу-хранителю) возносили молитвы и воскурения в каждом правительственном здании, – подобная честь была совершенно ослепительной в своем блеске. Каждый император подразделял своих «друзей» на два класса. В число «друзей первого класса» входили ближайшие помощники, министры и генералы, имевшие постоянный доступ в его кабинет, некоторые совершенно определенные члены сената, кое-кто из ближайших родственников и немногие близкие ему по духу люди – поэты, философы (при великих императорах), жокеи, игроки и распутники (при императорах плохих). Куда более длинный список «друзей второго класса» включал всех остальных членов сената, многих из наиболее достойных всадников и даже небольшое количество плебеев, которых цезарь пожелал наделить подобной честью.

«Друзьям первого класса», правда, приходилось расплачиваться за свою славу достаточно тяжелой обязанностью – появляться во дворце каждое утро еще до рассвета и приветствовать повелителя мира, пока тот сидел в постели и его одевали слуги[255]. В ходе этой церемонии обсуждались и многие государственные дела, но личные приветствия монарха совершались лишь во время пребывания последнего в своей резиденции. Порой только для того, чтобы не доставлять своим министрам-подагрикам тяжелых для них неудобств, император намеренно проводил ночь не во дворце, избегая утренней церемонии.

Аудиенции у императора. После того как император после соответствующей церемонии облачался в надлежащий наряд и, поговорив со своими ближайшими друзьями, иногда скреплял своей печатью наиболее важные указы, он был готов дать утреннюю аудиенцию. Полная когорта (1 тыс. человек) преторианской гвардии всегда несла караул во дворце, а отряд из ее состава без оружия, но в великолепных парадных одеждах стоял у входа в зал для аудиенций. Как правило, туда имели доступ только мужчины[256]. В период правления особо дурных или излишне подозрительных императоров, подобных Клавдию, соблюдался унизительный обычай – обыскивать на предмет оружия каждого посетителя перед доступом в зал (вне зависимости от его положения); но, в конце концов, начиная с императора Нервы, от подобной мерзости отказались.

На просторном дворе перед помещением для аудиенции каждое утро несколько дюжин сенаторов спускались из своих паланкинов. Порой ожидание – пока откроются двери зала – затягивалось так, что прибывшие для аудиенции успевали решить между собой свои деловые вопросы, а то и позволяли себе пофилософствовать. «Друзья второго класса» не обязаны были представать перед своим владыкой каждое утро, однако не попадаться ему на глаза достаточно часто считалось серьезной ошибкой.

Общественный крах в случае императорской немилости. Этот процесс весьма напоминает ситуацию, в которую несколько ранее, но в тот же день попал один клиент в доме хозяина-аристократа. Так, группа роскошно одетых «служителей доступа» (admissionales) стояла у входа в помещение для аудиенций, тщательно оглядывая каждого намеревающегося предстать перед императором. Помимо обычных «друзей» они также часто пропускали в зал и кое-кого из высокопоставленных посетителей из дальних районов империи, особенно членов тех провинциальных посольств, которые всегда пребывали в Риме, стараясь улучить момент, чтобы уговорить императора посетить их края или поднести ему какую-либо общественную петицию.

В тот день, когда Адриан давал аудиенцию перед тем, как покинуть Рим, наш друг Кальв ждал приема, чтобы попрощаться с императором, и стал невольным свидетелем неприглядного случая. Когда открылись двери приемного зала, в них первым захотел пройти один довольно разгульный и не отличавшийся достойным поведением молодой человек по имени Кальвисий. Но в этот момент императорский вольноотпущенник остановил его, взяв за локоть, и объявил: «Вам более не позволено посещать дворец». Кальвисий от неожиданности отпрянул назад, сраженный этой катастрофой. Пожалуй, он не был бы так огорошен, потеряй он половину своего состояния.

В еще худшем положении оказался уже упоминавшийся Юалий, который, по слухам, стал посмешищем в качестве художественного критика, перебрав вина в присутствии Адриана на званом ужине. Он позволил себе в этом состоянии войти в триклиний и приветствовать императорское место. «Ave, Caesar!» – нахально произнес он, надеясь, что его бестактность останется незамеченной. «Vale, Jallie!» («До свидания, Юалий!») – ответил монарх, отвернувшись от него. Это оскорбление было нанесено в присутствии по крайней мере пяти десятков сплетников, и в тот же вечер об этом случае уже знал весь Рим. При другом императоре, не столь снисходительном, жизнь Юалия оказалась бы в серьезной опасности, а тогда он потерпел просто общественный крах: перед ним закрылись двери всех аристократических домов, а его ни в чем не повинные жена и дети разделили обрушившийся на него остракизм. Теперь его единственной надеждой оставалось то, что по возвращении император простит его и на его приветствие дружелюбно ответит: «Ave!» Тогда бедный сенатор снова мог бы ходить в обществе с высоко поднятой головой.

Огромное значение императорского расположения. Кальв, наоборот, после этой частной аудиенции шел домой, словно на крыльях летел. Император ответил на его приветствие, назвав его «Мой дорогой Кальв»; затем спросил: «А как поживают твоя Грация и мальчики?» и добавил: «Как ты думаешь, фракиец Галлинас будет на арене хорошим противником сирийцу?» Разговор он закончил мудрым советом: «Сегодня утренний холод чувствуется крепче, если только не одеться потеплее»[257].

Когда Кальв вышел из зала для аудиенций, вокруг него столпились все его друзья, поздравляя его с «поразительной благосклонностью императора» и давая ему понять, что он через несколько лет обязательно станет консулом, а затем и императорским легатом в крупной провинции. Ему с трудом удалось убедить их, что он не получил никакой частной информации относительно границ поселений в Парфии и условий, предложенных вождям квадов[258]. При императорском дворе все выражения лица императора и его настроение изучались не менее тщательно, чем погодные признаки: «Хмурился ли он или выглядел довольным, когда упоминали о том и об этом?», «Подставил ли он свою щеку для поцелуя такому-то экс-консулу?», «Пригласил ли он руководителей делегации из провинции Азия на ужин?», «Потупил ли он мрачно свой взгляд, когда ему сказали, что дело N. завтра будет рассматриваться в сенате?». Нет ничего удивительного в том, что императоры-тираны легко позволяли убедить себя в том, что они боги, спустившиеся на землю, но порой и добрым монархам приходилось упорно бороться с тем, чтобы их не обожествляли при жизни!

Адриан пока еще не возвратился в Рим, так что его «друзья первого класса», как и «второго», возможно, были даже рады, что им пока не приходилось играть роль клиентов по отношению к нему. Ведь если дни кровавой тирании, похоже, и миновали, то судьба бедняги Юалия вполне могла постигнуть любого из них[259]. Но хотя просторный зал для аудиенций пока пустовал – в него заглядывают только любопытные зеваки, – на Палатин все же пришло много посетителей, чтобы решить деловые вопросы с имперскими министрами или побывать в огромных конторах префекта города (praefectus Urbi), который, по существу, является мэром Рима.

Городское правительство Рима: префект города. Самым большим грехом почившей Республики было то, что она позволила Риму расти до тех пор, пока он не стал громадной столицей государства, но не снабдила его приличными полицейскими силами, пожарной службой или другими эффективными средствами для обеспечения закона, порядка и общественной безопасности. Прежние aedils были людьми, перегруженными своими обязанностями, с нечеткими полномочиями, небольшим числом подчиненных и значительными политическими интересами. В дни Цицерона серьезные пожары, крупные уличные беспорядки и страшные преступления происходили почти ежедневно. С целью самозащиты многие известные люди были вынуждены вооружать своих рабов и использовать их как охранников, а то и нанимать для этого группы вооруженных гладиаторов. Август покончил со всем этим. Благодаря ему Рим обзавелся профессиональной полицией и стал одним из самых хорошо охраняемых городов в мире.

Прежние эдилы[260] значительно пополнили и в значительной степени заменили корпус государственных служащих, которых назначал и сменял лично император. Они подчинялись его «светлости» префекту города. На должность префекта назначался всегда сенатор, который в прошлом был консулом, часто с опытом управления крупной провинцией. Подобное назначение всегда являлось высшей гражданской почестью со стороны цезаря – обычно ее жаловали одному из честных и опытных ветеранов-аристократов. Также префект должен был иметь военный опыт, поскольку он являлся и офицером. Под его командованием состояла «городская когорта» – постоянный вооруженный гарнизон Рима, четыре когорты особо надежных войск, по тысяче человек в каждой, всегда готовых оказать помощь обычной полиции в подавлении уличных беспорядков.

Префект города нес ответственность за сохранение общего порядка в столице, обязан был не только карать зло, но и предпринимать меры по его предотвращению, то есть раскрывать незаконные общества и сборища, такие как собиравшиеся в катакомбах «разогнанные» христиане. Вместе с другими магистратами он также принимал меры для снижения цен на продовольствие. В дополнение ко всему он еще являлся верховным судьей по всем случаям происходивших в окрестностях Рима восстаний, если только они не подлежали юрисдикции других судов. Кроме того, префект и его заместители рассматривали случаи ростовщичества под неумеренные проценты, злоупотребления правами опекунов, неповиновения детей родительской воле и неуважения, выказывавшегося вольноотпущенниками своим патронам, а также все серьезные уголовные правонарушения. Менее значительные нарушения были в компетенции префекта стражи.

Муниципальные руководители и смотрители (curatores). Выполнять свои функции префекту города помогали несколько высших руководителей и смотрителей из числа сенаторов, имевших статус преторианцев. Два «смотрителя общественных работ», как следует из названия их должностей, были обязаны наблюдать за муниципальными строениями и особенно за храмами, а также за находившимся в них значительными пожертвованиями и вкладами. Префект по снабжению зерном (praefectus annonae) – это магистрат, которого ввиду важности выполняемых им функций выбирали на тех условиях, что и префекта города.

Помимо сети агентов, занимавшихся сбором зерна в провинциях, особого заместителя в Остии, «официального замерщика веса зерна», «хранителей хлебных амбаров» (horrearii) и большого числа чиновников и грузчиков, все городские булочники также находились под контролем praefectus annonae. Он также председательствовал при судебных разборах всех случаев уголовных и гражданских дел, в которых фигурировали поставки продовольствия в Рим. Что касается Тибра, то он так часто размывал дамбы и затапливал нижний город, что пришлось учредить особую комиссию из пяти сенаторов («смотрители Тибра, речных дамб и канализации»), которая постоянно инспектировала сточные канавы и городскую канализационную систему.

Превосходное водоснабжение Рима. Имелась в городе и особая комиссия, главная задача которой была отражена в ее названии – «Смотрители водоснабжения». В нее входили старший смотритель и два его помощника, а поскольку порученная им задача требовала профессиональных знаний на уровне экспертов, то и набирались они не из сенаторов, а из императорских вольноотпущенников или всадников. Их работа – ни в коем случае не синекура. Римляне по праву гордились великолепным водоснабжением имперской столицы. Еще во времена Августа географ Страбон[261] упрекал своих соотечественников – греков в том, что хотя они по праву были высокого мнения о достижениях своих городов в области изящных искусств, но Рим полностью превзошел их по системе водоснабжения, мощению улиц и функционированию городской канализации. Говоря о последней, он с восхищением отмечал, что она «проходит под городом сквозь арки, вытесанные из камня, и столь велика, что в некоторых частях по ней могла бы проехать телега с сеном!»

В годы правления Адриана акведуки, доставлявшие воду в город, стали поистине совершенными. К сожалению, у нас нет времени, чтобы отправиться в Кампанью или к более далеким холмам и понаблюдать, как лишь под влиянием земного тяготения и без всяких насосных станций «обильные водные потоки преодолевают значительные расстояния, несмотря на многочисленные препятствия вроде гор, низин или протяженных понижений местности, порой скрываясь в широких подземных туннелях, а затем продолжая свой путь над поверхностью почвы, поддерживаемые рядами высоких арок, остатки которых [по прошествии лет] все еще можно видеть на равнинах Кампаньи» [Ланчиани[262] ].

В античные времена было трудно изготавливать очень длинные железные трубы, способные выдерживать довольно высокое давление воды на значительных расстояниях; по этой причине римские инженеры предпочитали транспортировать воду по открытым желобам, облицованным уплотненным цементом и проходившим через открытые пространства посредством целых серий арок. Кроме того, в большинстве источников хорошей воды поблизости от Рима имелись примеси кальция, и было гораздо проще чистить от осадка длинные желоба, чем подземные трубопроводы.

Большие акведуки. Когда мы пытаемся понять систему водоснабжения Рима, нам бросаются в глаза ошеломительные цифры относительно крупных акведуков, из которых постоянно использовались девять. Самым старым из них являлся Aqua Appia, построенный в 312 г. до н. э. по инициативе упрямого старого цензора Аппия Клавдия[263]. Этот акведук начали было строить всего лишь в 11 милях от города, совсем рядом с его подземным основанием. Однако оказалось, что объем воды найденных там источников недостаточен для снабжения города, тогда его строителям пришлось продлить его гораздо дальше, вплоть до холмов, где были обнаружены подходящие источники. Более крупные по размерам новые акведуки также покоились на арках; например, Aqua Julia, построенный при Агриппе в 33 г., протянулся на 15,5 мили, 6,5 из которых он проходил по аркам; тогда как Aqua Claudia, построенный около 40 г., имел в длину не менее 46 миль, 9,5 из которых так же проходили поднятыми над землей. Более старое сооружение – Aqua Marcia и чуть поновее – Aqua Anio Novus (забирал воду из реки Аниене) были лишь немногим короче уже упомянутых акведуков как по общей длине, так и по длине их проходящих по аркам секциям.

Попадая в город, эти громадные объемы воды распределялись по схемам, разработанным могущественным Агриппой по самой что ни на есть научной методике. Существовало 700 общественных бассейнов и 500 фонтанов, снабжавшихся водой из 130 распределительных резервуаров. Лишь самые бедные и самые высокие жилые дома были лишены снабжения такой водой (чистой, гигиенической и в изобильных количествах), о которой другие города могли лишь мечтать едва ли не до самого ХХ в.

Система городской полиции, созданная Августом. Столь же важным шагом, как и великолепное водоснабжение города, стало создание надежной системы городской полиции, инициированное Августом. Этим был наконец положен предел ужасным уличным бунтам и даже частным войнам времен поздней Республики – тогда неунывавшие и отчаянные Милон[264] и Клодий разыгрывали из себя «Гектора и Ахиллеса улиц», – да и обычная уголовная преступность стала относительно редкой.

Город был разделен на 14 «округов» (regiones), которые, в свою очередь, на 262 «мест» (vici), распределенных между «округами». Каждое «место» теоретически представляло собой религиозную общину. В нем имелись свой собственный aedicule (небольшой храм, молельня) с двумя ларами – хранителями окрестностей, да еще неизбежная статуя гения – хранителя императора. Каждым «местом» ведали два особых смотрителя (обычно из зажиточных купцов, избиравшихся их бывшими сотоварищами), носивших особую одежду, которая делала эту службу привлекательной. Их главной официальной обязанностью было хранить священные обряды в центральном храме и помогать в составлении переписных листов, но они также являлись чем-то вроде местных арбитров по мелким спорам и хранителей спокойствия – помогали полиции и следили за общим порядком в своем «месте».

Полицейские-пожарные на вахте. Однако подлинная безопасность жителей Рима не могла быть обеспечена подобными непрофессиональными охранниками. Август прекрасно понимал необходимость эффективных полицейских сил, которые должны были существовать наряду с куда более серьезно вооруженным гарнизоном; помимо этого он хотел предохранить столицу от ужасных и постоянно возникавших пожаров. В результате его новые vigiles (охранники) стали некой комбинацией полицейских и пожарных. Четырнадцать «округов» Рима объединили по два – в семь полицейских районов, в каждом из них были образованы постоянный полицейский участок (excubitorium) и два подчиненных ему дома охранников.

В каждом полицейском районе несла службу отдельная когорта вигилов численностью около 1 тыс. сильных мужчин, так что во всем Риме порядок охраняли около 7 тыс. «стражников». Эти вигилы отнюдь не реальные солдаты и не почтенные легионеры; они набирались почти целиком из вольноотпущенников. Однако после определенного периода непорочной службы их могли перевести в состав армии. Хотя и во время своей службы вигилы подчинялись строгой дисциплине, были сведены в центурии, каждой из которых командовал центурион, а во главе всей когорты стоял трибун. Они были снабжены различным оборудованием для чрезвычайных ситуаций, хотя уличные толпы и посмеивались над их противопожарными аппаратами, с которыми вигилам приходилось довольно часто мчаться по улицам – с баграми, лестницами, топорами, примитивными ручными насосами и конечно же со множеством ведер.

Часто благодаря быстроте, дисциплине и отваге этих «стражников» пресекались очень опасные пожары, а крик «Ведерники» идут!» всегда заставлял разбегаться шайки воров или отчаянных драчунов.

Сменившись с дежурства, сидя в своих самых разных полицейских участках, вигилы порой от безделья выцарапывали на стенах[265] самые разнообразные надписи, которые живо повествуют нам о том, что их служба мало чем отличалась от работы их коллег во все времена. Ночью эти «ведерники» небольшими группами патрулировали улицы, держа в руках фонари, в которых горело масло, заглядывали в самые темные уголки и обшаривали все здания в поисках начинавшегося пожара.

В каждом полицейском участке имелась довольно приличных размеров закрывавшаяся снаружи камера, которую отнюдь не жаловали ее несчастные обитатели, а также служил профессиональный палач-дознаватель (questionarius), который умел вытягивать признания из рабов и других непривилегированных заключенных, не применяя утомительных процессов «третьей степени». Дела по мелким правонарушениям решались судом начальника стражей или его заместителями в тех же полицейских участках; за более серьезные преступления предполагаемые преступники направлялись в центральную тюрьму или выпускались под залог до формального разбирательства дела судом префекта города.

Префект стражи (praefectus vigilum), глава этой весьма важной организации, в действительности был самым важным муниципальным служащим, лишь несколько уступая префекту города. Поскольку ему приходилось иметь дело с весьма омерзительными преступлениями, он был не напыщенным сенатором, а всего лишь всадником; тем не менее весьма уважаемым и почитаемым человеком. Его заместитель пользовался почти таким же уважением жителей города. Весь же состав вигилов, хотя довольно часто и подвергался критике и насмешкам, все же представлял собой весьма действенную силу, чья преданность делу и энергия позволяли защищать жизни и собственность жителей Рима намного лучше, чем это делалось в большинстве крупных городов во все времена.

Итак, бросив взгляд на местное управление столичным сообществом, численностью около 1,5 млн человек, мы покидаем Палатин. Теперь нам предоставляется новая возможность – побывать в преторианском лагере.

Глава XVI

Преторианский лагерь. Имперская военная машина

Армия – подлинная владычица Римской империи. Римляне, помимо всего прочего, были военным народом. Их значительные способности как разработчиков законов, администраторов, распространителей цивилизации по всей Западной Европе остались бы втуне, если бы их легионы не смогли устоять против Ганнибала[266], Митридата[267], Верцингеторикса[268]. Более того, вся власть цезарей была главным образом их властью как военных командующих. Стоило армии взбунтоваться, и сенат, плебеи и жители провинций посменяли бы свою преданность столь резко, что принцепс, «первый гражданин», мог стать никем.

Каждый из императоров прекрасно знал это, в их исторической памяти присутствовали 68 и 69 гг., когда сначала восстание в Галлии, а затем мятеж преторианцев в Риме свергли Нерона и возвели на престол Гальба, затем второй мятеж преторианцев поднял вверх Отона. Вскоре после этого в результате восстания рейнских легионов во главе империи оказался Вителлий, а затем контрмятеж дунайских и сирийских легионов завершился императорством Веспасиана. Все это бессильно наблюдало гражданское население империи и решительно разорялось, тогда как небольшие кучки профессиональных фехтовальщиков решали судьбы империи. Императоры также помнили, как еще позднее, после убийства Домициана, преторианцы (которых этот деспот опекал и подкупал) заставили его преемника Нерву покарать тех заговорщиков, которые возвели последнего на трон.

Адриан, в свою очередь, когда умер его родственник Траян (в 117 г.), позволил себе сразу быть «провозглашенным» императором солдатами на Востоке, где он тогда находился (что очень свойственно для весьма «преданного конституции» правителя). Затем он с продуманной скромностью написал сенату, что просит отцов-законодателей «извинить» инициативу армии и утвердить их действия по провозглашению его императором. Каждый сенатор прекрасно понимал, что если он открыто станет возражать, не пожелав подтвердить выбора легионов, то их меч вскорости может опуститься на его шею. Короче, армия стала высшим органом власти в Римской империи. Позднее император Септимий Север около 210 г. дал своим сыновьям ужасно тупой и эффективный совет: «Обогати свою армию, и тогда ты можешь делать, что тебе угодно».

Армия держится строгой дисциплиной и сосредоточена на границах. Тем не менее в описываемое нами время армия держалась в строгой узде. Траян и Адриан подачками и строгостью смогли восстановить в ней жесткую дисциплину. Римский мир привольно жил своей жизнью и нормально существовал внутри удерживаемых легионами пограничных барьеров империи, за которыми царил хаос варварской активности, никак не влиявший на Рим. Более того, эта армия, даже будучи очень грозной, несомненно, была мала. Она дислоцировалась главным образом вдоль северных и восточных границ империи, при этом в самом Риме имелись значительный гарнизон и охранный корпус.

При рассмотрении дислокации армии оказалось, что большинство провинций были абсолютно лишены регулярных воинских формирований, кроме, может быть, тех, что следовали через их территорию к месту постоянной дислокации. Губернаторам провинций требовались только надежные полицейские силы для арестов бандитов и бунтовщиков. С подавлением восстания евреев практически закончились сколько-нибудь серьезные попытки свергнуть власть Рима, и провинции подчинялись Риму не просто из страха, а потому, что они были связаны с имперским режимом значительными культурными и экономическими интересами. На улицах самого Рима – благодаря присутствию императорской гвардии – можно было часто увидеть солдат, но во многих других крупных городах империи они появлялись относительно редко. Воины несли службу на границах, и их офицеры прекрасно знали, насколько падал боевой дух солдат, когда личный состав войск нес гарнизонную службу в городах.

Когда Август положил к своим ногам весь мир, то обнаружил, что он со всех сторон окружен армиями, которые требовали неимоверно много денег и были готовы взбунтоваться против него. Поэтому он очень быстро сократил легионы – с сорока пяти до восемнадцати. Это число оказалось слишком малым, и к концу его правления количество легионов возросло до двадцати пяти, затем, при его преемниках, оно мало-помалу увеличилось до тридцати; и в течение долгого времени оставалось на этом уровне[269]. Легионеры являлись регулярными фронтовыми солдатами, на строго определенной тактике боя которых покоилась безопасность всей цивилизации. Однако в самом Риме не были расквартированы регулярные войска. Вместо них в Риме имелся великолепный и высокомерный охранный корпус – преторианцы.

Преторианская гвардия императоров. Преторианская гвардия была преемницей старых praetoriani, особо отобранных воинов, которые охраняли преториум (место проживания генерала или его палатку) в армиях былой Республики. Но новые императоры получили право на гораздо большую и постоянную охрану, они также желали всегда иметь надежные воинские части в Риме или поблизости от него для предотвращения возможных восстаний. Поэтому Август и сформировал девять «преторианских когорт», хотя и держал непосредственно в Риме только три из них. Однако его преемник Тиберий бесстыдно сконцентрировал их в столице и построил для них громадный лагерь за Виминальским холмом, на северо-восточной окраине.

Здесь они и остались, будучи ужасным орудием цезарей. Скрывая свое потаенное знание, каждый сенатор прекрасно знал и носил в своем сердце одно: «Если сенат вздумает бросить вызов императору, преторианцы могут и разогнать всю курию!» Пока преторианцы были покорны императору, тот мог не слишком волноваться, получая донесения о восстаниях в провинциях. Если же вдруг преторианцы оставят его, ему лучше, по примеру Нерона, исчезнуть как можно дальше, чтобы покончить самоубийством.

На преторианских гвардейцев с ревностью смотрели фронтовые легионеры, порой между ними даже случались стычки. Однако благодаря положению преторианцев в столице империи их мощь была огромной. Даже рядовые преторианцы обычно шествовали по ее улицам с очень важным видом – разве не они возводят императоров на трон и свергают их? И если армия воистину управляла империей, то преторианцы проделали немало, чтобы управлять волей армии.

Префект претория и преторианский лагерь. Так сложились обстоятельства, что существовал один из высших постов в государстве, кандидата для занятия которого цезари всегда подыскивали с особым тщанием, гораздо более разборчиво, чем для других постов, – это был praetorian praefect. Этому генералу предстояло обеспечивать военную эффективность корпуса и преданность его личного состава. Если это был коварный, не боявшийся крови человек, он мог сам воцариться на троне империи (как это произошло с префектом при Тиберии Сеяном[270]); если же он представлял собой просто преданного компетентного офицера, то его функции значительно превышают те, что выполняли другие гражданские служащие.

Достаточно любопытно, что с некоторых пор императоры обычно поручали префекту претория выслушивать «законные воззвания» от половины провинций империи. Исходя из этого стало вполне логично назначать командовать преторием двух префектов, обладавших номинально равной властью, но при этом один из них чаще всего был опытным юристом, другой же имел обширный опыт управления воинскими подразделениями. Дополнительно такое решение затрудняло возможный бунт преторианцев – каждый из префектов неизбежно присматривал за своим коллегой.

Поскольку император в рассматриваемый нами период покинул Рим, вместе с ним отправилось и подразделение гвардии, однако, поскольку на границах царил мир, не было необходимости (как в случае крупной войны) отправлять всех преторианцев из столицы для усиления пограничных легионов. Поэтому преторианцы несли службу, как обычно: одна когорта – на Палатине, все остальные – в казармах в своем большом лагере.

Casta Praetoria[271] нечто большее, чем просто военный городок; по сути это настоящая крепость, которую можно было взять лишь в результате яростного штурма. Мы входим в нее через центральные ворота (Porta Praetoria), которые обращены к городу точно с запада. Высокая стена, сложенная из камня и кирпича, скрепленных бетоном, и увенчанная зубцами, окружает прямоугольное пространство около 1400 футов в ширину и 1100 футов в глубину. Еще несколько ворот, ведущих в лагерь, украшены мраморными скульптурами, вполне достойными стоять на Палатине. В центре этого пространства возвышается несколько служебных помещений, резиденция префекта претория и небольшой храм в честь военных богов – таких как Марс – и обожествленных императоров. С внутренней стороны стена как бы расширяется в глубь лагеря путем пристройки к ней обширной системы арочных и сводчатых помещений, образующих множество объемных казарм, в которых возможно с легкостью разместить тысячи солдат.

На открытом пространстве лагеря плещется вода фонтанов, лучи яркого солнца играют на начищенных латах преторианцев, стоящих в шеренгах, которым особые офицеры вручают медали за доблесть или награждают почетными копьями тех из них, кто отличился во время последнего похода в Мавретанию[272]. Все в лагере демонстрирует прекрасную организацию; любая команда исполняется стремительно; каждый солдат и офицер знают свое место и что они должны делать, словно они представляют собой лишь один зубец в громадной военной машине, каждое движение которой исполнено невероятной мощи и мастерства.

Организация и дисциплина преторианской гвардии. Преторианцы были организованы почти так же, как и обыкновенные легионерские части, но все же с определенными отличиями, которыми они гордились. В обычные легионы могли вербовать людей со всей территории империи; преторианцев же набирали из одной только Италии. Они получали двойную оплату по сравнению с обычными легионерами, а срок их службы составлял только 16 лет вместо двадцати в регулярных войсках. Помимо этих преимуществ, да еще и с дислокацией вблизи переполненного удовольствиями Рима, дисциплина в их рядах, как говорят, была не очень строгая.

Императоры, которые опасались недовольства в рядах своего гвардейского корпуса куда больше, чем в сенате, часто осыпали своих преторианцев особыми поощрениями. Их центурионы и тем более трибуны всегда являлись желанными гостями в самых аристократических домах Рима. Преторианцы были вооружены тем же самым оружием, что и легионеры, но, разумеется, их латы оказывались более искусно сделанными. По праздничным дням, когда весь корпус выступал облаченным в позолоченные или посеребренные шлемы и кирасы, поверх которых были наброшены пурпурные воинские плащи, вид этих тысяч высоких сильных воинов, маршировавших в четком ритме, производил неописуемое впечатление.

В одном организация преторианской гвардии отличалась от регулярных легионов: их девять когорт состояли из 1 тыс. человек вместо шестисот в каждой из обычных когорт, так что общая численность всего гвардейского корпуса составляла 9 тыс. человек. Принимая во внимание, что все эти солдаты подбирались по их выдающимся физическим данным и годами проходили боевую подготовку ко всем возможным ситуациям, интересно было представить, как могло соответствующее количество воинов врага противостоять им. Что до города Рима, то даже все вышедшее из повиновения население города было не более чем сено и солома против таких воинов, если бы в лагере прозвучали звуки труб, а центурионы скомандовали бы: «Открыть ворота и очистить улицы!»

Городские когорты. У преторианцев, однако, имелись более скромные сотоварищи в Риме, существовавшие в дополнение к полицейским-пожарным, вигилам. Время от времени преторианская гвардия следовала с императором на ту или иную военную кампанию, но, вне зависимости от этого, в столице должен был оставаться определенный гарнизон. Поэтому префект города являлся также командующим четырьмя дополнительными когортами (cohortes urbanae), численностью тоже по 1 тыс. человек в каждой, расквартированными в особом лагере на северной окраине столицы. Эти городские когорты, организованные подобно преторианским, в случае острой необходимости должны были действовать вместе с последними; но срок службы в них был длиннее, дисциплина – гораздо строже, но платили им меньше.

Кроме того, принадлежать к этим городским частям было менее почетно, чем к преторианской гвардии, так что говорить о «боевом братстве» между ними не приходилось. Тем не менее наличие этих когорт обеспечивало дополнительно 4 тыс. вооруженных солдат для обороны города или контроля над ним. Помимо этого для решения подобных вопросов всегда можно было привлечь и вигилов (силой 7 тыс. человек), которые в случае кризиса легко преображались в настоящих солдат. Таким образом, общая численность гарнизона Рима – когда в городе находились и преторианцы – составляла около 20 тыс. человек, к тому же еще можно было рассчитывать на некоторое число военных моряков, которые располагались в Остии и Мизенуме[273].

Рим оставался центральным ядром громадной военной машины великой империи, хотя ее границы раскинулись далеко от столицы. Из казарм преторианской гвардии выходили приказы, заставлявшие легионы двигаться маршем против кале-донцев[274] Северной Британии или арабов – в сирийских пустынях. Поэтому только в Риме можно подробно разузнать об организации и дисциплине этой беспощадно-эффективной машины, которая сохраняла Pax Romana и делала возможным существование великолепной и искусственной греко-римской цивилизации.

Через Рим постоянно проезжали высшие армейские офицеры. Некоторые из них провели долгие годы на службе и сделали достойные уважения карьеры. Среди таких людей был и некий Авл Квадрат (sic!), который жил в столице в почетной отставке, окончив свою необычно долгую службу. Проследив его жизненный путь, можно гораздо лучше понять организацию службы и обязанности легионеров.

Рядовой в легионе: организация легиона. Квадрат родился в Южной Галлии (Gallia Narbonnesis). Эта страна уже была довольно хорошо освоена римлянами, и из нее правительство получило много прекрасных легионеров[275]. Он являлся лично свободным, но бедным работником в большом поместье. Когда ему было только около 18 лет, в поместье появился офицер-вербовщик и потребовал у хозяина определенное число новобранцев. Последний, естественно, предложил офицеру несколько самых молодых, но малоценных батраков. Среди них оказался и Квадрат – сильный, бесстрашный и склонный к поиску приключений, к тому же не имевший ничего против такого неформального «набора в армию». Так что в самом скором времени он стал рядовым в лагере Второго Августианского легиона (Legio secunda augusta), расквартированного в большом укрепленном военном лагере, охранявшем границу на Рейне где-то вблизи будущего Майнца или Страсбурга в Верхней Германии (Эльзас и Рейнский палатинат[276]).

Уже будучи зачислен в легион, Квадрат осознал, что он должен будет прослужить непрерывно долгих 20 лет. Жизнь в собственном доме и обзаведение семьей были для солдат запрещены, так что свое будущее они связывали только с армией. Каждый римский солдат представлял собой ценность лишь в случае подчинения жесткой дисциплине, когда его личность растворялась в одной огромной организации. Поэтому Квадрат был «пущен под лозу», то есть под толстую дубинку, свитую из нескольких виноградных лоз, которой центурионы энергично вразумляли новобранцев. Поначалу он находился среди солдат весьма невежественной и несущественной части Второго Августианского, но вскоре проникся уважением к его организации и стал гордиться его историей. Каждый легион состоял из десяти когорт, каждая из них, в свою очередь, подразделялась на шесть центурий[277]. Каждая центурия теоретически должна была иметь сто воинов-пехотинцев, что составляло 6 тыс. человек во всем легионе. Кроме этого, каждому легиону придавалось небольшое кавалерийское подразделение для ведения разведки – четыре эскадрона (turmae) по тридцать всадников в каждом. Однако подобное подразделение редко когда было укомплектовано полностью. Во время вступления в бой Второго Августианского в нем было меньше 6 тыс. человек.

Боевая подготовка легионеров. Квадрат постигал искусство обращения с оружием под началом очень строгих ветеранов. Те с холодным спокойствием, но очень эффективно обучали его работе с мечом и метательным копьем. Ведь отнюдь не изощренная тактика командиров, а только боевое умение обычных римским легионеров обеспечило цезарям господство над всем миром. И хотя дисциплина воинов была строга, а боевая подготовка непрерывна, принимались меры к тому, чтобы не разрушать самоуважение молодых людей и всячески поощрять ту их инициативу, которая составляла славу их профессии.

Пращник

Квадрата также учили с презрением относиться к своим врагам, которые в сражениях были лишены личной инициативы и шли в бой, сомкнув щиты и выставив вперед длинные копья, то есть жестким строем фаланги, который был хорош только на ровной местности, когда враг находился прямо напротив. Но часто именно этот строй представлял опасность, поскольку примкнувшие друг к другу солдаты не имели возможности ни проявить свою выучку и храбрость, ни практически сменить позицию, будучи атакованы врагами с фланга или тыла. В период боевой подготовки Квадрата учили держать дистанцию в пять футов от своих соседей слева и справа, чтобы иметь пространство для работы щитом и копьем.

Штурм города боевым порядком Testudo («черепахи»)

Долгая и интенсивная боевая подготовка сделала его мастером владения этими двумя видами оружия. Тяжелое копье (pilum) представляло собой дьявольский метательный снаряд, все коварство которого каждый враг Рима познал на собственном горьком опыте. Оно имело в длину примерно шесть с половиной футов, мощное деревянное основание и длинный плоский наконечник, обычно снабженный зазубринами и заточенный до бритвенной остроты. Брошенное искусным солдатом с короткой дистанции копье могло свалить с ног любого противника, даже если бы и не пробило его щита. Когда же оно застревало в щите противника, тому было не так-то легко извлечь его, не открыв при этом себя и не подставившись под второй, смертельный, удар.

Как рассказали Квадрату, пилум – это оружие, благодаря которому существовала Римская империя, хотя оно и являлось всего лишь дополнением к короткому испанскому мечу (gladius). Последний, возможно, был позаимствован в Испании, но затем тщательно трансформирован к итальянским традициям. Его клинок имел около 33 дюймов в длину, был обоюдоострый, всегда использовался как колющее оружие. Если после того, как легионер метнул свой пилум во врага, тот оказывался не ранен или, по крайней мере, не ошеломлен ударом, то римлянин выхватывал из ножен свой гладиус и бросался вперед. Одного хорошего удара бывало достаточно, чтобы поразить противника (в живот), и тому только оставалось молиться своим богам – больше его ничто не могло спасти.

Защитное вооружение. Существуют два весьма простых предмета вооружения, которые Квадрату пришлось освоить в совершенстве, так что со временем их использование стало для него просто автоматическим. Прежде всего он научился маршировать, прыгать и сражаться, имея на себе тяжелое защитное вооружение. Он носил прочную металлическую кирасу с нашитыми на нее элементами брони, напоминавшую рыбью чешую, и прочный бронзовый шлем, который на парадах или перед сражением увенчивался развевавшимся плюмажем из конского волоса. У шлема имелись элементы, прикрывавшие брови и щеки. Однако шлем оказывался столь тяжелым, что во время пеших переходов его позволялось снимать, крепить на ремень и переносить на груди.

Но, разумеется, основным защитным вооружением Квадрата оставался его щит – прямоугольник из толстой кожи размером примерно два на полтора фута, усиленный по краям железом и снабженный ручками для удержания его левой рукой. Хорошо обученный солдат знал, как отражать вражеские удары и делать выпады щитом, в центре которого имелось массивное металлическое основание, – им можно было нанести противнику страшный удар. Почти никакое оружие не пробивало такой щит, и благодаря ему, а также кирасе и шлему осыпаемый стрелами солдат мог беспрепятственно продвигаться вперед. Все технические детали такого защитного вооружения были тщательно продуманы античными учеными, поэтому, где бы ни появлялся римский легионер, он представлял собой триумф военного мастерства и опыта.

Вознаграждения и наказания для солдат. Снаряженный таким образом Квадрат получил свое боевое крещение, когда Второму Августианскому было приказано перейти Рейн и покарать германское племя, совершившее налет на римское поселение на территории будущего Гессена.

Катапульта

В последовавшем затем сражении с воинами этого племени он проявил такую отвагу и умение, что заслужил первую награду – право носить небольшой флажок на своем пилуме, когда его когорта выходила на парад. Дисциплина продолжала оставаться строгой, но вознаграждения за преданность и храбрость вручались незамедлительно и при всех. Он уже давно видел, как его старшие товарищи маршируют с подобными «копьями почета», флажками, а также с большими и мелкими медалями, которые по случаю праздника они надевают на грудь. Задолго до окончания своей службы Квадрат, как и многие его товарищи, собрал целую коллекцию подобных медалей, которые висели, позванивая, на его кирасе, подобно второму слою брони. Каждый из солдат знал, за что получил награду тот или иной его товарищ, так что шло постоянное состязание – чтобы заслужить отличия и вознаграждения. Только такая система и могла воодушевить на храбрую службу простосердечных и часто неотесанных людей.

Когда Квадрат, заработав весьма скромную порцию ударов виноградной лозой от своего центуриона, получал свою первую награду, ему довелось наблюдать наказание его менее удачливых сотоварищей. Порка, уменьшение жалованья, наряды вне очереди были обычными наказаниями провинившихся; но порой они совершали и более серьезные проступки. Однажды вся центурия не проявила должной храбрости. За это ей пришлось провести месяц в поле вне воинского лагеря и питаться только ячменным хлебом – не из пшеницы, каковой полагался только храбрым и послушным воинам.

Несколько раз случались и смертные казни. Однажды один из рядовых солдат выказал неподчинение приказу. За это он был прогнан сквозь строй (fustuarium), между двумя длинными рядами солдат, которые хлестали его виноградными лозами, пока тот не упал замертво, не дойдя до конца строя. В другой раз подразделение еще не закончивших обучение вспомогательных войск бежало от наступающего неприятеля. Им преподали суровый урок – подвергли децимации. Перед всем легионом построили безоружное подразделение, по жребию из него отобрали каждого десятого человека, затем их вытолкнули из строя и обезглавили.

Плата и солдатский рацион в армии: солдатские сберегательные банки. Будучи рядовым, Квадрат, естественно, получал плату в 1200 сестерциев (48 долларов) в год[278], однако из этой суммы удерживалась определенная доля за его содержание и снаряжение. Но даже и после этого на руках у солдата оставались вполне приличные деньги, часть которых каждому из них предписывалось откладывать на депозит в легионерский сберегательный банк. Так деньги защищали от азартных игр в казармах и пустых трат, накапливая их до заветного дня ухода в отставку. Кроме того, за самоотверженную службу было положено вознаграждение, ценившееся больше многих медалей. Так, Квадрат стал duplarius’ом, «получающим двойную оплату», к изрядной зависти кое-кого из его сотоварищей. Армейский рацион в иную эпоху показался бы чрезвычайно однообразным: всего лишь чередование больших порций грубого хлеба и пшеничной каши. Иногда легионеров кормили засоленной свининой, овощами и еще кое-какой едой, но они не были особенными приверженцами мяса и иногда даже высказывались против «слишком большого количества мяса и малого – каши». Что же касается питья, то все в лагере предпочитали напиток posca – смесь разбавленного дешевого вина и уксуса, выдававшийся большими порциями[279].

Подготовка солдат: работы невоенного характера. Подготовка солдат шла непрерывно. Даже те из них, кто уже давно прекрасно работал копьем, все равно не освобождались от тренировок, кроме того, использовались для выполнения хозяйственных работ в лагере. Каждый легионер должен был хорошо плавать, быстро бегать, прыгать и развивать ловкость в акробатических упражнениях вроде testudo (когда одна группа солдат карабкалась по спинам и головам сотоварищей), что было полезной тренировкой перед штурмами обнесенных стенами городов. Трижды в месяц весь легион совершал форсированный марш-бросок – 20 миль со скоростью четыре мили (или больше) в час. Солдаты шли с полной выкладкой, каждый из них, будучи облачен в свое защитное вооружение, нес в ранце половину бушеля зерна[280], одну или две жерди для траншейных работ, лопату, топор, веревку и другие инструменты – общим весом около 60 фунтов.

Если же не было чисто военных занятий, то всегда находились бесконечные гражданские работы. Квадрат научился орудовать лопатой так же хорошо, как и копьем. Он помогал прокладывать и ремонтировать большую сеть ведущих к границам превосходных военных дорог, делал кирпичи в имевшихся при легионе обжиговых печах – для лагерных строений и нескольких небольших castellan, предназначенных для сдерживания наступавших германских племен. Довелось ему и помогать перестраивать храм Юпитера при гарнизоне городка Могонтиакум (Майнц) и поднимать камни для нового амфитеатра в этом городе. Если бы Квадрат оказался в составе Сирийского легиона, то ему и товарищам могло быть приказано отражать вторжение не парфян, а куда более опасной «саранчи».

Унтер-офицеры в легионе. Весь этот опыт Квадрат постиг в тот период, когда стремился заслужить свое первое повышение в звании. Каждый легионер – за исключением самых низших и самых высших – кому-то отдавал команды и в то же время от кого-то получал приказания. Подобная система представляет собой весьма искусную систему разделения и взаимосвязи власти и ответственности.

Унтер-офицеры имелись в легионе в большом количестве, и Квадрат стал одним из principales (старший солдат, капрал). Сначала он был tesserarius’ом, «носителем пароля» в своей центурии, затем горнистом, часто ответственным за отдачу того или другого важного сигнала трубой, следующей его ступенью стало звание signifer’а, носителя увенчанного небольшим изображением Виктории красного флажка (vexillium), который был знаменем когорты; затем он получил звание optio («избранный» из солдат помощником центуриона), фактически став заместителем центуриона и его помощником, а практически – настоящим офицером, ответственным за состояние значительного подразделения легиона и контролирующим его. И вот наконец настал один из самых важных дней в его жизни. Перед всем строем легиона генерал, командир легиона (legatuslegionis), зачитал приказ, которым Квадрат был произведен в центурионы, и торжественно вручил ему сплетенную из виноградных лоз дубинку. И теперь – трепещите, новобранцы!

Центурионы: их значение и порядок производства. Квадрат стал членом той группы офицеров, которым римская армия была обязана большей частью общей дисциплины, боевого духа и эффективности. Каждый легион имел шестьдесят центурионов. Обычно они представляли собой амбициозных людей, как правило сыновей крестьян, выбившихся из общих рядов солдат и отобранных на эти должности генералом за особые заслуги.

Военная труба

Шесть военных трибунов, имевшихся в каждом легионе, были офицерами более высокого звания, но они чаще всего являлись молодыми аристократами, не проверенными толком в боях, желавшими всего лишь получить определенный «воинский опыт» перед возвращением в Рим для занятия кресла в сенате или обретения благосклонности императора. Центурионы, однако, представляли собой куда более постоянную группу людей. Все они служили в легионе, с которым были тесно связаны их жизни. Используя довольно жесткие методы командования, они гордились тем, что могли демонстрировать образцы бесстрашия и в то же время умелого управления войсками в каждом сражении. Они были беспредельно преданы своему корпусу, его чести и чести своих товарищей. При опытных центурионах пестрая толпа новобранцев довольно быстро превращалась в грозных легионеров; без них никому, даже самому искусному генералу, не удалось бы организовать армию для сражения.

После производства в центурионы перед Квадратом открылась прямая дорога к последующим, более высоким званиям. Ему пришлось начать с командования шестой центурией в десятой когорте, но, пройдя несколько ступеней, он поднялся до командира первой центурии в первой когорте. Он успешно продвигался как командир, но этот процесс был удручающе медленным, так что проделать ему удалось бы (как и большинству его коллег-офицеров) лишь часть ступеней командной лестницы до достижения возраста отставки, но на помощь ему пришли несколько удачных обстоятельств.

Еще будучи рядовым легионером, он был награжден «гражданским венком» (corona civica) из дубовых листьев за спасение в бою жизни своего товарища, заработал золотой «стенной венок» (corona muralis) за то, что при штурме крепости, которую удерживали германцы, первым поднялся на ее стену. Однажды, уже будучи старшим центурионом и командиром крупного подразделения, в отсутствие вышестоящего трибуна он узнал, что где-то в сердце Черного леса римский гарнизон окружен и несет потери от племени хаттов[281]. Он неожиданно и искусно повел свое подразделение в наступление, прорвал кольцо врагов, рассеял варваров и спас гарнизон от полного разгрома. За это он был удостоен «осадного венка» (corona obsidionalis) – сплетенного из травы и ветвей кустарника, собранных на месте битвы, и врученного ему спасенным гарнизоном.

Первое копье: большой орел легиона. Это боевое отличие сделало неизбежным следущее. В случае освобождения поста первого центуриона легиона Квадрат должен был стать, перепрыгнув через головы многих других офицеров, primipilus’ом («первым копьем») – командиром всего корпуса центурионов, имевшим право наравне с трибунами участвовать в военных советах и, будучи, разумеется, теперь человеком с большим практическим опытом, совершенно откровенно излагать свою точку зрения по тому или иному вопросу самому легату легиона. Квадрат теперь пользовался определенным уважением самых главных людей во Втором Августианском. Он стал получать значительно бо́льшую плату, к тому же с разрешения начальства к ней добавили суммы, поступавшие от людей, которым предоставлялись определенные послабления по службе.

В качестве primpilus’а на нем лежала весомая обязанность надзора за символом – большим орлом легиона. В ходе сражений Квадрат должен был брать сделанного в натуральную величину золотого орла с распростертыми крыльями, украшенными разноцветными вымпелами, из рук его обычного хранителя (aquilifer) и бросаться с ним вперед, воодушевляя своих товарищей. Куда стремился орел, туда же следовал и каждый легионер со всей решительностью, в надежде обрести себе славу и почет. В некоторых ожесточенных сражениях с гермундурами[282] отвага всей орды этих варваров исчезала, когда они видели сверкавшего aquila: он «летел» на них во главе шеститысячного клина легионеров с развевавшимися знаменами всех десяти когорт, следовавших за ним; далее шел «залп» брошенных безжалостных pilum’ов и наносился всесокрушающий удар опытнейших мастеров клинка.

Легионеры (регулярные фронтовые части): солдат слева несет свое снаряжение на «муле Мариуса», шесте, служившем в качестве ранца и примененным Мариусом около 110 г. до н. э.

Римский офицер

Дислокация и названия легионов. Став primpilus’ом в весьма молодом возрасте, Квадрат еще не оказался на вершине своей военной карьеры. Он продолжал копить заработанные им деньги и вошел в круги аристократии, став официально всадником, а затем – независимым командующим, но не в регулярных легионах, а во вспомогательных когортах.

В составе легионов находилась примерно только половина личного состава всех вооруженных сил Римской империи. Они предназначались для тяжелых сражений; пребывали в крупных гарнизонах и как можно реже использовались для менее важных заданий, при этом их не перебрасывали из одной провинции в другую, разве что в случае чрезвычайных обстоятельств[283]. Второй Августианский легион всегда располагался в Верхней Германии. Так же долго оставались на одном месте и Третий Августианский – в Северной Африке, Четвертый Скифский – на Дунае, Двенадцатый Громоподобный – в Сирии и многие другие. В результате каждый легион, набранный в основном в близлежащих провинциях, отнюдь не горел желанием действовать далеко от своего дома; да и мало было братских чувств, скажем, между Двадцать первым Разрушительным из Верхней Германии и Шестым Броненосным, несшим службу вдоль Евфрата[284].

Вспомогательные когорты: вторая крупная часть армии. Однако было совершенно необходимо иметь оперативные силы, собранные из войск многих видов, в частности кавалерию, лучников, пращников и легковооруженных копейщиков для разведки. Эти солдаты зачастую набирались в провинциях с преимущественно нероманизированным населением, и им позволялось сохранять свое исконное оружие и дисциплину. Как правило, они были организованы в независимые когорты, либо в «большие» когорты численностью 1 тыс. человек из десяти центурий, либо в «малые» когорты численностью в 480 человек из шести так называемых центурий. Во главе такой когорты должен был стоять префект, обычно офицер, подобно Квадрату, получивший это звание после суровой школы центуриона в легионе.

Легковооруженный солдат

Вспомогательные когорты часто сформировывались и распускались, у них не было столь славной истории и традиций, которыми обладали легионы, но они имели отличительное название и номер. Квадрат командовал новой «большой» когортой, сформированной из высоких блондинов германцев, которые были рады забыть свои стычки с римлянами, перейти Рейн и принять плату от императора, принеся тому присягу в безусловной военной верности (sacramentum). Правительству, однако, хватило ума держать подобных союзников подальще от их родных мест. Поэтому Квадрат быстро получил приказ перебросить Шестой Нерванский (названный так в честь императора Нервы)[285] маршем на Дунай.

В тот день, когда новый префект расстался со своими былыми сослуживцами по Второму Августианскому, он изъял из легионной казны все свои сбережения, а также суммы, отложенные им из наградных – ими императоры постоянно ублажали свою армию. Он также уже довольно давно состоял членом офицерской организации взаимопомощи, откуда он мог получить строго определенную сумму для приобретения новой формы в случае своего повышения. Таким образом, Квадрат начал свою карьеру в качестве одного из старших офицеров довольно состоятельным человеком[286].

Префект лагерей и легат легиона. Будучи префектом Шестого Нерванского, он завоевал расположение Траяна сначала в ожесточенной войне с даками, а затем в ходе кампании против Парфии. На новом этапе своей карьеры Квадрат был назначен императором префектом лагерей – вторая по значимости должность в командовании легионом, не связанная, однако, с непосредственным участием в сражениях. Префект лагерей полностью отвечал за организацию гарнизонной службы и дисциплину в расположениях подразделений легиона и мог (в случае острой необходимости) замещать легата, командующего легионом.

Это был как в высшей степени обыкновенный, так и очень удачливый солдат, который начал свою армейскую службу с рядового, но смог продвинуться довольно высоко. Как префект лагерей Квадрат свысока смотрел на шесть молодых военных трибунов, выходцев из сенаторских семей, которые слонялись вокруг штаб-квартиры (praetorium), снисходительно опекали центурионов, писали стихи и хвастались тем, как «они командовали легионом». Но Квадрат был, повторим еще раз, чрезвычайно удачливым офицером. Его, уже поседевшего, покрытого полученными в боях шрамами, Адриан воспринимал как человека, которому можно полностью доверять. Поэтому император возвел его в ранг легата легиона, что предполагало кресло в сенате, и последние несколько лет Квадрат провел на Рейне, командуя тем самым Вторым Августианским, где когда-то он был всего лишь новобранцем, который вкушал лозу центуриона.

Он вернулся в Рим уже отставником-ветераном и в качестве почетного ветерана проводил свои дни на заслуженном отдыхе на роскошной вилле среди холмов, пройдя все ступени в римской армии, исключая лишь пост имперского легата, управлявшего целой провинцией и командовавшего при этом несколькими легионами. Именно люди, подобные Квадрату, – надежные и закаленные солдаты, абсолютно преданные Риму, спокойные, отважные и действенные, впитавшие в себя все традиции армии, автоматически подчинявшиеся зову военного долга, – и составляли душу римской военной машины. Возможно, настанет эпоха, когда военные лагеря придут в упадок, как и некогда роскошный город. Тогда настанет опасность и для империи – но не в правление Адриана.

Забота о ветеранах: денежное вознаграждение при уходе в отставку и наделение землей. Не так уж много из тех людей, которые вместе с Квадратом начинали свою армейскую службу, смогли сделать подобную карьеру. Для обычного новобранца самое большее, на что он мог надеяться, прослужив 20 лет в армии, – это приблизиться к должности центуриона. Однако многим нравилась армейская жизнь именно в качестве рядовых, и, когда подходило время для почетной отставки, они часто с радостью зачислялись в отборный корпус veteran, закаленных и опытных воинов, из которых – поскольку они совершенно забыли все навыки гражданской жизни – получались бесценные разведчики и телохранители для высших офицеров.

Если же они все же расставались с армией, то им причиталось не только то, что они смогли сохранить в легионерском сберегательном банке. При honesta mission (почетной отставке) они получали либо надел земли под скромную ферму, либо неплохую сумму (около 3 тыс. сестерциев – 120 долларов) для начала «мирной» карьеры. Если за время службы они заполучили болезнь или стали инвалидами, то государство заботилось о них. В любом случае полученные ими за время службы награды и медали являлись своеобразной компенсацией за долгие годы военной службы и жизнь в условиях строгой дисциплины.

Пограничные крепости; система лагерей; гибкая боевая тактика; осадная война. Мы не можем подробно проанализировать все приемы и детали римской военной машины, обсудить ни великолепно продуманную систему приграничных крепостей, тянувшуюся вдоль Рейна и Дуная, о которую разбивались все удары северных племен, ни построенный Адрианов вал, отделявший мирную и охраняемую Британию от неистовой дикости Каледонии. Нет времени подробно представить искусную систему временных лагерей, посредством которой каждую ночь, когда легион находится на марше, он занимал участок земли, окруженный мощным палисадом, а каждая палатка находилась на том же самом месте, что и в старом лагере в предыдущую ночь, – метод, превращавший любой лагерь практически в крепость, почти непроницаемую для врага. Мы не сможем и посетить постоянные гарнизонные города, такие как Колония Агриппина (будущий Кельн) на Рейне или Виндобона (Вена) на Дунае, где вокруг военных поселений, на самой границе с варварством, быстро вырастали обычные города со всеми атрибутами цивилизации.

Еще меньше возможностей начать здесь обсуждение гибкой тактики сражений легионов, когда определенному врагу противостояло построение, наиболее грозное для специфического оружия противника и с учетом его слабых мест; тщательно разработанного походного строя, благодаря чему армия двигалась со всем своим обозом по вражеской территории, будучи неприступной для любого нападения и фланговых атак. Мы должны также оставить в стороне и систему осадных военных действий, и применение дальнобойных метательных орудий – истинной артиллерии той эпохи; и, наконец, чрезвычайно искусную систему инженерного обеспечения военных действий, строительство высококлассных дорог сквозь пустыни и наведение прочных мостов через реки, даже такие могучие, как Рейн и – в ходе войны Траяна с даками – Дунай.

Ограниченная численность имперской армии; ее высокая эффективность. Два или три обстоятельства по поводу армии требуют, однако, подробных комментариев. Численность вооруженных сил Римской империи представляется, несомненно, незначительной, особенно если принять во внимание ее огромную территорию, медленность передвижений по ней, тщательную демилитаризацию провинций и отсутствие каких-либо резервных корпусов или эффективной милиции. Тридцать легионов (5–6 тыс. человек в каждом) составляли, возможно, 175 тыс. человек во фронтовых частях. Преторианцы в Риме, разнородные и разбросанные по стране вспомогательные когорты, небольшие военно-морские силы и другие вооруженные части под командой правительства составляли примерно еще столько же человек. Тем не менее 350 тыс. солдат, как представляется, – это весьма ограниченная численность армии, разбросанной от Британии до границ Аравии и порогов Нила, хотя лишь вдоль Рейна, Дуная и Евфрата имелись в тот момент враги, которые могли создать серьезные военные проблемы.

За исключением Рима, повсюду основная масса этих войск дислоцировалась в приграничных гарнизонах, причем все части держались в постоянной боевой готовности. Однако если бы тому или иному участку границы угрожала настоящая опасность, то не имелось бы другой возможности усилить местные легионы, кроме как отозвать другие – с их участков, находившихся довольно далеко. Проводившаяся правительством политика не только обезоруживала провинциальные районы, но даже систематически препятствовала поддержанию боеготовности населения[287]. Если бы на границе легионы не смогли бы отразить вражеское нападение, то гражданское население империи (насчитывавшее 80–100 млн человек) оказалось бы совершенно беспомощным перед вторгшимися, например, парфянами или германцами; им оставалось бы только молить богов да просить далеко находившегося императора о помощи[288].

Однако тогда легионы доблестно исполняли свои функции. Римские армии, всегда немногочисленные, но остававшиеся непревзойденными по подготовке в высшей степени опытных солдат, держали на высоком уровне свои боевые традиции. Организованные и возглавляемые искусными военачальниками, они стояли надежным барьером вокруг всего средиземноморского мира, удерживая всех возможных агрессоров одним лишь страхом своего имени. Глядя с восхищением на изумительную, громадную, роскошную столицу империи, следовало помнить, что императорский Рим существовал потому, что на далеких границах тридцать легионов закованных в железо и бронзу солдат день и ночь несли неусыпную вахту, охраняя спокойствие его жителей.

Глава XVII

Сенат: сессия и дебаты

Мнимая власть и значение сената. Как ни велика была мощь армии и императора, но существовал в стране еще один орган, которому и армия, и император выражали на словах всяческое почтение, а он сам наслаждался престижем и моральным авторитетом, накрепко запечатленным в воображении каждого человека в Римской империи, – «священный сенат».

Теоретически сенат наряду с императором осуществлял управление страной, контролировал государство в период, когда место монарха становилось вакантным, выбирал нового правителя и вручал ему «проконсульскую власть» и «власть трибуна» – законную основу его полномочий. С сенатом должен был согласовывать свои действия правитель – при принятии каждого значительного акта. В случае же смерти императора сенат принимал решение: должен ли покойный быть обожествлен как хороший правитель, либо он будет носить ужасное «проклятие памяти» (damnatio memoriae), которое заклеймит его на вечные времена как тирана. Сенат также имел право временно или постоянно отрешать императора от власти, устанавливать вознаграждение за его голову и приказывать армиям выйти из его повиновения. Своими формальными декретами (senatus consulta) сенат установил, что отменялись существовавшие с древних пор общественные собрания, что послужило началом введения ограничительных законов в стране.

Сенат также напрямую управлял всеми теми провинциями (примерно половина империи), в которых не существовало необходимости в целях обороны или контроля дислокации какой-либо армии. В таких провинциях имелись свои собственные казначейства, которые могли чеканить свою медную монету (чеканка серебряной и золотой монеты оставалась привилегией императора). Сенат выступает как высший суд по жалобам на все дела, которые возникали в провинциях, находившихся под его властью. Голосованием его членов выбирались все те «старые республиканские» магистраты, от консула до quaestor’а (управляющего казначейством), которые получали наряду с временной властью над тем или иным органом управления также и право на пожизненное членство в самом сенате. Хороший император в начале своего правления давал клятву: «Я никогда не обреку никакого сенатора на смерть!», то есть только сенат мог рассматривать все грозящие смертной казнью обвинения против его членов, даже те, в которых фигурировало предательство.

Помимо этих прерогатив, только сенаторы имели право занимать самые высокие командные посты в армии и управлять всеми крупнейшими провинциями империи. Как уже упоминалось, сенаторы в дополнение ко всему образовывали высшую аристократию; каждый из них должен был обладать облагаемой налогом собственностью на сумму по меньшей мере в 1 млн сестерциев (40 тыс. долларов). Так что они могли наслаждаться всем тем влиянием, которое давали престиж и состояние в эпоху преклонения перед титулами и богатством. На первый взгляд шестьсот сенаторов представляли собой самый властный орган управления государством.

Фактическая слабость сената. К сожалению, значительная часть этой впечатляющей картины оказывалась не более чем блистательной маской. Сенат не имел в своем распоряжении ни одного вооруженного человека в Риме или в любой из провинций, который бы повиновался приказу: «Окажи сопротивление императору и его преторианцам». И обыкновенно сенат был должен покорно и беспомощно ожидать, пока армия выбирала из нескольких претендентов того, кто же станет цезарем.

После убийства Калигулы в 41 г. отцы-законодатели вполне серьезно обсуждали вопрос: «Не должны ли мы восстановить республику? А если нет, то кого из честолюбивых аристократов мы можем избрать императором?» Тем временем преторианцы, грабившие дворец, обнаружили запуганного и деморализованного Клавдия, спрятавшегося в одном из туалетов (латрин). Они вытащили его оттуда и обнаружили выжившего из цезарей, династию которого они страстно хотели сохранить навсегда. «Ave Imperator!» – прогремел их клич. Вскоре сенаторов проинформировали, что их дебаты совершенно не нужны – Клавдий был провозглашен императором в лагере преторианцев. Отцы-законодатели поспешили наделить Клавдия всей полнотой императорской власти и поздравить его с восхождением на трон.

Помимо того что армия была на стороне императора, последний имел личную власть над каждым из сенаторов. Он, используя свою неограниченную власть как цензора, мог вычеркнуть любого члена сената из album’а (списка сенаторов), назначить таковым любого фаворита одним только своим указом. В ходе выборов, проводившихся в составе самого сената, монарх мог контролировать выбор любой его части, всего лишь сказав, что он одобряет стремление такого-то и такого-то своего друга; «кандидаты цезаря» всегда выигрывали выборы. В ходе дебатов лишь совсем безрассудный сенатор позволял себе идти вразрез с мнением императора[289], а если тот делал хотя бы малейший намек на желаемость того или иного решения, то его принимал целый хор искателей монаршего одобрения. Наконец, пользуясь своей властью цензора, император мог наложить вето на любое предложение сенаторов, которое пришлось бы ему не по вкусу. Так, власть «божественного сената» совершенно рассеивалась.

Объем власти, оставшейся у сената. Однако все вышесказанное еще не отражало истины. Власть цезарей тогда не представляла собой неприкрытый деспотизм; им была необходима маскировка своей автократии[290], поэтому они и оставляли сенату определенную видимость власти. Ни один новый взошедший на трон император не мог чувствовать себя свободным от притязаний претендентов, пока армия не «провозгласила» бы его, а сенат не подтвердил бы его власть. И ни одному правителю не могло понравиться то, что его единственная опора – вооруженная армия.

Кроме того, моральный престиж сената был все еще настолько велик, что даже Нерон или Домициан не позволяли себе попирать этот знаменитый орган управления чересчур открыто. Наконец, надо сказать, задача управления громадной империей представляла собой ужасное бремя. Здравомысливший монарх мог только радоваться, если ему удавалось переложить на сенат большую часть проблем, относительно которых отцы-законодатели имели возможность оттачивать свое красноречие и смогли бы решить их столь же мудро, как и он сам. Если же этого не происходило и в соответствии с процедурой проблему возвращали на рассмотрение цезаря, тогда его собственная значимость выступала еще более отчетливо. Если же они справлялись с ней сами, то он обретал репутацию умеренного либерала. Сенаторы, в свою очередь, надолго переставали задумываться о возрождении былой республики. С вступлением на престол Нервы в 96 г. началась эра добрых отношений и умеренности во всем. Поэтому сенат превозносил себя как координирувшую ветвь римского правительства.

Организация сената и порядок его работы. Сенат времен империи существовал почти в такой же форме, что и его предшественник в период республики, да и порядок их работы почти не отличался. Дебаты в сенате обсуждались в разговорах по всей столице и должным образом освещались в Acta Diurna. Когда Адриана не было в столице, регулирующие его работу высшие чиновники – два консула – считались самыми властными персонажами в Риме, хотя влиятельные постоянные министры на Палатине и особенно префект претория сомневались по этому поводу.

Когда Публий Юний Кальв должен был присутствовать на сессиях сената, его обыкновенно за пару дней до этого предупреждал посыльный (viator) одного из консулов, который приносил к нему домой личное извещение; наряду с этим могло быть созвано и срочное заседание за куда более краткий срок, о чем сенаторов извещал городской глашатай. Какого-либо точно определенного кворума в сенате не существует; и, хотя его численность составляла шестьсот членов, далеко не все из них присутствовали на сессиях: многие из членов сената, будучи высшими государственными чиновниками, находились в провинциях, другие, уже престарелые сановники, редко когда желали покидать свои роскошные виллы в Кампанье или Этрурии. Поскольку свои посты сенаторы, как правило, занимали пожизненно, то сенат состоял в основном из престарелых, трясущихся стариков, появлявшихся в курии лишь по значительным случаям.

Сессии поэтому могли проходить при наличии весьма незначительного числа членов сената, скажем пятидесяти человек[291], хотя, если их было постыдно мало, присутствовавшие обычно кричали председательствовавшему Numera! Numera! («Обеспечьте присутствие!») и настаивали на привлечении дополнительного числа членов сената, пока председатель не успокоил бы их. В день нашего воображаемого посещения сената нет опасности малой явки туда сенаторов. Каждый его член, находившийся в Риме, наверняка будет на сессии, в том числе даже те престарелые сенаторы, которым помогают выбраться из паланкинов и проследовать в курию их вольноотпущенники.

Секст Анней Педий, экс-проконсул Азии, был обвинен Публием Кальвом и бывшим сенатором Титом Волусием Атилием в совершенных во время своего правления крупных вымогательствах и должностных преступлениях. Это дело было передано императором Адрианом на рассмотрение сената. Педий происходил из самой высокой аристократии, но, как и большинство крупных политических фигур, нажил себе множество врагов. За и против него было мобилизовано мнение самых разных общественных групп. В перспективе следовало ожидать крупного процесса на государственном уровне – с образцами высокого красноречия с обеих сторон. Каждый сенатор пребывал в своей стихии.

Курия (помещение сената) и расположение ее скамей. В дни, когда заседает сенат, поток клиентов устремляется в пустые атрии их благородных патронов, получает свое денежное вспомоществование и быстренько уходит – их патроны с раннего утра при первых лучах рассвета отправляются на заседание в компании факельщиков (если это происходит не в летнее время), которые сопровождают своих хозяев по еще погруженным в темноту улицам. С рассветом сенаторы собираются в перестроенном здании курии на форуме, хотя заседание сената может проходить почти в любом другом освещенном помещении. Помпей построил особую курию неподалеку от своего собственного особняка на Марсовом поле для тех случаев, когда ему необходимо было посоветоваться с отцами-законодателями[292].

Курия Юлия представляет собой величественный зал с рядами удобных украшенных резьбой кресел (subsellia), расположенных полукругом, как и в других законодательных собраниях иных эпох. Шесть сотен сенаторов сидят очень тесно друг к другу, так что выступающие могут говорить, не повышая голоса. У входа стоят консульские ликторы, которые знают в лицо входящих отцов-законодателей и не допускают в зал всех посторонних, хотя в обсуждаемых вопросах нет ничего по-настоящему тайного. Все двери, ведущие в зал, постоянно распахнуты настежь, так что всем любопытным можно стоять около них и слушать проходящие дебаты. Особенно много у дверей толпится молодых сыновей большого числа сенаторов – они внимательно наблюдают за всеми перипетиями происходящего в надежде на то, что в скором времени им предстоит участвовать в чем-то подобном.

Лицом к скамьям обращено невысокое возвышение с рядом курульных кресел для консулов и преторов, здесь стоит низкий массивный диван, на котором сидят десять более молодых сенаторов, тесно прижавшись друг к другу. Эти люди – трибуны от плебса, нынешний остаток всех тех древних правителей, все еще поддерживающий «тень великого имени», сохраняющегося с дней таких деятелей, как Гай Гракх, когда трибун был могущественнее консула.

Собрание сенаторов. Сенаторы занимают свои места. Этот момент не регулировался никакими предписаниями, но традиционный этикет отводил первый ряд для бывших консулов, следующие скамьи занимали бывшие преторы, за ними рассаживались бывшие эдилы, трибуны и квесторы наряду с pedani[293] (сенаторами, которые никогда не стояли во главе тех или иных государственных учреждений), которые скромно занимали последние ряды. Обвиняемый Педий в сопровождении нескольких уважаемых сенаторов и своих родственников, одетых в серые тоги, символизирующие горе и траур, а также двух своих адвокатов в предписываемых обычаем белоснежных одеяниях занимают места на передней скамье. Когда они сделали это, то отметили следующее как плохой знак: ранее пришедшие и севшие на первую скамью несколько бывших консулов поспешили перейти на другую сторону зала.

В центре помоста находится величественная позолоченная статуя Виктории с распростертыми крыльями и развевающимися одеждами, стоящая на шаре и держащая в вытянутой вперед руке лавровый венок[294]. Перед ней, на небольшом алтаре, дымятся несколько углей. Сбоку помоста открывается дверь и появляется ликтор со связкой фасций. В зале, полном сенаторов, сразу же смолкают все разговоры и воцаряется тишина; все облаченные в тоги фигуры одновременно встают, приветствуя входящего председательствующего консула Гая Ювентия Вара[295], сопровождаемого свитой из магистратов, у каждого из которых на плечах красуется подбитая красным toga pretexta.

Открытие сессии; испрашивание благословления. Сохраняя серьезные выражения лиц, все господа опустились в свои курульные кресла; столь же серьезно Вар высыпал горсть благовоний на горящие угли перед алтарем Виктории, и их аромат заполнил зал. Затем Вар выпрямился во весь свой немалый рост и сделал рукой сенаторам знак, чтобы они сели. Затем, когда все они расселись на своих скамьях, он громко и отчетливо произнес: «Внесите священных птиц!»

Никто даже не улыбнулся, когда два служителя внесли и поставили на помост небольшую плетеную клетку, в которой трепыхались несколько домашних кур. Консул встал с кресла и подошел к ним; рядом с ним занял свое место пожилой сенатор, также облаченный в претексту и держащий в руках жезл с завитой спиралью головкой – lituus, знак принадлежности к коллегии avgur’ов, имевших законные полномочия оглашать волю богов. А полной тишине слуга протянул небольшое блюдо с зерном консулу, который осторожно рассыпал горсть зерна перед птицами. Последние, не кормленные несколько дней, тут же принялись клевать зерна, делая это с такой энергией, что несколько зерен даже упали из клетки на каменный пол – самый превосходный знак. Авгур наклонился, всмотрелся в поведение птиц, затем, высоко подняв свой жезл, произнес священные слова: «Нет никаких плохих знаков или звуков!»

Клетка с курами, используемыми для предсказания

Вздох облегчения пронесся по всему сенату. Служители унесли клетку с птицами. Консул с отработанным достоинством завернулся в большую накидку и повернулся к ожидавшему его слов собранию. Мы присутствовали при «божественном действе», теперь можем наблюдать и «действо человеческое».

Обсуждение текущих дел; проведение формального голосования. Даже в период империи все-таки чудесно быть консулом, в сопровождении двенадцати ликторов время от времени обсуждать дела с императором и председательствовать в собрании, в самом великолепном во всем мире. Вар ведет себя с неизменным достоинством аристократа, который проделал долгую карьеру в сенате и теперь достиг вершины своих стремлений. Он сохраняет в сенате все традиции своего античного предшественника, и торжественные ритуалы в нем мало чем отличаются от того великого собрания, которое бросило вызов Карфагену и стерло его с лица земли.

Основным вопросом повестки сегодняшнего заседания должен был стать суд над Педием, но сначала требовалось рассмотреть и некоторые менее значительные вопросы. Консул получил запрос от пропретора Сицилии («сенаторской» провинции): можно ли ему получить полномочия освободить от уплаты налогов некоторые крестьянские хозяйства в окрестностях города Агригентума[296], которые пострадали от насекомых-паразитов? Вар начал решение этого вопроса с произнесения освященной временем формулы: «Мы оставляем на ваше рассмотрение, patres conscripti, может ли это быть хорошо и пойдет ли на пользу римлян». Затем в хорошо подобранных выражениях он изложил суть запроса губернатора и прочитал несколько посланий, в которых обосновывалась просьба крестьян; закончив излагать relation – «представление вопроса», – он завершил свое обращение к сенаторам другой формулой: «Не угодно ли вам высказать свое мнение по этому вопросу?»

Если бы вопрос являлся спорным, то по нему сразу же начались ожесточенные дебаты, но запрос губернатора, основанный на разумной политике, совершенно не стоил каких-либо дискуссий, и почти все желали перейти к суду над Педием. Так что консул, выждав немного, спросил: «Да будет ли вашей волей дать согласие на это? Тогда пусть все отцы-законодатели, согласные с этим, выйдут направо!»

Один словоохотливый пожилой сенатор, обрадовавшийся было случаю поговорить, и в самом деле начал кричать: «Consule! Consule!» («Начать обсуждение!») Если бы к нему присоединились еще несколько сенаторов, Вар был бы вынужден открыть продолжительное обсуждение; любитель поговорить остался в одиночестве. Сенаторы едва ли не в едином порыве встали и потянулись в правую часть курии. Никто даже не подумал перейти влево. Решение приняли единогласно. Затем собрание вернулось на свои места; все взоры обратились на консула, который громко и четко произнес: «Пусть вперед выйдут обвинители Секста Аннея Педия!»

Предъявление обвинения в ходе сенатского суда. Публий Кальв встал с первого ряда скамей, повернулся лицом к защитнику, позволил множеству складок своей тоги живописно расположиться вокруг своей фигуры, отбросил их немного назад таким образом, чтобы стала видна пурпурная латиклава, проходящая по нижнему краю его туники, и тщательно развернул кольцо на своем пальце так, чтобы украшающий его громадный изумруд бросал блики при движении руки. За его спиной, слегка нагнувшись к хозяину, расположился его доверенный вольноотпущенник, вроде бы явно для того, чтобы передавать своему господину папирусы и восковые таблички с записями, которые тот захочет прочитать, но на самом деле – чтобы шепотом подсказывать тему во время выступления: «Сбавь свой тон!», «Говори громче!» или «Не кричи так!» и давать другие советы во время произнесения речи[297].

Разумеется, нельзя было ожидать, что сенат будет сутками напролет слушать запутанные и отвратительные свидетельства. Собственно расследование было проведено заранее и заслушано особой коллегией судей, и по их докладу не имелось никаких сомнений относительно вины Педия. Он получил взятку в 300 тыс. сестерциев (12 тыс. долларов) за изгнание римских всадников из своей провинции и предал семерых провинциалов, друзей этих всадников, потерявших своих покровителей, смертной казни; хуже того, он принял еще одну взятку в 700 тыс. сестерциев (28 тыс. долларов) за грубейшее нарушение закона: приговорив другого всадника сначала к наказанию розгами, затем к ссылке в каменоломни, в итоге этого человека задушили в тюрьме. Таким образом, знатные провинциалы из Азии представили совершенно точное описание злодеяний своего бывшего губернатора. Числились за ним и более мелкие проступки, но он уже в них сознался и отделался несколькими штрафами. Так что единственное, что оставалось сделать, так это сенату определить окончательное наказание для Педия.

Он важный аристократ со множеством связей. Должен ли сенатор, бывший консулом, быть осужден и уничтожен, даже если он допустил злоупотребления, управляя своей провинцией, брал взятки и осудил на смерть всадника – одного из тех новоявленных аристократов, которых обязан презирать каждый подлинный сенатор? Педий имел немало друзей, которые советовали ему отрицать все обвинения, уверяя, что сурового приговора ему вынесено быть не может; так что он демонстративно дерзко посмотрел на Кальва, когда тот начал произносить свою речь.

Клепсидры – водяные часы; методы обвинителя; аплодисменты в сенате. Как только главный обвинитель начал свою речь, снова появились служители, поставившие рядом с ним большой стеклянный сосуд с водой, укрепленный на деревянной подставке. Внизу сосуда имелось небольшое отверстие, через которое вода по каплям вытекала во второй сосуд, расположенный под первым. Когда первый сосуд опустошался, служители тут же наполняли его вновь. Кальв знал, что в его распоряжении было «только четыре клепсидры» (около двух часов). Этого оказывалось, по его мнению, совершенно недостаточно для произнесения обвинительной речи, хотя многим адвокатам разрешалось говорить и по двенадцать клепсидр. Но еще должны были произнести свои речи и другие ораторы, после чего сенату полагалось обсудить их выступления и вынести свое решение.

Не теряя времени, Кальв страстно начал свою речь, и в течение довольно долгого времени звучная латынь его голоса заполняла все пространство курии. Он особо выделил всю чудовищность преступления, в результате которого оказался предан смертной казни не провинциал, не простой римский плебей, но римский всадник. Речь его изобиловала изысканными оборотами и явно импровизированными аллюзиями, метафорами и сравнениями – должным образом отработанными за полмесяца до выступления в сенате. По ходу дела он не преминул высказать пространную и чрезмерную благодарность за доброту и либеральность императору, который снизошел до передачи этого дела на усмотрение самого сената. Слова буквально душили его, когда он призывал отцов-законодателей во имя Справедливости, Добродетели, Божественного Возмездия и всех божеств – хранителей государства покарать ужасные злодеяние такого преступника, как Педий.

Во время его речи сенат воодушевлялся красноречием Кальва. Сначала его ближайшие друзья, которые сидели сразу за ним, начали восклицать «Euge!»[298] и «Sophos!»[299], затем все пространство зала заполнили громкие аплодисменты. К ним присоединились и сидевшие в курульных креслах – на помосте, консул даже привстал, словно притянутый оратором, и адвокаты Педия любезно похлопали в ладоши – Кальв профессионально заинтересовал публику, которая так же внимательно будет слушать их собственные выступления.

Вскоре, слишком быстро, по мнению оратора, да и тех сенаторов, которые любили «добрые старые времена», когда адвокат мог витийствовать целый день, все четыре клепсидры изошли водой. Кальв закончил говорить и тут же оказался окруженным своими друзьями, которые сравнивали его выступление по силе воздействия с речами Катона[300], Гортензия[301], Цицерона, а также таких более поздних мастеров слова, как Корнелий Тацит. Кальв незамедлительно отправил своего вольноотпущенника сообщить Гратии о таком «чудесном триумфе» – вне зависимости от будущего вердикта сената.

Речь защитника; методы профессионального адвоката. После того как порядок был восстановлен, со своего места поднялся серьезный пожилой сенатор – Квинт Сатурий – для ответа обвинителю. Он был известен как профессиональный адвокат, но злые языки утверждали, что на заре своей карьеры при Домициане он был delator (профессиональным обвинителем) и сделал целое состояние на обвинениях ни в чем не повинных жертв, впавших в немилость этого императора-тирана. С тех пор он никогда не брался выступать адвокатом в сомнительных случаях. По закону он мог получать в качестве гонорара только сумму в 10 тыс. сестерциев (400 долларов) от каждого клиента. Но эти многочисленные «друзья» имели массу других возможностей выразить адвокату свою «благодарность», так что к настоящему времени состояние Сатурия было огромно. Сегодняшним утром он тщательно смазал глазной мазью кожу над своим левым глазом в знак предстоящего выступления в качестве защитника. Его тога уже уложена многочисленными складками, пальцы на руках унизаны кольцами с драгоценными камнями, а его мощный голос вскоре заполнит всю курию.

Сатурий не стал тратить время на отрицание множества злоупотреблений Педия, поскольку они были доказаны, но построил свою речь на восхвалении «великолепной родословной» своего клиента и его многочисленных социальных связей. Что же до обвинений – ну даже если он и злоупотреблял своим служебным положением, что из того? Должен ли выходец из почтенной фамилии придерживаться убогих правил, куда более достойных только плебеев и вольноотпущенников? Что из того, что всадник был незаконно предан смерти? Разве он не являлся по рождению фригийцем, обретшим сначала римское гражданство, а затем «узкую полосу» всадника своим собственным умом? И вообще, разве можно ожидать, что такой великий человек, как проконсул Азии, будет жить на нищенскую плату в 1 млн сестерциев (40 тыс. долларов)?

В этот момент голос Сатурия даже задрожал от сдерживаемого негодования и пафоса. Да как могут отцы-законодатели позорить всех высокородных родственников обвиняемого, которые сейчас сидят за ним в серых тогах, выражающих общественный траур? Подумайте только о страдающей жене, отец которой и трое ее дядьев были преторами! Подумайте о его брате, который погиб, храбро сражаясь с парфянами! Подумайте о двух его сыновьях, общественная карьера которых будет разрушена позором их отца! Подумайте, наконец, о самом сенате – какой позор обрушится на «божественный порядок», если один из самых выдающихся его членов будет обесчещен на основании показаний каких-то провинциалов и выскочек! И т. д. и т. д.

Заключительные речи; прерывающие крики; личные обвинения. Сатурий, завершая свою речь, работал уже на одних только эмоциях. Он тоже сорвал взрыв аплодисментов – главным образом от тех же людей, что только что восторгались речью Кальва. Но при некоторых его суждениях в зале поднимался ропот несогласия, порой речь его прерывалась криками вроде: «Это же не довод!», «Не оскорбляй нашу интеллигенцию!» Наконец он опустился на свое место, уставший после разглагольствований в течение четырех клепсидр. И опять новые поздравления и восторги, каждый из сидевших в зале признавался своим соседям, что этот день стал поистине интеллектуальным праздником.

Консул объявил перерыв в заседании; и отцы-законодатели покинули свои места, чтобы размять члены, перекусить наспех чем-нибудь припасенным их сопровождающими и обсудить между собой аргументы обвинения и защиты. Но вскоре все вернулись на свои места, когда Марк Петрий, самый молодой из адвокатов Педия, начал произносить новую речь в его защиту. Неприязненное отношение к доводам предшествующего коллеги было им учтено, так что Петрий сосредоточился в основном на замысловатых призывах к милосердию, причем он использовал ранее не особенно широко применявшиеся воззвания к «божественной снисходительности» и напоминания о том, что любой сенатор однажды может оказаться в столь же ужасной ситуации, что и Педий. Петрий позволил в своей речи «меньше воды», чем Сатурий; он тоже получил после ее окончания свою долю аплодисментов, но бывалые знатоки только качали головами: «Их восхищает его красноречие, но не суть».

После этого сторонник Кальва, Тит Атилий, в своем выступлении с изящной отвагой подвел итог доводам обвинения. Атилий – еще относительно молодой человек – на данный момент был всего лишь бывшим квестором; так что нынешний день стал для него великолепной возможностью продемонстрировать себя. Увлекаемый потоком собственной речи, он позволил себе по случаю «пройтись» не только по Педию, но и выложить личные обвинения его адвокатам. Когда он представлял подхалимскую карьеру Сатурия, ему громко рукоплескала вся курия. Еще больше аплодисментов он заслужил, когда высмеял некоторые физические недостатки жалкого обвиняемого. Педий даже приподнялся со своего места, умоляюще протянул руки к десяти трибунам в курульных креслах и громко воззвал к ним: «О, благородные трибуны, защитите меня!», но все десять молча и недвижно сидели в своих креслах, так что Педий с побледневшими щеками опустился на место. Его адвокаты, обменявшись понимающимися взглядами, вдруг начали что-то сосредоточенно искать в своих записях на табличках.

Формирование сенатом своей позиции. Наконец, таким же образом закончилась «вода», и Атилий в вихре аплодисментов и дружеских поздравлений вернулся на свое место. Консул Вар, сохраняя нерушимое достоинство, поднялся со своего кресла и поднял руку, призывая к тишине. Все сенаторы немедленно замолчали и напряженно выпрямились.

«Сейчас нам предстоит, – произнес Вар, – сформировать позицию (sententia) отцов-законодателей по поводу того, как следует поступить в случае Секста Аннея Педия, дело которого сегодня было изложено сенату и рассмотрено им. Вы выслушали его обвинителей и его защитников. Я буду вызывать сенаторов по списку».

Он держал в руках таблички, на которых были перечислены имена сенаторов в порядке их официальных званий и старшинства; затем обратился к сидевшим перед ним судьям, избранным на текущий год, и вызвал первого из них: «Dic, Appie Luperce!»[302]

Аппий Луперк, пожилой аристократ, глава древней фамилии, поднялся со своего места в зловещей тишине. Право говорить первым, которым обладал император, если бы он здесь присутствовал, считалось сенаторами бесценным. Все ораторы с каждой из сторон уже изложили свои лучшие доводы перед Луперком, зная его прерогативы, но его холодный взгляд, обращенный на Педия, уже все сказал друзьям обвиняемого. Теперь же его голос разнесся по всей замершей в ожидании курии.

«Отцы-законодатели! Совершенно верно, что Секст Педий является человеком благородного происхождения; но тем более стыдно, что он обесчестил имя clarissimus[303] божественного сената. Верно и то, что его жертвы были либо провинциалами, либо гражданами провинциального происхождения, но закон беспристрастен, Римская империя была основана на неколебимом законе «соблюдения долга» равным образом по отношению к богам и людям, что ожидается от них согласно закону. Если он возмутил провинциалов, его деяние вполне ясно; еще в былые времена император Тиберий сформулировал основной политический принцип, сказав: «Хороший пастух стрижет своих овец, но не сдирает с них шкуру». Если Педий своими действиями вызвал возмущение жителей провинции, тем более всадников, которые всегда могут произнести с гордостью «Civis Romanus sum!»[304], то разве эти люди, кто бы они ни были по своему рождению, лишены права обратиться к нам с требованием законного возмездия из наших рук?

Поэтому мое мнение следующее: да будут полученные обвиняемым взятки конфискованы в казну государства, сам же Педий да будет изгнан из Рима и вообще из Италии, а также из провинции Азия. Поскольку же Публий Кальв и Тит Атилий усердно и бесстрашно расследовали жалобу жителей провинции, сенат должен выразить им свою благодарность. Таково мое мнение!»

После этих его заключительных слов в зале поднялся шум – раздались аплодисменты наряду с возгласами несогласия. «Палач!», «Мясник!» – доносилось из небольшой группы родных Педия. Затем Вар вызвал для оглашения мнения второго по списку консула, Аттика, который, выпрямившись во весь рост, четко произнес: «Я согласен с тем, что предложено благородным Луперком» – и быстро опустился на свое место.

Один за другим поднимались с мест экс-консулы, по очереди вызываемые председательствующим, и произносили, что они согласны с Луперком. Лишь один циничный старый аристократ, экс-консул Гавий, печально знаменитый своей чувственной жизнью и способами, которыми он нажил целое состояние в Африке, все еще влиятельный благодаря своим богатствам и своим могущественным связям, заявил, что он убежден: сенат должен проявить милосердие. «Пусть Педий, – сказал он, – возвратит полученные деньги и лишится сана жреца Марса, которым он ныне обладает, – такого наказания будет достаточно для него. Он получил хороший урок и, несчастный человек, уже вполне достаточно опозорен».

Волнение в сенате; «перебранка». После этих слов в сенате возник гул недовольства. Репортеры-стенографы[305] едва успевали записывать раздраженные возгласы, раздававшиеся из различных частей зала: «Ну и что, Марк Эмилий Гавий, позволишь этому негодяю просто так уйти?», «Да что там твердить про этих провинциалов, ведь это же просто подонки!» и т. д. и т. д. Отдельные выкрики переросли в яростную «перебранку», несколько сенаторов вскочили со своих мест и требовали, чтобы Гавий объяснился. Старый распутник, однако, упорно стоял на своем и заслужил шумное одобрение тех, кто не был согласен с первоначальным предложением.

Наконец члены сената несколько успокоились. Принятие решения теперь перешло в руки назначенных преторов и экс-преторов. Ни один из сенаторов не мог выступать во второй раз, но каждый из них, встав со своего места, обладал большой свободой действий – несколько более молодых людей иронично поддержали Гавия, а один сенатор настоял на своем праве выступить и призвал обратить внимание на растранжиривание государственных средств в африканском городском муниципалитете Утика, что никак не было связано с обсуждавшимся вопросом. Две или три длинные и убедительные речи прозвучали в поддержку сурового предложения Луперка. Время шло, уже вечерело, и никому не хотелось выслушивать мнения экс-эдилов и более молодых сенаторов[306], так что в зале послышались возгласы: «Divide! Divide!»[307]

Голосование в сенате. Приговорен к изгнанию. Снова со своего места поднялся Вар:

«Отцы-законодатели! Вы слышали все мнения высокородных сенаторов уровня консулов и преторов. Вам предлагаются два решения. Тех, кто согласен в мнением о наказании Секста Педия, предложенным Аппием Луперком, прошу пройти направо! Те, кто выступает за более мягкое наказание, предложенное Марком Гавием, пройдите налево!»

Сотни фигур, облаченных в тоги, разом поднялись с мест. Немногие приверженцы Гавия, начавшие было вместе с ним выходить налево, увидев, сколько бывших консулов и квесторов последовали за Луперком, изменили свое решение. Группу Гавия на левой половине залы окружили всего лишь несколько человек. Вару даже не было необходимости подсчитывать точное количество тех и других. Даже если сенат и разошелся во мнениях, несчастному Педию не оставалось ничего другого, как вместе со своими родственниками и адвокатами постараться скрыться через один из боковых выходов. И хотя он и предугадывал подобное решение, теперь он должен был как можно менее заметно удалиться в ссылку.

По слову председательствующего сенаторы снова вернулись на свои места. Длинные вечерние тени уже протянулись от дверей курии, когда Вар провозгласил, что Секст Педий признан виновным в свершении тяжких преступление и изгоняется из Рима и Италии. Он должен покинуть город завтра, а Италию в течение двадцати дней. Если он промедлит или вернется назад, он будет «отрезан от огня и воды», и с ним поступят «согласно древнему обычаю», то есть его подвергнут бичеванию, прижав за шею к земле вилами, затем зашьют в мешок вместе с петухом, собакой и змеей и бросят в море.

Погруженные в тревожные думы, сенаторы были готовы разойтись по домам. В роскошных особняках шестьсот высокооплачиваемых поваров тревожились по поводу задержки шести сотен дорогостоящих ужинов. Ужасная судьба Педия станет темой разговоров по всему Риму в течение десяти дней. Вар поднял руку и наконец произнес высокопарную древнюю формулу, которой заканчивались заседания сената: «Nihil vos moramur, patres conscript» («Мы вас больше не задерживаем, отцы-законодатели!»)

Публий Кальв и Тит Атилий вернулись домой в сопровождении группы бывших сенаторов, как если бы они были шедшими в триумфе генералами. По дороге провожавшие своих героев превозносили до небес их мастерство, искусство риторики, пафос и знание законов. Каждый из сопровождавших заверял, что «он и его товарищ могут теперь считать себя бессмертными!» И тот и другой на следующий день начали записывать свои речи, вставляя в них многие существенные аргументы, которые они не могли привести в сенате из-за недостатка времени[308]. Запись этих речей будет сохранена среди других их общественных трудов, которые, как можно предположить, будут привязаны к шесту и пронесены в день похорон этих героев, в ходе погребальной процессии.

Так закончилось типичное заседание сената во времена империи; благородное по форме, исполненное достоинства, струящееся реками отточенного красноречия, юридическое решение в данном случае было вполне справедливо, но все это никак не влияло на дипломатию, сферу финансов или на решение вопросов войны и мира. Друзья Педия, собиравшегося отправиться в Македонию, утешали его: «Максимум через несколько лет мы сможет организовать тебе прощение от императора».

Глава XVIII

Суды и ораторы. Крупные термы. Общественные парки и окрестности Рима

Искусное судопроизводство в римских судах. Если Публий Кальв не должен был принимать участие в заседании сената, то два места наверняка поглощали большую часть времени его обычного дня – зал суда и общественные бани, термы. Пусть ему не каждый раз случалось выступать в качестве истца, ответчика или свидетеля, но, как всякий человек его класса и положения, он наслаждался, слушая ораторов. К тому же общественный этикет требовал, чтобы во время выступления в суде кого-либо из его многочисленных друзей он, вместе со многими другими сенаторами и всадниками, сидел на первых скамьях в момент судебного заседания перед аудиторией для «оказания своего известного влияния», первым начинал аплодировать в нужных случаях и даже заметно для всех привставал в кульминационных пунктах речи оратора.

Римские суды ни в чем не походили на афинские дикастерии[309] со множеством судей, с буйными апелляциями (вместо строгого исполнения буквы закона) к чувствам членов судейского жюри и участникам процесса. В римских же судах личное влияние тоже имеет место, но процесс судопроизводства отрегулирован и происходит по определенному довольно строгому порядку. Судебные дела, которые не касаются безопасности государства или судьбы значительных персон, обычно обсуждаются отстраненно-холодно, причем изрядное внимание придается техническим деталям. Ваш римский юрисконсульт (эксперт в вопросах законодательства) настолько превосходит афинянина в разработке системы формального законодательства, насколько живой афинянин превосходит высеченную из мрамора статую. Отправление правосудия достаточно сложно и запутанно. Существуют суды над судами, причем окончательное решение может принимать либо сенат (как мы только что видели), либо император[310]. «Задержки закона» прекрасно известны ловким адвокатам, и Марциал описывает в своих сочинениях судебный случай, который разбирался 20 лет, пройдя через три последовательных суда – вплоть до смерти всех представителей обеих сторон.

Суды, заседающие в базиликах. Если мы побываем в крупных базиликах, то увидим, что там постоянно заседают два вида судебных коллегий. Для рассмотрения большинства гражданских дел существует крупный «Суд центумвиров»[311], коллегия не «одной сотни», но на самом деле ста восьмидесяти уважаемых граждан, которые заседают порой все вместе, а иногда четырьмя группами для совместного вынесения решений. Их оплотом является базилика Юлия. Считается большой честью выступать перед центумвирами, поэтому адвокаты применяют самые различные приемы и уловки, чтобы побудить серьезных судей выразить им самое высокое признание их ораторского мастерства – как они сделали это Плинию Младшему, «неожиданно вскочив на ноги и зааплодировали ему, не в силах сдерживаться».

Однако основная часть наиболее серьезных тяжб проходит перед judices[312]. Judex мог являться одним из коллегии присяжных заседателей числом 4 тыс. граждан – сенаторов, всадников, плебеев; его мог быть привлечен в качестве члена судейской коллегии для рассмотрения важнейших судебных дел. Численность подобного жюри зависела от важности рассматриваемых дел – в нем бывало от тридцати двух членов до всей сотни судей. Над всеми ними имелся старший судья, либо претор, либо профессиональный знаток законодательства, judex quaestiones, который контролировал представление свидетельств и процессуальную техническую сторону ведения дела.

После того как доказательства представлены, устно или письменно, и ораторы выдохлись, пытаясь склонить судей на ту или иную сторону, судьи получают небольшие навощенные таблички и голосуют. Каждый судья просто проставляет на табличках одну из букв: A – Absolve, «невиновен», C – Condemno, «виновен», или N. I. – Non Liquet, «нет мнения». Даже незначительное большинство голосов могло решить судьбу, признать виновным или невиновным, равное количество голосов трактовалось как оправдание. Если выносился вердикт «нет мнения», дело могли передать на рассмотрение другого суда. Тем самым римские судьи не были ограничены каким-либо сроком, чтобы прийти к согласию.

Но такая юридическая система, однако, часто оказывалась малопригодной и не адаптированной к тому чисто техническому правосудию, которому были привержены римские юрисконсульты. Все больше и больше судебных дел рассматривалось, и приговор выносился единственным judex или небольшой коллегией judices, высококвалифицированных специалистов в вопросах права и особо назначенных претором или другим высокопоставленным чиновником для рассмотрения данного дела, которому требовалось доложить результат рассмотрения. В последние годы империи большие коллегии судей вообще исчезали, и немногие профессиональные судьи становились арбитрами как в применении закона, так и в области представления доказательств – великолепная система с точки зрения научной юриспруденции, но совершенно порочная, если эти судьи коррумпированы, сговорчивы или исполнены классовых предрассудков.

Значительная нагрузка на адвокатуру. Где бы ни заседали суды, большую нагрузку несла адвокатура. Кальв накануне своего успеха в сенате долго отрабатывал свое выступление в базилике, оттачивая все его нюансы. Все молодые Цицероны в школах риторики мечтали о том дне и часе, когда им случится предстать в ниспадающих с их плеч тогах перед сидящими на высоко поднятом помосте судьями и, делая тщательно отрепетированные жесты, то принижая, то возвышая свой голос, молить жюри о пощаде для какой-нибудь несчастной вдовы или обличать некоего казнокрада или грабителя. Один только тот факт, что произнесенные в сенате речи должны быть чрезвычайно тщательно отработаны, дабы никак не затронуть прерогативы императора, предполагал более высокие гонорары за частные мнения в судах, к которым обычно цезарь не проявляет интереса.

Гонорары успешных ораторов оказывались весьма значительны[313], хотя законные платы им скромны, но богатые клиенты, по крайней мере, не забывали преподносить им крупные новогодние подарки или упоминать их в своих завещаниях. Кроме того, надо сказать, что в империи не существовало государственных обвинителей. Уголовный процесс мог быть инспирирован любым гражданином против любого возможного преступника. В поощрение подобного рвения значительная часть штрафа или конфискованной собственности осужденного преступника переходила к самозваному обвинителю. Как нетрудно понять, в правление таких императоров, как Тиберий, Нерон и Домициан, расплодившиеся во множестве доносчики («профессиональные обвинители») быстро богатели, обвиняя состоятельных сенаторов в «государственной измене». Благоприятные дни для подобных профессионалов, похоже, миновали, но доходы некоторых из числа ведущих адвокатов стали буквально королевскими, почти сравнявшись с доходами более ранних адвокатов Вибия Криспа[314] и Эпирия Марцелла – более 200 млн сестерциев (8 млн долларов) у каждого.

Мелкие малооплачиваемые адвокаты. С другой стороны, в Риме было очень много голодных малооплачиваемых, но претенциозных одиночек, мало кто из которых имел хотя бы приличную тогу, чтобы выступить в суде префекта, разбиравшего какое-нибудь мелочное дело. Иногда им удавалось заполучить клиента несколько более высокого класса, тогда они брали напрокат хорошую тогу и пару колец, чтобы достойно выглядеть во время судебного процесса, который они порой выигрывали и в базилике. Весьма вероятно, что в этом случае их клиент украсил бы лестницу, ведущую в дом такого адвоката, пальмовыми листьями, но в качестве гонорара[315] отправит ему лишь некоторое количество съестных припасов сомнительного качества – «подсохшую ветчину, бочонок кильки, начавший подгнивать лук или пять больших бутылей [очень дешевого] вина, которое только что было сплавлено на судне вниз по Тибру!». Если же какие-то суммы и выплачивались в действительности, то счастлив оказывался тот адвокат, которому не надо было делиться своим гонораром с каким-нибудь ловким агентом, который и обеспечивал для него такое решение суда!

Характер свидетелей; пытки свидетелей-рабов. Еще один момент необходимо отметить относительно этих судебных процессов: показания, данные римскими гражданами, считались для них куда весомее, чем представленные неримлянами, в особенности греками и левантинцами. Свободнорожденные граждане, римляне или провинциалы, свидетельствовали после принесения клятвы. Только обвинитель имел право требовать присутствия не желавших давать показания свидетелей, однако адвокат мог представить не только до десяти laudatores, свидетелей защиты, и, если люди высокого положения решительно выступали в пользу своих друзей, их мнение перевешивало очень много неприятных фактов, засвидетельствованных другой стороной.

Достаточно часто, кстати, суд принимал во внимание и свидетельства рабов. Эти несчастные, имевшие перед лицом закона лишь немногим более высокий статус, чем животные, могли давать свидетельские показания только под пыткой. Ни один владелец рабов, однако, не мог быть принужден, за исключением дел о государственной измене, позволить своим рабам дать показания против него. Но, принимая во внимание, что пытка считалась необходимой, если хозяин раба добровольно предложил его в качестве свидетеля, как мог раб осмелиться дать негативные показания о своем хозяине, если по возвращении домой его ждало жесточайшее бичевание? Скажем вкратце, что ситуация со свидетельствами рабов была по сути такой же, что и в Афинах. Таким образом, использование дыбы и столба для бичевания – грязное пятно на в высшей степени утонченно разработанной, обычно здравой и гуманной юридической системе Рима.

Письменные показания; высокая степень адвокатского искусства. С другой стороны, куда больший вес в суде имели надежные письменные показания. Общественные документы из государственного архива и дотошные отметки в банковских книгах постоянно цитировались в письменных показаниях. Большая часть судебного красноречия также имела высокий уровень. Школы риторики недаром учили этому своих лучших учеников; несмотря на порой примитивные, бьющие напоказ эффекты, «обращения к чувствам» и ненатуральность, искусство красноречия адвокатов никогда не теряло связь с достижением справедливости. Суд обычно выносил свое решение в пользу того, кто наилучшим образом соответствовал едкому определению «истинного оратора», данному Катоном Старшим: «Vir bonus, dicendi peritus» («Хороший человек, опытный в искусстве речи»), и кто помнил классическое республиканское предписание для всех адвокатов – «Rem tene, verba sequentur» («Схватите суть дела, и слова последуют»)[316].

При рассмотрении всех дел, не касавшихся интересов высшей власти, римский суд, вероятно, являлся самым беспристрастным и чистым, каким только может быть людской суд, а любой судья страстно желал сделать то, что формально считалось истиным и правильным. В судах Рима часто ощущался такой дух в его наилучшем выражении.

Популярность и необходимость терм. По мере приближения вечера, однако, если только в суде не рассматривался чрезвычайно важный случай или если адвокаты оказывались лишены ораторского дара, бесстрастные облаченные в тоги фигуры на скамьях суда начинали проявлять признаки беспокойства. Да и сами адвокаты, в свою очередь, с последними каплями воды, вытекавшими из клепсидр, были готовы перенести окончания своих речей с требованиями сурового наказания или прощения на завтра. В судебном заседании объявлялся перерыв, и судьи, тяжущиеся, адвокаты, зеваки – все покидали базилики и спешили с одним желанием, разделявшимся и другими жителями Рима самых разных классов, – «В термы!».

Жаркий итальянский климат делал частые омовения не только приятной, но и необходимой процедурой, но в суровой древности первых лет республики Сенека особо заверял нас, что основатели Рима не испытывали необходимости омывать все свое тело чаще чем раз в неделю (nundinae)[317]. Но еще задолго до эпохи Адриана, однако, ежедневное омовение стало личной необходимостью. Такое омовение обязательно предшествовало ужину. Ни один уважающий себя человек не мог без него чувствовать себя комфортно.

По мере распространения обычая омовений соответственно возрастали и его роскошь и совершенствование. Ежедневные омовения стали социальным церемониалом, и специальные места для совершения их стали столь же необходимы, как форум или триклиний. Другие народы в иные эпохи могли равняться или превосходить римлян в их действительной чистоте, но никому из них не удалось создать нечто подобное тем громадным общественным thermae, во множестве разбросанным по столице[318].

Роскошные частные термы. Вероятно, каждый сенатор и большинство амбициозных всадников имели роскошные частные термы в собственных особняках. В них они бывали, когда посетить общественные термы им было почему-то не с руки либо когда требовалось освежиться в перерыве между долгими переменами блюд во время большого ужина с друзьями.

Роскошь этих частных терм оказывалась порой столь непомерной, что даже нашла свое отражение в сочинениях философов-стоиков. Сенека записал на восковой табличке высказывание некоего аристократа, который чувствовал себя впавшим в бедность, если «стены [его терм] не сияли громадными драгоценными плитами мрамора из Александрии, на которых были вырезаны рельефы, заполненные камнем из Нумидии, если сводчатый потолок не был расписан разнообразными сюжетами, а купальня, вода в которую поступала по серебряным трубам, не была выложена мрамором с острова Тасос». Про этого же аристократа говорилось, что «множество богатых вольноотпущенников восторгались богатством его терм, украшенных искусно подобранной коллекцией статуй и десятками колонн, которые ничего не поддерживали, но служили лишь в качестве украшений». Эти частные термы, однако, имели существенное значение в основном для тех, кто был предан наслаждению погружаться в их воды по нескольку раз в день.

Общественные бани во владении государства и частных лиц, равные по популярности. Но даже высшая аристократия часто наслаждалась обществом и приятным времяпрепровождением, предоставлявшимися общественными банными заведениями. Не было лучшего способа для какого-нибудь богатого сенатора продемонстрировать свое богатство и положение, чем появиться в одной из громадных терм в сопровождении длинной свиты из рабов, вольноотпущенников и клиентов. Торговцы, деловые люди и, разумеется, работяги могли посещать термы лишь тогда, когда их занятия позволяли им выкроить немного времени для удовольствия, но для каждого, кто мог свободно располагать своим временем, существовал один «счастливый» период – с восьмого до девятого часа, то есть от двух до трех часов пополудни. В это время служители терм нагревали все свои громадные водяные цистерны до кипения и были готовы выдавать без ограничения масло для натирания кожи и «стригили» (металлические скребки) для ухода за телом.

В Риме было около шестнадцати громадных общественных терм, принадлежавших правительству, хотя чаще всего их обслуживание осуществляли арендаторы по контракту. Небольшие термы частных лиц были открыты для всех за умеренную плату и содержались только для получения дохода, существовали как дополнение к правительственным термам и были рассыпаны по всему городу. Префект Рима выдал около девятисот лицензий владельцам таких терм. Некоторые из этих терм славились своим устройством, элегантными украшениями, отличным обслуживанием и предлагали посетителям насладиться этой роскошью за соответствующую плату.

Держатели подобных заведений (balneatores) пользовались довольно низкой репутацией в обществе, потому что во многих из них часто случались попойки и оргии; однако в этой сфере деятельности вращались огромные деньги. Небольшие термы носили названия, подобные постоялым дворам, так что, путешествуя где-нибудь в провинции, мы могли увидеть именования вроде «Термы Дафны», «Эолийские», «Диана», «Меркурий» либо просто вывески с именами их владельцев, например «Фаустианские термы» или «Крассовские». Одна из вывесок, например, информировала прохожего: «Термы Марка Красса предлагают бассейны как с соленой, так и с пресной водой»[319].

Громадные термы Траяна: одновременно бани, клуб и кафе. И все же тому, кто хотел увидеть и познать мир, было совершенно необходимо побывать в больших общественных термах. Некоторые из них располагались на окраинах столицы; так, например, великолепные термы Агриппы находились поблизости от Пантеона на Марсовом поле, и лишь небольшое расстояние отделяло их от особняка Публия Кальва на Эсквилине. Пожалуй, это самые изысканные термы, существовавшие тогда в Риме, с которыми могли сравниться разве что термы Траяна, перестроенные на месте подобного же заведения, возведенного в свое время Титом[320].

Термы Траяна представляли собой нечто большее, чем просто колоссальное заведение, в различных ваннах и бассейнах могла одновременно провести омовение тысяча человек. Здесь предоставлялось множество и других возможностей, которыми люди других эпох могли бы воспользоваться в клубах или в кафе. Их часто посещали как женщины, так и мужчины, хотя первые в основном бывали здесь в утренние часы, и для них имелись особые обособленные помещения. Правила эти, однако, часто нарушались, и в термах Траяна можно было увидеть такие сцены, которые с точки зрения более поздних эпох совершенно неописуемы.

Разнородные посетители больших терм. Одна из самых привлекательных сторон больших терм состояла в их несомненной демократичности. Любой свободный человек имел право пользоваться ими, хотя в них, без всякого сомнения, имелись особые помещения для омовений и отдыха, предназначенные для богатых посетителей. Теоретически общественные термы были бесплатными, но в действительности они становились таковыми лишь на время праздников, когда император хотел повысить свою популярность у римлян. В обычные же дни стоимость доступа в них составляла один quadrans, мелкую медную монету. Эта плата покрывала только расходы на служителей терм, которые смотрели за одеждой посетителей и выдавали масло для умащения тела – пользование же собственно великолепными помещениями оставалось бесплатным.

В подобном месте люди самого разного общественного положения перемешивались между собой, социальные барьеры в значительной степени рушились, преобладала восхитительная непринужденность общения. В архивах времен Адриана имеются свидетельства того, что он поддерживал свой «либеральный» имидж частым посещением общественных терм, где купался в больших бассейнах вместе с самыми убогими из своих подданных. Поэтому каждый день, во второй его половине, термы являли собой картину самой беспокойной общественной жизни. Шум, создавшийся в их громадных залах, был ужасен – крикам, смеху, плеску, беготне, физическим упражнениям не было конца[321].

Римляне, в высшей степени коммуникабельные люди, наслаждались ничем не стесненным и простым общением в термах. Какое еще место было свидетелем большего числа финансовых договоренностей, начавшихся и прекратившихся скандалов, разрешенных судебных дел, обговоренных брачных союзов, обсуждавшихся философских теорий, принятых и отвергнутых творений искусства или даже выработанных и претворяемых в жизнь вопросов имперской политики, чем термы Траяна? Здесь продолжалось обсуждение всех тех вопросов, которые начали обговариваться на форуме утром, а решались на обеденных лежанках вечером в триклиниях. Место это, однако, поражало иностранца или местного жителя небольшого городка своей громадностью, шумом, спешащими толпами людей и своей запутанностью. Но мало картин жизни в Риме могли быть более оригинальными для пришельца из иной цивилизации.

При входе в термы. Мы можем последовать за Кальвом, когда он приближается к большому южному порталу, обращенному со склона Эсквилина к громадному серому цилиндру амфитеатра Флавиев (Колизею). Перед нами возвышается обширный портик, за которым видна высокая каменная стена, разумеется украшенная многочисленными статуями. Вход в термы сделан относительно узким, с целью контроля за тысячами посетителей, стремящимися внутрь, каждый из которых должен был передать медную монетку служителю при входе в качестве платы за посещение. Но, преодолев этот барьер, мы видим протянувшуюся перед нами аллею, по всей вероятности не имевшую никакого отношения к банным устройствам, но просто аллею в большом внутреннем парке, окруженную с каждой стороны изящными колоннадами, обсаженную деревьями и кустарниками, украшенную группами скульптур. Посередине этого пространства возвышаются купола, принадлежавшие великолепному дворцу.

В парке этом бурлит жизнь; молодые люди, весьма скудно одетые, бегают наперегонки по длинным песчаным дорожкам, другие играют в мяч, несколько человек попарно состязаются в греческой борьбе перед группой наблюдающих за ними болельщиков, которые сидят на чем-то вроде трибун стадиона. В строении, напоминающем беседку или маленький храм, спрятавшийся за плотными кустами в дальнем углу парка, почтенный мужчина с длинной бородой философа разъясняет теорию атомов небольшой, но, по-видимому, строго отобранной группе людей. Один из завсегдатаев заведения рассказывает нам, что здесь есть еще и aulae – крытое помещение для ученых собраний, а также великолепное собрание книг в библиотеке центрального строения.

Внутренние помещения терм: прохладная комната (frigidarium). Это строение представляет собой громадную массу кирпича и бетона, скомпонованную в соответственно огромные сводчатые апартаменты и купола, у которых вся внутренняя поверхность облицована полированным мрамором или покрыта ярко окрашенной штукатуркой. В каждом свободном углу оно украшено статуями, одиночными или групповыми, на исторические или мифологические темы, сделанными из камня или бронзы. В частности, следует отметить, что изумительная, хотя и сверхреалистичная статуя Лаокоона с сыновьями пережила свое время и была признана шедевром в грядущих веках[322].

Вряд ли есть смысл описывать все помещения и возможности, предоставляемые термами Траяна; но мы можем только заметить, что существует характерная особенность, общая для всех терм, даже в небольших провинциальных городках. Посетители попадают сначала в зал, называемый frigidarium (прохладное помещение), большое неотапливаемое пространство, хотя и с вполне комфортабельной температурой (жаркого итальянского дня). Здесь они избавляются от своей одежды, передают ее на хранение своим собственным рабам, если пришли сюда в их сопровождении. Хотя в зале имеется довольно значительное количество служителей (capsarii), первейшей обязанностью которых и является присмотр за тогами и туниками посетителей. Воровство одежды в термах довольно обычное явление, но вызывающее громкие разборки.

Раздевшись, даже самые серьезные и пожилые посетители терм любят побаловать себя всеми возможностями для гимнастики и физических упражнений. Если они не склонны размяться игрой в мяч или попробовать себя в любительских состязаниях в беге на стадионе, то могут найти немало возможностей в самом фригидарии. Кто-то может созерцать, как сам «весьма благородный» Вар, позабыв все свое официальное достоинство, состязается с имперскими легатами: со связанными за спиной руками они прогибаются назад, пытаясь достать затылками свои пятки; тогда как претор, еще час тому назад бывший суровым судьей в базилике Эмилия, то вытягивается вверх, вставая на носки, то опускается на всю ступню, «убивая хорошую песню тем, что пытается спеть ее»[323].

Большой плавательный бассейн (тепидарий). Все эти удовольствия обычно лишь предшествуют погружению в чистую прохладную воду natatio, большого плавательного бассейна с ненагреваемой водой, имеющего примерно 200 футов в длину и 100 футов в ширину, в котором десятка два самых высокородных римских аристократов сейчас плещутся, плавают, забавляются, великолепно сохраняя при этом чувство собственного достоинства, вместе с куда большим количеством посетителей-плебеев. Для многих из тех, кто предпочитает прохладу бассейна, а не жар парилки, это вполне достаточное освежение в жаркий летний день, и после купания они призывают служителей, чтобы те принесли им полотенца, стригили и умащения, а затем спешат домой. Но верные стародавним обычаям римляне желают полностью взять все возможное от своего посещения терм, равно как от своего ужина. Они наслаждаются и пребыванием в горячей парилке, и всеми теми удовольствиями, которые она может предложить. «Люди любят как следует пропотеть», – как-то неодобрительно заметил Сенека.

Пребывание в горячем отделении терм включает в себя несколько стадий. Часто посетитель минует фригидарий с его шоком от прохладной воды или посещает его потом. В любом случае он проходит затем во второе громадное отделение терм, возможно самое изящное во всем здании. Величественный купол нависает над искусно выложенным мозаикой полом. Колонны и резные украшения на сводах покрыты обильной позолотой. Группы статуй, обрамляющих каждую из мощных, облицованных мрамором опор, выполнены в громадных размерах. Свет проникает в помещение сверху и, отражаясь от полированного мрамора стен и пандативов[324], падает на сотни распростертых на мраморных скамьях тел посетителей терм, разговаривающих между собой или лениво медитирующих. Помещение окутывает легкий туман; посетитель чувствует себя словно в теплице или в каких-нибудь экзотических тропиках. Встав, он понимает, что под искусной мозаикой скрывается теплый пол.

Подобная роскошь, разумеется, производит впечатление на посетителей тепидария (tepidarium), где они мягко согреваются перед по-настоящему горячей баней. Тепидарий представляет собой вытянутый в длину зал, примерно столь же большой, что и обширный зал с бассейном прохладной воды[325], и, как утверждали современники, украшенный даже с избыточной роскошью. Любой завсегдатай терм объяснит, что пол здесь выложен по большей части полыми керамическими плитками, по которым проходит теплый воздух необходимой температуры, постоянно поступающий из сложной системы печей на древесном угле (hypocausts), расположенной в обширном подвальном помещении под термами.

Горячая баня в термах – кальдарий (caldaria): его чувственная роскошь. Время от времени посетители встают с лежанок и направляются в одно из менее просторных помещений, расположенных в четырех углах тепидария. Именно там и обустроен истинный кальдарий (горячая баня), в который постоянно подается пар. Вода в этом отделении настолько горяча, что только опытные любители попариться могут с наслаждением погрузиться в большие порфировые ванны. Если зашедший в кальдарий посетитель может переносить такой жар, то скоро он впадет в состояние блаженного счастья, будет неподвижно лежать в горячей воде, глядя в сводчатый потолок, искусно окрашенный в темно-синий цвет, на фоне которого изображены деревья, листва, птицы и золотые звезды, словно он задремал где-то в густом лесу летним вечером! И если наивысшим проявлением жизни является чувственное наслаждение, что может предложить существование значительнее этого!

После того как вы провели, лежа в кальдарии, достаточно времени, чтобы в полной мере насладиться его очарованием, вам следует перейти в лаконикум (laconicum). Здесь гипокаусты нагревают пол и стены сухим жаром. Посетители вновь распластываются на мраморных блоках, на которых сначала обсыхают, а затем начинают интенсивно потеть. Этим и заканчивается вся церемония посещения терм.

Ваши рабы или служители терм теперь очищают все ваше тело тонкими гибкими бронзовыми стригилями, тщательно растирают полотенцами и умащивают его благовониями. В многочисленных комнатках по периметру большого зала лаконикума за отдельную плату вы можете получить еще одно значительное удовольствие – здесь пожилые магнаты вроде Вара или даже молодые женоподобные юноши могут заказать искусный массаж, после которого будут тщательно обтерты очень мягкими шерстяными полотнищами, причем каждого будут растирать по три опытных в своем деле массажиста. После всех этих наслаждений ваше тело и сознание наверняка будут готовы для вкушения удовольствий ужина.

Рестораны, небольшие лавки и спорт внутри или вокруг терм. Еще очень многое может быть добавлено к повествованию о Больших термах. Для тех людей, кто хочет задержаться здесь до самого начала ужина, нет никакой необходимости ждать этого времени на пустой желудок. Рядом с входом в термы имеются многочисленные рестораны (popinae), оформленные с куда большей элегантностью, чем подобные же заведения в городе. Вы можете отправить сюда своего раба за сладкой выпечкой, поджаренными ломтиками медового хлеба, колбасками, яйцами и тому подобными яствами; а в больших залах фригидария и тепидария разгуливают торговцы вразнос из этих ресторанов с подносами, уставленными этими кушаньями. Они выкрикивают их названия, добавляя свою долю к обычному царящему здесь бедламу. Прямо в самих термах устроены небольшие прилавки для продажи ароматических веществ и умащений; в коридорах и холлах вы часто можете увидеть толпы людей, осматривающих периодически устраиваемые здесь выставки живописи или скульптуры, – так что общественные термы практически выполняют еще и функции художественных галерей Рима.

Что касается завсегдатаев терм, то здесь имелось куда больше, чем даже на форумах, притягательных мест для паразитов. Стоило им только увидеть доступного аристократа, разлегшегося для расслабления в тепидарии, как его тотчас же окружали бездельники, охочие до бесплатных ужинов, готовые на все почтительные попрошайки. Ему угодно сыграть в ручной мяч? Паразиты тут же готовы составить ему компанию и проиграть. Он отложил в сторону какое-то понравившееся ему украшение? Немедленно его «безупречный вкус» будет превозноситься до небес. Он лежит, потея, в лаконикуме? Его «друзья» будут стараться опередить его рабов в вытирании пота, проступившего у него на лбу. Ничто не будет чересчур подобострастным – лишь бы только сохранить надежду услышать заветные слова: «Приходи сегодня ко мне домой пообедать!» В залах для женщин разыгрываются подобные же сцены, но мы не можем проникнуть туда.

Наконец солнечные часы, установленные на каждом открытом солнечным лучам месте в термах, показывают, что вторая половина дня уже заканчивается. Освеженные посетители терм возвращаются из лаконикума в более мягкое тепло тепидария, чтобы избежать резкой смены температур и найти свои одежды. Затем толпы освеженных жителей Рима покидают бани. Некоторые небольшие термы, арендуемые частными лицами, остаются открытыми на всю ночь, но Большие, совсем недавно кишевшие жизнью, стоят огромные, темные и пустые.

Большие торговые ряды вдоль Марсова поля. Система парков по направлению к Тибру. Общественные термы являются не единственным местом для ежедневного наслаждения, которое заботливое правительство предоставило для квиритов. Система форумов довольно ограничена их размерами, а центр города весьма плотно застроен, но на его окраинах и особенно на севере и западе оборудована поистине великолепная система парков. Ее начало можно увидеть, если пересечь форум Траяна и проследовать вдоль «бродвея». Здесь расположены большие галереи и променады вдоль Септы Юлия. Самые изысканные магазины находятся главным образом на восточной ее стороне, теснясь к склонам Квиринала, но западная сторона, проходящая через широкое Марсово поле к Тибру, является общественной собственностью.

Это обширное горизонтальное пространство, сформированное большой излучиной реки, уже довольно давно перестало быть только плацем для армейских парадов. Сейчас оно радует глаз большим количеством зеленых насаждений, тенью деревьев, раскинувших свои кроны над аккуратно посыпанными гравием дорожками, а также буквально милями величественных галерей, вытянувшихся во всех направлениях и предоставляющих уютные укрытия для прогулок в плохую погоду. Самая известная из этих галерей, разумеется, длинная Септа Юлия, но существуют также и продолжения ее, так что вы можете пройти от колонны Траяна через все Марсово поле до моста Элия[326], оставшись сухим в любой дождь.

На открытых площадках для игр люди всегда занимаются активными видами спорта без тех ограничений, которые приходится выдерживать в термах: они играют в мяч, борются друг с другом, выгуливают лошадей и обкатывают колесницы, множество детей играют с обручами. Если сквозь город проходят легионеры, их кожаные палатки, скорее всего, тоже будут стоять здесь, и здесь же бродячие актеры будут давать представления на открытых сценах, которые оказалось невозможно вместить ни в какое здание.

Общественные здания на Марсовом поле. Чуть дальше крон высоких деревьев поднимаются еще более высокие здания. Два из них – это крупные общественные термы, Нерона и Агриппы, находящиеся здесь же, на Марсовом поле. В этом же районе находятся и три самых крупных театра столицы; один из них, построенный Помпеем, вмещает около 25 тыс. зрителей, два других (театры Марцелла[327] и Бальба[328]) лишь немногим меньше. Здесь же расположен цирк Фламиния и амфитеатр Тавра, которые используются для тех гонок колесниц и гладиаторских боев, для которых нет необходимости задействовать громадный амфитеатр Флавиев (Колизей). Недалеко от него возвышается позолоченный купол Пантеона и большое число других храмов, посвященных столь различным богам, как египетские Серапис и Изида, Нептун, Минерва и древняя латинская богиня Ютурна[329]. Бросаются в глаза также триумфальные арки, возведенные над несколькими широкими аллеями.

Вы можете бродить по этому очень интересному кварталу от одного строения к другому, пока ваши глаза и мозг не устанут воспринимать бесконечную последовательность зданий, каждое из которых представляет собой триумф мрамора и скульптуры. Если приблизиться к берегу Тибра, то можно увидеть, что по его течению выше поверхность реки усеяна прогулочными лодками под яркими флагами. Вдоль ее берегов стоят красивые, как игрушки, маленькие домики, украшенные при входе кустами в керамических горшках или букетами, сделанными из листьев. В дневное время они смотрятся совершенно невинно, но вечером, когда их окна освещены светом ламп, они становятся подлинными ловушками порока, сначала обольщающими, а потом уничтожающими неосторожного.

Гробницы Адриана и Августа. Через реку, вблизи ее главной излучины, можно заметить зеленеющие склоны Ватиканского холма, вершина которого еще не увенчана ни одним из известных храмов. По его склону холма расположен пригородный цирк Нерона, против которого возвышается громадная округлая масса мавзолея Адриана, окруженная лесами и вращающимися кранами; они поднимают для установки на предназначенные им места бесчисленные статуи, которые будут смотреться в Тибр[330].

Мы не будем переходить реку по мосту, чтобы подойти к этому строению, но пройдем вдоль набережной до того места, где Via Flaminia, продолжающая «бродвей», спускается к реке. Здесь мы увидим перед собой старый, но по-прежнему величественный мавзолей Августа. Он вздымается вверх на добрых 220 футов, его основание представляет собой громадный цилиндр, окруженный мраморными скульптурами. Над ним вздымается конический земляной курган, усаженный вечнозелеными деревьями, на вершине которого стоит колоссальная скульптура его могущественного создателя. Внутри мавзолея находятся урны не только Августа, но и почти всех достойных членов императорской фамилии.

Все это только некоторые из достопримечательностей Марсова поля, которое иностранные визитеры города, такие как Страбон, считают самым интересным районом столицы империи, а то и самым знаменитым во всей ее истории. Нам, к сожалению, недостает времени побывать в других интересных общественных уголках Рима – в расположенных на склонах холма Пинциан «садах Лукулла» и «садах Саллюстия», в просторном парке к северо-востоку от Эсквилина, в «садах Мецената» – здесь многочисленные кустарники, гроты, прогулочные дорожки и зеленые газоны, на которых устроены павильоны для увеселения гостей. Нам следует теперь вернуться в Рим и побывать в некоторых из самых значительных центров его жизни – в театре, амфитеатре и цирках.

Глава XIX

Общественные игры: театр, цирки и амфитеатр

Римские празднества: их большое число. Еще одно обстоятельство, кроме продолжительных сессий сената, обыкновенно могло удержать людей уровня Публия Кальва от посещения терм, – проведение одной из крупных римских общественных игр.

Lidi Publici, вокруг которых в значительной степени вращалась часть римской жизни, были сродни панэллинистическим играм и подобным греческим празднествам, всегда имевшим религиозное происхождение; они проводились в честь того или иного бога или же группы богов. Но в них уже давно преобладали сугубо мирские мотивы. Никого особо не беспокоило то, что Ludi Apollinares проводились в честь Аполлона, разве что кто-то из сделавших ставки в этот день особо горячо молил дельфийского бога даровать победу тому, на кого молившийся поставил. Время, отведенное для общественных игр, представляло собой период отдыха и празднеств, которые люди иных эпох находили в воскресенья или церковные праздники.

Всего же ежегодно на праздники выпадало обычно около 76 дней, не считая тех продолжительных Ludi Sollemnus, как и такие же Ludi Romani или Ludi Magni, которые отмечались 4–18 сентября, порой накладываясь на другие – продолжительностью от шести дней и более. Если к этому периоду добавлялись дополнительные или чрезвычайные праздники, то на все это время обычная жизнь города замирала, все суды были закрыты, выполнялись только самые необходимые операции коммерции и производства, и вполне понятно, что плебеи и даже рабы получали довольно продолжительный отдых от своих тяжелых трудов. Даже не пытаясь досконально изучить официальный список праздников, можно вполне определенно сказать, что средний римлянин располагал гораздо более обширным периодом законной праздности, чем рабочий класс будущих эпох, – еще один фактор, притягивавший в столицу множество бездельников и паразитов.

Страсть к публичным зрелищам; мания азартных игр. Помимо больших общественных театров, амфитеатров и ипподромов (цирков) существовало множество более мелких частных заведений. Хорошие деньги можно было сделать на гладиаторских боях и гонках колесниц, поэтому их часто устраивали спекулянты, хотя гораздо чаще в провинциальных городах, чем в Риме.

Страсть к подобным зрелищам и состязаниям была немыслимой; никакой «баскетбол» или «футбол» других эпох не мог даже сравниться с подобной монополизацией общественного сознания. Пари на самые различные состязания непрерывно заключались в каждой инсуле, лавке или особняке, и все они, разумеется, являлись совершенно законными. Лишь некоторые отдельные политики и писатели втуне критиковали эту порочную страсть, и известный протест Ювенала эхом донесся до наших дней: «Весь римский народ, который некогда повелевал другими народами, все консулы, легионы и все остальные стремятся теперь только к двум вещам – бесплатному хлебу и общественным играм!»

Правительство, без сомнения, поощряло эту тенденцию: чем больше население думает только о соперничестве двух колесничих, тем меньше внимания оно будет уделять странным делам на Палатине. Тогда даже блестящие императоры устраивали весьма тщательно подготовленные представления для римлян в качестве законного вознаграждения населению города, который дал им право на императорский пурпур. После завоевания Дакии Траян ознаменовал свою победу, устроив состязания, которые продлились 132 дня, во время которых, как говорилось, были убиты 10 тыс. диких и домашних животных, за это время сражались 10 тыс. гладиаторов, хотя, возможно, большинству из них было позволено остаться в живых. И эти состязания шли такой непрерывной чередой, что в редкий из дней над Римом не проносился громовой рев толпы, свидетельствовавший о том, что победу в гонках одержал колесничий партии[331] «голубых» или «зеленых» или фаворит-гладиатор наконец вонзил свой трезубец в соперника.

Расходы крупных чиновников на общественные зрелища. Естественно, стоимость этих состязаний была огромна. Председательство и курирование этих мероприятий возлагались на магистратов, при этом основные почести и тяготы доставались обычно консулам и преторам[332]. Государство выделяло каждому чиновнику значительную сумму для оплаты зрелищ, но она была значительно меньше истинных расходов. Искушение сидеть в центральной ложе амфитеатра Флавиев или Большого цирка оказывалось столь велико, что магистрат готов был пожертвовать значительной долей своего состояния, чтобы только показаться там народу, заслужить его приветствие «Ave!» и поприсутствовать в рядах своих благородных соперников. Когда Адриан был претором, император Траян, будучи его родственником, выделил тому персонально 4 млн сестерциев (160 тыс. долларов) на оплату тех состязаний, которые требовало от него положение претора.

Наш знакомый Публий Кальв, не занимавший имперских постов, в течение длительного времени был избавлен от подобных расходов, но столь завидное положение закончилось в тот момент, когда он стал претором. За время пребывания на этом посту он приложил столько же сил для обеспечения поставок африканских леопардов через своего друга, бывшего легатом в Нумидии, и для организации весьма желательных гонок колесниц, сколько ему пришлось затратить для выстраивания своего обвинения перед трибуналом. За один хороший тур гонок колесниц тратили до 400 тыс. сестерциев (16 тыс. долларов), а некоторые из более богатых друзей Кальва столкнулись с тем, что преторские игры могли стоить им в дюжину раз больше. Сенатор радовался тому, что тратил на такие престижные вещи примерно вполовину меньше своих коллег, правда, за это ему все равно пришлось жить в течение двух лет, экономя на всем, и к тому же продать одну из своих вилл[333].

Неописуемая популярность игр. Во время проведения игр на них присутствовали буквально все жители Рима. Когда-то рабам законодательно запрещалось там находиться, но закон этот благополучно забыли спустя несколько поколений. Мало нашлось бы таких глав семейств, которые рискнули бы стать крайне непопулярными, не позволив своим фамилиям посещать хотя бы самые известные состязания. Носильщики паланкинов, ожидавшие команды, бездельничавшие посыльные, все слуги и приживалы в больших особняках яростно спорили по поводу каждого события этих состязаний и ставили на кон все свои монеты, которые дали им их хозяева перед выходом, и эта страсть оказывалась такой же, что и у оборванных плебеев, населявших вонючие инсулы или ночевавших под крытыми галереями.

Можно было подумать, что половина Рима жила только от одних гонок колесниц до других и от одного состязания гладиаторов до другого. Каждое такое событие представляло собой демонстрацию социальных ролей. Передние места предназначались для магистратов, которые занимали курульные кресла в порядке значимости своих должностей; существовали также почетные места для сенаторов и других категорий, а сразу за ними – места для всадников. Если присутствовал император, он сидел в особом отсеке (cubiculum), который – по демократической снисходительности Траяна – был выдвинут далеко вперед, чтобы все зрители могли его видеть.

Эти почетные места были бесплатны, но огромное количество зажиточных зрителей старались приобрести билеты на более престижные ряды сидений – сразу за всадниками[334]. Цены обыкновенно бывали незначительны, но относительно этих билетов проделывались вещи, известные и в более поздние времена: уполномоченные за сдачу в аренду мест (locarii) скупали для себя значительное число зарезервированных мест на наиболее популярные зрелища, а потом перепродавали их накануне состязаний по завышенным ценам. Надо упомянуть, что за этими зарезервированными местами имелись еще и бесплатные – для первых пришедших, а уже за ними оставалось обширное пространство, где плебеи и рабы могли стоя наблюдать за происходившим, жестами и криками выражая свое отношение к нему.

Меньшая популярность театров по сравнению с цирками и амфитеатрами. Все общественные представления можно разделить на три группы – театральные постановки, гонки в цирках и сражения гладиаторов. Для основной массы зрителей театр никогда не обладал той вульгарной притягательностью, которую таили в себе два других вида зрелищ. С другой стороны, довольно значительная группа людей высокого положения и хорошего образования считала два последних зрелища «уделом толпы» и всегда выражала презрение к гонкам колесниц и боям фракийцев. Но даже самые утонченные римляне, однако, никогда не были истинными афинянами. Трагедии, в которых речь шла о глубоких человеческих проблемах, такие, которые принесли успех и признание Эсхилу и Софоклу, абсолютно не имели успеха на берегах Тибра. Появилась даже растущая неприязнь к лучшим образцам комедий. Куда больше римские зрители наслаждались в театре грубыми развлечениями на сцене.

Как правило, сцена в театрах была длинной и узкой, размером примерно 120 на 24 фута, и при этом приподнятой только на три фута над орхестрой, где мог танцевать и выступать хор[335]. В заднике сцены, жестко закрепленном и расписанном под фасад дворца, имелись три двери и украшения в виде колонн и ниш для неизбежных статуй муз, Аполлона и тому подобных божеств. Большой занавес, который не опускался сверху, но выкатывался из-за сцены, открывал наиболее популярные спектакли, которые разыгрывались на этой сцене. Уже давно Гораций выражал недовольство тем, что римские зрители могут разойтись неудовлетворенными, если в постановке не будет показан «медведь либо же поединок боксеров».

Однако существовали два типа представлений, которые наверняка могли привлечь настоящих театралов в гораздо большей степени, чем эти весьма дешевые сценические уловки, – это были миманс и пантомима.

Миманс: характерная игра. Миманс являлся исконно латинским видом искусства, хотя, безусловно, нечто подобное имелось и в греческой «новой комедии». Здесь была представлена повседневная жизнь без актерских масок и котурн; зрелища всегда вульгарны, порой даже непристойны, а по своему характеру близки к бурному фарсу; диалоги чрезвычайно грубы, да и ситуации вполне соответствовали языку. Актеры были одеты в шутовские костюмы, всегда до предела гротескные, а наряду со старшим mimus’ом, игравшим ведущую партию, имелся также второй актер, который, как правило, вызывал бурные аплодисменты верхних рядов. Он всегда являлся strepidus’ом или parasitus’ом, нечто вроде Панталоне из будущей итальянской комедии масок, клоуном с надутыми щеками и бритой головой, основной задачей которого было получать пинки и удары от главного актера.

Другие роли исполняли женщины, которым было запрещено появляться на сцене в «законных» трагедиях и комедиях. Часто танцы и позы, которые принимали эти актрисы, оказывались неописуемо вульгарными, и их репутация женщин легкого поведения была вполне установившейся. Благодаря этому их присутствие привлекало в театр неоперившуюся молодежь, и любовные связи с актрисами считались совершенно нормальными для молодых людей. Однажды Цицерон защищал в качестве адвоката довольно скромного клиента, некоего Планка. «Он обвиняется в том, что сбежал от актрисы? – вопрошал адвокат. – Но разве это не всего лишь приятное времяпрепровождение, давным-давно дозволенное обычаем?»

Сюжеты, представленные в мимансе, соответствовали его общему характеру: атаман воровской шайки, обдуряющий глупого стражника, посланного на его поимку; любовник, застигнутый неожиданным возвращением мужа и прячущийся в большом сундуке; нищий, внезапно получивший большое наследство; простой человек, неожиданно попавший в мир привидений; эпизоды, связанные с очень умным дрессированным псом, и т. д. и т. п. Некоторые действа представлялись на довольно высоком уровне, но обычно устроители не замахивались на значительные темы – именно такие больше всего нравились публике, переполнявший эти театры на открытом воздухе с утра и до захода солнца.

Пантомима: подлинное искусство. В те времена все единодушно полагали, что пантомима представляла собой более высокую степень искусства. В этом случае играл только один актер, который с помощью хора и большого оркестра из флейт и лир изображал на сцене целую историю только танцем и ритмичными движениями. Поистине великие pantomimus заслужили успех у самых утонченных аристократов Рима. Во времена правления Августа Пилад и Батилл[336] стали кумирами римских театралов, а Парис был одним из ближайших друзей Нерона.

Чем выше искусство пантомимы, тем меньше надо было произносить слов; распев хора – пока актер менял свои костюмы – давал зрителям достаточно времени и информации для понимания, какого персонажа он будет изображать. С виртуозным искусством он переходил от изображения одного персонажа к другому, не исключая и героев древнегреческих трагедий – только что был Агамемноном, затем становился Клитемнестрой и сразу за ней – Орестом. Он мог играть как мужские, так и женские роли, обрисовывать самые глубокие страсти и рассказать всю историю посредством того, что его поклонники называли «говорящими руками» и «красноречием танца».

Для самых изысканных интеллектуалов римлян громадным наслаждением было видеть игру великих актеров-мимов, воспроизводящих историю о том, как Ахилл, переодетый девушкой, был застигнут Улиссом, что привело к Троянской войне. Актер в этом представлении играл множество ролей – и все его воплощения были безупречны.

Однако далеко не все танцы оказывались столь невинны. Многие из самых непристойных историй из греко-римской мифологии были воплощены на сцене, и чем грубее они представлялись, тем все более громкими аплодисментами награждали их невзыскательные зрители. Тем не менее ведущие актеры пантомимы имели доступ в аристократические дома, получали крупные гонорары и числились среди самых обожаемых персонажей в Риме. Они, разумеется, старались держаться как можно дальше от двух своих самых вульгарных соперников – гонщиков на колесницах и гладиаторов.

Чрезвычайная популярность цирков. Когда по столице развесили объявления о проведении в цирках города целой серии больших состязаний, все римляне, казалось, просто сошли с ума. Невозможно описать словами восторг жителей, яростные обсуждения достоинств и недостатков колесничих и четверок их лошадей, громадную волну пари, заключавшихся начиная с внутренних покоев Палатина и кончая самой грязной инсулой, а затем восторженную радость или глубочайшую печаль – в зависимости от результатов.

Высшие слои городского населения напрасно пытались изображать презрение к подобным состязаниям. Именно с такой целью Плиний Младший выразил в своих записках собственное глубочайшее отвращение к подобного роду ажиотажу, когда «так много тысяч людей устремились, словно малые дети, смотреть на то, как лошади проносятся по кругу с колесничими, стоящими, согнувшись, на своих повозках». «Большинство этого народа, – утверждал он, – ничуть не интересовалось скоростью команд или мастерством колесничих, но единственно только “цветом гонщиков”[337]… Если посередине забега эти цвета менялись, то соответственно этому менялся и энтузиазм зрителей, и они могли внезапно отвернуться от колесничих и их лошадей, которых они только что узнавали издалека и чьи имена еще минуту назад громко скандировали. Таково влияние и власть, заключенная в одной дешевой тунике!»

Популярные колесничие; крупные скаковые синдикаты. Этот вопрос довольно хорошо освещен в античной литературе, поскольку ни Плиний, ни другие античные авторы не смогли избежать искушения упомянуть о величайших колесничих древности (aurigae) получавших такие суммы денег, которые превосходили гонорары большинства сенаторов. Многие из этих баловней судьбы являлись маврами, темнокожими, горбоносыми мошенниками, с острыми белыми зубами и жилами, словно свитыми из стали. Однако большинство из них были испанцами, как, например, знаменитый Диокл[338], обшую сумму гонораров которого болельщики с гордостью выбили на его надгробном памятнике. За время своей долгой профессиональной карьеры, продолжавшейся 24 года, он принял участие в 4257 гонках, одержав 1462 победы и заработав в общей сложности около 30 млн сестерциев (примерно 1 млн 440 тыс. долларов). Однако это был не самый результативный колесничий – существовали и другие, за которыми числилось не менее 3500 побед, хотя, конечно, многие из них, скорее всего, одерживали их в провинциях.

Ни один вид спорта никогда не был в большей степени так досконально стандартизирован и возведен на профессиональный уровень, как гонки колесниц в Риме. Когда какой-нибудь магистрат или иной другой искатель популярности принимал решение дать серию соревнований, он обращался к крупным синдикатам цирков (factions). Первоначально они объединяли только партии «красных» и «белых», затем к ним добавились еще «синие» и «зеленые» и, наконец, «пурпурные» и «золотые». Каждое объединение содержало вместительные конюшни для беговых лошадей, составлявших множество превосходных четверок, а также опытных колесничих, конюхов, тренеров и ветеринаров.

Спонсор состязаний согласовывал с этими организациями точное число туров соревнований. В очередном забеге каждая «партия» выставляла свою колесницу. Десять забегов в день было минимальным количеством; двадцать четыре обычно считалось максимумом. После подписания договора и распространения по всему городу программы соревнований (в виде плакатов) следовали тревожные дни для всех задействованных в них – беспокоились по поводу их честного проведения. Ставки на различных участников обычно были так высоки и столь опрометчивы, что требовалось принятие бесчисленных мер предосторожности для предохранения лошадей от опоения наркотиками, колесничих – от подкупа или (если они оказывались неподкупными) от воздействия на них каких-нибудь вредных веществ, способных довести их до бессознательного состояния. Кипящие страсти и всевозможные уловки, возникавшие в ходе состязаний, сохранялись и в последующие века и дожили до наших дней.

Большой цирк. После таких предосторожностей и всеобщего предвкушения состязаний становились обычными жалобы людей на то, что Большой цирк слишком мал для подобных соревнований. Но это пространство представляло собой узкую длинную долину между Палатином и Авентином – превосходную природную площадку для проведения гонок с дней Тарквиния[339]. Поначалу на склонах холма были просто установлены довольно грубые деревянные скамьи. Во времена Юлия Цезаря большую часть этих деревянных скамей заменили каменными, а все трибуны вмещали по крайней мере 150 тыс. зрителей. После большого пожара 36 г. Клавдий перестроил весь комплекс так, что одну часть новых сидений сделали из мрамора, другую – из дерева; позже Траян добавил к этому несколько новых ярусов трибун и мраморные украшения. Во время нашего посещения Большой цирк занимает громадное пространство в 600 на 2 тыс. футов и, как утверждают знатоки, вмещает по крайней мере 385 тыс. человек – и это только тех зрителей, кто стоит, то есть добрую часть всего взрослого населения Рима[340].

Трасса гонок; процессия перед началом состязаний. Поскольку конные состязания не являются принадлежностью одной только имперской эпохи Рима, мы позволим себе краткий обзор Большого цирка и проводимых в нем состязаний. Длинные ряды сидений, разумеется, разделены таким образом, чтобы дать сенаторам и всадникам видимое преимущество. Имеется также высоко поднятая императорская ложа (pulvinar) на северной оконечности цирка, куда ведет дорога прямо вниз с Палатина. Здесь император и его свита могут освежиться и с широкой террасы любоваться великолепным видом на огромный ипподром.

По оси вытянутого вдоль пространства проходит его центральный хребет (spina), образующий длинную невысокую стену, которая разделяет внутреннюю и наружную ветви трассы гонок, причем хребет этот украшен тщательно продуманным набором скульптур, колоннами, поддерживающими призы, и даже одним или двумя остроконечными обелисками, вывезенными из Египта. В двух сооружениях, напоминающих открытые павильоны, на обоих торцах хребта можно видеть семь больших мраморных яиц и столько же мраморных дельфинов. В конце заезда одна из этих фигур убирается. Обычно каждая гонка состоит из семи заездов.

Большая желтая трасса гонок во время торжественных событий может опрыскиваться ароматической жидкостью и посыпаться блестящими частицами слюды или свинцовым суриком. Когда места на трибунах заняты, участники соревнований торжественной процессией через триумфальные врата дальней восточной оконечности цирка въезжают на арену. Первым в процессии колесниц двигается устраивающий соревнования магистрат – стоя на великолепной колеснице и окруженный блестящей свитой соратников, верховых и пеших. Можно со значительной степенью вероятности предположить, что за ним в торжественных одеяниях следовали служители божеств, которые несли на золоченых паланкинах соответствующие статуи. Вокруг были музыканты – трубачи и арфисты, а замыкали процессию колесницы, участвующие в состязаниях.

Начало гонок в цирке. Устроитель соревнований занимает место на podium’е, в центре особой скамьи, ближайшей к концу трассы гонок. Колесницы скрываются в длинной линии carceres, «домов заключения», тщательно закрываемых стартовых боксов у западной оконечности цирка. После надлежащего ожидания, во время которого прекращались разговоры, суета и заключение пари на расположенных уступами скамьях, все трубачи одновременно дают трубный сигнал. Мгновенно десятки тысяч зрителей смолкают, и распорядитель бегов встает в своей ложе и дает отмашку широкой mappa, полосой белой материи, видимой с каждого места.

По этому знаку мгновенно распахиваются двери carceres, и шесть колесниц[341] в едином строю вылетают на трассу. Колесничие в плотно обтягивающих их тела туниках цветов их «партий» стоят в полный рост в легких колесницах, свободные концы вожжей намотаны на поясницы, другие концы соединены с конской упряжью. Все шестеро в едином порыве стремятся к трем высоким пилонам у ближайших ворот (meta), и лишь благодаря какому-то чуду им удается избежать катастрофического столкновения в самом начале гонок. Затем все собравшиеся в цирке зрители вскакивают на ноги и разражаются криками. Вперед вырывается знакомая всем фигура мавра Скорпа, коричневокожего гиганта в тунике «зеленых». Его великолепная квадрига достигает стены в один бросок. Облако пыли, поднятое несущимися за ним остальными пятью колесницами, скрывает их от зрителей. Те неистовствуют на трибунах, шум просто оглушает. Сделавшие ставки на того или иного колесничего близки к обмороку.

Опасности во время гонок; провозглашение победителя. Колесница Скорпа молнией проносится по трассе и, почти не сбавляя скорости, разворачивается в конце ветви и продолжает гонку в обратном направлении. В это время служители снимают по одному шару и одному дельфину в знак того, что завершен первый круг. Остальные колесницы поджимают лидера, остается только удивляться тому, как колесничие ухитряются не столкнуться – оси их колесниц едва не касаются друг друга[342].

Пять кругов сделали колесницы, причем Скорп смело сохранял свое лидерство. Но затем на шестом круге «золотой» колесничий попытался резко вырваться вперед. Однако его колесница опасно накренилась – гонщик потерял равновесие – и перевернулась. Гонщика выбросило, но оказалось, что он был готов к такому и, успев выхватить нож, перерезал вожжи, обмотанные вокруг пояса. Каким-то чудом, сделав кувырок в воздухе, он смог упасть на мягкий песок рядом с трассой, избежав смерти от удара о следующую за ним колесницу. Так что зрители оказались лишены жестокого и хорошо знакомого им зрелища смерти колесничего от удара о другую колесницу или от копыт коней. Тем временем Скорп, не теряя времени и скорости, снова сделал поворот, обойдя еще одного попытавшегося вырваться вперед гонщика, на этот раз «красного» Крескона, и под оглушительный рев толпы закончил гонку первым.

Официальные jubilatores (выражающие ликование) немедленно выбежали на трассу, громко выкрикивая имя победителя первого забега, и новость эта вскоре разлетелась по всему городу. Даже близлежащие города были информированы о победившей «партии», поскольку какой-то сенатор, любитель спорта, пришел на соревнования с клеткой голубей, окрашенных в цвета «партий». Как только Скорпа провозгласили победителем, были выпущены зеленые голуби, и любители гонок и игроки в Остии и Пранесте[343] узнали, что колесничий «зеленых» выиграл первый заезд.

После того как шум на скамьях стих, трубачи снова дали сигнал, и на старт вышла новая шестерка колесниц. Начался второй заезд. Так состязания и проходили в течение всего дня. Если между заездами случался длинный интервал, то канатоходцы, акробаты и конные эквилибристы всегда были готовы развлечь публику. Возможно, в конце дня состоится награждение победителей и финальное состязание между победителями всех предшествующих заездов. Если Скорп победит и в этом состязании, он будет пировать со своими друзьями, без сомнения, более превозносимый и прославляемый в течение одной счастливой ночи, чем даже император.

Схватки гладиаторов даже более популярны, чем состязания в цирке. И все же Скорп, окруженный раболепствующими обожателями и недолговечным богатством, зеленеет от зависти к своим соперникам по популярности – победителям гладиаторских схваток на последних сражениях в амфитеатре Флавиев. Происходящее на песке его арены, похоже, куда более привлекает толпу, ставки там куда рискованнее и выше, страсти куда более исступленные, чем даже на состязаниях в цирке.

Гладиаторские игры представляют собой специфическую деталь римской цивилизации; ничего подобного им не появилось ни в одной из последующих эпох[344]. Они в полной мере иллюстрируют безжалостный дух и безразличие к человеческой жизни, скрывавшиеся за помпезной, блестящей и культурной жизнью римлян в эпоху Великой империи. Правда, люди высокого интеллекта проявляли изрядное презрение к этому явлению, даже большее, чем они испытывали к состязаниям в цирке. «Нет никакого сомнения в том, – писал Сенека своему другу, – что гладиаторы являются преступниками, заслуживающими своей доли, но что такого сделали вы, будучи обреченными наблюдать последние минуты их смертной агонии?» Тем не менее никакой правитель или магнат не мог быстрее обрести «популярность», чем объявив о проведении сражения на арене.

Самые лучшие из императоров устраивали детально разработанные серии сражений – возможно, с болью в душе о том, какие колоссальные и кровавые подачки приходится постоянно бросать толпе; тогда как и император, крупнейшие сановники, сенаторы, жрецы, да что там, даже девственные весталки – все должны были присутствовать на специально выделенных для них местах во время таких сражений. Измысливались даже философские обоснования для подобных боен: мол, зрители лишь закаляются, наблюдая их, а потому и будут более смелыми, когда наступит их собственный час смерти. Правящий император Адриан полагал, что сражения на арене цирков могут быть полезными для поддержания воинственного духа; короче говоря, вся латинская половина империи была привержена этим зрелищам, хотя они никогда так и не стали сколько-нибудь популярными в греческих провинциях[345].

Гладиаторские поединки во время похорон. Считалось, что поединки гладиаторов имели этрусское происхождение, в Риме же они первоначально проводились во время похорон знатных граждан – думали, что дух убитого будет служить погребенному аристократу в загробном царстве. С тех пор представлялось весьма достойным организовать значительное сражение гладиаторов как завершение любых пышных похорон, хотя это скорее было характерно для провинциальных городов, чем для Рима, где правительство предпочитало держать подобные смертельные игрища под своим контролем.

Нам приходилось слышать о жителях одного небольшого провинциального города, которые не позволяли погребальной процессии уважаемой матроны пройти сквозь городские ворота до тех пор, пока муж покойной не дал им обещания организовать гладиаторские игры в ее честь. Друг Плиния Младшего Максимус устраивал гладиаторские игры для жителей Вероны «в честь своей достойнейшей жены», уроженки этого города, но они оказались сорванными, поскольку «плохая погода помешала доставить в нужный день многочисленных африканских пантер, которых он закупил для этих игр».

Школы гладиаторов (ludi); их обитатели обычно преступники. В Риме имеются четыре крупные имперские школы (ludi) гладиаторов, существующие как общественные институты. Их могли задействовать для организации регулярных общественных игр; но в городе также действует много частных школ, которые содержат спекулянты – они часто поставляют на подобные игры столь же хороших бойцов.

Если вы, будучи магистратом, или человеком, понесшим тяжелую родственную утрату, или вдовцом, желаете устроить сражение гладиаторов, а при этом располагаете средствами, то все остальное достаточно просто. Вам надо заключить договор с lanista (учителем и владельцем школы) на необходимое количество схваток, оговорив еще некоторые условия; хотя в действительно претенциозных случаях гладиаторы из нескольких соперничающих школ могут быть сведены в схватках друг против друга – это делает интригу более изощренной. Когда же все схватки завершены, заказчик оплачивает владельцам стоимость освобожденных по требованию зрителей гладиаторов, гладиаторы-рабы возвращаются к своим владельцам, заказчик также уплачивает владельцам возмещение за убитых бойцов – все на условиях договора. Подготовка хорошего гладиатора выливается в значительную сумму, а погибший не может больше сражаться и приносить доход; это обстоятельство часто способствует тому, что схватки организуются не слишком пагубными ввиду того, что раненого, но выжившего гладиатора можно поставить на ноги тщательным уходом, равно как и вылечить заболевшую беговую лошадь.

Кто-нибудь может сказать нам, что не стоить тратить жалость на гладиаторов. Многих низкорожденных преступников увели после суда претора с облегченными усмешками на их грубых лицах – магистрат не приказал: «Повесить его на кресте!», но всего лишь вынес решение: «Отправьте его в амфитеатр!» Очень часто владельцы неисправимых рабов, обреченных на смерть, продавали их ланистам.

Не так уж мало несчастных военнопленных и похищенных негодяями людей – если они обладали мощным телосложением – попадали в школы гладиаторов, да и жестокие владельцы порой весьма выгодно продавали совершенно ни в чем не повинных рабов, если находили у них задатки стать хорошими бойцами на арене. С другой стороны, многие плебеи низкого происхождения бывали так захвачены «блеском и славой» гладиаторских боев, что добровольно подчинялись дисциплине школ, тем более что при иных тиранах императорах даже люди, считавшие себя аристократами, сражались на песке арен, исполняя извращенную прихоть того или иного цезаря.

Суровая подготовка гладиаторов; их недолговечная слава. Ланисты установили в своих школах жесточайшую дисциплину, что, возможно, оправданно, учитывая, какой контингент им приходится содержать и тренировать. Гладиаторов держат в помещениях, весьма напоминающих армейские казармы. Не упущено ничего, чтобы довести их до звероподобного состояния и сделать центром всей их жизни искусство владения оружием. Их кормят большим количеством мяса. Малейшее нарушение суровой дисциплины влечет за собой жестокое наказание плетьми, и в каждой ludus имеется карцер с ручными и ножными кандалами, который редко когда пустует.

С другой стороны, такая обстановка заставляет многих из этих глупых негодяев забыть судьбу, ожидающую их в ближайшем сражении, и мечтать о славе, которой бывают окружены наиболее успешные гладиаторы. Если гладиатор сможет одержать несколько побед в серии сражений, он становится более разговорчивым, чем даже самый отважный колесничий; знатные аристократы будут приезжать к его жилищу, чтобы полюбоваться его тренировками и пощупать его мышцы; его владельцы начнут со всех сторон обхаживать его как ценнейшее приобретение; бесчисленные женщины, даже из числа облаченных в шелка clarissimae[346], станут обожать его; а там, возможно, ему удастся сбежать с женой какого-нибудь сенатора.

Не только юноши, но и все девушки Рима будут воспевать чемпиона и мечтать о таком храбреце. Он прославится в бесчисленных настенных надписях как «Девичий вздох», «Девичья слава», «Властелин девиц», «Доктор (medicus) малышек»[347]. Даже если он потеряет в сражении ухо, а его лицо покроется сетью отвратительных шрамов, женщины будут бегать за ним еще интенсивнее. «Никому нет до этого дела, – брюзжал Ювенал, – ведь он гладиатор».

Подобная слава заканчивалась обычно быстро и трагически, но иногда удачливый и искусный гладиатор мог достичь такого успеха, что публика в амфитеатре начинала требовать, чтобы устроитель игр преподнес ему деревянный меч – символ почетной отставки. Теперь, если он не относился к рабам-преступникам, он мог покинуть ludus с большой суммой денег и наслаждаться жизнью, но ярлык его «профессии» оставался с ним навсегда. Он никогда не мог стать римским гражданином, тем более – попасть в сословие всадников, каков бы ни оказался размер его состояния.

Обычные приготовления для состязаний на арене. Строго говоря, амфитеатр используется для проведения двух видов развлечений – бой диких зверей (venationes) и сражения между гладиаторами. Каждый из этих видов чрезвычайно популярен, хотя человеческая кровь является более дешевой и обычно сравнивается со стоимостью крови дорогого тигра, пантеры или льва. Римская публика неистовствует при виде схватки на арене, например тигрицы и носорога, когда два зверя рвут друг друга на песке арены.

Тем не менее ничто не является более возбуждающим зрелищем для римской публики, чем продолжительная схватка между тщательно обученными гладиаторами двух школ. Как правило, устроители подобных зрелищ организуют в амфитеатре бой диких зверей в первой половине дня, а сражения гладиаторов – во второй. В результате массы зрителей расходятся вечером по домам, досыта удовлетворенные днем, проведенным в атмосфере постоянного запаха крови.

Ни одна сцена, которую нам пришлось увидеть в течение нашего продолжительного «дня» в Риме, не может быть более отталкивающей для вкуса неримлянина, чем эта сцена в амфитеатре, но, чтобы составить полную картину жизни в столице империи, этот момент нельзя опустить, хотя происходящие там дела будут изложены в немногих словах и с еще меньшим морализированием. Друг Публия Кальва Децим Клюентис стал в этом году претором. Он весьма богатый сенатор и тщательно копил деньги для проведения «своих игр». Финансированием программы гонок колесниц в Большом цирке он создал о себе благоприятное мнение у населения; теперь он хочет добавить «к блеску своей славы» еще целый день состязаний в амфитеатре Флавиев. По всему Риму уже был распространен предварительный список гладиаторов, которые будут участвовать в этом состязании, и он живо обсуждался в каждой харчевне и таверне.

Решение это произвело исключительное впечатление на римлян: «Клюентис становится одним из самых крупных богачей. Многие из его гладиаторов – это вольноотпущенники – самые отличные бойцы, которые не отступят ни на шаг, ребята из тех, которые будут только наступать и убивать своих противников в центре арены. Кроме того, ему удалось заполучить у префекта управляющего имением, которого схватили как раз тогда, когда он оскорбил жену его хозяина, – лев отлично им пообедает. Эти состязания будут не те, которые организовал жалкий Норбан – его гладиаторы оказались презренными трусами, дрожали от страха и падали, едва противники дунули на них»[348].

Амфитеатр Флавиев (позднее прозванный Колизеем). Подобное мероприятие может быть организовано только в амфитеатре Флавиев, громадном строении, которое в последующие эпохи стало известно как Колизей. В дни республики бои гладиаторов проводились на открытом пространстве форума или в цирке, но эти места оказались плохо приспособленными для такой цели. Чтобы заметить все тонкости сражения гладиаторов, зрители должны были быть сосредоточены вокруг сражающихся как можно теснее; отсюда и возник амфитеатр – громадный овал мест для публики, чьи взгляды направлены на центральную арену.

Создавать строения на столь огромное количество мест, построенные из долговременных материалов, оказалось чрезвычайно дорогостоящим делом, поэтому при их возведении широко использовались деревянные конструкции вплоть до примерно 70 г., когда императоры Веспасиан и Тит (принадлежавшие к династии Флавиев) начали возведение в честь своей династии огромного амфитеатра (в котором уже в 80 г. состоялись первые звериные травли), который ныне считается главной достопримечательностью Рима. Современники строительства утверждали, что тысячи пленников, захваченных Титом в Иудее, работали в каменоломнях, добывая известняк для его строительства, а затем большей частью погибли в ходе сражения между собой, устроенного в ознаменование открытия амфитеатра.

Чтобы избежать какого-либо занудства при описании этого громадного сооружения, мы ограничимся лишь самыми краткими сведениями: амфитеатр представляет собой овальный цилиндр, его внешний наибольший диаметр равен 620 футам; наибольший диаметр его внутренней арены составляет 287 футов. Многочисленные блоки травертина скреплены между собой металлическими скобами; внешние поверхности облицованы мрамором и украшены сотнями статуй, что так популярно в Риме. Строение вздымается вверх на 157 футов своими четырьмя ярусами. Нижние три из них состоят каждый из серии из восьми арок, поддерживаемых колоннами. На первом ярусе фланкирующие колонны дорического стиля, на втором – ионического, на третьем – коринфского. На четвертом ярусе арок нет, но есть только окна и пилястры смешанного стиля. Между этими верхними пилястрами выступают каменные скобы, которые удерживают высокие деревянные стойки для больших навесов, которые натягиваются над ареной. Эти стойки и тенты (красного, синего и желтого цветов), развернутые под безоблачным небом, придают амфитеатру Флавиев вид громадной галеры, идущей под парусами, – эффект, который, конечно, усиливается сиянием мрамора облицовки, кричаще яркой росписью и золочением, покрывающим статуи.

Вид снаружи и вход с билетами в амфитеатр Флавиев. Амфитеатр окружен широким открытым пространством, к которому сходятся оживленные главные улицы столицы. Это открытое пространство усеяно ларьками мелочных торговцев и киосками продажи билетов, подобно тем, какие всегда возникали вокруг общественных зрелищных мест и в другие эпохи[349]. Здесь можно сделать ставку на того или иного гладиатора, купить программу предстоящих боев, запастись едой для перекуса в перерыве между событиями в амфитеатре и, вполне вероятно, купить или взять в аренду подушки для сидения, если каменная скамья представляется вам чересчур жесткой.

Также снаружи амфитеатра и почти вплотную у его основания проходит высокий деревянный палисад. Это сделано для того, чтобы контролировать входящих с билетами посетителей. Вы подходите к одному из двух входов, предъявляете ваш билет, проходите за палисад, огибаете строение, пока не окажетесь у одной из лестниц, имеющихся у каждой четвертой арки, а затем поднимаетесь по ней и находите ваше место в одной из семидесяти шести подсекций (cunei).

Внутреннее устройство амфитеатра Флавиев. Оказавшись внутри, посетитель амфитеатра бывает поражен не только его размерами, но и внутренним устройством. Строение создано таким образом, что все сходится к центральной арене; даже с самых верхних сидений отчетливо различимы все детали сражения на ней. Пространство для зрителей разделено на три большие террасы, так просто достижимые по лестницам и проходам, что 50 тыс. посетителей могут пройти на свои места и покинуть их с минимумом затруднений. Самые нижние ряды, сделанные из мрамора и имеющие мягкие сиденья, отведены здесь, как и везде, для сенаторов; что же касается editor’а (устроителя состязаний), бывших магистратов, верховных жрецов и девственных весталок, то для них выделены почетные места на podium’е – выступе 12-футовой стены, опоясывающей арену; места эти защищены как от броска оружия с арены, так и от прыжка зверей высокой сеткой из позолоченного металла.

Над подиумом, как волны застывшего океана, возвышаются ряды каменных сидений; первые из них предназначены для всадников, затем идет их основная масса – для зрителей, купивших билеты; потом следует пространство, заставленное деревянными скамьями для рабов и беднейших плебеев. Еще выше проходит открытая галерея – только здесь согласно обычаю (безусловно, сплошь и рядом нарушаемому) состязания могут наблюдать женщины, если только они не являются девственными весталками, обладающими привилегией сидеть на подиуме.

Все арки, лестницы, секции и ряды пронумерованы. Если вы купили билет, то можете прочитать на нем, например: «VI секция (cuneus), нижний ряд, место № 18», что написано на плоской или округлой костяной пластинке. Служители амфитеатра наметанным взглядом выявляют мошенников, но быстро сопровождают к купленным местам законопослушных посетителей. Большая команда матросов с флота в Мизенуме натягивает громадные тенты, так что тысячи[350] зрителей могут, пребывая в приятной полутени, наблюдать за тем, что происходит на ярко освещенной лучами солнца арене.

К середине утренних часов все множество зрителей уже заняли свои места; претор Клюентис в полном официальном облачении пребывает в своей центральной ложе на подиуме; отряд преторианской гвардии рассредоточивается вдоль наполовину скрытого ограждения ближе к нижним перилам – поскольку гладиаторы, как известно, склонны к бунтам, а раненые львы могут прыгнуть на значительную высоту.

Шествие гладиаторов. В этот момент звуки труб и цимбал возвещают о шествии, которое вливается через один из четырех выходов, ведущих на арену. Гладиаторы, числом сорок человек, маршируют попарно, по две пары в ряд, почти обнаженными – каждый лишь только в своей сверкающей броне, – демонстрируя всем зрителям свои курчавые головы, белоснежные зубы, угрюмые волчьи взгляды и великолепное сложение бронзовых тел. Зрители самых верхних рядов многих из них узнают и встречают аплодисментами своих фаворитов из числа retiarii и Thraces, выкрикивая их имена.

Вся эта группа торжественно прошествовала по арене, предводительствуемая гигантом ланистой, одним из их тренеров, изборожденным шрамами героем всех молодых людей Рима. Перед сидящим на подиуме Клюентисом они демонстративно обнажили оружие. Все в амфитеатре знали, что тем самым они только что принесли свою ужасную клятву «быть связанным, быть сожженным, подвергнуться бичеванию, быть убитым и вынести все остальное, что требуется от них как от истинных гладиаторов, отказавшись как от своих душ, так и от своих тел»[351].

Бросание преступников диким зверям. Звериная травля. Поединки, однако, начинаются не сразу; перед ними зрителей ждут припасенные сюрпризы. Друг претора, префект города, весьма кстати передал тому порочного вольноотпущенника, который был схвачен при нападении на жену своего патрона. Несчастный, разумеется, заслуживал казни, и надо было использовать этот случай, чтобы он перед своей смертью развлек более приличных людей на трибунах! Стражники вывели его середину арены, жалкого, что-то бормочущего, уже полумертвого от страха, сняли с него кандалы, дали ему в руки дешевый меч, а сами поспешно скрылись в одной из зарешеченных ниш, окружавших арену. Напряженная тишина тут же воцарилась над всем амфитеатром.

Внезапно в этой тишине раздалось звяканье цепей. В самом центре посыпанной песком арены (часть насыпали поверх деревянной конструкции) снизу рычагами подняли клетку, дверца которой вслед за этим открыли особым механизмом. Из клетки выбрался желтовато-коричневый лев, мотая длинным хвостом и рыча от голода и ярости. Неопытной жертве, стоявшей неподалеку от него, дали меч с обещанием того, что если он сможет победить льва, то ему будет дарована его собственная жизнь. Шансы несчастного на такой вариант были совершенно ничтожны, хотя несколько отчаянных парней и в самом деле смогли спастись в подобной ситуации.

Будет ли осужденный сражаться? К безграничному негодованию тысяч зрителей, он просто бросился ничком на песок, потеряв голову от ужаса, прежде чем лев сделал хотя бы шаг по направлению к нему. Лев почти сразу же покончил с ним. Зрители рвали и метали – они были обмануты в своем страстном желании увидеть отчаянное сражение человека с громадным зверем. По счастью, напоминали они себе, это было только самое начало всего представления.

Поскольку мы договорились не морализировать по поводу происходящего, не будем больше останавливаться на этом эпизоде. После принесения преступника в жертву, на арену выпустили множество диких зверей. Разумеется, от претора нельзя было ожидать, что он сможет выставить сотни животных, как это сделал император во время своих больших игр, но Клюентис все же не поскупился на достойное зрелище. Он выставил десять медведей, восемнадцать пантер, пять львов и шесть тигров.

Сначала зверей пришлось заставлять драться друг с другом. Один медведь был разорван голодным львом, но перед смертью все же смог нанести лапой последнему удар, сломавший тому шею. Затем прозвучал трубный сигнал – и на арене появились несколько гладиаторов. К этому времени по всей арене метались разъяренные безжалостные голодные звери. Даже имея хорошее оружие и обладая небольшой сноровкой, гладиаторам пришлось немало поработать, чтобы перебить их всех. Один молодой германец поскользнулся в луже крови, когда на него бросился тигр. Жизнь юноши завершилась у самого подножия подиума, на котором сидел устроитель игр. Одна из пантер, обезумев от происходящего, высоко подпрыгнула у того места, где сидела одна из весталок; зрители вскрикнули, как один человек, и подались назад, но зверь ударился о защитную решетку и упал вниз, прямо на копья охотников.

Перерыв в состязаниях: распространение лотерейных билетов. Наконец venatio[352] завершился. Все звери были перебиты с подходящим умением, и, за исключением молодого германца, никто из гладиаторов не пострадал. Уже наступил полдень, в амфитеатре последовал перерыв в состязаниях. Многие принесли с собой еду, да и продавцы-разносчики не теряли времени. Клюентис снисходительно остался на своем месте и перекусил на глазах у публики, так что теперь любой зритель, побывавший в этот день в амфитеатре, возвратясь домой, мог счастливо похвастаться: «Мы сегодня позавтракали вместе с претором!»[353]

После того как голод зрителей был утолен, они начали проявлять беспокойство. С незапамятных времен привилегия толпы – это кричать то, что им угодно и когда они этого хотят, находясь в цирке или амфитеатре. На подиуме заметили непопулярного чиновника, курировавшего поставки бесплатного зерна в столицу; и тут же громадный тент всколыхнулся от криков. За криками последовал дождь из направленных в него фиников и косточек от маслин; но тут, к счастью для чиновника, претор велел служителям начать распространение по рядам зрителей лотерейных билетов.

Немедленно все остальное было тут же забыто; почтенные люди, отталкивая друг друга, протискивались к служителям. На скамьях с бесплатными местами возникло несколько форменных драк, много тог и латерн было порвано в этих схватках. Выигрышные билеты завтра принесут их владельцам кувшин вина, сверток с едой или даже несколько денариев наличными; но если организатором игр был император, то в качестве выигрышей фигурировали тонкие украшения, вьючные животные, неплохие суммы денег и даже – как главный приз – небольшая вилла.

Распространение лотерейных билетов прекратило все хулиганские крики; теперь зрители могли наслаждаться чем-то вроде сценического действа, популярной пантомимой, изображающей суд Париса и исполненной в умной и элегантной манере, при отсутствии сцены, прямо на широкой арене. Затем на арене освободили двух страусов от пут, стягивавших им ноги, и зрители от всей души потешались зрелищем, при котором четверо мавров на блестящих от масла степных лошадях гонялись по арене за быстро бегавшими птицами и в конце концов сумели арканами поймать их. Теперь все было готово к основному действу сегодняшнего дня – сражению гладиаторов.

Начало профессиональных схваток гладиаторов. Охотники на зверей вместе со многими другими гладиаторами снова вышли на арену все тем же строем. Прошествовав к месту на подиуме, который занимал устроитель состязаний, они подняли вверх свое оружие, направив его к Клюентису, чтобы он мог видеть, что оно тщательно отточено и возможность мошенничества исключена. Претор, осмотрев оружие, кивнул в знак согласия. Затем строй гладиаторов вытянулся перед ним по стойке «смирно», и каждый из них поднял правую руку. «Ave, pretor! – прогремело в тишине. – Moritury te salutamus!»[354] – «Ave!» – ответил им Клюентис, сделав высокомерный жест рукой. «Узколобые негодяи, – пробормотал Кальв, склонившись к своему соседу, бывшему сенатору. – Большинство из них рады, что кончат таким образом, а не на кресте! Ага! Они начинают!»

Однако сначала участники сражений получили деревянные мечи и стали разминаться, сражаясь друг с другом этим оружием вполне искусно, но пока что безопасно. Зрители же стали проявлять нетерпение, и над амфитеатром в воздухе повисли непрекращавшиеся возгласы: «Сталь! Сталь!», причем женщины, стоявшие плотными рядами на самой верхней галерее, кричали столь же яростно, что и мужчины, сидящие на скамьях. Оглушительный звук труб раздался с арены, и на ней появился со своим копьем гигант ланиста, – ему предстояло действовать в роли судьи, который сидит за правилами боя. Сердца тысяч зрителей непроизвольно замерли в ожидании первого звона скрещивающихся клинков.

Клюентис организовал состязания в общепринятой последовательности сражений. Сначала два британца в колесницах понеслись навстречу друг другу, осыпая противника дротиками. Их латы выдерживали попадания, но внезапно одна из лошадей была ранена брошенным дротиком. Ее колесничий попытался выровнять наклонившуюся повозку, но в этот момент другой дротик противника впился ему в тело сквозь сочленение лат. Он покачнулся на колеснице, едва удерживая равновесие, а зрители в амфитеатре в едином порыве вскочили на ноги, восклицая: «Habet!» («Получил!»), а когда несчастный все же упал на песок арены, заревели: «Peractum est!» («Он готов!»)

Из боковой двери на арене тут же появилась гротескная фигура, одетая как Харон, в греческой мифологии перевозчик душ умерших через реку Стикс в Аид, подземное царство мертвых. Он нес с собой железный молот, которым ударял тело жертвы, проверяя, не имитировал ли тот смерть. Упавший колесничий не пошевелился – и «Харон», зацепив тело длинным крюком, уволок труп в одно из углублений под подиумом. На скамьях в этот момент зрители подпрыгивали, жестикулировали и вопили – шум стоял неописуемый, и друг Клюентиса поспешил сказать тому, что состязания начались удачно.

Бои по регламенту: сигналы беспощадности и милосердия. Оставшийся в живых колесничий ушел с арены под аплодисменты зрителей. Вместо него появились четыре всадника, сошедшиеся в двух конных поединках на противоположных концах арены. Одна пара сражалась спокойно и смело, но другой поединок закончился довольно скоро – менее умелый воин был выбит из седла мечом противника и, раненный, так ударился при падении на песок, что едва нашел в себе силы приподняться. Его победитель спешился и встал над ним с порозовевшим от крови клинком, тогда так безоружный раненый, явно беспомощный, поднял к зрителям правую руку, сжав в кулак четыре пальца и подняв вверх большой, что означало единственную просьбу – «Милосердия!».

Победитель подобострастно смотрел вверх на своего нынешнего работодателя Клюентиса, сидящего на подиуме, но тот, решив выиграть еще немного благодарности у публики, мотнул головой на зрителей – дескать, пусть решают они! Если бы раненый гладиатор сражался более отважно, если бы нашел в себе силы подняться и продолжить схватку, то, вероятно, в рядах зрителей замелькало бы довольно много белых платков – символов милосердия, что дало бы организатору игр возможность присоединиться к ним и помиловать несчастного. Но этот боец слишком быстро сдался, и настроение толпы резко изменилось – она возжаждала крови. «Occide! Occide!» («Добей! Добей его!») – вырвалось из тысяч глоток, и тысячи больших пальцев безжалостно обратились вниз. Точно так же вниз указывал и большой палец Клюентиса. Гладиатор-победитель поднял свое оружие и без колебаний вонзил его в грудь побежденного, который поддержал честь своей профессии тем, что принял смертельный удар, не уклоняясь от него.

И опять появился «Харон» со своим крюком и очистил арену от трупа. Пока все это происходило, два других конных гладиатора, опытные и искусные бойцы, приостановили свой поединок, а после смерти их товарища судья-ланиста объявил, что их сражение закончилось ничьей. Публика на какое-то время насытилась видом смерти, и Клюентис кивнул, соглашаясь с ланистой, после чего вторая пара покинула арену. Он внутренне был доволен этим обстоятельством, поскольку ему предостояло заплатить владельцу убитого гладиатора определенную сумму.

Поединок между ретиариями (гладиаторами с сеткой) и тяжеловооруженными воинами (thracians). Одно сражение сменяло другое, пока песок не покраснел от пролитой крови и один из воинов не упал, просто поскользнувшись на ней. Удушливые испарения в лучах солнца стали подниматься с арены к натянутым тентам. Публика распалялась все больше и больше. Наверняка сегодня в Риме появятся сотни новых бедняков, безрассудно проигравших на ставках все свое имущество.

Наконец протяжный звук труб возвестил о том, что всегда венчало подобные состязания, – главная схватка дня, которую с нетерпением весь день ожидали увидеть множество зрителей: десять бойцов с сеткой должны были сразиться с десятью фракийцами. У ретиариев не было никакого защитного вооружения – только трезубое копье и сеть из толстых волокон, которую они пытались набросить на своего противника, опутать его и пронзить своим трезубцем, пока тот не успел прорезать сеть. Фракийцы были облачены в защитную броню и вооружены внушительным мечом[355]. Если ретиарию не удается опутать броском сети своего противника, то ему остается только бежать от грозного фракийца, спасая свою жизнь. Вид мощного, тяжеловооруженного фракийца, увесистым шагом преследующего своего скачущего, уклоняющегося прыжками от ударов мечом противника-ретиария, всегда приводит в восторг зрителей. Они вскакивают на скамьи и приходят в какое-то неистовство от этой кровавой оргии. Амфитеатр разражается криками «Verbera!», «Occide!» («Задай ему!», «Убей его!»), которые громом возносятся к небесам.

Завершение сражений: награждение победителей. Вряд ли имеет смысл особо задерживаться на том получасе времени, который последовал за возобновлением состязаний. Мастерство владения оружием, отвагу и ловкость продемонстрировали равным образом как ретиарии, так и тяжеловооруженные воины. Один за другим часть из этих двадцати гладиаторов была повержена на песок арены, и некоторое время страсти зрителей не знали пощады. «Харон» несколько раз появлялся на арене, утаскивая с нее поверженных; но затем среди оставшихся выделился один молодой испанский ретиарий, чьи проворство и безудержная отвага снискали ему благосклонность зрителей, многие из которых стали поговаривать между собой: «Хотелось бы еще раз посмотреть на него». Сражался среди оставшихся и очень опытный фракиец, владелец которого мог потребовать с Клюентиса довольно круглую сумму компенсации, если бы сражение закончилось смертью его драгоценной собственности.

В результате, когда четверо раненых гладиаторов одновременно бросили на арену свое оружие и запросили пощады, по всему амфитеатру замелькали белые платки, и Клюентис со скрытым удовольствием также взмахнул своим. Сражение закончилось. Победившие гладиаторы, если они еще могли держаться на ногах, были подведены к подиуму, и каждый из них получил по пальмовой ветви в знак победы.

Но церемония награждения этим не ограничилась. Некто Церт, очень известный ретиарий, по предварительной договоренности только формально участвовал в сражении. Теперь же, когда все зрители вскочили со своих мест, стоя приветствуя его, Клюентис тоже поднялся и лично вручил ему деревянный меч – знак того, что теперь тому нет необходимости сражаться и рисковать своей жизнью. В дальнейшем, без сомнения, Церт станет готовить сотни других столь же отважных юношей отдавать свои молодые жизни для увеселения жителей Рима.

Амфитеатр быстро пустел благодаря всем своим многочисленным vomitoria[356]. Зрители расходились по домам вполне довольные увиденным, превознося Клюентиса и надеясь, что его назначат управлять одной из хороших провинций. Сказать по правде, представление было не из тех, на которых мог бы присутствовать император – тогда бы на арену вышли сотни две, а то и больше гладиаторов, зрители бы увидели куда более масштабную травлю значительно большего числа диких зверей; на арене бы били струи фонтанов, освежая воздух, а с навесов от солнца разбрызгивались бы благовония; даже, возможно, арену бы наполнили водой для представления морского сражения между двумя эскадрами небольших галер.

Тем не менее игры, устроенные Клюентисом, оказались более чем масштабными для человека, бывшего только претором. По их завершении ему пришлось уплатить компенсацию всего лишь за четырнадцать убитых из нанятых им сорока гладиаторов, что считалось вполне нормальным для подобного состязания. «Это был более чем приятный праздник, – говорили многие, – в этом тяжелом и суетливом мире; к тому же ходят слухи, что на следующие иды[357] во время консульских игр припасают целую шайку разбойников, которых скормят львам!»

Глава XX

Римская религия: жречество, девственные весталки

Религиозные символы – обыденность Рима. Гонки колесниц в цирках и бойни в амфитеатрах формально устраивались в честь одного из богов. Вполне вероятно, что Клюентис набрал гладиаторов, чтобы они убивали друг друга во имя Вулкана. По всему Риму, куда ни глянь, в поле зрения обязательно окажется храм того или иного бога либо какое-нибудь святилище, статуй же богов или полубогов едва ли не больше, чем людей на переполненных улицах. Изображения символических змей в честь ларов определенной местности или отдельного домохозяйства можно увидеть на тысячах стен. Все это могло означать, что живущие в империи римляне являются чрезвычайно религиозным народом. Но таково ли было истинное положение дел?

Эпикурейство и агностицизм в высшем слое общества. Если мы сможем проникнуть во внутреннюю жизнь людей, подобных Публию Кальву и другим членам высшего круга общества, то поймем, что имеем дело с личностями, которые являются преимущественно, если не исключительно, агностиками. Многие из них абсолютные эпикурейцы, формально отрицающие существование каких-либо богов, занятых проблемами смертных, и которые со своей стороны смотрят на мир как на случайное сочетание атомов, а на жизнь – как на череду сменяющихся одно другим физических ощущений, а после смерти, считают они, человека не ожидает ничего, кроме вечного сна в могиле. Моральные «законы» существуют только для установления человеческих взаимоотношений, так что вы можете искать и наслаждаться максимумом удовольствий изо дня в день.

Теории, подобные этой, могли быть обоснованы звучным, благородным языком, например в больших поэмах Лукреция[358], хотя служившая их основой философия оставалась все той же. Клюентис, претор, библиотека которого переполнена копиями сочинений Эпикура, совсем недавно велел выбить на своем вычурном погребальном памятнике, заготовленном впрок, надпись: «Ешь, пей, веселись – все остальное ничто!»[359]

Стоицизм: возрождение религии во времена империи. Сам Кальв, определенно практичный человек, не был привержен подобным привлекательным умозрительным представлениям и находил куда более соответствующими его взглядам теории стоиков. Суровое учение о долге как о самом важном и единственном в жизни, о том, что истинные свобода и счастье состоят в скрупулезном освобождении от всяческих обязательств, чрезвычайно привлекало многих здравомыслящих римлян. Такая жизненная философия была близка их древней исконной религии, и они воспринимали ее без чересчур глубокого мудрствования. Но Бог, о котором спорили Зенон, Клеанф и более поздние стоики, понимался ими только как жесткая, обезличенная, неодолимая сила – или «Вечный Закон». Он ни в коем случае не милосердный Отец Небесный, не является он и юным, прекрасным и очень человеческим Аполлоном. Короче говоря, Кальв теперь, едва ли не в большей степени, чем его друг эпикуреец Клюентис, убежден в том, что в реальности не существует каких-либо персональных божеств[360].

Однако религия как общественный институт, направленный вовне, постоянно усиливалась в Римской империи. Пожалуй, никогда в ее истории не существовало более бесстыдных атеистов, чем такие персонажи, как Сулла и Юлий Цезарь в последние десятилетия республики – люди, не верившие ни в какие предзнаменования и «звезды», но бывшие откровенными циниками в своих высказываниях о неверии в какое-либо управляющее миром Провидение, для которых храмы и богослужения являлись всего лишь удобными политическими инструментами для одурачивания толпы.

Однако Август – в несколько большей степени верующий человек – понял всю значительную ценность возрождения старых культов, восстановления разрушенных храмов, внедрения в сознание людей убежденности в том, что существует постоянный и мстящий за дурные поступки сонм богов, и все это, по его мнению, было необходимо поддерживать как средство морального оздоровления общества и укрепления своего нового имперского режима правления. Со времени битвы при Акциуме[361] множились храмы, тщательно поддерживалось жречество, проводились государством торжественные религиозные церемонии и жертвоприношения; короче говоря, реализовывались масштабные и частично успешные мероприятия, призванные вдохнуть новую жизнь в древнюю «религию Нумы[362]», которая некогда сплавила воедино идеалы небольшого городка на Тибре.

Вторжение иноземных культов в «религию Нумы». Но религиозные верования и институции в Риме только частично имели свое начало в культах и формах Древней Италии, будь то Этрурия или Лаций. Греческая мифология столь плотно овладела поэтами, что подчас весьма трудно было отделить местные итальянские предания от огромного числа привнесенных легенд, в которых Юпитер и Юнона явно лишь получили свои латинские имена от эллинских Зевса и Геры. Кроме того, имел место настоящий приток восточных богов: египетской Изиды, сирийского Баала, фригийской Кибелы, персидского Митры – и это только некоторые из наиболее значительных.

Римляне относились к иноземным божествам весьма терпимо: если сохранялись внешние формы уважения к древним местным богам, не было ничего дурного в том, что люди чувствуют себя более счастливыми, если возжигают благовония перед образом собакоголового Анубиса или же странных богов Финикии. Разумеется, эти чужеземные обряды не могли быть слишком жестокими или массовыми, каковыми стали чрезмерно неистовые вакханалии, запрещенные в 186 г. до н. э., или же обряды галльских друидов, допускавшие человеческие жертвоприношения. В ином случае эти «чужеземные суеверия» вызывали только высокомерное пожатие плеч или насмешку.

В результате религиозные верования, отправлявшиеся в Риме в период империи, представляли собой совершенную мешанину из греческих, левантинских, восточных и даже кельтских культов. Император и сенат редко когда беспокоились о верованиях населения; в Риме имелись свои гладиаторы, но не было инквизиции.

Тем не менее древняя италийская религия по-прежнему оставалась официальным культом государства. Ее формы скрупулезно сохранялись; сама религия незаметно модифицировалась, но никогда не отбрасывалась. Существовало все то же жречество, те же священные догматы и весь аппарат религии, что и в дни Пунических войн[363]. Они поддерживались государством частично из патриотической гордости за героическое прошлое, частично потому, что это помогало правительству контролировать «толпу» и в высшей степени суеверную солдатню, а также (это надо сказать из соображений честности) потому, что наиболее интеллигентные люди прекрасно понимали – древняя италийская религия каким-то образом способствует безопасности и стабильности империи: если падет Юпитер Капитолийский, то вместе с ним рухнет и владычество Рима.

Суеверное благочестие городских плебеев. Что же касается основной части населения, множества обитателей городских инсул, то если им и недоставало интеллигентной веры, то доверчивой неосведомленности хватало с избытком. Внешняя обрядность, оказание уважения к богам должны были приносить удачу.

Если публичное поклонение богам прекратится, а число богохульников (вроде мерзких христиан) будет множиться, то не придут суда с зерном из Александрии, Тибр выйдет из берегов, пагубные эпидемии унесут тысячи людей и – почти столь же страшная беда – фавориты гонок и обожаемые гладиаторы, на которых сделаны ставки, проиграют состязания. Если же собственник пренебрегает богами, его лавка или предприятие обанкротятся, дети его умрут, а жена убежит с вольноотпущенником, самого его постигнет ранняя смерть, его гробница разрушится, а память о нем изгладится. Возможно, даже его дух будет скитаться неупокоенным в дикой пустыне. Поэтому от правящих и управляемых требовалось одно – сохранять хорошие отношения с богами.

Поэтому давайте познакомимся с этой «религией Нумы», которая все еще продолжает жить в обществе в качестве официального культа Рима; иначе мы не сможем понять разницы в сравнении с ее «иноземными конкурентами».

Римская религия первоначально создана италийскими сельскими хозяевами. Древние италийские сельские хозяева, сформировавшие эту религию, видимо, были в значительной степени лишены воображения. Очень немногие ее составляющие являлись мифами – по убеждению поэтов, негреческого происхождения. Мир представлялся создателям этой религии плотно населенным различными божествами, которые зачастую были настолько лишены индивидуальных черт, что верующий не всегда понимал их истинную половую принадлежность: «Будь благосклонно ко мне, Божество, будь ты мужчина или будь ты женщина!» – так считалось вполне достойно обращаться к божеству в начале многих молитв Античности.

Некоторые из этих божеств, можно быть уверенным, являлись четко определенными и могущественными богами, такими как бог неба Юпитер, бог войны Марс, величественная и почтенная супруга Юпитера Юнона. Эти божества пришли вместе с предшественниками италиков, много веков тому назад переместившимися с севера на Апеннинский полуостров.

Другие божества с определенными трансформациями были восприняты древними италийцами у этрусков или греков. Минерва, покровительница таких типично женских занятий, как ткачество и прядение, со временем стала покровительствовать и более мужским искусствам – науке и преподаванию, вполне отчетливо была прежде богиней этрусков, а потом переняла многие атрибуты Афины Паллады древних греков. Аполлон появился у римлян, возможно, не прямо из Эллады, а через Этрурию, где он носил имя Аплу, но в Риме храмов этому богу не строили до тех пор, пока греческое и этрусское влияния не стали весьма интенсивными. Диана, или Луна («госпожа Луна»), являлась древней лунной богиней, возможно родственной этрусской Лосне, и только гораздо позднее и в результате весьма неудачной идентификации она стала ассоциироваться с Артемидой, сестрой греческого Аполлона, девственной охотницей среди холмов Аркадии.

Еще одна великая богиня – Венера – считалась, вероятно, добрым старым италийским божеством основных домашних добродетелей: ее до сих пор призывают как Венеру Клоацину (Венера Очищающая), когда необходимо прочистить римскую канализационную систему. Эта ее функция основательно позабыта, так как ветреная юность ассоциирует ее с греческой Афродитой и взывает к ней о помощи в незаконных любовных романах!

Местные италийские боги: Янус, Сатурн, Флора. Лары и пенаты. Все эти боги и некоторые другие знакомые нам божества, такие как Меркурий – покровитель торговли и выгоды, Нептун – владыка морей, Вулкан – искусный кузнец и, наконец, Веста – богиня домашнего очага и Церера – хозяйка урожаев, являются официально Великими Богами, в честь которых проводятся состязания и общественные игры и кому императоры и консулы дают обеты и приносят жертвоприношения.

Также в высшей степени важным считается местный италийский бог Янус, двуликий владыка начал и концов, по всей видимости, один из древнейших солнечных богов, которому человек должен молиться при начале каждого нового дня и в честь которого (вполне к месту) в январе появился день Нового года[364]. Имеется также и Сатурн, сельское божество, которое было отождествлено с греческим Хроносом («Отцом Времени»); есть Орк, правитель подземного царства мертвых, Либер, мужской бог плодородия полей, супруг Цереры, также отождествляемый с греческим Вакхом, Бона Дея («добрая богиня»), владычица полей, возможно, просто другой аспект Цереры. Существует и Флора, не только милая покровительница цветов, но и даже самых прозаических огородов, Робиг, довольно злое божество полей, которого следует ублажать частыми подношениями, иначе он может поразить растения болезнью.

Все эти боги (за исключением злого Робига) близки и дороги каждому обычному плебею, но особенно сельским хозяевам. Их дополняют лары и пенаты. Мы уже видели, что этих духов – хранителей дома никогда не забывают и почитают в каждом особняке.

У государства есть свои собственные «общественные лары и пенаты», как и в каждом частном домовладении; ими являются духи доблестных патриотов древности, во-первых, такие, как Брут, Цинциннат[365], Камилл[366] и Сципион Старший[367], во-вторых, это бессмертные «близнецы-братья» Кастор и Поллукс, появлявшиеся для спасения римских армий в ходе многих ожесточенных сражений. Никакое публичное жертвоприношение не осуществляли без хотя бы формального упоминания общественных ларов и пенатов наряду с тем богом, в честь которого оно совершалось.

Всех этих богов подкрепляет великое множество особых сельских божеств, которых особо уважают на всех прибыльных фермах и виллах, окружающих Рим. Фавн и Луперк почитаются как боги стад, они вполне совпадают с эллинским Паном; Сильван опекает леса и древесину, богиня Палес является охранительницей стад; Помона покровительствует древесным плодам и изобилию садов; Вертумн заботится о нормальной смене сезонов года; Анна Перенна считается богиней наступающего нового года, а Термин заботится о неприкосновенности и неизменности межевых камней (что было так важно для сельских хозяев).

Достоинства, воплощенные в богах; холодный и законодательный характер римской религии. Эти божества, однако, являются еще и носителями значительного числа моральных и гражданских качеств. Нет ничего проще в Риме, чем осознать, что каждая желаемая добродетель должна иметь своего божественного покровителя. Вокруг города можно найти храмы, посвященные, например, Славе, Надежде, Добросовестности, Скромности, Согласию, Миру, Победе, Свободе, Общественной Безопасности, Молодости и Известности. И это лишь небольшая часть всего списка.

Следует осознать и принять тот факт, что каждое действие или процесс человеческой жизни имеет своего особого покровителя, у которого можно просить успеха. Так, после рождения нового Секста, сына Кальва, его весьма религиозные няньки прежде всего вознесли молитвы Ватикану, который открывал рот новорожденного для его первого крика, затем Кунине, охранительнице колыбели ребенка, потом Эдуке и Потине, учившим его есть и пить, Стабилию, помогавшему ребенку, когда он начинал вставать на ножки, и Абеоне и Адеоне, присматривавшим за ребенком, когда тот уходил на прогулку и возвращался с нее. Рафинированные родители Секста, без сомнения, с улыбкой слушали все эти многочисленные молитвы, но отнюдь не препятствовали возносить их.

Эти холодные, лишенные всякой индивидуальности божества состояли с людьми скорее в правовых, чем религиозных отношениях. Человек и его дух-покровитель заключали между собой нечто вроде контракта – сколько именно молитв и церемониальных жертвоприношений должно быть проведено взамен определенного благоприятствования, процветания и защиты. «Do ut des» («Даю, чтобы и ты мне дал») – в этой фразе заключался весь дух римской религии.

Нума Помпилий, предполагаемый основатель столь многих культов, не являлся пророком или вдохновенным поэтом, но был царем и законодателем. Мудрый человек всегда религиозен; так что он вечно отдавал богам то, что им причиталось согласно тщательно установленным формам, иначе божества могли уклониться от выполнения своей части контракта, подобно тому как коммерсант не обязан выполнять условия сделки, если другая сторона не выполнила то, что было предусмотрено контрактом.

Если молитвы и жертвоприношения не достигают своей цели, резонно предположить, что причина этого заключается либо в неточной формулировке молитвы, либо в принесенной жертве. В этом случае свинья, овца либо другое животное должно быть снова принесено в жертву с большей тщательностью. С другой стороны, сознательное пренебрежение культом богов столь же неизбежно будет наказано божествами, сколь неизбежно сознательного неплательщика долга покарает претор. Судьба нечестивого будет походить на судьбу скрывающегося должника, но только намного ужаснее.

Можно даже не упоминать, что в этой «религии Нумы» содержалось не более духовной составляющей, чем в тех камнях, которыми был вымощен форум. Она, однако, обещала истинное воздаяние за строгое выполнение долга и тем самым положительно воздействовала на поведение людей.

Жреческие должности; дефицит святого в них. Для отправления необходимых церемоний населению требовались жрецы, но последние отнюдь не были почитаемыми всеми истолкователями воли божеств, не являлись они и мистическими посредниками между Провидением и людьми; скорее они занимали место уполномоченных, нанятых людьми для представительства их как единого целого в отношениях с божествами.

Незначительные религиозные мероприятия, малые частные жертвоприношения и т. п. могут проводиться без присутствия жреца – точно так же, как вам не нужна помощь юрисконсульта при совершении рядовых покупок. Более значительные религиозные мероприятия, частные и тем более общественные, требуют, однако, присутствия экспертов, чтобы следить за тем, как произносятся молитвы и осуществляются жертвоприношения. Любой римлянин безупречного рождения и хорошего характера может быть избран на большинство жреческих должностей, хотя существуют определенные немногие должности, зарезервированные за узким кругом древних патрицианских фамилий. Исполнение этих религиозных обязанностей обычно не подразумевало отказа от мирских интересов или воздействия по крайней мере философской веры на суть церемонии, столь тщательно проводившейся. Юлий Цезарь являлся верховным понтификом, будучи проконсулом Галлии, при этом он совершенно не верил в существование каких бы то ни было богов.

Конечно, в каждом небольшом храме служил соответствующий смотритель – жрец, в обязанности которого входило присутствовать и помогать при проведении частных жертвоприношений. Но и без жрецов в избытке хватало прорицателей и предсказателей, которые могли ответить на ваш вопрос: «Будет ли это благоприятный день для свадьбы моей дочери?» или «Есть ли какие-нибудь неблагоприятные знаки, предостерегающие против покупки этой фермы?» Крупные общественные служители религий в действительности являлись государственными служащими, назначавшимися императором[368]. Обычно они объединялись в знаменитую Священную коллегию, члены которой исполняли свои обязанности пожизненно. Лицами, удостоенными такой чести, были почтенные сенаторы, отобранные после окончания их гражданской или военной карьеры.

Понтифики. В целом же самой большой официальной славой пользовались 15 понтификов. Они не только имели право контроля за всем, что касалось вопросов культуры, но и обладали почти таким же статусом, как и их старший коллега, сам император, который всегда занимает пост верховного понтифика (Pontifex Maximus) – главы римской религии.

До того, как Юлий Цезарь провел реформу календаря, понтифики исполняли важную обязанность – устанавливать на каждый год дни dies fasti, только в которые все законные сделки могут быть осуществлены должным образом, к кому же они обладали полномочиями вмешиваться почти во все вопросы, касавшиеся жертвоприношений, ритуалов, храмовой собственности и т. д. Их глава, верховный понтифик, в частности, следил и решал все вопросы, связанные с девственными весталками, а также опекал коллегии жрецов, которые вели знаменитые Libri Pontificales («Книги понтификов»). Это был известный и знаменитый свод данных, касавшихся всякого рода незнакомых религиозных ритуалов и процедур в экстремальных религиозных обстоятельствах[369].

Авгуры. Понтифики, однако, в реальности являются скорее «уполномоченными по религиозным вопросам», чем истинными жрецами, но наряду с ними существует другая значительная группа «священных» деятелей, которая представляется в той же мере нежреческой. Это augurs, официальные истолкователи воли небес; так что почти каждый сенатор лелеет надежду получить назначение в эту коллегию, невзирая на то что еще давным-давно Цицерон заметил, что «два авгура никогда не должны встречаться, не подмигнув друг другу». В коллегию входят шестнадцать авгуров, которые пользуются привилегией носить затканную красным «тогу претек-ста» и священный жезл – lituus. Наука предзнаменования, высшими хранителями которой они, как предполагается, являются, представляет собой нечто, на что люди древности, особенно этруски, затратили громадное количество энергии.

Италийцы, в общем, относительно мало верили в астрологию и немногим больше – в сновидения как в откровения божественных намерений. Куда больше они доверяли полету птиц, странному поведению животных, рождению уродов, раскатам грома, метеорам и тому подобным предзнаменованиям. Даже в дни Адриана многих интеллигентных людей охватывал ужас, если они видели ворону, с карканьем пролетавшую над их семейным кладбищем, или откладывали свою поездку, если черная змея переползала через дорогу как раз тогда, когда их экипаж трогался в путь.

Многое могло означать чиханье в тот или иной момент или запинание при входе в жилище, поэтому во многих домах привратник в атрии при входе гостей постоянно восклицал: «Dextro pede!» («Сначала правой ногой!») – всякому входившему в вестибюль. Определенные знаки оказывались просто ужасными: так, например, каждая группа людей, в которой с кем-нибудь случался эпилептический припадок (ясный знак божественного гнева), должна была немедленно разойтись.

Если же боги не выражали ясно своей воли, ни одно общественное действо не могло состояться без по крайней мере обращения с формальным вопросом: «Благоприятствуют ли этому небеса?» Это делали путем наблюдения за курами, клюющими зерно перед открытием сессии сената[370], но куда более надежно было обратить взор к небесам и ждать знака. Если авгур видел воронов, летевших по правой стороне неба, то этот знак был благоприятен; ну а ворон, появившийся слева, означал, что небеса не будут препятствовать неудаче предприятия. Поведение орлов, сов, дятлов и некоторых других видов птиц следовало рассматривать более комплексно. Во внимание принимались их крики, стиль их полета, а также его направление.

Нам недостает времени, чтобы подробно описать весь ритуал, необходимый авгуру, когда, по просьбе того или иного значимого магистрата, он исследовал волю богов, чтобы понять: благорасположены ли небеса проведению той или иной официальной акции? Кстати, им отнюдь не требовалось выжидать положительного благоприятного знака; куда чаще было достаточно того, чтобы в продолжении определенного времени авгур не смог увидеть никакого неблагоприятного знака – неправильно летящей птицы, метеора или удара грома. Этот удобный интервал времени являлся формальным «молчанием» (silenncium) богов; так что многие авгуры порой намеренно теряли на это время зрение и слух, чтобы не заметить ничего, что могло бы воспрепятствовать желаемому событию. Тем не менее подобный фарс всякий раз проводился вполне серьезно, поскольку для чего же было римлянам отказываться от освященного веками обычая?

Фламины (flamines). Авгуры наряду с понтификами весьма высоко почитались в Древнем Риме, но наиболее значительными, причем истинными жрецами в нем были фламины. Существовало пятнадцать фламинов, распределенных для службы различным богам, но трое из них занимали самое высокое положение – фламины Юпитера, Марса и Квирина (обожествленного Ромула), причем первый из них, обычно называемый Flamen Dialis, считался их главой.

Быть назначенным Flamen Dialis оказывалось чрезвычайно почетным, и Грация гордилась тем, что ее дядя недавно получил эту пожизненную должность, став, таким образом, одним из высших жрецов. Фламин Юпитера имеет право на курульное кресло, как и у магистратов, и пользуется социальными прерогативами, более высокими, чем у многих других должностных лиц, уступая в этом только императору и консулам. Он также постоянно носит «тогу претекста», подобно многим высокопоставленным служащим, хотя она должна быть из толстой шерсти, свитой руками его жены. В довершение к этому он обязан всегда появляться на людях в особом остроконечном головном уборе, несколько напоминающем «дурацкий колпак» будущих времен, увенчанным apex’ом – заостренным колышком из древесины оливкового дерева, обвитым клочком шерсти.

Старому Папирию завидует множество людей в Риме, сам же он горько сетует на ту цену, которую ему приходится платить за свою славу. Он не может садиться на лошадь и даже не смотреть на армию в боевом строю, давать клятву и проводить даже одной-единственной ночи вне пределов города, как бы ни была комфортабельна его семейная вилла в жаркое время года. Обрезки его волос и ногтей после стрижки тщательно собирали и закапывали под arbor felix (счастливым деревом). Ему нельзя было никогда есть козлятины, бобов и даже упоминать о них, как и о некоторых других запретных для него предметах.

Кроме всего этого, жена Папирия, flaminica, на которой он женился с проведением особого обряда, должна была вместе с ним осуществлять определенные религиозные церемонии, а ему запрещалось разводиться с ней, хотя его жизнь с благородной Клаудией нельзя было назвать слишком счастливой. Еще хуже то, что в случае ее смерти он обязан немедленно оставить свою должность. Остальные четырнадцать фламинов окружены несколько меньшим почетом, что компенсируется и несколько меньшими табу. Все они, однако, принадлежат к пятнадцати наиболее почитаемым священным мужским особам во всем Риме.

Священные прыгуны (salii). Несколько меньшим почтением, чем фламины, но тем не менее все же большим уважением пользуются в Риме двенадцать других жрецов Марса, образующих коллегию салиев (священных прыгунов). Их попечению были вверены двенадцать священных щитов – анкилов (ancillea), один из которых считался упавшим с неба.

У Кальва есть старший двоюродный брат, Донат, который недавно был введен Адрианом в число салиев. Во время последних мартовских календ[371] никто не посмел даже улыбнуться, когда эти двенадцать почтенных джентльменов из лучших аристократических семей города, облаченных в свои высокие колпаки, длинные вышитые туники и медные кирасы, с копьем в одной руке и священным щитом – на другой, обошли процессией весь город, останавливаясь на многих площадях и перед крупнейшими храмами, и исполняли во время таких остановок неистовый танец с прыжками, скачками и громким скандированием салических гимнов – стихов на столь древней латыни, что вряд ли сами понимали то, что произносили. Когда обход города был закончен и они исполнили танец и спели гимны в последний раз, все эти святые люди были на пределе своих сил.

Однако утешение для этих святых людей последовало весьма быстро. Этим же вечером состоялся торжественный ужин этой корпорации жрецов. Своими изысканными банкетами, достойными Апиция, славились и авгуры, но салии во всем превосходили авгуров. Выражение «A Saliares daps» («Ужин священных прыгунов») стало синонимом триумфа великолепного застолья.

Священные вестники; церемония объявления войны. Кальв и сам принадлежал к религиозной коллегии, хотя и несколько менее значимой ныне, но идущей из глубокой древности: он был фециалом.

В древности никакое соглашение не считалось обязательным для исполнения, если его не подтверждала самая серьезная религиозная церемония. Чтобы взаимодействовать с богами в сфере международных отношений, Нума Помпилий, как гласит предание, учредил для этого коллегию из двенадцати fetiales – священных вестников. Их председательствующий, Pater Patratus, представлял весь римский народ, когда было необходимо приносить клятву или совершать жертвоприношение для заключения договора, и даже в дни правления Адриана некоторые подобные традиции поддерживались. Недавно был заключен мир с царем Парфии, и в присутствии его посланника в Риме почтенный экс-консул, а ныне Pater Patratus, взяв свои священные кремни, возложил особый венок из священных трав verbena на алтарь, где и зажег огонь для жертвоприношения, которое подтверждало мир[372].

Порой более важной была обязанность старшего вестника объявить войну соседнему государству; предполагалось бессмысленным надеяться на победу, если неприятель произнесением установленной законом формулировки не был обвинен перед богами в неправых действиях. Pater Patratus в сопровождении по крайней мере троих своих коллег должен был торжественно проследовать к вражеской границе, затем после должного ритуала зачитать список претензий со стороны Рима и потребовать их удовлетворения, а после отказа бросить через границу омоченное в крови копье на территорию врага. Лишь после этого легионы Рима могли начать свое наступление на вражескую территорию.

Нынче, однако, границы империи находятся весьма далеко от Рима, и седоголовому Pater Patratus’у вряд ли придется по душе идея оставить на многие месяцы свою великолепную резиденцию на Квиринале, но изобретательность закона давно уже дала ему возможность сохранять как свой телесный комфорт, так и добрую старую традицию. Перед храмом Беллоны[373] на Марсовом поле имеется небольшой клочок земли, на котором возвышается некая колонна. Когда недавно возникла необходимость объявить войну одному германскому племени, не имевшему границы с Римской империей, на рынке рабов в Риме нашли варвара из этого племени, устроили на него облаву и совершили все необходимые действия, в результате которых он стал владельцем этого клочка земли. Теперь технически эта земля стала «вражеской территорией». К храму Беллоны торжественно прибыли в паланкинах Pater Patrarus и его коллеги-фетиалы, потребовавшие от германца «выполнить римские требования». Не получив, разумеется, от него никакого ответа, глава фетиалов, произнеся необходимые старинные формулировки и проклятия, метнул копье в колонну.

Теперь с благословления богов войну можно было начинать – истинно римский подход к делу, столь типичный для многих других пережитков, как религиозных, так и светских.

Арвальские братья. Существует еще одно «древнее и уважаемое» религиозное братство – Fratres arvales («братья-пахари»). Общее их число составляет двенадцать человек, всегда включая императора. В мае они проводят трехдневный праздник в честь богини Dea Dia[374]. В заключение этого праздника, после великолепного угощения, они собирались затем в роще Dea Dia и приносили ей в жертву двух поросят, белую телку и овечку. Затем они просили покинуть храм богини всех, кроме немногих необходимых жрецов и помощников, сами же разделялись на две группы по шесть человек и, подвернув свои длинные туники, исполняли в храме священный танец, распевая нечто вроде гимна богине с просьбой благословить поля урожаем. При этом гимн исполнялся на столь древней латыни, что значение многих слов можно было понимать двояко.

Являться одним из этих «братьев-пахарей» считалось весьма заманчивой долей. Архивы коллегии арвальских братьев велись с величайшей тщательностью, а их праздничные обеды могли соперничать с таковыми у салиев.

Имелись еще некоторые священные коллегии, членство в которых давало определенный социальный престиж. К таким уважаемым служителям культа принадлежали пятнадцать «Хранителей книг сивилл»[375], epulones (эпулоны), составлявших коллегию жрецов, на которых лежала обязанность организовывать банкеты в честь различных богов, и haruspices (гаруспики), помогавшие авгурам, в частности, интерпретировать предзнаменования по внутренностям жертвенных животных. Сколько из них обладали хотя бы искрой веры в богов, к которым они обращались, и в обряды, исполнявшиеся ими, остается совершенно недоступным для исследования вопросом!

Сельские религиозные обряды; прорицание, астрологи и ведьмы. Сельские верования представляют собой исключительно показные обряды, даже не соединенные ни с какими суевериями. В сельской местности во время праздника лемуралии (лемуры считались злыми духами мертвых) хозяин дома или отец семейства вставал в полночь и обходил босиком весь дом, чтобы отогнать духов. После этого он мыл руки в родниковой воде, клал в рот зерна черных бобов, которые затем перебрасывал через дом, не оглядываясь назад. При этом он девять раз повторял заклинание: «Это отдано вам, и этими бобами я выкупаю себя и своих близких». Затем он брал в руки два медных таза, бил ими один о другой и девять раз восклицал: «Духи, уйдите вон!» Это лишь один пример многих подобных обрядов.

Прорицатели, зачастую являвшиеся абсолютными шарлатанами, совершенно естественно всегда пользовались спросом у неграмотного народа и были готовы дать ответы, например, на такие вопросы: «Выздоровеет ли моя теща от желтухи?» или «Сколько еще проживет мой муж, который не дает мне уйти к любовнику?» Эти мошенники обычно предсказывали будущее, изучая легкие жертвенного голубя. Внутренности собаки куда лучше подходили для этой цели, хотя обычно они стоили намного дороже.

В среде богатых горожан, однако, оказывались популярными «халдейские[376] астрологи», пройдошливые восточные люди, прекрасно знавшие, каким образом можно выжать неплохие деньги из богатеньких парвеню, даже если официальная религия неодобрительно относилась к звездочетам[377]. Женщины неизбежно становились лучшими покровителями этих ловких мошенников, но и их мужья и братья зачастую отказывались начинать какое-нибудь серьезное дело, пока не получали заверения в том, что «гороскоп благоприятен». Ограниченность места не позволяет нам поведать о принятии на работу этрусских ведьм или о вере в призраков и гоблинов.

Частные жертвоприношения. Тем не менее при всех этих недостатках римская религия имела очень мало умалявших ее ценность суеверий. В ней практически отсутствовали человеческие жертвоприношения, никогда не проводились непотребные ритуалы, не было и действий или верований, которые бы пагубно воздействовали на чью-нибудь мужественность или женственность. Все в ней оказывалось определено, упорядочено и, за исключением ряда сельских ограничений, разумно терпимо. Типичное римское жертвоприношение представляет собой достойную и регламентированную во всех деталях процедуру. Совсем недавно у Публия Кальва был день рождения, и обычай требовал, чтобы все его родственники пришли навестить его в тот час, когда он приносил в жертву богам белоснежную овцу в благодарность за отпущенный ему еще один год жизни и процветания. Церемония происходила в небольшом храме Юноны неподалеку от особняка сенатора на Эсквилине. Юнона считалась божеством, под покровительством которого находятся Юнии Кальвы. Жертва была тщательно отобрана лично Кальвом, заплатившим дополнительную сумму за то, что та была совсем недавно отлучена от матери и рожки ее едва пробивались. Хвастливые вольноотпущенники порой на свой день рождения приносили в жертву откормленного быка, тогда как народ победнее довольствовался всего лишь небольшим поросенком. Однако белая овца вполне подходила для частного жертвоприношения, поскольку не была ни слишком убогой жертвой, ни слишком претенциозной и прекрасно сочеталась с римской идеей отношений с богами на честной деловой основе.

Обряд в храме. В день проведения обряда Кальв появился в храме, причем на этот раз его тога была плотно обернута вокруг его тела и скреплена особым «габинским» поясом, что оставляло его левую руку свободной для совершения необходимых ритуальных действий. На почтительном расстоянии за ним следовала группа его родственников, друзей, вольноотпущенников и т. п. Был среди них и особый фламин Юноны, друживший с Кальвом сенатор, тоже в надлежащем облачении, чтобы наставлять Кальва в технических деталях обряда, поскольку требовалось, чтобы в роли жреца выступал сам Кальв.

После того как все собрались вокруг алтаря и увенчали себя венками из плюща, общественный глашатай громко произнес: «Да воцарится здесь тишина!» За этим последовало напряженное молчание, прерываемое лишь иногда подавляемым покашливанием. Поскольку никакого неблагоприятного знака не последовало, старший из малолетних сыновей Кальва, выступающий в обряде в роли помощника жреца, подал своему отцу чашу с родниковой водой, в которой тот тщательно омыл руки, а затем вытер их полотенцем, поднесенным младшим сыном, и накинул себе на голову большую складку своей тоги, которая почти совсем скрыла его лицо.

В этот момент флейтист, стоявший рядом с группой, заиграл на своем инструменте и продолжал играть почти до конца обряда, но не для того, чтобы образовать его музыкальный фон, а чтобы не был никем услышан какой-нибудь звук, который мог стать дурным предзнаменованием. Вслед за этим другой юноша подвел к алтарю овечку. Маленькие рожки ее были вызолочены, шею обвивала гирлянда цветов. Для обряда требовалось, чтобы жертва, хотя бы как казалось, шла к алтарю по своей воле, поэтому повод не был натянут, однако небольшое количество вкусной травы, разбросанной у алтаря, влекло животное навстречу своей судьбе.

Кальв приблизился к жертвенной овечке. Фламин, двигавшийся сбоку едва ли не вплотную к нему, подсказывал каждую деталь обряда. Кальв взял фиал вина, щепоть ладана, смесь муки и соли и брызнул понемногу каждым ингредиентом на мордочку голодного животного. Профессиональный помощник состриг несколько волосков между рожками овечки и бросил их на угли алтаря. Затем, снова по подсказке фламина, Кальв громко произнес слова молитвы: «О матерь Юнона, я возношу молитву тебе и заклинаю тебя быть милосердной и благосклонной ко мне, моему дому и всему моему хозяйству, для чего я и приношу в жертву тебе этого агнца во исполнение моих обетов; прошу тебя отвратить и не подпускать все недуги, видимые и невидимые, всяческие неплодородие, убыток, неудачу и дурную погоду; молю тебя послать удачу моей семье, моим делам; даруй силы и здоровье мне, моим домашним и всей моей фамилии!»[378]

Формула молитвы; реальное жертвоприношение. Произнесенная Кальвом молитва больше всего походила на формулировки, используемые адвокатами во время суда претора: никаких высоких слов, но все вполне обстоятельно и ничего не предусмотренного.

Когда Кальв закончил свою молитву Юноне, храмовый служитель, стоявший рядом, задал ему положенный вопрос: «Мне делать?» – «Делай!» – велел ему Кальв. В ту же секунду служитель нанес овечке безжалостный удар деревянным молотком по черепу. Бездыханная овечка рухнула на пол храма, а служитель тут же встал на колени и вонзил ей нож в горло. Собрав вытекавшую кровь в чашу, он обрызгал из нее алтарь, окропив еще его вином, ладаном и освященным хлебом.

Принесенная в жертву овечка была тут же разделана, и бывший здесь же гаруспик принялся изучать цвет и формы еще трепещущих ее внутренностей. Если бы они оказались сочтены им «неблагоприятными» по цвету, форме или еще по каким-то причинам, то была бы приведена вторая овечка и весь ритуал повторили бы, пока результат не устроил бы жреца. Но гаруспик, честно отрабатывая свой гонорар, после тщательного изучения желчного пузыря, кишечника и печени, поднял голову и вполне серьезно произнес: «Extra bona!» («Внутренности в порядке!») Сразу после этого фламин, до сих пор стоявший неподвижно и лишь бормотавший молитвы, выступил вперед, бросил вино, муку и ладан на внутренности, а затем возложил всю эту массу на ярко раздутые служителями огни алтаря. Тем временем тушку овечки забрали рабы Кальва и унесли ее домой для домашнего употребления.

Кальв же во второй раз набросил складку своей тоги на голову и громким голосом воззвал к Юноне: «О богиня, поскольку ты приняла принесенную тебе жертву и будешь простирать свою длань надо мной и моим домом и в следующем году, то обещаю принести тебе в жертву еще трех таких же агнцев, белых и без малейшего изъяна, как и этот». Он снова стал, как можно заметить, адвокатом, напоминавшим другой стороне в контракте, что, поскольку предложенный платеж принят, тот должен строжайшим образом продолжать свое дружеское отношение и в последующие двенадцать месяцев.

На этом ритуал был закончен. Фламин воздел руку и произнес установленную формулу: «Вы можете покинуть храм». Все присутствовавшие при ритуале теперь с шумом и шутками направились к особняку Кальва, предвкушая великолепный ужин, во время которого каждый из них должен был получить также и часть принесенной в жертву овечки.

Девственные весталки: их неприкосновенность и значение. В римском обществе исконно почитаются понтифики, авгуры, фламины и члены других священных коллегий. Однако все они были слишком прагматичными и светскими, чтобы воспринимать их всерьез, когда требовалось религиозное почитание. Но в Риме есть одна коллегия, которая безусловно признается святой, над чьим статусом не позволяет себя насмехаться ни один безбожник и члены которой хранят лучшие традиции религии Нумы Помпилия с древнейших дней Рима и до нынешних невнятных времен, – сестринство Девственных весталок.

Сам Нума, как это утверждает древняя традиция, учредил эту общину из шести святых дев, хотя, вне всякого сомнения, подобные общины можно найти и в других примитивных италийских сообществах. Их происхождение достаточно ясно. Для людей на ранней стадии развития огонь был вещью весьма загадочной и совершенно необходимой. До открытия кремня и кресала оказывалось далеко не простым делом добыть новый огонь путем трения друг о друга двух палочек – одной из твердой древесины, а другой из мягкой. Поэтому каждое селение поддерживало центральный очаг (focus), в котором постоянно горел огонь и куда всегда можно было послать мальчишку за огоньком для своего кухонного очага.

Но в отличие от всех остальных людей своего времени древние латиняне сделали из этой ежедневной домашней потребности священный институт и ритуал. Храм богини огня поначалу, возможно, был всего только очагом в жилище короля, а его служительницей являлась дочь короля. Затем король как бы отстранился, его место занял верховный понтифик, и вполне естественно, что, поскольку его жилище, Регия (Regia), располагалось на краю форума, там же был воздвигнут и храм Весты, а жилище ее служительниц построили рядом с ним.

На протяжении всех тех веков, когда в храме Весты неугасимо горел огонь, поддерживаемый день и ночь неустанными заботами ее служительниц, все римляне – от императора до последнего плебея – питали к этому скромному храму куда большее истинное почтение и благоговение, чем к чему бы то ни было во всем мире, включая и вызолоченный храм Юпитера Капитолийского, венчавший Капитолийский холм, и его фламина.

Храм Весты и Дом весталок. Храм Весты, расположенный на самом краю шумного форума под сенью императорского Палатина, был намеренно небольшим, скромным зданием, с полукруглым портиком с колоннадой, увенчанным довольно низким куполом, крытым листами металла. Во время частых его ремонтов предпринимались все возможные меры (как нам поведал об этом Овидий), чтобы сохранить изначальный «стиль Нумы». Сразу же за ним, если идти на восток от форума, расположен Atrium Vestae, Дом весталок – его видно, если мы станем пересекать сердце Рима.

Весьма простой снаружи, изнутри – если вы будете удостоены приглашения войти в него – не только весьма комфортабельное жилище, вполне достойное высокопоставленных дам и их прислужниц, но также и чудесный сад, примерно 200 футов в длину и 65 футов в ширину. В саду вас встретят тень от раскидистых крон деревьев, вьющиеся между ними дорожки, мраморные скамьи и даже миниатюрный грот – все это лишь на дальности броска камня от самого центра громадного метрополиса.

Необходимость этого сада, однако, совершенно очевидна. Весталки принадлежат к женщинам самого высокого положения в обществе, но они не могут покинуть Рим даже в самый жаркий сезон, когда почти все остальные аристократки разъезжаются из города по своим тенистым и прохладным виллам. Сад рядом с Домом весталок – единственное место, где они могут отдохнуть в прохладной тени, и является наградой за их труды. По периметру сада расставлены статуи Maximae (старших весталок) – впечатляющий ряд почтенных пожилых женщин степенного римского типа. Здесь же, в Atrium Vestae, имеется небольшая комната, где небольшой ручной мельницей священные девы собственноручно каждый день мелют освященную муку, необходимую для отправления культа богини.

В этом доме все шесть членов сестринства и проводят свои жизни в рутине священной службы, и, хотя это здание не является официально освященным «храмом», оно воистину самое почитаемое и священное место во всем Риме. В Atrium Vestae, кроме всего прочего, хранятся завещания и другие важнейшие документы доброй половины римской аристократии, и да смилуются боги над тем несчастным, который посмеет нанести им какой-либо ущерб, – судьба его в руках человеческих будет просто ужасна!

Назначение на должность весталки. Это маленькое сестринство всегда разделено на три категории – новичков, активных членов и старших весталок, – по два человека в каждой из них. При образовании вакансии верховный понтифик делал выбор новой жрицы из девочек 6–10 лет из патрицианских семей[379], в которых оба родителя являлись коренными жителями Рима и состояли в счастливом браке. Девочка должна была быть физически совершенной и развитой интеллектуально, чтобы оказаться достойной высочайшего положения, которое только могла занять женщина в Риме.

Ныне старшей весталкой, Maxima, является Сальвия, дальняя родственница недавно умершего императора Нервы. Она была назначена весталкой много лет тому назад, в правление императора Тита. После образования вакансии началась конкуренция за нее – когда несколько аристократических семей предложили кандидатуры своих дочерей. Сальвию выбрали потому, что ее родители были в превосходных отношениях, тогда как отец и мать ее ближайшей соперницы постоянно устраивали скандалы. Верховный понтифик (Тит) торжественно взял ее за руку и произнес положенные по ритуалу слова: «Я нарекаю тебя Аматой в качестве девственной весталки, чтобы ты могла выполнять священные обряды, предписанные законом для девственных весталок». Имя Amata («Возлюбленная») было просто почетным титулом и символизировало добрый и преданный характер служения Весте.

Сразу после этого Сальвию отвели в дом служительниц Весты, срезанные с ее головы волосы повесили на священное дерево в саду (в оригинале lotus-tree, дословно «лотосовое дерево», но большинство разновидностей лотоса – земноводные растения типа кувшинок; имеется только одно дерево из этого семейства – хурма обыкновенная, Diospirus lotus); ее облачили в белые одежды с особой белой налобной повязкой, священной infola; затем она приняла обет пребывать в храме и доме не менее 30 лет и на протяжении этого срока сохранять свою девственность. Теперь она стала полноправной весталкой, вышла из-под власти своего отца и находилась под юрисдикцией только верховного понтифика.

Обязанности весталок: Maxima. Работа шести весталок – отнюдь не синекура. От фонтана Эгерии и до холма Целий они должны наносить всю воду, необходимую для выпекания их освященных лепешек[380]. В течение дня весталки наводили чистоту в храме, стоявшем перед их домом, и украшали его гирляндами. Они участвовали в многочисленных праздниках в честь различных богов, во время которых играли значительную роль, особенно же в период весталий, праздников в честь Весты. Они начинались 9 июня – тогда весь Рим воздавал славу своей возлюбленной богине домашнего очага, и 15 июня, когда проводилась официальная очистка храма, и весь сор, накопившийся здесь за год, собирали и выносили из храма с соблюдением особого ритуала, подобно тому, как хороший сельский хозяин обычно зачищал свои амбары перед новым урожаем.

Однако главной их обязанностью являлась простая и благодатная работа – поддерживать священный огонь на алтаре Весты. В течение первых десяти лет своего пребывания в этом сестринстве Сальвия до мелочей изучила все свои обязанности в этой своей первейшей заботе; в следующие десять лет она, вместе со своей помощницей-весталкой, исполняла эту свою службу по поддержанию священного огня, на котором, по поверью, покоилось процветание Рима. После этого периода она, будучи одной из двух старших весталок, приобщала свою молодую смену к их обязанностям, ограничив свою деятельность общим управлением сестринством. После смерти старой старшей весталки она сама стала Maxima – самой важной женщиной в Риме, окруженной почтением и уважением, уверенной в незыблемости своего положения, почти сравнявшись с самой императрицей.

Наказания согрешивших весталок. Дать погаснуть огню на алтаре по некой ужасной случайности – это поистине неслыханное бедствие. В древних книгах установлено, что виновную в этом весталку – обнаженную – в полной темноте должен был высечь розгами сам верховный понтифик. Затем он брал две дощечки, сделанные из «счастливого дерева», и с соблюдением должного ритуала добывал огонь трением. После этого требовалось провести другой весьма продолжительный ритуал, необходимый для спасения государства от последствий подобного ужасного «предзнаменования».

Подобных случаев в служении Весте почти никогда не происходило. Немного чаще звучали обвинения в нарушении обета целомудрия. В нескольких зафиксированных в анналах случаях виновная сестра после вынесенного коллегией понтификов приговора и проведения определенного ритуала погребалась заживо на Злодейском поле (Campus Sceletarus) – неподалеку от Коллинских ворот. Считалось, что Рим не мог взять на себя такой грех, как казнь священной весталки, поэтому в вырытой для нее глубокой яме оставлялось ложе, лампа и стол с небольшим запасом пищи. Затем виновная опускалась в яму, которая сверху засыпалась землей. Весталка просто исчезала из общества людей: то, что происходит вне взоров людей, есть исключительно дело богов! Тем временем ее соблазнителя публично засекали на форуме до смерти, подвергая всяческому позору.

Обет целомудрия, однако, дается не навечно. После 30 лет служения богине, в возрасте, когда женщина еще далеко не стара, весталка может покинуть храм и выйти замуж; но Саль-вия и ее «сестры» редко когда мечтают о таком. Не закон сдерживает их, но реакция общества, косо смотревшего на такой шаг, который к тому же влечет за собой утрату несравнимо высокого социального положения, почета и уважения.

Выдающиеся почести, предоставляемые весталкам. Если Сальвия проведет по крайней мере 20 лет на службе богине, со всей серьезностью относясь к своим обязанностям, она получит за это щедрое воздаяние. Сестринство весталок располагает весьма крупными совместными доходами. Его члены, единственные из всех римлян, могут давать показания в судах, не произнося при этом никакой клятвы. Во время всех общественных празднеств и игр им отводятся почетные места. Перед каждой из них везде следует ликтор, обеспечивая своей госпоже положенный ей почет, такой же, как и магистрату, причем ликторы магистрата при встрече с весталкой склоняют свои фасции в знак уважения к ней.

Малейшее досаждение личности жрицы карается самым строгим образом. Они имеют право обращаться напрямую к императору с ходатайствами о помиловании, назначать кандидатов на видные общественные должности – например, библиотекарей в императорскую библиотеку и даже на некоторые военные должности трибунов. Наконец, если им случится встретиться с преступником, которого ведут к месту смертной казни, по их требованию последний должен быть помилован и отпущен на волю – не из соображений милосердия, но потому, что для государства является плохим предзнаменованием встреча священной весталки с человеком, формально осужденным на смерть[381].

Еще одно свидетельство почета ожидает в будущем весталку: даже императоры обычно погребаются вне освященных границ города (pomerium), но закон предоставляет весталкам особую честь – не только право на почетные публичные похороны, но и погребение внутри городских стен Рима. Нет ничего удивительного в том, что Сальвия не желает оставлять свой пост подобной славы и власти, чтобы променять его на неопределенную перспективу замужества!

Несмотря на то что все эти ритуалы могут казаться иррациональными и бесполезными с исторически более поздней точки зрения, служение Весте, богине семейного очага, и совместная жизнь шести ее служительниц остаются в числе самых честных уложений Римской империи. Обстоятельства не могут быть абсолютно безнадежными, когда здесь, в самом центре громадного, пышного и чувственного имперского города, продолжают в высшей степени почитаться женская чистота и спокойное достоинство.

Глава XXI

Иноземные культы: Кибела, Изида, Митра. Христиане глазами язычников

Сатурналии: обмен подарками на Новый год. Если бы наше посещение Рима удалось продлить по времени, мы смогли бы подробно остановиться на описании такого «религиозного праздника», как сатурналии, который длится семь дней и начинается 17 декабря. Когда весь город погружается в карнавальное веселье, а рабы на краткий и счастливый период надевают круглые войлочные шапки – символы свободы, могут вольно вести себя со своими хозяевами и не отказывать себе во всех видах проказ; все люди обмениваются со своими друзьями забавными подарками вроде тонких восковых свеч или терракоторых фигурок или же другими подарками, имеющими подлинную ценность, – салфетками, навощенными дощечками для письма и мисочками с засахаренными фруктами[382].

Более изысканным является последующий праздник – в январские календы (день Нового года), когда жители Рима наносят визиты сильным мира сего вплоть до императора, во время таких визитов они также обмениваются подарками, порой весьма дорогими[383]. Все это похоже на зимние праздники в других религиях и в более поздние эпохи.

Умножение восточных культов. Невозможно покинуть Рим времен Адриана, не бросив хотя бы беглый взгляд на нечто чрезвычайно заметное с самого начала нашего исследования плебейской улицы Меркурия – распространение иноземных верований и их храмов.

С большими сомнениями отцы-основатели Римской республики допустили появление анатолийских, сирийских и египетских культов в своем возлюбленном городе. Даже стихийные греческие ритуалы вызывали косые взгляды, а беспорядочные оргиастические обряды поклонений восточным богам в течение долгого времени представлялись чрезвычайно отталкивающими для горделивых строителей тогдашнего Содружества Наций. Но по мере упадка республики иноземные культы все больше и больше проникали в нее, а с возникновением империи все попытки противостоять им практически прекратились. Все, что могли сделать власти, – смотреть за тем, чтобы эти до определенной степени странные частные богослужения проводились достаточно скромно. Власти Рима никогда не позволяли справлять мерзкие кутежи в рощах Астарты, тем более – ужасные сожжения детей как жертвоприношения финикийскому Молоху.

Приверженцами этих восточных богов являлись не только выходцы с Востока, перебравшиеся в Рим. Новые религии привлекали многих людей старого доброго италийского происхождения, особенно женщин. Совершенно ясны и понятны причины этого явления: официальная римская религия представляла собой легалистическую религию, лишенную малейшей духовности. «Грех» понимался исключительно в смысле безрассудного нарушения контракта, понятия же «единение с Богом», «воссоединение с Богом», «потусторонний мир», «жизнь вечная» и тому подобные фразы совершенно неизвестны понтификам, авгурам или фламинам.

Интеллигентным личностям – тем, кто был против попыток стоицизма или эпикурейства раскрыть тайну существования, тем, чье сознание оказывалось разорвано, которые склонились перед тяжелой утратой или же пережили личное бедствие, – требовалась вера в нечто более высокое, чем скрупулезное выполнение ритуала приношения Марсу в качестве жертвы черного поросенка. Атеизм не мог долго удовлетворять потребности человека в познании – и восточные религии, с их любовью к мистическому, с их страстным желанием к сверхъестественному объяснению человеческих проблем, в результате втягивали в ряды своих верующих тысячи неофитов. Некоторые из них были в высшей степени невежественны и доверчивы. Другие же обладали весьма солидным образованием и располагали средствами, они могли обратить сирийский или египетский жаргон в элегантные мифы Платона и видели за порой неуклюжим восточным ритуалом духовние аллегории, которые некогда изумляли древний Мемфис или Тир.

Культ обожествленных императоров. Имперское правительство, поддерживая тенденцию умножения различных культов, создало новый и весьма важный культ – «обожествленных императоров». Цезарь Август был чересчур рассудительным и прозаичным италиком, чтобы разрешить поклоняться себе как действительному божеству в своей родной стране; но он не воспрепятствовал выходцам с Востока (привыкших поклоняться каждому сколько-нибудь успешному монарху как «богу») воздвигнуть алтарь в его честь. Император оказался весьма доволен и тем, что его приемный отец Юлий Цезарь был официально обожествлен в Риме, а затем и сам принял почести, полагающиеся ему как сыну «божественного Юлия».

Более того, считалось, что каждый живущий император имел своего гения – особого духа-хранителя, зачастую почти сливающегося с его собственной личностью. Поклонение гению Августа вскоре стало важной составляющей частью государственной религии. Ему приносились клятвы и обеты; оскорбление его рассматривалось как ужасное богохульство. Если Август и не был провозглашен богом еще при жизни, аура и эманация божественности безусловно царили вокруг него.

«Божественный Август» и его преемники. Сразу после кончины Августа он был объявлен официальным декретом сената «божественным Августом», с храмами, жрецами и обрядами – короче говоря, со всеми атрибутами выдающегося члена пантеона богов. После этого в провинциальных городах жрецами Августа, Augustales, стали назначать избранных из числа богатых вольноотпущенников – людей с краткой родословной, но с большим экономическим влиянием, то есть тех, кто с наслаждением шел в эту восхитительную и пышную западню – эту священническую должность, и кто таким образом становился горячим приверженцем имперского режима.

С 14 г. так по голосованию сената появились и другие боги – самый известный своей «святостью» «божественный Клавдий» («втащенный на небеса за крюк», как саркастически судачили о нем люди, вспоминая отравленного грибами Агриппу) и столь же «божественные» Веспасиан, Тит, Нерва и Траян. Их храмы и культы стали уникальнейшими в Риме. В базиликах и правительственных зданиях (praetoria), а также в залах магистратов по всей империи вокруг статуи императора стояла теперь целая «толпа» изваяний этих «божественных правителей» наряду со фигурами «гениев» самого правящего Адриана. Каждый тяжущийся в суде и каждый свидетель должен был теперь воскурять благовония на алтаре перед ними и приносить клятву «их божественности».

Интеллигентные люди, разумеется, воспринимали этих имперских «богов» совсем иначе, чем, например, Юпитера, но почитание, которое следовало оказывать им, представлялось как подтверждение верности великим принципам закона и порядка – именно на них покоилась громадная империя. Каждый хороший император наделялся правом ожидать подобной почести после своего достойного правления. «Полагаю, я становлюсь богом!» – пробормотал прагматичный Веспасиан на своем смертном одре. С другой стороны, отказ в обожествлении становился способом искоренения памяти о тиране; и Тиберий, Калигула, Нерон и Домициан так и не получили вожделенного фимиама[384].

Таким образом, государство продемонстрировало всем своим гражданам, сколь просто ввести новых богов в их сонм – даже при посредстве исключительно земных учреждений. Среди множества восточных богов, ворвавшихся в пантеон божеств Рима, было три или четыре особых существа, которые заняли выдающееся положение среди прочих; заметно выделялись культы Кибелы, Изиды, Сераписа и Митры. Имелась также чрезвычайно презираемая всеми секта христиан.

Архигаллус, жрец Кибелы

Культ Кибелы, Великой Матери. Культ Кибелы – старейший и наиболее признанный из всех культов иноземных богов. Ее почитание как Великой Матери пришло из Азии, а самый известный храм этой богини находился в Галатии[385], в городе Пессинус. В самый критический период войны с Ганнибалом, когда римское общество пребывало в смятении, римляне перенесли образ этой Великой Матери Пессинуса в Рим и возвели в честь ее храм на Палатине. После этого римские матроны воздавали ей честь на празднествах Мегалезии. Поклонение Кибеле, Великой Матери, несмотря на укоренение ее в сонме римских богов, сохранило все же нечто слишком оргиастическое и неиталийское. Повсюду в Риме можно было встретить группы ее жриц – корибантов, а также ее жрецов, Galli, безбородых тонкоголосых евнухов, исполнявших в ее честь дикие и шумные танцы под аккомпанемент барабанов, цимбал и труб.

В сельских районах группы этих Galli, по сообщениям местных властей, часто кочевали из одной деревни в другую, поражая местных жителей видом «мистерий», бывших просто искусными фокусами. Тем не менее культ этот оказался весьма притягательным для суеверных людей. Процессии этих женственных фигур с умащенными благовониями волосами, раскрашенными лицами и женственным поведением всегда могли выпросить у толпы изрядную толику сестерциев в качестве жертвоприношения.

Храм Кибелы

Грубые сказания о Великой Матери были подхвачены философами, которые придали им изысканное метафизическое содержание, и среди жрецов в ее храмах по всему городу стало появляться все больше и больше сенаторов и всадников, а среди жриц – столь же много жен этих аристократов. Быть певчим, барабанщиком или цимбалистом во время крупных зрелищных «оргий» в честь Великой Матери стало болезненно привлекательным занятием – тем более что богослужения культа Кибелы стали настолько масштабными, что описать словами это невозможно. Великая Матерь стала, таким образом, одним из самых нежелательных подарков Риму, преподнесенным завоеванным им Востоком.

Культ Изиды и связанных с ней египетских богов. Наиболее достойным и популярным среди высших классов общества являлось поклонение Изиде.

Древнее египетское предание об Изиде и Озирисе, их временной смерти и страданиях самой Изиды, которое имеет много общего с греческими мифами о Деметре и Дионисе, а также об Адонисе, появилось еще до основания Рима. Однако культ этой богини появился на италийской земле сравнительно поздно; вплоть до периода правления Суллы он не фигурировал даже среди сколько-нибудь значительных частных верований, а на основании явных ориенталистских тенденций сенат долго отказывался признавать культ Изиды. Тем не менее полные достоинства обряды и исполненный мистицизма культ сделали поклонение Изиде чрезвычайно популярными среди очень многих верующих.

В 50 г. до н. э. консул Люций Эмилий тщетно нанес первый удар киркой (его суеверные ликторы не посмели этого сделать), пытаясь уничтожить запрещенный храм Изиды. Августу пришлось довольствоваться лишь запретом на возведение подобных зданий внутри границ Рима, но они во множестве строились в предместьях города, а ко времени воцарения Веспасиана практически все ограничения были сняты.

В рассматриваемое нами время все граждане Рима могли сколь угодно часто посещать храмы Изиды, и многие из самых аристократичных его граждан и матрон являлись почитателями этой богини. Ее самый большой храм – на Марсовом поле – относился к самым величественным городским зданиям, и каждое утро – еще до того, как храм распахивал свои двери, – перед ним собиралась большая толпа верующих.

Ритуалы в храме Изиды. При желании мы можем присутствовать на большей части ритуала, совершающегося в этом храме, хотя значение аллегорий будет непонятно для непосвященных[386]. Еще до рассвета жрецы с выбритыми головами, облаченные в снежно-белые просторные одежды из льняного полотна, входят в храм через боковой вход и распахивают большие центральные двери, хотя внутренность храма по-прежнему скрывает длинная белая завеса из полотна. Множество верующих устремляются в храм. Завесы раздвигаются, и их взорам предстает статуя богини – великолепная женская скульптура, выполненная в несколько египетском стиле, с головой, увенчанной цветами лотоса, держащая в правой руке священную погремушку (sistrum). Сбоку от нее стоит ее сын Гор, обнаженный мальчуган, держа палец во рту, с цветком лотоса над головой и с рогом изобилия в левой руке.

Веруюшие теперь на долгое время замерли, стоя или сидя на камнях, молча повторяя молитвы или начав медитацию, пока лучи взошедшего солнца наискосок пронизывали строгие колонны и занавеси огромного храма. У алтаря появился жрец с золотым сосудом в руках, наполненным священной водой Нила. Этой водой он оросил пожертвования в виде фруктов и цветов на алтаре, стоящем перед скульптурными изображениями. Верующие простерлись перед ними в молчаливом благоговении, затем поднялись. Обряд завершился.

Так обычно происходят поклонения Изиде, хотя порой в ее честь совершаются неистовые танцы; такие ее празднества сопровождаются процессиями верующих, одетых в самые различные карнавальные костюмы, – солдат, охотников или гладиаторов, женщин в полупрозрачных развевающихся одеждах и наголо бритых жрецов, несущих священные сосуды, чаще всего покрытые египетскими иероглифами. В центре же всего этого буйства обычно проносят священную кобру, высоко держащую свою сплющенную и смертоносную голову над золотым ковчегом, в который она помещена.

Поклонения Изиде нередко привлекали высокоинтеллигентных людей, которые испытывали все растущее чувство усталости и отвращения из-за беспомощности светской философии дать ответы на глобальные проблемы земного существования. Для каждого из символов этого культа имелось детально разработанное объяснение; верующий порой и сам мог дополнить его неким духовним пониманием. Порой даже утверждалось, что сама Изида – это просто «Природа», а культ ее – всего лишь наиболее подходящее выражение «Того Единственного, кого все народы почитают в различных образах».

Неофитам жрецы культа Изиды (в чье эзотерическое учение мы не можем проникнуть) обещали весьма успешную жизнь в этом мире, и, даже когда они «закончат свое земное существование, они сойдут в низлежащую область, но даже там смогут пребывать как в Элизиуме[387] и часто смогут почитать меня – свою богиню»[388].

Культ Сераписа и других восточных богов. Поклонение Изиде имеет свою благородную сторону. Весьма достойным также является почитание ее греко-египетского напарника Сераписа, божественного покровителя Александрии, имевшего значительное число последователей в Риме, считавших его «властелином всех стихий, вершителем всего доброго и хозяином человеческой жизни». К сожалению, наряду с этими божествами в Рим проник и целый рой более мелких восточных божков, которые лишь предоставили благоприятные шансы многочисленным насмешникам и шарлатанам.

Жрецы псоглавого нильского бога Анубиса охарактеризованы Ювеналом как «облаченная в льняные одежды команда обманщиков», которая ориентировалась на глупых женщин и объявляла «моральной» любую низость «за вознаграждение в виде жирного гуся или большого куска пирога». Корибус, Сабазий[389], бык Апис[390] и сирийский Баал[391] не могли претендовать на нечто лучшее. Многие достойные римляне, отошедшие от служения этим и подобным богам, будут впоследствии вспоминать сказанные недавно Плутархом слова: «Лучше не верить в богов вообще, нежели поклоняться богу, который хуже самого мерзкого из людей». Тем не менее есть один восточный культ, который, проникнув в Рим, как представляется, наложил свой отпечаток на моральную чистоту и благородство жизни его обитателей – почитание Митры.

Культ Митры: его относительное благородство. Митра по своему происхождению являлся солнечным богом персов-зороастрийцев[392]. Он воплощал свет, который рассеивал как умственную, так и материальную тьму. Его последователи называли Митру Sol Invictus («Всепобеждающее Солнце»), но в статуях и на иконах он обычно представлен прекрасным юношей, с фригийским колпаком на голове и в накидке, сжимающим коленями поверженного на землю быка, пасть которого бог и разрывает. В живописных изображениях Митры часто рядом с ним появляются загадочные фигуры собаки, змеи и скорпиона, которые, возможно, каким-либо образом связаны с ритуалом поклонения этому богу.

Культ этот пришел с Востока к дерзким киликийским[393] пиратам, которых покорил Помпей Великий в последние годы былой республики. С тех пор постепенно западный мир начал узнавать о посвященных Митре «молельнях», семи степенях посвящения, серьезных очищениях от грехов и о эзотерических учениях, которые значительно воздействовали на личную добродетель, осуждали порочные желания и обещали человеку, уверовавшему в этого бога, радостное и благородное существование после окончания земного пути. Культ Митры распространился чрезвычайно быстро, особенно в имперской армии. Вдоль всей границы Римской империи, и в больших городах, где стоят армейские гарнизоны, и в маленьких полевых лагерях возникали «молельни Митре» – небольшие строения на несколько дюжин верующих. Ритуалы и учения сохранялись в строгой тайне, и в их суть невозможно проникнуть так, как мы это сделали относительно поклонения Изиде.

Почитание Митры, кроме того, не претендует на то, чтобы быть массовым культом, – это благо, сохраняемое строго проверенными и чистыми душой верующими. Все, что мы знаем об этом культе, убеждает нас, что его этика благородна, а отказ от всякой вульгарной чувственности делает его приверженцев поистине лучшими сторонниками и помощниками «Всепобеждающего Солнца» в его победоносной борьбе против духовной тьмы. Пока мы видим, что культ Митры на Западе относительно молод, но грядет время, когда такие великие императоры, как Аврелиан и Диоклетиан, будут с гордостью причислять себя к его приверженцам, и с помощью митраизма античное язычество в последний раз попытается сделать своими сторонниками высоконравственных людей[394].

Taurobolium (купание в бычьей крови). В связи с этими культами, достойными и недостойными, с Востока пришла и церемония, в высшей степени странная для религии Нумы, которая тем не менее обрела популярность, – taurobolium. Изначально ее практиковали приверженцы Кибелы, но впоследствии приняли и верующие Митры.

Этот обряд, как можно предположить, проводился для очищения верующего от грехов, но несколько необычным образом и, будучи весьма дорогостоящим, был особо притягателен для состоятельных людей, не имевших ничего против того, чтобы продемонстрировать, как их богатство возводит их на более близкую к небесам ступень по сравнению с основной массой смертных. С всевозрастающей частотой археологи находят надгробные памятники магнатов с надписями «Получивший новую жизнь в вечности после тавроболии (taurobolium)». Многие исследователи считают, что лица, подвергнутые этому обряду, получили заверения о блаженном существовании в загробном мире – по крайней мере, если они умрут в течение 20 лет после этого обряда; после этого срока обряд должны были повторить.

Символы Митры

Римляне из древних фамилий обычно не испытывали особой необходимости в тавроболии[395], но один из знакомых Кальва, сенатор Фавентий, прошел посвящение в митраизм посредством этого обряда. На такой шаг тонко чувствующую и имеющую изысканный и утонченный вкус личность могла подвигнуть только искренняя религиозная вера, хотя особые жрецы, производившие этот обряд, знали, как придать этой церемонии впечатляющий антураж.

Фавентий пришел в назначенное место – в зал для посвящений в митраизм – с золотым венком на голове и в тоге, которая плотно окутывала его тело. Затем он спустился в глубокую яму, поверх которой был устроен помост из толстых досок. Под пение мистических текстов жертвенный бык был приведен на помост. Проводящий обряд жрец умело заколол его таким образом, чтобы бычья кровь свободно стекала сквозь щели между досками на находившегося в яме верующего. Когда хлынула кровь, Фавентий вытянул руки вверх и поднял лицо, чтобы омыть в ней все свое тело.

Когда посвящение закончилось – все тело было омыто в крови, а одежда пропиталась ею, – жрецы пропели над Фавентием другие мистические гимны. Теперь он стал «Отцом» в митраистской иерархии – одним из высших посвященных, очищенным от всей мирской суеты и достойным тесного общения с божеством. Ввиду всего этого цена за отличного быка и круглая сумма в качестве вознаграждения жрецам не казались такими уж высокими.

Христиане: языческие корни их происхождения. Существует в Риме и еще один культ, хотя образованные люди, как и большинство плебеев, говорят о нем с крайним отвращением. Со времен правления императора Клавдия была секта униженных существ, прежде всего евреев[396] и левантинцев, а позднее и греков с италийцами, – христиане.

Не будем обращать внимание на досужие сплетни и слухи толпы, но даже такой авторитет, как Тацит, писал о них: «Христос, по имени кого вся секта и стала так называться, был предан смерти в правление Тиберия прокуратором Понтием Пилатом. Пагубное суеверие, на какое-то время подавленное, вскоре стало снова распространяться не только по Иудее, откуда появился этот возмутитель спокойствия, но появилось также и в Риме, куда со всех сторон стекаются скандальные и порочные вещи и становятся здесь модными»[397].

Во времена Нерона неприязнь по отношению к христианам, считавшимся «человеконенавистниками» и «врагами рода человеческого», равно как и богохульниками, достигла такой степени, что порочный император попытался сделать их козлами отпущения за пожар Рима – хотя все обвинения оказались крайне скудны. В народе говорили, что христиане, конечно, являлись «достаточно мерзким народом», но уж в этом-то они были неповинны!

Гонения на христиан; их «безумное упрямство». Нигде в тех респектабельных районах города, в которых мы побывали, мы не смогли получить сколько-нибудь подробной информации о том, что христиане на самом деле делали и во что они верили. Крайне мало людей, занимавших видное положение в обществе, принадлежало к ним, хотя ходили слухи, что Флавий Клемент, консул и родственник императора Домициана (который казнил его наряду со многими другими аристократами), был приверженцем их доктрины.

Эта секта была объявлена незаконной еще с дней правления Нерона, время от времени проводились аресты ее членов, а места их тайных собраний (обычно находившиеся на полускрытых кладбищах и в песчаных карьерах пригородов Рима) разрушались. Магистраты, однако, не проявляли в этом отношении особой активности; вигилам хватало дел со своими обычными ворами и убийцами; так что христиан большую часть времени оставляли в покое. Адриан вообще со своей обычной терпимостью высказался в том смысле, что надо остановить их активное преследование. Тем не менее христиане не пользовались покровительством закона. В основной своей массе они были рабами, вольноотпущенниками и жившими в Риме иностранцами, и если им случалось предстать перед судом префекта, то расправа, как правило, не заставляла себя ждать.

Вынесение обвинительного приговора оказывалось чрезвычайно простой процедурой: не надо было собирать свидетельства, подсудимым лишь предлагалось возжечь благовония перед изображением гения императора или проклясть имя Христа. Никто из истинных христиан никогда не сделал бы этого. Поэтому приговоры выносились очень быстро, так что вскоре после окончания суда зрители в амфитеатре Флавиев могли видеть, как один из христианских «блюстителей» (епископов) или «помощников» (дьяконов) вместе с обычными бандитами уже ожидал прыжка голодного льва.

Эти сектанты, как говорили, на арене вели себя весьма храбро, поскольку не боялись смерти – она должна была дать им более верное и лучшее бессмертие, чем даже то, которое обеспечивало тавроболию. Вне всякого сомнения (любой образованный человек того времени подтвердил бы нам это), подобных дерзких личностей непременно должны были приговорить к казни, хотя бы только из-за их «безумного упрямства», пусть даже эдикты императоров ужесточались нерегулярно и христианам часто выпадало несколько лет спокойной жизни[398].

Обвинения современников против христиан. Согласно расхожему мнению наших современников относительно христиан, эти люди заслуживали самой жестокой судьбы. Во время своих ночных сборщ, когда вместе сходились мужчины и женщины, как голословно утверждалось в сплетнях, происходили самые дикие оргии. Наиболее ужасными в них, по словам римлян, являлись ритуальные убийства младенцев, кровь которых присутствующие пили. А священники якобы призывали всех творить всевозможные непотребства. Как рассказывали, собравшиеся привязывали собаку у стойке для ламп и подстрекали животное опрокинуть ее и загасить огни, после чего в наступившей темноте начинались неописуемые насилия.

Также ходили слухи, что их Христос (умерший позорнейшей из возможных смертей, будучи распят на кресте) на самом деле имел вместо головы задницу. Вы можете увидеть грубо намалеванное на стене изображение, высмеивающее его последователей, на котором стоящий на коленях юноша склоняет голову перед такой фигурой, распятой на кресте, а под изображением нацарапана надпись: «Александр поклоняется своему богу»[399].

Сколь же справедливы все эти тяжкие обвинения? Аристократы, подобные Кальву, только пожмут плечами – их это не интересует. Однако около 112 г. Плиний Младший, будучи императорским наместником в провинции Вифиния[400], должен был применить законные санкции против христиан. Он арестовал двух женщин-христианок, которые были известны как «дьяконессы», и подверг их пыткам, желая узнать, что на самом деле происходит во время их сборищ. В его донесении об этом было сказано, что он не обнаружил ничего предосудительного, кроме «извращенного и непомерного суеверия». Возможно, люди из числа сенаторов заверят нас, что нет ничего ужасного в этом движении, которое вряд ли привлечет к себе образованных людей, глубоко постигших философию. Разумеется, митраизм куда более респектабелен, да и по всем суждениям имеет куда большее будущее!

Глава XXII

Римская вилла. Любовь к сельской местности

Предпочитание римлянами сельской жизни. Никакое постижение Рима не может быть полностью завершено без признания одного важнейшего факта – настоятельного желания всех римлян покинуть свой бурный город на большую часть года. Чем большим состоянием располагал житель столицы, тем дольше он желал быть вдали от нее, хотя, без сомнения, многие из сенаторов и всадников уставали от своих великолепных пристанищ и начинали вздыхать о курии или о своей деловой конторе задолго до конца летнего «сезона».

С наступлением иссушающих летних месяцев город покидала значительная часть его постоянных обитателей. Совершались лишь самые необходимые деловые сделки; общественные игры посещали только самые бедные из плебеев; в школах риторов «пересыхал» поток ораторов; громадные общественные термы казались пустыми; толпы горожан на форуме редели. Каждый римлянин, имевший хотя бы скромный доход и свободное время, старался выбраться на морское побережье или в горы.

Восхваление провинциальных городков и сельских вилл. Никогда в последующие эпохи обожание сельской местности по сравнению с городской жизнью не проявлялось столь ярко, как в Римской империи. По переполненности, шуму и сумятице мировой мегаполис «обгонял» даже своих будущих соперников. Поэты единодушно восхваляли существование среди сельского очарования. Марциал, например, был преисполнен энтузиазма по поводу того, что он может «оставить за спиной» колоннады холодного разноцветного мрамора и убежать от необходимости спешить с утренними поздравлениями, но вместо этого имеет возможность опустошить свою охотничью сеть у разожженного им костра, вытащить из воды пойманную им рыбу и наслаждаться свежим медом из бочонка, наполненного «живым золотом», пока его слуга печет яйца в золе его костра. Ювенал восхвалял дешевизну и удовольствие от жизни в провинциальных сельских городках, где за сумму, которая в Риме позволила бы только снимать грязный чердак, можно было позволить купить себе небольшой дом с маленьким уютным садиком и родником – источником воды для полива огорода. Обеспеченные граждане разделяли такие настроения. Так, Плиний Младший писал, что он так страстно желал наслаждаться удовольствиями на своей виллах, «как больной человек жаждет вина, терм и фонтанов».

Дорожная повозка (Reda)

Настроения эти настолько распространены, что вполне достаточно привести только один пример. Симил, многолетний префект претория при Траяне, уйдя в отставку уже в правление Адриана, умер, проведя семь лет в почетном и комфортабельном добровольном уединении в своем сельском поместье. Перед смертью он повелел написать на своем надгробном камне следующее: «Здесь покоится Симил, старый человек, который ПРОЖИЛ всего лишь семь лет».

Удобные способы путешествия: роскошные паланкины и повозки. Таким образом, по крайней мере ко времени «тиранического правления Собачьей звезды или Льва» (середина лета и сентябрь) по всем дорогам, ведущим из Рима, двигались целые кортежи, поскольку магнаты не покидали город ранее этого времени.

Недостаток места не позволяет нам уделить необходимое внимание превосходной римской дорожной системе, которая обширной сетью раскинулась по всей империи и была лучшей во всей Италии. Путешествие для богатых в дни Адриана – это чрезвычайно роскошное, пусть и не особенно быстрое предприятие. Если вы не спешите, то можете путешествовать в комфортабельном паланкине, который несут шесть или восемь идущих в ногу носильщиков столь слаженно и осторожно, что вы можете читать, спать и даже играть в кости, пока ваша свита медленно продвигается по Кампанье или же поднимается в горы. Если же вы торопитесь, к вашим услугам более быстрые, хотя и несколько менее спокойные двуколки и другие открытые повозки, которыми правят энергичные погонщики, хотя высокопоставленные путешественники требуют, разумеется, порой целого каравана повозок в сопровождении быстроногой пешей свиты. В любом случае путешествие из Рима оборачивалось для каждого из сильных мира сего демонстрацией его достатка. Пятидесяти рабов и двадцати багажных повозок едва ли достаточно было для того, чтобы сопровождать сенатора, а для каждого из магистратов и в четыре раза большая свита порой не представлялось чрезмерной.

Однако менее высокопоставленные путешественники предпочитали разъезжать в своих собственных легких открытых двухколесных повозках (cisia) или нанимали их на стоянках сразу же у ворот при выезде из города. Равным образом объем книги не позволяет нам описать все типы carpenta (двухколесные крытые повозки) или redae (четырехколесные дорожные повозки), которые можно видеть на Via Appia или Via Latina.

Поскольку Рим как город не имел железнодорожной сети и был лишен первоклассного грузового сообщения, состояние гужевого дорожного транспорта довели здесь до степени совершенства. Хотя кое-кто еще разъезжал верхом на мулах, которые, как писал Гораций, «имеют короткие хвосты и тяжелую походку», а правительственные гонцы передвигались верхом на лошадях, но колесные повозки оказывались просто великолепными. И пройдет еще много времени, когда смогут создать нечто подобное, что могло бы превзойти их по комфорту[401].

Увеличение числа вилл: прибрежные поместья в Байи. Мы не можем обсуждать дальние путешествия, равно как и службу имперских и частных посыльных в провинциях. Попробуем проанализировать тот факт, что большая часть Западной Италии, едва ли не вплоть до Апеннин, а также вдоль побережья Этрурии, Лация и Кампаньи занимают почти примыкающие одно к другому роскошные поместья.

Многие из этих обширных образований соединяют в себе выгоду и наслаждение. Земельная собственность является наиболее благородной формой богатства, и почти вплотную к роскошным villa urbana, которые повторяют великолепие городских особняков, часто примыкают куда более скромные и более практические villa rustica, на землях которых живут большие группы рабов или неемных рабочих, обрабатывающих почву под посевы различных сельскохозяйственных культур.

Нельзя уклониться от того, чтобы не познакомиться с италийским сельским хозяйством, но жилые виллы столь много значат для каждого римлянина благородного происхождения и изрядного достатка, что не обращать на них внимания совершенно невозможно. Люди со средствами, похоже, всегда покупают земли под виллы, да и есть немало магнатов, которые могут предпринять долгое путешествие вдоль всей Италии, проводя каждую ночь в одном из своих собственных поместий. Если Публий Кальв располагает только четырьмя собственными сельскими поместьями, он демонстрирует, что он беднее и менее претенциозен, чем большинство его коллег-сенаторов уровня преторов.

Неизбежно некоторые места становятся предпочтительнее других. По берегам Неаполитанского залива селятся люди, имеющие много свободного времени, которые не прочь проехать 150 миль от центра Рима, чтобы жить в таком известном и восхитительном местечке, как Байи; да и вообще где-нибудь в центре этого залива, теперь уже очищенного от последствий разрушительного извержения Везувия. Так что наряду с расположенным несколько южнее Пестумским заливом (Салернским) все побережье усеяно стоящими едва ли не рядом друг с другом роскошными мраморными виллами, зачастую возведенными на мысах, выдающихся в сапфировые воды заливов.

Есть, однако, еще целые серии чудесных приморских вилл к востоку от Остии – в Анциуме[402], Цирцеях[403], Террачине[404] (где Аппиева дорога приближается к береговой линии) и Формии, и это только часть тех роскошных колоний, где несколько месяцев в году концентрируются богатство и мода Рима. Многие из сенаторов, всадников и крупных вольноотпущенников любят также похвастаться своими роскошными яхтами, раскрашенными в различные яркие цвета, с командами гребцов в ливреях под пурпурными парусами и с такого же цвета тентами над палубой. Украшенные в праздничные дни с носа до кормы гирляндами и цветами, они ходят по глади морских заливов напротив вилл своих хозяев.

Виллы в горах; небольшие фермы около Рима. Довольно значительное число состоятельных римлян, однако, предпочитает укрываться от летней жары в горах; в самом деле, есть много богатых торговцев, чьи дела не дают им возможности удаляться от города на многие десятки миль, а также другие, которые держат пригородные виллы для случайных выездов на них из города, позволяя себе отправляться на морское побережье или в Апеннины лишь на те месяцы, когда суды не работают, а сенат забывает собираться на свои сессии. Кальв, как мы уже видели, владеет одним поместьем, которое расположено далеко на севере страны, около одного из италийских озер (здесь он может бывать только в редких случаях), другим – которое рядом с Баули, неподалеку от Байи, также навещаемым нечасто, третьим – в холмах Этрурии (его регулярным убежищем в жаркую погоду) и четвертым – довольно простой фермой, находящейся в нескольких милях вверх по реке Анио, близ города Тиволи.

Последнее имение, расположенное довольно близко от Рима, чем сенатор любит похвастать, может поразить своей поистине спартанской простотой. Ему нравится, что его курятник находится совсем недалеко от мегополиса, что там же разводят гусей и других разнообразных птиц, есть большой огород и что его villicus (управляющий фермой) почти ежедневно поставляет в городской особняк хозяина свежайшие продукты. Как можно предположить, еще больше его радует то, что в теплицах под защитой такого дорогого, но хорошо известного стекла в прохладное время года вызревают редкие фрукты, а также многочисленные цветы – розы, фиалки, нарциссы, гиацинты и лилии, которые тоже отправляются в Рим, когда его clarissimus’а устраивает банкеты. Эта ферма рядом со столицей вряд ли представляет собой тот укромный уголок, в котором предпочитает укрываться Кальв, хотя многие из римских писателей, подобно биографу цезарей Светонию, уединяются в своих скромных пригородных поместьях, «достаточно больших, чтобы вместить там их фантазии, но не настолько больших, чтобы они разбежались по сторонам». Там, в собственных поместьях, они занимаются литературными трудами, «избавившись от своих головных болей и лениво гуляя по уединенным тропинкам», что не мешает им в любой момент связаться со своими друзьями в городе.

Большие поместья среди холмов: вилла Плиния в Тоскане. Большое поместье с виллой в горах стало обычным местом уединения и наслаждения для Кальва, его благородной Грации и их столь же исключительных детей. Подобные поместья, как можно заметить, расположены не в окружении грандиозного горного пейзажа. Истинные римляне предпочитают жить среди раскидистых равнин, сочных лугов и тучных плодородных полей.

Лукреций радовался тем счастливым моментам, когда он мог «прилечь под сенью бегущих вод в густой тени крон деревьев», а Вергилий желал «всегда любить тучные поля и ручьи, что текут среди долин». Адриан отличался от них тем, что предпочитал высокие горы вроде Этны ради открывающихся видов. Обычные сенаторы не жаждали отдаляться от столицы на большее расстояние, чем то, которое они могли бы комфортно преодолеть в своих легких двуколках (cisium) или, покачиваясь, несомыми в своих паланкинах.

Посетить тосканскую виллу Кальва можно довольно просто. Она представляет собой, по сути, поместье, которое сенатор приобрел несколько лет тому назад у наследников молодого Плиния. Некоторые изменения в ее дизайне и необходимый ремонт были проведены после покупки, и никакие наши слова не могут лучше сочинений ее бывшего владельца объяснить, почему жизнь кажется очень приятной тем, кого Юпитер или Судьба наделили богатством в эту эпоху империи[405].

Очаровательное расположение виллы Плиния. «Эта моя собственность, – писал Плиний, – находится прямо у подножия Апеннин, в месте, которое является самым здоровым из наших горных хребтов. Зимой воздух здесь холодный и даже морозный; мирты, оливы и тому подобные деревья, которым требуется постоянное тепло, в этом климате не растут, хотя лавр обычно процветает. Но летом жара здесь чудесным образом смягчается; всегда веет легкий ветерок, и прохладный зефир весьма редко когда уступает место резким порывам ветра. Мне не приходилось видеть более живописных окрестностей, чем в этом районе…

Местность представляет собой огромный амфитеатр, созданный природой, с широко раскинувшейся у подножия равниной, окруженной цепями холмов, поросшими древними и высокими лесами. В них водится множество дичи, тогда как ниже по склонами гор протянулись заросли кустарников, между ними лежат пласты плодородных почв, посеянные на которых зерновые дают богатые урожаи. Еще ниже по склонам сплошной полосой протянулись виноградники, окаймленные полосами рощ. Затем вы можете спуститься на раскинувшиеся луга и поля, слой плодородной почвы на которых столь глубок, что только самые сильные волы могут тащить плуги, вспахивая его. Луга усыпаны различными цветами и дают отличный клевер и другие травы, всегда нежные и сочные…

По центру этой равнины протекает Тибр. Здесь он судоходен для судов, которые доставляют вниз по течению в Рим зерно зимой и весной, поскольку летом его русло представляет собой сухое ложе. Обозревая окрестности с высот, вам может представиться, что вы видите не столь уж большое пространство земли и полей, но расстилающиеся перед вами ландшафты являют собой исключительные красоты…

Хотя моя вилла расположена у подножия холма, вид от нее открывается столь же прекрасный, как если бы она находилась на его вершине, подъем же к ней весьма ровен и совершенно незаметен. За ней вздымаются в небо Апеннины, и хотя они находятся от виллы на довольно значительном расстоянии, но даже в безоблачный день наше место с холмов всегда овевает мягкий ветерок, смягчающий жару…

Террасы виллы; колоннады; летние домики и спальные комнаты. Большая часть дома обращена к югу, так что утром солнечные лучи вливаются в него сквозь открытую галерею, достаточно широкую и длинную, чтобы вместить ряд апартаментов и старомодный холл. Перед галереей тянется терраса, ограниченная рядом кадок с деревьями, от нее спускается откос из торфа с фигурами животных по обеим сторонам, под которые подстрижены кустарники в кадках. Там, где кончается откос и начинается земля, растет акантовое дерево, листья которого столь мягки, что я называю их жидкими. Мимо аканта проходит дорожка, обсаженная вечнозеленым кустарником, подстриженным в виде различных фигур; дорожка эта выходит на круглое поле для занятий спортом в виде цирковой арены. Вокруг поля – «фигурные» деревья в кадках и карликовые кустарники, постоянно подстригаемые[406]. С искусственной красотой только что описанных парковых растений соперничали своим естественным очарованием раскинувшиеся здесь же луга.

У начала галереи несколько выступал вперед триклиний, сквозь открытые двери которого можно было видеть уже описанную террасу, луг и сельскую местность вдали. Почти точно против центра галереи располагался летний домик с небольшим открытым пространством в центре, затененным четырьмя большими платанами. Между ними играл струями мраморный фонтан, брызги которого орошали корни платанов и траву, росшую вокруг…

В этом павильоне находилась спальня, куда не проникал никакой свет, звук и шум, к ней примыкала еще одна столовая, исключительно для моих друзей, из которой также открывался восхитительный вид. Имелась в нем и еще одна спальня, отгороженная от пространства за павильоном и затененная росшим вблизи нее платаном; она была облицована снаружи мрамором до уровня балкона; выше (на сводчатом потолке) – искусно изображенное дерево с птицами, сидящими на его ветвях, столь же прекрасное, как и мраморная облицовка. Поблизости находился еще один фонтан с бассейном вокруг него – туда поступала по нескольким тонким трубкам вода, журчание которой убаюкивало обитателей спальни.

В углу галереи еще имеется третья спальня со входом из столовой, некоторые ее окна выходят на террасу, другие – на окружающий луг, а фасадные окна – прямо на пруд для разведения рыбы, находящийся под ними: очень приятно для глаз и для слуха, покольку вода падает туда с некоторой высоты и образует пену, подобную снегу, на поверхности мраморного бассейна. Эта спальня довольно теплая даже зимой, поскольку ее всегда заливают солнечные лучи.

Термы; задние комнаты; скаковое поле. К последней из названных комнат примыкает кальдарий, и в пасмурный день мы можем погрузиться в горячий пар вместо солнечного тепла. За ним перед термами находится просторная и яркая раздевальня, из которой вы попадаете в прохладный фригидарий с расположенным в нем большим и затененным бассейном для плавания. К прохладному отделению терм примыкает более теплый тепидарий, щедро согреваемый солнцем, хотя в нем и не столь жарко, как в парильне, следующей за ним. За помещением примыкающей комнаты для одевания имеется зал для игры в мяч, в котором можно организовывать различные игры и выполнять разнообразные физические упражнения. С залом также сообщается еще несколько помещений терм, из которых открываются очаровательные виды на сады, луга, виноградники и далекие горы…

Такова фасадная часть виллы. В глубине ее, а также по бокам имеются еще несколько столовых и спален; кстати, последние уходят в землю настолько, что в них даже в самую жаркую погоду сохраняется приятная прохлада. Здесь же неподалеку расположены жилые помещения для слуг…

Однако самой восхитительной частью всего комплекса виллы, возможно, является скаковое поле. Его ограждают платановые деревья, увитые плющом, который взбирается по их стволам и веткам и, перебираясь на соседние деревья, как бы соединяет их в единую ограду. Между платанами растут подстриженные кустарники, а далее поднимаются лавровые деревья, тень от листьев которых смешивается с тенью от платанов…

На самом дальнем конце скакового поля прямые линии деревьев и кустарников, растущие по его границам, переходят в полукруг, отличающийся приятным внешним видом. Этот полукруг образован кипарисовыми деревьями, которые растут в густой тени, хотя это место открыто лучам солнца. На солнечном свету буйно цветут розы, и тепло лучей солнца контрастирует с прохладной тенью кипарисов. Все поле огибает прогулочная аллея, также обсаженная кустарниками, которые подстрижены так, что образуют буквы, складывающиеся в мое имя – владельца виллы и создателя этого сада…

Фонтаны и роскошные павильоны в парке. У дальней границы скакового поля стоит скамья белого мрамора, увитая виноградной лозой. Из-под скамьи через небольшую трубу льется вода, так что кажется, будто она изливается благодаря весу людей, сидящих или лежащих на мягких подушках, разбросанных по скамье. Струя воды падает в изящную мраморную чашу и уходит под землю, поэтому чаша эта никогда не переполняется. Когда я обедаю в этом месте, то тяжелые блюда и тарелки расставляются на столике около этой чаши, а более легкие, сделанные в форме небольших лодок или птиц, плавают и кружатся по поверхности воды…

По другую сторону от этой скамьи расположен спальный павильон. Он сделан из полированного мрамора, и через едва заметные в густой листве раздвижные двери вы можете войти внутрь. Из окон павильона вы видите все ту же зелень. Внутри помещения имеется кровать, а плотная тень в нем потому, что он весь оплетен виноградной лозой. Лежа в кровати, вы можете представлять себе, что находитесь в укромном гроте. Здесь тоже журчит небольшой фонтан, струя которого сразу же уходит в подземный сток. В павильоне расставлены несколько очень удобных мраморных кресел, в одном из которых вы можете расположиться, если не желаете вздремнуть. И опять-таки рядом с этими креслами также бьют небольшие фонтанчики, да и по всему скаковому полю, куда бы вы ни направились, вас будет сопровождать негромкий плеск воды, изливающийся из многочисленных труб…

Жизнь на подобной вилле, полная чувственной роскоши. Контраст условий человеческого существования под римским правлением. Помимо красот, описанных выше, человек может наслаждаться на подобной вилле идеальным комфортом, отдыхом и свободой от всяческих забот. Мне не нужно носить тяжелую тогу; никакой сосед не придет и не вытащит меня куда-нибудь из дома; все вокруг безмятежно и спокойно; и это спокойствие дополняется целебностью места, так сказать, чистотой неба и прозрачностью воздуха. Здесь я чувствую себя лучше духовно и телесно, чем где бы то ни было, здесь я ублажаю свой дух своим творчеством, а тело – охотой. Да сохранят боги это место для меня во всей его красе!»

Если жизнь состоит только из чувственных наслаждений, а глаз ласкают завораживающие виды полированного мрамора, изумрудной зелени и поросших лесом холмов, слух – мягкий плеск музыкальных фонтанов, если каждый живущий на подобной вилле окружен бессчетными заботами многочисленных слуг, вся жизнь которых, как кажется, заполнена только мыслями о том, как услужить своим хозяевам, то, спрашивается, чего же еще может предложить эпоха хозяину такой виллы, само обладание которой подразумевает богатство и знатность? Разве вы не хотели бы провести всю свою жизнь в Италии в эти дни расцвета империи?

Но прислушаемся, и, даже если мы, будучи гостями Кальва, расположились на мраморных скамьях под тенистыми кипарисами и собираемся обсудить с сенатором хотя бы теорию стоиков о «высшем добре», до нас дойдет все же нестройный гул: глухой звон оков, удары плетей, проклятия возниц, стоны человеческих «стад».

По дороге, скрытой от нас густой живой изгородью, тянется вереница рабов, этих «говорящих орудий», идущих из своих подземных темниц (ergastulum) на дневные работы на большой ферме, примыкающей к вилле, на целый день тяжких трудов под палящим солнцем. Роскошная жизнь немногих покоится на нищете, невежестве и зачастую на пожизненных страданиях угнетаемого большинства.

Глава XXIII

Возвращение императора

Характер Адриана: процветание и разумное управление в его царствование. Мы намеренно посетили Рим во время отсутствия императора Адриана; нас интересовали прежде всего город и его люди, а не изменчивый, всегда находящийся в разъездах цезарь и администрация империи. Но до того как Публий Кальв сможет отправиться на свою тосканскую виллу, он и другие сенаторы должны присутствовать на крупном государственном празднестве – встрече императора, возвращающегося из своих поездок.

В гораздо большей степени, нежели другие римские правители, Адриан любил путешествия. Границы империи в Британии, Сирии и Африке, гарнизонные городки на Рейне и Дунае – все они были ему знакомы. Мирные города Галлии, Испании и Египта пожинали преимущества его интеллигентной благожелательности, когда он посещал их. Дважды он на непродолжительное время останавливался в Афинах, городе, который он, возможно, любил больше всех других в мире. Адриан достроил здесь большой храм Зевса Олимпийского, остававшийся незавершенным со времен Писистратидов[407], и вообще всячески украшал этот ныне сонный университетский город, так что благодарные его обитатели провозгласили его вторым основателем после подлинного Тезея.

Личная репутация Адриана оказалась несколько подпорченной отдельными актами его произвольных капризов и даже жестокостей; многие сенаторы ворчали по поводу его долгого отсутствия в Риме, опасаясь его неожиданных решений по возвращении, но империя в целом вполне благоденствовала в период его правления. В легионах царила строгая дисциплина, войны были не более чем незначительными стычками на границах и тлеющими углями последних сражений с евреями, тогда как мирная торговля процветала по всему Средиземноморью и торговые караваны странствовали по всей дорожной сети империи, почти не опасаясь нападений бандитов.

При таком императоре подробно разработанные законы применялись без гнева и пристрастия. Хотя среди губернаторов провинций все же случались злоупотребления, виновные в них, как мы видели, представали перед судом сената, но в большинстве своем эти должностные лица оставались истинными интеллигентами, неподкупными и усердными. Даже если сенат постепенно вырождался в почтенный дискуссионный клуб, а другие формы политической свободы были мертвы или близки к смерти, деспот Адриан все же проявил себя как в высшей степени талантливый монарх, посвятивший свою жизнь улучшению жизни подданных империи. Кто из людей, глядя на пурпурную тогу императора и постигая механизм социального и правительственного управления, не согласился бы с господствующим мнением о том, что превосходство Рима божественно утверждено, а его покойные цезари по достоинству причислены к небожителям?

Возвращение Адриана в Италию. Однако Адриан старел и понемногу начал уставать от своих филантропических странствий. И вот его мирная армада доставила императора обратно из Греции в Путтеоли. Оттуда в сопровождении громадного кортежа он прошествовал по «королеве дорог», Via Appia, до пригородов столицы. Теперь подобострастные магистраты, вышедшие, чтобы пригласить императора обратно на Палатин, устроили из этого неизбежное публичное зрелище.

Император возвращается отнюдь не как победоносный triumphator. Поэтому никакого формального триумфа в его честь не организуется. Ему не придется проследовать по улицам города в позолоченной колеснице с лавровым венком на голове, перед ним не прогонят длинную колонну понурых пленников, за ним не будут маршировать его победоносные легионы. Они также не проведут его колесницу сквозь Триумфальную арку – рядом с цирком Фламиния, не будут затем долго объезжать Марсово поля и не остановят, чтобы вознести молитвы в храме Юпитера Величайшего на Капитолии. Но тем не менее торжественная процессия состоится. У третьего мильного камня от границы города по Via Appia все сенаторы и всадники в праздничных одеждах встретили своего шествующего впереди всей свиты императора. Императрицу же Сабину в ходе церемонии приветствовали жены всех аристократов.

В самом городе все многочисленные колоннады были увешаны гирляндами весенних цветов; лавки и торговые предприятия не работали; форумы и улицы вдоль пути следования императора заполнили жители в праздничных одеждах и с венками из цветов на головах. Невозможно было подсчитать число следовавших в разных направлениях великолепных паланкинов, их сопровождали люди, одетые в роскошные ливреи, – свиты богатых горожан.

Императорская процессия вступает в Рим. Наконец, выдержав положенное время, императорская процессия начала свое движение в город с места, известного как Три Фонтана[408]. В процессии участвует весь личный состав преторианцев – императорской гвардии, городские когорты, большие силы вигилов; все трибуны, центурионы и рядовые бойцы облачены в парадную форму, в посеребренные или позолоченные кирасы, с алым плюмажем на шлемах и в алых плащах. На всех магистратах – настоящих и бывших – красуются цветные toga pretexta.

Сам «наделенный властью трибуна и проконсула, верховный понтифик, Цезарь Август, Отец Отечества, первый гражданин и император» Адриан двигался в вызолоченной колеснице, на которой Август въезжал в Рим в ходе своего триумфа после битвы при Акциуме. Четверка снежно-белых лошадей влекла колесницу, в которой рядом со стройным греком-колесничим стоял объект всеобщего обожания, человек, почитаемый как «Сын Божества» Траяна, тот, кого ныне почитали как бога на тысячах алтарей на всем подвластном ему Востоке.

Внешне Адриан – красивый бородатый мужчина ростом выше среднего. Набежавшие годы выдают седые пряди в его шевелюре, но он сохраняет изящную внешность и тот пронизывающий взгляд, которые делали его заметной фигурой среди аристократов, когда он еще не носил императорского пурпура. Рядом с ним, привязанный к концу шеста, играет на ветру плакат, на котором крупными буквами перечислены его благодеяния, пожалованные им в сотнях общин; здесь же есть и большой свиток папируса, символизирующий Perpetual Edict, то есть законодательную базу (основу будущего гражданского права), которую по его инициативе и под его руководством создал ученый юрист Сальвус Юлиан.

Перед императором в открытой колеснице везли позолоченный образ прекрасного юного Антиноя, фаворита и спутника Адриана, загадочную смерть которого в Египте монарх никогда не переставал оплакивать. За императорской колесницей двигалась вызывавшая всеобщее восхищение свита парфянского царя Хосрова, получившего мир из рук цезаря. Сотни сенаторов и тысячи всадников шли в процессии, время от времени, возможно по какому-то сигналу, разражаясь бурными аплодисментами владыке и солнцу человеческой вселенной, при котором они были удачливыми звездами.

Приветствия императору. Итак, процессия вошла в Рим. При виде высокого величественного императора, пурпурная мантия которого отливала золотом, все улицы и площади города взорвались бурей приветствий: «Io Triumphe! Io Triumphe! Ave Ceasar! Ave Hadrian!»[409], а также «Dominus et Deus!»[410]

После того как колесница императора проходила очередной перекресток, тут же приносились в жертву животные и возносились громкие молитвы о благополучии монарха. В воздухе витали и становились все более плотными ароматы благовоний, сжигаемых на сотнях импровизированных алтарей. Матроны с балконов осыпали процессию массами роз; в воздухе реял подобно пыли и опускался на улицы порошок молотого шафрана.

По мере того как Адриан продвигался по улицам Рима, по его лицу порой пробегала улыбка наслаждения, однако он не смотрел ни вправо, ни влево. Возможно, ему приходило на ум, что если бы это был формальный триумф полководца-победителя, то за его спиной стоял бы раб, который держал бы над его головой золотой венок и иногда шептал бы ему на ухо: «Помни, что ты всего лишь человек!»

Раздача подарков, празднования и игры. Процессия, двигавшаяся таким образом, повернула и пошла вдоль Sacred Way, задержалась на несколько минут, чтобы император мог осмотреть то, что было сделано в его отсутствие в новом храме Венеры и Ромы, миновала священный Дом Весты, а затем свернула от форума и Капитолия и начала подниматься на Палатин. Здесь снова выстроившаяся толпа блистательных высших чиновников провозгласила: «Io Triumphe!», а Адриан спустился с остановившейся колесницы, чтобы принять благодарности от своих приближенных за свое возвращение, дружески пожать им руки и лично возжечь благовония в храме Аполлона на Палатине.

Празднование возвращения императора продолжалось всю вторую половину дня. Громадные общественные термы были открыты для всех желающих без какой-либо платы, с беднейших плебеев не брали за вход и медного квадранса. Раздачи хлеба и зерна производились в удвоенных размерах; обладатели жетонов получали вволю оливкового масла и вина. Преторианцы от всей души пили за здоровье императора – он преподнес им особый подарок – по 1 тыс. сестерциев (40 долларов) каждому. В амфитеатре Флавиев Адриан лично руководил представлением, в ходе которого львица сражалась со слоном, самые знаменитые ретиарии и фракийцы убивали друг друга, а безрассудного разбойника разорвали на части три пантеры. С наступлением темноты улицы осветили; жители города праздновали, плясали и бражничали во всех парках, поросших кустарником гротах, вытянувшихся вдоль Марсового поля вплоть до самого Тибра. Все славили величие и славу как императора, так и империи; что же до самого императорского Рима, то кто бы мог усомниться в том, что и его слава воцарились навечно?

Собрания христиан. Однако в эту ночь не весь Рим, усыпанный розами, предавался веселью и бражничанью при свете факелов. В одной из его подземных галерей (там хоронили покойников, неподалеку от Via Appia), которые впоследствии назовут катакомбами, в месте, где благодаря вырубке песчаника образовалось нечто вроде залы, стояла группа скромно одетых людей. Они пришли тайно и выставили караульщиков, которые должны были предупредить собравшихся, если какие-нибудь не слишком пьяные вигилы решили бы проявить служебное рвение в эту ночь.

Богослужение проводил епископ Гигин, ставший впоследствии восьмым папой римским после апостола Петра. Под землю проникали звуки неистовой музыки, гремевшей на улицах роскошного, чувственного, безжалостного мегаполиса, и прерывали их тихое пение. Епископ сделал знак одному из своих помощников. Последний развернул свиток Книги Апокалипсиса, в которой под условным именем «Вавилон» была предсказана судьба императорского Рима, и прочитал следующее:

«Ибо грехи ее дошли до неба, и Бог воспомянул неправды ее. За то в один день придут на нее казни, смерть и плач, и голод, и будет сожжена огнем, потому что силен Господь Бог, судящий ее. И восплачут и возрыдают о ней цари земные, блудодействовавшие и роскошествовавшие с ней, когда увидят дым от пожара ее.

И купцы земные восплачут и возрыдают о ней, потому что товары их никто уже не покупает, товаров золотых и серебряных, и камней драгоценных и жемчуга, и виссона и порфиры, и шелка и багряницы, и всякого благовонного дерева, и всяких изделий из слоновой кости, и всяких изделий из дорогих дерев, из меди и железа и мрамора, корицы и фимиама, и мира и ладана, и вина и елея, и муки и пшеницы, и скота и овец, и коней и колесниц, и тел и душ человеческих»[411].

Примечания

1

Имеется в виду Тит Флавий Веспасиан (старший) (лат. Titus Flavius Vespasianus, 17 ноября 9 г. – 24 июня 79 г.), вошедший в историю под именем Веспасиан, – римский император с 20 декабря 69 г. (провозглашен войсками 1 июля) по 79 г., основатель династии Флавиев, один из наиболее деятельных и успешных принцепсов в римской истории I в. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иного.)

2

Pax Romana (Пакс Романа, лат. Римский мир) или Августов мир – длительный период мира и относительной стабильности в пределах Римской империи эпохи Принципата. В переводе с латыни термин означает «римский мир». Происхождение этого названия связано с тем, что жестко централизованная администрация и римское право «утихомирили» регионы, которые ранее переживали беспрестанные вооруженные конфликты (например, перманентные войны греческих полисов между собой).

3

Имеется в виду Антонинов вал (более северный и более поздний) либо Адрианов, оборонительное укрепление длиной 120 км, построенное римлянами при императоре Адриане в 122–126 гг. для предотвращения набегов пиктов и бригантов с севера и по которому в 208 г. император Север установил северную границу Римской империи.

4

Рома (др. – греч. Ῥώμη, лат. Roma) – богиня, олицетворение города Рима как повелителя Вселенной.

5

Базилика Максенция и Константина – самое большое здание, когда-либо построенное на Римском форуме; заложено в 308 г. императором Максенцием, а закончено его преемником – Константином в 312 г.

6

Префект города (лат. Praefectus urbi) – римское должностное лицо, которое назначалось для управления Римом (позже и Константинополем) в отсутствие консулов или, позднее, императора. Должность возникла в царский период, существовала во времена Республики и Империи.

7

Античное название Mount Soracte, современное Монте-Соратте.

8

Античная Пренестре, во времена расцвета Римской империи была известным местом отдыха богатых римлян и в этом качестве упомянута Горацием.

9

Альба-Лонга (лат. Alba Longa) – древний латинский город в Лацио к юго-востоку от Рима. По преданию, Альба-Лонга основана около 1152 г. до н. э., через 30 лет после Лавиниума, Асканием, сыном Энея, принявшим позднее имя Юл и ставшим родоначальником рода Юлиев. Около начала I тыс. до н. э. являлась центром Латинского союза, в VII в. до н. э. (при царе Тулле Гостилии) была разрушена римлянами, жители ее переселены в Рим, но находившееся в Альба-Лонге святилище Юпитера Лациариса осталось священным центром союза. Альба-Лонга является легендарной родиной Ромула и Рема.

10

В настоящее время, разумеется, представляющие собой заброшенные пустоши, очень редко заселенные и являющиеся рассадником малярии. (Примеч. авт.)

11

Во времена Империи холмы были много выше. (Примеч. авт.)

12

Необходимо раз и навсегда оговорить, что при описании уличной жизни римлян многие совершенно обычные для них вещи для наших современников были бы настолько отвратительны, что любые упоминания о них намеренно опущены. Античная жизнь включала в себя изрядное число социальных отбросов и грязных извращений. Нет необходимости уделять внимание подобным вещам, хотя не следует забывать и об их присутствии. (Примеч. авт.)

13

Простонародный говор (лат.).

14

Фаларис – тиран города Акрагаса (ныне Аргидженто) на о. Сицилия, правивший в 570–552 гг. до н. э.

15

Претор (лат. praetor, от prae-ire – идти впереди, предводительствовать) – государственная должность в Древнем Риме; в ходе исторического развития государства функции исполнявшего эту должность менялись.

16

Если на пути магистрата встречался верховой, последний также был обязан сойти с коня и стоять на земле во время прохода магистрата. (Примеч. авт.)

17

Если претор исполнял обязанности консула, то перед ним шли бы шесть ликторов, а не всего лишь два – когда он вершил правосудие в городе.

18

Тускул, или Тускулум (лат. Tusculum), – один из важнейших городов древнего Лация. Стоял в Альбанских горах, в кальдере потухшего вулкана, на высоте 670 м над уровнем моря, откуда открывался прекрасный вид на Рим, расположенный в 24 км к северо-западу. Соединенный с Римом дорогой Via Latina, Тускул, как и Тибур, при Поздней республике и в период принципата привлекал множество состоятельных римлян, которые строили здесь виллы. На одной из таких вилл Цицерон написал «Тускуланские беседы».

19

Дворня, челядь, рабы (лат.).

20

Корпус вигилов ведал пожарной охраной Рима и отвечал за порядок в ночное время.

21

Фракиец – в данном случае имеется в виду не этническая принадлежность гладиатора, а его специализация на арене: фракийцы имели большой шлем, закрывавший всю голову, украшенный стилизованным грифоном на лбу или на передней части гребня (грифон был символом богини возмездия Немезиды), маленький круглый или приплюснутый щит (parmula) и две большие поножи. Их оружием был фракийский кривой меч (sicca, длиной около 34 см).

22

Мурмиллон носил шлем со стилизованной рыбой на гребне (от лат. murmillos – «морская рыба»), а также доспех для предплечья (манику), набедренную повязку и пояс, поножу на правой ноге, толстые обмотки, закрывавшие верх ступни, и очень короткие латы с выемкой для набивки наверху ступни.

23

Надписи на стенах, приведенные здесь и далее, найдены в основном при раскопках Помпей. (Примеч. авт.)

24

Эти данные относятся к IV в. н. э., но нет никаких оснований считать, что жилищные условия в Риме сколько-нибудь значительно изменились по сравнению с II в. (Примеч. авт.)

25

В первоначальном значении «остров».

26

Законы двенадцати таблиц (лат. Leges duodecim tabularum; 451–450 гг. до н. э.) – кодификация государственного закона от народа (lex publica) в Древнем Риме. Эти законы – плод специально созданной комиссии из 10 человек (децемвиры с консульской властью) представляли собой свод законов, регулирующих практически все отрасли права. Правовые нормы изложены подряд, без отраслевого деления; представляет собой первый писаный источник права Древнего Рима.

27

Марк Витрувий Поллион (лат. Marcus Vitruvius Pollio; I в. до н. э.) – римский архитектор и механик, ученый-энциклопедист, автор «Десяти книг об архитектуре».

28

Стоимость аренды недвижимости в Риме для всех классов помещений была необоснованно высока, если сравнивать ее с относительной стоимостью других предметов первой необходимости; такая же ситуация складывалась и в более поздние времена – в Нью-Йорке, Париже и других крупных городах. (Примеч. авт.)

29

Хирон – кентавр, сын Кроноса и океаниды Филиры, втайне от Реи сочетавшихся в браке. Хирон родился полуконем-получеловеком, так как Кронос, застигнутый Реей, принял вид коня. Хирон, в отличие от других кентавров, выделяется мудростью, благожелательностью и является воспитателем героев (Тесея, Ясона, Диоскуров); как лекарь обучал врачеванию Асклепия.

30

Известное описание подобного места сделано Ювеналом. (Примеч. авт.)

31

В маленьких провинциальных городках вроде Помпей тех людей, которые могли себе позволить жить в отдельных особняках, было значительно больше, чем в Риме. В действительности отдельное жилье считалось здесь в порядке вещей. Особняки в Помпеях были обычно двухэтажными, но гораздо меньшими по площади. В самом же Риме недвижимость стоила гораздо дороже, так что обладать особняком могли позволить себе только самые состоятельные римляне. (Примеч. авт.)

32

Этрурия (лат. Etruria, Hetruria) – северо-западная область древней Италии, граничившая на севере с Лигурией, Галлией и землей венетов, на востоке – с Умбрией по реке Тибр, на юго-западе – с Лациумом; западную границу ее составляло названное по имени жителей страны – тирренов – Тирренское, или Тусское, море.

33

Пунические войны – войны между Римом и Карфагеном (264–146 гг. до н. э.). Получили свое название из-за латинского имени финикийцев-карфагенян – пунийцев (пунов) (лат. poeni или punioit).

34

Именно такую цену Цицерон заплатил за свой городской дом, но в те времена недвижимость в Риме стоила, вероятно, куда меньше, чем во времена Адриана. (Примеч. авт.)

35

Античный писатель Петроний описал быстро разбогатевшего вольноотпущенника Тримальхиона, в особняке которого имелось четыре обычных столовых и особая столовая на втором этаже. (Примеч. авт.)

36

Имитос, или Гимет, – гора, расположенная на востоке Афин, высотой 1026 м; здесь найдены месторождения мрамора и асбеста, их разрабатывали с античных времен, а мрамор использовался для постройки памятников в Афинах.

37

Подобная система обогрева, hypocausts, использовалась гораздо чаще для римских вилл в Галлии, Рейнланде и Британии, где зимы были более суровыми, чем в Италии. В самом же Риме жители обычно использовали для обогрева в относительно краткий период года переносные жаровни на древесном угле, которые расставлялись в наиболее важных комнатах, на себя же надевали несколько дополнительных туник. (Примеч. авт.)

38

Можно было привести здесь длинный список разновидностей мрамора, постоянно используемого в Риме: белый – из Каррары, Пароса и с Пентелика, пронизанный темно-красными прожилками мрамор – из Фригии, оранжево-желтый – из Нумидии, белый и светло-зеленый – из Каристоса, серпентинит – из Лаконии, порфир – из Египта и т. д. (Примеч. авт.)

39

Говоря о количестве стенных росписей, можно привести такой пример: число фресок, найденных при раскопках Помпей, составляет много более 4 тыс.; Помпеи же были городом примерно раз в сорок меньше Рима по численности жителей. (Примеч. авт.)

40

Эней – в древнегреческой мифологии герой Троянской войны из царского рода Дарданов. Большинство сцен на римских фресках, как представляется, были хорошими копиями известных картин из древнегреческой мифологии, первоначально изображенных художниками эллинистического периода. (Примеч. авт.)

41

Публий Корнелий Сципион Африканский Старший (Publius Cornelius Scipio Africanus Maior,? 235, Рим – 183 до н. э., Литерн, Кампания) – римский полководец времен Второй Пунической войны, победитель Ганнибала, цензор с 199 г. до н. э., затем – трижды принцепс сената, консул в 205 и 194 гг. до н. э.

42

Битва при Заме – последнее сражение Второй Пунической войны, закончившееся поражением армии Ганнибала.

43

Вероятно, имеется в виду Ливия Друзилла, Юлия Августа, Ливия Августа (58 до н. э. – 29 н. э.) – жена императора Октавиана Августа, мать императора Тиберия.

44

Пропретор (лат. propraetor или pro praetore) – так назывался в последнее время Республики наместник преторской провинции, избиравшийся из окончивших годичный срок службы преторов. Пропретор имел самостоятельное командование и высшую юрисдикцию в своем районе, по объему власти ничем не отличаясь от проконсулов; только инсигнии его были ниже: шесть ликторов вместо двенадцати, менее значительная cohors praetoria и т. п.

45

Консул (лат. consul) – высшая выборная магистратура в эпоху Республики в Древнем Риме.

Должность консула являлась коллегиальной, т. е. консулов было сразу двое, избирались они на один год в центуриатных комициях. Коллегию двух консулов учредили, согласно античной традиции, после изгнания царя Тарквиния Гордого.

Согласно римской истории, консулы сначала выбирались только из патрициев, но в результате борьбы плебеев с патрициями с 367 г. до н. э. один из консулов стал избираться из плебеев. Консулы обладали высшей гражданской и военной властью, набирали легионы и возглавляли их, созывали сенат и комиции, председательствовали в них, назначали диктаторов, производили ауспиции и т. д. В чрезвычайных обстоятельствах сенат наделял консулов неограниченными полномочиями.

46

Необходимо заметить, что римляне довольно редко использовали постоянную обивку своих лож и кресел. Гораздо шире они применяли съемные подушки и явно не знали металлических пружин. (Примеч. авт.)

47

Лаомедонт – в древнегреческой мифологии царь города Трои.

48

Нестор (царь Пилоса) – один из активных участников Троянской войны.

49

Это было запрещено для всех практических целей вскоре после 14 г. (Примеч. авт.)

50

Имеются в виду суфражистки (или суфражетки, фр. suffragettes, от suffrage – избирательное право) – участницы движения за предоставление женщинам избирательных прав в конце XIX – начале XX в. Также суфражистки выступали против дискриминации женщин в целом в политической и экономической жизни, считали возможным вести борьбу, применяя радикальные акции.

51

Цензор (от лат. censor, от censere – «оценивать») – должностное лицо в Древнем Риме, осуществлявшее главным образом проведение ценза. Должность была первоначально учреждена в 443 г. до н. э. для регулирования податей и военной службы.

52

Гений (от лат. genius – дух) – в римской мифологии духи-хранители, преданные людям, предметам и местностям, ведающие появлением на свет своих «подопечных» и определяющие характер человека или атмосферу местности.

53

В качестве самого известного примера можно привести случай с Корнелией, матерью Тиберия и Гая Гракхов. Мы будем ссылаться еще на множество других примеров. (Примеч. авт.)

54

Читатели Плутарха вспомнят историю о том, как Аппий Клавдий, будучи тогда принцепсом сената, на вечернем банкете в коллегии авгуров предложил Тиберию Гракху жениться на его, Клавдия, дочери. Молодой Гракх тут же согласился, и пожилой аристократ, будучи в совершенном восторге (Тиберий был изрядной «добычей»), поспешил домой. Едва войдя в свой дом, Клавдий громко сообщил жене: «Антистия, я нашел мужа для Клавдии!» – «Ну и чего ты так торопился, – отвечала его жена, – если, конечно, это не Тиберий Гракх?» Антистия явным образом должна была первой узнать эту новость, тогда как их дочери добрую весть сообщили куда позже. (Примеч. авт.)

55

Этот анекдот и все цитаты взяты из письма Плиния Младшего к его другу Маурицию, в котором Плиний советует адресату (в соответствии с запросом консула) просить у Минуция Анкиллиана руки его племянницы. (Примеч. авт.)

56

Гаруспик (лат. haruspex, от hirae (этрусск. harus) – кишки, внутренности и лат. specio – наблюдаю) – жрец в Древней Этрурии, позже – в Древнем Риме, гадавший по внутренностям жертвенных животных, особенно часто по печени. Лучшими гаруспиками в Риме считались этруски, от которых и заимствовали этот вид гадания.

57

Весь шелк импортировался по чрезвычайно длинным караванным путям из Китая. Если эта вуаль и в самом деле была соткана из чистого шелка без примеси хлопка, то стоимость ее была неимоверно высока.

58

Верховный понтифик (лат. Pontifex Maximus, буквально великий строитель мостов) – верховный жрец, глава понтификов; первоначально пожизненная высшая жреческая должность в Древнем Риме.

59

Теллус (лат. Tellus) – древнеримское божество Матери-земли, именовавшееся также Tellus Mater и призывавшееся в молитвах вместе с Церерой.

60

Пикумн научил людей удобрять поля, поэтому его иногда и называют Стеркулом. В домах, где появлялись новорожденные, для Пикумна и его брата Пилумна ставилось в атрии ложе, чтобы они стерегли дитя от всяких чар, пока оно посредством официального признания его отцом не поставлено еще под покровительство семейных богов.

61

Вероятное значение «Слава Талассе, богине брака!», но точное значение этого освященного временем клича, скорее всего, было уже давно забыто. (Примеч. авт.)

62

Примерно 264–227 гг. до н. э.

63

Примерно 56–50 г. до н. э.

64

Эвфемизм открытия наследства.

65

Корнелии (лат. Cornelii) – один из важнейших древних римских родов, из которого вышло много выдающихся государственных деятелей и полководцев.

66

Обе эти цитаты взяты из сочинений Плиния Младшего. (Примеч. авт.)

67

В октябре 43 г. до н. э. Марк Антоний, Октавиан и Марк Эмилий Лепид встретились на реке Рено близ города Бононии в Северной Италии и заключили соглашение, известное как Второй триумвират. Этот союз просуществовал до 36 г. до н. э.

68

Привычка носить именно такой тип одежды и дала известное прозвище Каракалла императору Септимию Бассиану, правившему в 212–217 гг. Галлы также носили некое подобие штанов. Это работало против них – воспринималось как символ совершенного варварства: выражение bracalae nations («народы, носящие штаны») звучало в Италии в качестве символа крайнего презрения. (Примеч. авт.)

69

«Я – римский гражданин!» (лат.)

70

Существовали, вероятно, простые и сложные виды тог. Первые, как можно предположить, имели форму неправильного полукруга. Мы слышали о чрезвычайно больших тогах (в дурном смысле), которые достигали общей длины в четыре ярда до надевания. Эксперименты в нескольких американских университетах по изготовлению тог и затем облачению в них, копируя при этом облачения многих известных статуй, с убедительностью продемонстрировали, что для гармоничной укладки этих одеяний от слуг римских аристократов требовалось незаурядное искусство. (Примеч. авт.)

71

Сатурналии (лат. Saturnalia) – у древних римлян декабрьский праздник в честь Сатурна, с именем которого жители Лацио связывали ведение земледелия и первые успехи культуры.

72

Существовали и более простые одеяния, подобные столе, разрешенные бедным женщинам и молодым девушкам. Отличительной особенностью столы, запрещенной для всех, кроме почтенных матрон, как представляется, была нижняя кайма, проходившая на уровне ступней. (Примеч. авт.)

73

Примерно 20 лет спустя после правления императора Адриана в китайских летописях было зафиксировано, что некие «римские» торговцы (греко-левантинцы?) добрались до Китая и оставили о себе память как посланцы «Антуна» (Антонина Пия) к «Сыну небес». (Примеч. авт.)

74

Батавия (лат. Batavia) – первоначально остров, населенный древним племенем батавов, потом вообще вся страна, занятая батавами в древнеримскую эпоху; затем латинское название Голландии и всего Нидерландского государства.

75

Апулей в одном из своих сочинений утверждает, что римская дама, какие бы роскошные туалеты и драгоценности ни носила, не может считаться по-настоящему красивой, если не уделяет много времени своей прическе. (Примеч. авт.)

76

Носили название luna (полумесяц), происхождение которого неизвестно, хотя делались попытки проследить его из некоторых институтов, основанных Ромулом. (Примеч. авт.)

77

Марк Фабий Квинтилиан (лат. Marcus Fabius Quintilianus, ок. 35 г., Каллагурис, совр. Калаорра, Испания – ок. 96 г.) – римский ритор (учитель красноречия), автор «Наставлений оратору» – самого полного учебника ораторского искусства, дошедшего до нас от Античности. Эту книгу изучали во всех риторских школах, наряду с сочинениями Цицерона. Квинтилиан стал не только выразителем вкусов высшего римского общества, но и реформатором литературного стиля, исследователем проблем латинского языка.

78

В Древнем Риме были известны и алмазы, но они были настолько трудны в обработке и столь редки, что почти не присутствовали в римских украшениях. (Примеч. авт.)

79

Рассказы о жемчуге очень быстро распространялись по всему Риму: так, кроме прочего, говорили, что сын Эзопа, известный актер, получив огромное наследство, велел растворить в уксусе большую жемчужину и выпил жидкость, чтобы иметь возможность похваляться тем, что он «смог проглотить одним глотком миллион сестерциев (40 тыс. долларов)». (Примеч. авт.)

80

Еще менее возможно, как представляется, перечислить те косметические средства, которые римские женщины, подобно их сестрам других времен, наносили на свои лица. В больших количествах использовались румяна (их применяли и женственные молодые люди). Женские брови чернились сурьмой; губы подводились красной краской, и, разумеется, краски для волос уже были хорошо известны. (Примеч. авт.)

81

В Капуе довольно большая часть города – Сеплазия – была отведена специально под лавки благовоний и оптовую торговлю ими. (Примеч. авт.)

82

Вителлий был отнюдь не одинок в этом отвратительном обычае. Сенека в своих сочинениях упоминает нескольких известных обжор, которые «изрыгали съеденное, чтобы они могли есть, и ели, чтобы мочь извергнуть еду».

83

Возможно, имеется в виду Антиох III Великий (др. – греч. Αντίοχος Γ ο Μέγας; 241–187 до н. э.) – один из выдающихся правителей империи Селевкидов. В возрасте 18 лет он стал царем, в 212–205 гг. до н. э. подчинил парфян и Бактрию, в 203 г. до н. э. отвоевал у Египта Палестину; потерпел поражение от Рима в Сирийской войне 192–188 гг. до н. э.

84

Маний Курий Дентат (лат. Manius Curius Dentatus; ум. в 270 г. до н. э.) – консул Древнего Рима в 290, 284, 275 и 274 гг. до н. э. В 274 г., вновь избравшись консулом, он вел войну с луканами, самнитами и бруттийцами, продолжавшими сопротивление и после отбытия Пирра обратно в Грецию. По ее окончании Маний Курий вернулся на свою ферму в земле сабинов и посвятил себя сельскому хозяйству. К этому периоду относится история о дарах самнитов, дошедшая до нас от Аврелия Виктора. Согласно легенде, когда послы самнитов предлагали ему золото, в то время как он на очаге пек себе репу, он им ответил: «Я предпочитаю есть из глиняной посуды и повелевать теми, кто обладает золотом».

85

Трудности сохранения мяса домашнего скота после забоя сдерживали его поставки на рынок, тогда как птица продавалась живой, а каждый хозяин мог зарезать ее сам непосредственно перед употреблением. (Примеч. авт.)

86

Тунец (лат.).

87

Остия, ныне Древняя Остия – римский город в Лацио, в устье Тибра; главная гавань Древнего Рима, считавшаяся также его первой колонией; прилегающий к археологическому заповеднику район современного Рима имеет такое же название.

88

Именно poska, как представляется, и была тем самым напитком, которым римские солдаты пропитали губку, перед тем как поднести ее ко рту Иисуса, распятого на Кресте. (Примеч. авт.)

89

Длинный и курьезный список наставлений завзятых гурманов с большой долей иронии приведен Горацием в его «Сатирах». (Примеч. авт.)

90

Единственным и весьма несовершенным средством освещения, существовавшим в те времена, были масляные лампы, что делало невозможным проведение многих современных вечерних мероприятий. Античные светильники имели прекрасные формы, но в высшей степени были непригодны для освещения больших помещений, крытых театров и т. д. (Примеч. авт.)

91

Любовь к «первым местам» на празднествах, осужденная Новым Заветом, не была только еврейской страстью, греки и римляне в этом отношении ничуть не уступали жителям Востока. (Примеч. авт.)

92

Оно получило такое название потому, что именно сюда обычно доставляли различные послания для консула или других офицеров высоких рангов, если они находились среди гостей. (Примеч. авт.)

93

Нередко личный слуга пришедшего на обед гостя приносил с собой особое полотенце для своего господина. Обеды в малознакомом обществе иногда сопровождались кражей полотенец или салфеток, если хозяин предлагал их гостям. (Примеч. авт.)

94

Доставленным с огромными трудами и предосторожностями с вершин Апеннинских гор.

95

Фракиец (лат. thraex, представитель народа Фракии) – тип гладиаторов; первоначально к нему относились фракийцы по национальности, затем название стали связывать только с комплексом вооружения бойца.

96

Презрительное прозвище, нечто вроде «грекоиды», данное римлянами иноземным пришельцам, не обязательно греческого происхождения; определенный социальный тип попрошайки и проходимца.

97

Оронт – река, протекающая в Ливане, Сирии и Турции.

98

Имеются в виду люди, внесенные в сенаторские списки, члены сената.

99

Эней – в античной мифологии один из главных защитников Трои во время Троянской войны, сын Анхиза и богини Афродиты, отец Аскания. После падения Трои Эней спасся, вынеся из горящего города на своих плечах старика отца и уведя с собой сына. После долгих странствий Эней создал свое царство в Италии. В римской мифологии – отец Рома, Анкия и Ардея, легендарный родоначальник Рима и римлян, которому посвящена «Энеида» Вергилия.

100

Разумеется, они не могли носить тогу, а женщина-рабыня не имела права надеть столу матроны. (Примеч. авт.)

101

Лаций (лат. Latium) – регион в античной Италии, прародина современных романских языков; его территория входит в состав более крупного административно-территориального образования современной Италии – Лацио.

102

Древние испытывали изрядный страх перед эпилепсией, считая ее «божьей карой». На задаваемые вопросы работорговец должен был дать честный ответ, чтобы потом не нести ответственности за недобросовестную сделку. (Примеч. авт.)

103

Это почти точное воспроизведение слов аукционера на рынке рабов, запечатленных у Горация. Если бы тот не предупредил покупателей о том, что парень однажды пытался бежать, то ответил бы за это. (При-меч. авт.)

104

Вероятно, могло считаться неприличным продавать раба, рожденного в доме (verna), если только он не был совершенно порочен или же его хозяин не испытывал серьезных финансовых проблем. (Примеч. авт.)

105

Сожительство рабов никак не регулировалось законом, однако лишь жестокие и деспотичные хозяева имели обыкновение разлучать их. (Примеч. авт.)

106

Конечно, в больших рабовладельческих хозяйствах часто попадались настолько буйные личности, что их приходилось наказывать в частном порядке, поскольку если бы они были свободными людьми, то за свои поступки неизбежно оказались бы в руках закона. Следы наказания на их спинах могли оставаться от сравнительно мягкого наказания розгами или кожаным ремнем или более жестокого – ужасным flagellum (утяжеленной плетью), которая обычно делалась из трех полос кожи с металлическими вставками. Подобное наказание во многих случаях заканчивалось смертью. Отрицательное отношение к столь жестоким наказаниям в обществе постоянно росло, чему способствовало и распространение стоической философии, даже до зарождения христианства. Ювенал осуждал тех хозяев рабов, кто назначал им тяжелые наказания за незначительные проступки: «Неужели такой человек, готовый заклеймить раба каленым железом за пару испорченных полотенец, наложил бы подобное взыскание на своего сына? Понимает ли он, что тела и души рабов такие же, как и наши собственные?» (Примеч. авт.)

107

Выражение «трехбуквенный человек» или «человек букв» стало обычным прозвищем в среде рабов. (Примеч. авт.)

108

Раб мог быть подвергнут бичеванию на furca и в порядке обычного наказания, без намерения забить его до смерти. (Примеч. авт.)

109

Опа – богиня плодородия и урожая, впоследствии отождествлялась с Реей Сильвией и Кибелой, считалась женой Сатурна.

110

Подлинное объявление, приведенное Петронием. (Примеч. авт.)

111

В Риме было вполне достаточно негров, чтобы они перестали восприниматься как нечто необыкновенное. (Примеч. авт.)

112

Имущество, сбережения, средства (лат.).

113

Второе «я» (лат.).

114

В первые годы своего правления Клавдий организовал императорский секретариат, в котором создал четыре коллегии, во главе которых поставил преданных ему вольноотпущенников. Это было вызвано отношениями между императором и нобилитетом, в том числе и сенатом. Клавдий просто не мог доверять выходцам из высшего римского света. Коллегии возглавили: Тиберий Клавдий Нарцисс, получивший пост секретаря (ответственного за корреспонденцию), и Марк Антоний Паллас, занявший пост казначея; Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик (лат. Tiberius Claudius Caesar Augustus Germanicus), урожденный Тиберий Клавдий Друз (лат. Tiberius Claudius Drusus), с 4 по 41 г. – Тиберий Клавдий Нерон Германик (лат. Tiberius Claudius Nero Germanicus), иногда – Клавдий I (1 августа 10 г. до н. э. – 13 октября 54 г.) – римский император из династии Юлиев-Клавдиев.

115

Ныне г. Измир в Турции.

116

Невозможно даже оценить соотношение населения, «осчастливленного» окончательным эдиктом императора Каракаллы в 214 г. Можно предположить, что это было больше половины всего населения империи. (Примеч. авт.)

117

Платящие налоги (лат.).

118

Несомненно, для безденежных личностей было вполне возможно ночевать большую часть года под арками и портиками общественных сооружений, обходясь вообще без платы за жилье! (Примеч. авт.)

119

Подобные надежды практически вымерли к периоду правления Адриана. (Примеч. авт.)

120

Квириты (лат. Quirites) – в Древнем Риме эпохи Республики название римских граждан (cives), употреблявшееся обычно в официальных обращениях. Обычно считается, что этот этноним произошел от имени бога Квирина, согласно некоторым исследованиям – от coviria (курия, мужской союз), отсюда квириты – первоначально члены курий, совокупность которых составила в процессе формирования Римского государства римское гражданство.

121

В том, что святой Павел был первоначально отпущен после суда, состоявшегося в Риме, сходятся очень многие компетентные исследователи. (Примеч. авт.)

122

Клиентелизм – политическая или социальная система общества, основанная на отношениях патрон-клиент.

123

Господин, хозяин (лат.).

124

Женщины, как и мужчины, могли быть занесены в список клиентов, получавших вспомоществование. Известна история о том, как прибыл муж числившейся в списке жены и заявил патрону, что его «больная жена» осталась в паланкине: «Вы можете послать слугу проверить это». Но вскоре обнаружилось, что паланкин пуст. (Примеч. авт.)

125

Декурион (лат. decurio, букв. «десятник») – член совета в городах, находившихся под властью Рима, в колониях (выведенных поселениях) и муниципиях (союзных городах).

126

В особенности в Галлии, Испании и Северной Африке; в восточных провинциях империи власть в городах была не столь строгой, как в Риме, и зачастую сохраняла свои привычные формы управления. (При-меч. авт.)

127

Поэтому их часто называли куриалами (curiales) по их местам в местном сенате (Curia). (Примеч. авт.)

128

Это название ошибочно переводится как «рыцари», хотя в нем совершенно нет ничего общего с идеей средневекового барона в доспехах. (Примеч. авт.)

129

Вероятно, в это время две трети присяжных были всадниками и треть сенаторами, но вопрос этот еще не совсем прояснен. (Примеч. авт.)

130

Блистательный (лат.).

131

Знатнейший (лат.).

132

Светлейший (лат.).

133

Сиятельный, превосходный (лат.).

134

Цензоры периода Республики также могли отдать приказ «Продай своего коня!», но это не накладывало социальной стигмы на всадников, которые появлялись на параде, будучи слишком старыми или слишком полными! (Примеч. авт.)

135

Джентри – нетитулованное мелкопоместное дворянство.

136

В период правления Адриана наблюдались признаки строгого разделения между гражданами высшего класса (majores) и низшего (minores), которое характерно для позднего периода Империи. Всадники наряду с сенаторами причислялись к majores. (Примеч. авт.)

137

Марк Аврелий подтвердил это своим эдиктом около 170 г. (Примеч. авт.)

138

Антонин Пий официально предписал снижение гражданских налогов и обязательств для «лекарей населения» в провинции Азии.

139

Имелись заведения, продававшие готовые бальзамы, пластыри и другие обиходные лечебные средства, которые поставлялись многим докторам. (Примеч. авт.)

140

Химический анализ, конечно, еще не был известен. (Примеч. авт.)

141

Все эти названия лекарств, как и многие другие, приведены из записок великого Галена – классического врача периода Империи, написавшего свои сочинения при императоре Коммоде около 185 г. (При-меч. авт.)

142

Как в случае Цезаря Германика (19 г.), чья смерть в Антиохии была, возможно, вызвана естественными причинами, но которую все его друзья приписывали яду, данному императору его личным врагом проконсулом Пизоном. (Примеч. авт.)

143

Вероятно, подобные заведения имелись в восточных провинциях империи. (Примеч. авт.)

144

Вероятно, создание общедоступных больниц в IV в. можно считать самым серьезным и значимым достижением христианского милосердия, последовавшим после того, как римское правительство проявило терпимость к христианству. (Примеч. авт.)

145

Правовой статус женщин вынуждал их прибегать к различным юридическим уловкам при составлении завещания, однако при желании можно было сделать все правильно и законно. (Примеч. авт.)

146

Собственность (лат.).

147

Еще более изощренно можно было отомстить, включив в завещание оскорбительные для старых врагов комментарии, одарив их имуществом, не имевшим никакой ценности, или обусловив получение его унизительными положениями, либо объявить, не опасаясь никакой мести, почему им вообще ничего не оставлено! (Примеч. авт.)

148

Manes (лат.) – евфемистическое выражение для душ умерших людей; они считались обоготворенными и назывались поэтому Dii Manes.

149

Подлинная надпись на надгробии. (Примеч. авт.)

150

100 масок курульных предков представляли собой весьма почтенное, но отнюдь не самое впечатляющее зрелище. Когда в юном возрасте умер Марцелл (племянник Августа), в его похоронной процессии пронесли 600 восковых масок его благородных предшественников. (При-меч. авт.)

151

Даки (лат. Daci) – группа фракийских племен; центральная область их расселения располагалась севернее нижнего течения Дуная (на территории современной Румынии и Молдавии).

152

Во времена Империи только император мог действительно вступить в столицу во главе триумфального шествия, а его офицерам оставалось довольствоваться только «триумфальными украшениями». (Примеч. авт.)

153

Разрешение на организацию такого костра в пределах Рима было чрезвычайной честью и давалось только при погребении императоров и некоторых выдающихся личностей. (Примеч. авт.)

154

Это, без сомнения, был памятник, который Тримальхион, изображенный Петронием, воздвиг самому себе. (Примеч. авт.)

155

Отец мог «взять на руки» ребенка и раньше – в знак того, что не намерен «предавать его судьбе»; но после этого становился необходим акт его законного признания в присутствии свидетелей. (Примеч. авт.)

156

И вряд ли кто-либо вне рода Клавдиев получил когда-либо имя Аппий. (Примеч. авт.)

157

Буквально означавшее Второй, однако это имя уже не воспринималось в своем буквальном значении. (Примеч. авт.)

158

Большое число подобных длинных имен можно было прочитать в местах захоронения эпохи Адриана. (Примеч. авт.)

159

Эти стихотворения дошли до нашего времени благодаря тому, что были вырезаны на камне пьедестала громадной статуи «Поющего Мем-нона» в Египте во время посещения его Адрианом и Сабиной. (Примеч. авт.)

160

Сбережения, личная собственность (лат.).

161

Разумеется, существовало много итальянцев низших слоев населения, которые вполне хорошо знали латынь, но не греческий язык. (При-меч. авт.)

162

Тот конец стилуса, которым писали, был заострен, а противоположный – расширен и уплощен для стирания написанного заглаживанием мягкого воска. (Примеч. авт.)

163

Здесь приведены слова Эвмения, бывшего учителем около 300 г., но подобное мнение вполне справедливо и для эпохи Адриана. (Примеч. авт.)

164

Известны были отдельные личности, которые были способны воспроизвести по памяти целиком Илиаду и Одиссею, хотя, как правило, ими оказывались обученные рабы, но не римляне из высших сословий. (Примеч. авт.)

165

Античные грамматики – общее название для ряда античных ученых, которые занимались изучением древнегреческого и латинского языков. Их могли считать основателями филологии и предшественниками современной лингвистики. Предшественниками античных грамматиков являются философы, занимавшиеся вопросами теории языка (например, Платон, Аристотель, стоики), а также риторы, изучавшие теорию и практику красноречия (в частности, софисты). Первоначально грамматикой называлось искусство чтения и письма, а грамматистами – школьные учителя, обучавшие элементарной грамоте. Первыми античными грамматиками могут считаться александрийские филологи: Зенодот Эфесский, Аристофан Византийский и Аристарх Самофракийский. Их труды были первым опытом применения филологических и лингвистических методов к анализу текста для установления подлинных чтений, «правильных» форм слов и т. п.

166

Анхис, Анхиз (др. – греч. Ἀγχίσης) – в древнегреческой мифологии – герой из рода дарданских царей, правнук легендарного Троя, сын Каписа и Фемисты (или сын Ассарака).

167

Комиции (лат. comitia) – народные собрания в Древнем Риме, созывавшиеся магистратом с соблюдением обязательных формальностей, на которых избирались должностные лица, принимались законы, решались вопросы войны и мира. Различали три вида комиций: куриатные, центуриатные и трибутные.

168

Сенаторы, исключенные из этого сословия по той или иной причине, могли зарабатывать на жизнь в провинциях, открывая там школы риторики. Некто Люциан так и поступил на Сицилии в эпоху Траяна. Плиний Младший упомянул однажды, что он начал свое первое занятие ораторским искусством со следующего заявления: «О, судьба, чем ты только не занимаешься, чтобы развлечь себя! Ты даже делаешь профессоров из сенаторов и сенаторов из профессоров!» (Примеч. авт.)

169

Гармодий и Аристогитон – афинские тираноубийцы. В 514 г. до н. э. составили заговор против тирана Гиппия, сына Писистрата, но убить сумели только его брата Гиппарха.

170

Истинный случай состязания молодых ораторов, описанный Сенекой Старшим. Менее талантливые ученики могли быть сведены для дискуссий на темы: «Лучше ли деревенская жизнь, чем жизнь в городе?», «Жизнь в браке лучше безбрачия». (Примеч. авт.)

171

Увещевательная или защитительная речь, посвященная убеждению в чем-либо, защите или рекомендации чего-либо (лат.).

172

Хорошо, прекрасно!

173

Славно, отлично!

174

Тяга к философии и риторике или, по крайней мере, к покровительству этим дисциплинам ярко проявилась в истории о том, как император Траян, по характеру своему бесхитростный солдат, пригласил знаменитого ритора Диона Хризостома посетить его и отправился с ним в длинную поездку. Император, весьма впечатленный долгими разглагольствованиями ритора, искренне заявил ему по окончании путешествия: «Я совершенно ничего не понял из того, что ты мне там наговорил, но за это я возлюбил тебя больше собственной души!» (Примеч. авт.)

175

В наше время невозможно восстановить точные правила и детали этих двух игр. Мы знаем о возможности подобных игр «с одним участником», с игральной доской, сделанной из терпентинного дерева, и со стеклянными фишками либо с золотыми и серебряными монетами взамен черных и белых фигур. (Примеч. авт.)

176

На заре римской истории записи общественных архивов, как можно предположить, велись в книгах, сделанных из полотна, но от них вскоре отказались. (Примеч. авт.)

177

Известно, однако, про одну из книг крупнейшего древнегреческого историка Фукидида, объем которой составил 578 листов, – свиток длиной около 100 м, самый громоздкий том. (Примеч. авт.)

178

Шишка, то есть выступающая наружу головка палки, вокруг которой наматывался книжный свиток (лат.).

179

Использование плоских раскрывающихся книг, столь привычных нам, началось накануне падения Римской империи, однако, как можно предположить, они использовались почти исключительно для ведения бухгалтерских записей. (Примеч. авт.)

180

Таким мог быть метод размножения популярных книг, хотя нам недостает точных сведений по этому поводу. (Примеч. авт.)

181

Вероятно, имеется в виду Гней Невий (лат. Gnaeus Naevius) – римский поэт, старший современник Плавта, живший между 274 и 200 гг. до н. э.

182

Квинт Энний (лат. Quintus Ennius; 239–169 до н. э.) – древнеримский поэт.

183

Плиний Младший имел при себе своего любимого чтеца Евкольпа. Когда он заболел, его хозяин печально жаловался: «Кто будет читать мои книги и столь интересоваться ими? Где я смогу найти другого чтеца со столь же приятным произношением?» (Примеч. авт.)

184

Имеется в виду Квинт Гортензий Гортал (лат. Quintus Hortensius Hortalus, 114–50 до н. э.), выдающийся римский оратор.

185

Самая известная и патетическая поэма Адриана «К моей душе» была собрана и записана только тогда, когда он уже лежал на смертном одре (138 г.). (Примеч. авт.)

186

Даки (лат. Daci) – группа фракийских племен. Центральная область их расселения располагалась севернее нижнего течения Дуная (на территории современной Румынии и Молдавии).

187

Гесиод (из Аскры; иногда Гезиод; др. – греч. Ἡσίοδος, VIII–VII вв. до н. э.) – первый исторически достоверный древнегреческий поэт и рапсод, представитель направления дидактического и генеалогического эпоса.

188

Все эти авторы, согласно Плинию Младшему, были хорошо известными своим современникам поэтами. Мир, несомненно, ничего не потерял оттого, что их стихи не дошли до нас. (Примеч. авт.)

189

Рекорд среди частных собраний – 62 тыс. свитков, принадлежавших сенатору Серену, датируется примерно 235 г., однако нет никаких причин предполагать, что во времена Адриана не существовало еще более крупных библиотек. (Примеч. авт.)

190

Имеется в виду Тиберий Катий Асконий Силий Италик (лат. Tiberius Catius Asconius Silius Italicus, 25 или 26–101, Кампания) – древнеримский политик и поэт эпического жанра, консул в 68 г. и автор поэмы «Пуника» – крупнейшей эпической поэмы о Второй Пунической войне.

191

Относительно правил, действовавших в этих общественных библиотеках, нам известно весьма мало. (Примеч. авт.)

192

Имеется в виду Гай Азиний Поллион (лат. Gaius Asinius Pollio, 76 до н. э. – 5(4) – римский полководец, государственный деятель, оратор, писатель, драматург, литературный критик, историк. Прошел долгий путь профессионального военного и политика. Тацит упоминал его как «прославленного», «знаменитого», «достигшего почестей безупречной жизнью и столь же незапятнанным красноречием». В гражданской войне воевал на стороне Цезаря, а затем – Антония, после чего отошел от политики и стал покровителем искусств. Основал первую публичную библиотеку в Риме, библиотекарем которой стал Варрон. В юности знал Катулла, был патроном Вергилия и другом Горация, которые посвятили ему несколько стихотворений.

193

Священная дорога (лат. Via Sacra) – главная дорога Римского форума, соединявшая Палатинский холм с Капитолием.

194

Все эти лотки торговцев, а также нищие и играющие дети запечатлены на некоторых весьма информативных фресках, найденных в одном из домов Помпей, изображающих жизнь на форуме в этом маленьком городе. (Примеч. авт.)

195

Подобная форма объявления о распродаже приведена у Петрония. (Примеч. авт.)

196

Возможно, имеется в виду Марк Витрувий Мамурра, армейский офицер, служивший под командой Юлия Цезаря и считавшийся одним из богатейших людей в Риме.

197

Сардоникс – параллельно-полосчатая разновидность сердолика огненного, оранжево-красного, иногда почти красно-черного цвета.

198

Антиохия – г. Антакья на территории современной Турции.

199

Лугдунум – г. Лион в современной Франции.

200

Гадес – г. Кадис (исп. CaYdiz, лат. Gades) на юго-западе Испании.

201

12 % годовых (1 % в месяц) были законной и нормальной процентной ставкой за предоставленный кредит. Бо́льшая ставка могла быть установлена за кредитование рискованного предприятия, в особенности сопряженного с морскими перевозками. Ставки в 36 и 48 %, появившиеся во времена позднего периода Республики, были чрезвычайно высокими и обычно не соответствовали законодательству. (Примеч. авт.)

202

Мужи наиславнейшие (лат.).

203

Эти подлинные строки были найдены на стенах постоялого двора в Помпеях, как и предыдущие. (Примеч. авт.)

204

Подобная сцена описана у Ювенала. (Примеч. авт.)

205

Эта сцена выписана на основании найденных надписей на стенах в виде барельефа. (Примеч. авт.)

206

К этой богатейшей фамилии по линии матери принадлежал Марк Аврелий. (Примеч. авт.)

207

Торговая площадь, рынок, также торговый город (греч).

208

Нумидия (лат. Numidia) – в древности область в Северной Африке (современная северная часть Туниса и Алжира).

209

Здесь: амбар, житница (лат.).

210

Галлон – мера объема жидкостей, в редких случаях – сыпучих веществ. Американский сухой галлон, применяемый для измерения сыпучих тел, составляет 4,405 л.

211

Надписи «Получатель публичного вспомоществования зерном» были обнаружены на многих надгробиях достойных горожан, что должно было обозначать – умерший обладал всеми правами гражданства. (Примеч. авт.)

212

Конгиарий, определенное количество продуктов (вина, масла, зерна, хлеба и пр.), которые в известных случаях выдавались городской бедноте, солдатам и др. (впоследствии был заменен деньгами) (лат.).

213

Денежный подарок (лат.).

214

Когда в 180 г. императором стал Коммод, congiarium составили невероятную сумму в 725 денариев на каждого гражданина, в эквиваленте 96 долларов, если только монеты имели полный вес и форму, что в тот период представлялось маловероятным. (Примеч. авт.)

215

Понт – северо-восточная область Малой Азии, на севере примыкавшая к Понту Эвксинскому – Черному морю.

216

Вероятно, имеется в виду Луций Флавий Арриан (лат. Lucius Flavius Arrianus, ок. 89 – ок. 175) – древнегреческий историк и географ, занимал ряд высших должностей в Римской империи. В 131–137 гг. он управлял Каппадокией в звании legatus Augusti pro praetore (легат императора в должности пропретора) и в 134 г. совершил плавание по Понту до Диоскуриады, о котором представил отчет римскому императору Адриану.

217

Эти цифры приведены у Лукиана для одного из судов подобного типа. (Примеч. авт.)

218

Надо заметить, что в римской истории не было никаких достойных упоминания морских сражений со времен битвы при Акциуме (31 г. до н. э.) и до 323 г., когда значительное морское сражение имело место во времена правления Константина, который захватил Византию, победив своего соперника Лициния. (Примеч. авт.)

219

Заговор Катилины (лат. Coniuratio Catilinae; Bellum Catilinae) – попытка части римского нобилитета, недовольного существовавшим положением дел, захватить власть. Назван по имени лидера заговорщиков – Луция Сергия Катилины.

220

Такие импровизированные игральные доски были найдены археологами во время раскопок. (Примеч. авт.)

221

Рома – богиня-покровительница города Рима.

222

Золотой стол [хлебов предложения] и Золотая менора (семисвечник) – наряду с Большим жертвенником всесожжения и Золотым жертвенником воскурения являлись наиболее важными предметами храмовой утвари Иерусалимского храма.

223

Симон (Шим‘он) Бар-Гиора – иудейский военачальник, участвовавший в войне Иудеи с Римом в 66–70 гг.

224

Регия (лат. Regia) – строение в Древнем Риме, размещенное на форуме. Первоначально она была резиденцией царей Рима или, по крайней мере, их главной штаб-квартирой, а позднее – местопребыванием верховного понтифика, первосвященника римской религии. Здание находилось на Священной дороге на окраине Римского форума, у подножия Палатинского холма, напротив храма Весты и Дома весталок, рядом с храмом Цезаря.

225

Позднее, уже после правления императора Адриана, это место было застроено такими известными зданиями, как храм Антония и Фаустины, базиликой Константина и др. (Примеч. авт.)

226

Базилика Юлия (лат. Basilica Iulia) – базилика на Римском форуме, место собраний сената, здесь также проходили судебные процессы; прежде всего это было место для tribunalis centumvirale – процессов о наследстве и имуществе.

227

Иберния (лат.) – древнеримское название Ирландии.

228

Травертин (от итал. travertino, лат. lapis tiburtinus – тибурский камень) – известковый туф, использовался как строительный и облицовочный камень (также и для отделки внутренних помещений).

229

Храм Конкордии – храм на Римском форуме, возможно построенный Марком Фурием Камиллом, посвященный Конкордии, древнеримской богине согласия, – символ окончания разногласий между патрициями и плебеями в 367 г. до н. э.

230

Трудной археологической проблемой является определение точного местоположения Ростры до периода правления Юлия Цезаря. Вероятно, первоначально она располагалась ближе к другой оконечности форума. (Примеч. авт.)

231

Анк Марций (лат. Ancus Martius) – один из семи легендарных царей Древнего Рима, внук Нумы Помпилия. Традиция приписывает ему заботу о культах богов и связывает его имя со строительством моста через Тибр и закладкой порта Остия.

232

Югурта (лат. Iugurtha; 160–104 до н. э.) – царь Нумидии с 117 г. до н. э., который вел с римлянами Югуртинскую войну.

233

Янус был, пожалуй, единственным из латинских богов, которому не соответствовал ни один из их греческих двойников. (Примеч. авт.)

234

Тулл Гостилий (лат. Tullus Hostilius) – по легенде, третий царь Древнего Рима. Правил в 673–641 гг. до н. э. При нем был разрушен город Альба-Лонга, а границы Рима впервые вышли за пределы городских стен.

235

Латиклава – туника с широкой пурпурной каймой.

236

Возможно, речь идет о Публии Галерии Трахале (лат. Publius Galerius Trachalus) – римском политическом деятеле и сенаторе середины I в.

237

Озеро Курция (лат.).

238

Более поздние посетители форума будут, разумеется, впечатлены изысканной и богато украшенной аркой Септимия Севера, воздвигнутой в 211 г. у северо-западного угла площади. (Примеч. авт.)

239

Имеется в виду император Октавиан Август, который при рождении получил имя Гай Октавий Фурин.

240

Нумидия (лат. Numidia) – в древности область в Северной Африке (современная северная часть Туниса и Алжира), населена нумидийцами.

241

Колонна Марка Аврелия, воздвигнутая около 180 г., в стиле, весьма напоминавшем стиль колонны Траяна, хотя и представляет собой великолепный памятник, все же не может сравниться по исполнению с более древней колонной. (Примеч. авт.)

242

Маны (лат. Manes – добрые, или светлые, души умерших) – у этрусков и древних римлян блаженные души (духи) умерших предков, почитавшиеся божествами (обоготворенные) и покровительствовавшие своему роду.

243

Парфия – в древности территория, расположенная к юго-востоку от Каспийского моря. Парфия с VI в. до н. э. до завоевания ее Александром Македонским числилась провинцией державы Ахеменидов, затем входила в состав государства Селевкидов, а в 250 г. до н. э. – 227 г. на ее территории существовало Парфянское царство. По мере того как приходило в упадок государство Селевкидов, сама Парфия крепла и расширялась. В период своего наибольшего расцвета царство простиралось от Вавилонии через Иран до долины Инда. Парфянское царство прекратило свое существование около 227 г., когда возникло государство Сасанидов.

244

Он великодушно позволил сохранить имя Агриппы как строителя храма на фасаде Патеона. Последний сохранился в неприкосновенности в течение Средневековья, очевидно, потому, что он очень рано стал христианским храмом. (Примеч. авт.)

245

В конце его правления сенат испытывал к нему такую неприязнь, что (хотя он был в основном отличным правителем) его преемник Антоний с большим трудом провел голосование за его обожествление как хорошего императора. (Примеч. авт.)

246

У нас нет ни одного номера Acta Diurna, но есть то, что представляется прелестной литературной пародией на его стиль и содержание, написанной Петронием. На основе ее мы попытались восстановить часть газетного номера с известной долей уверенности. (Примеч. авт.)

247

Оба эти случая действительно произошли в правление Августа. (Примеч. авт.)

248

Выходцев из города Альба-Лонга, древнего латинского города в Лацио, располагавшегося к юго-востоку от более позднего Рима.

249

Вероятно, имеется в виду Марк Эмилий Скавр (лат. Marcus Aemilius Scaurus; ум. после 53 г. до н. э.) – древнеримский политик и полководец I в. до н. э.

250

Большой цирк (лат. Circus Maximus) – в Древнем Риме самый обширный ипподром. Располагался в долине между холмами Авентином и Палатином. В соревнованиях на ипподроме одновременно могли принимать участие 12 колесниц.

251

Единственное важное дополнение после Домициана было сделано Септимием Севером, который около 200 г. построил очень высокий Septizonium, новый дворец в юго-восточном углу холма. (Примеч. авт.)

252

Префект претория (лат. praefectus praetorio) – одно из высших должностных лиц в Римской империи. Эта должность поначалу предполагала только пост командира преторианской гвардии, но постепенно префекты претория расширили свои правовые и административные полномочия, став ближайшими помощниками императоров. При Константине Великом их власть была существенно уменьшена, а должность стала сугубо гражданским административным постом, однако при его преемниках префектуры претория во главе с префектами претория стали крупнейшими административными округами империи. Префекты вновь представляли собой высших лиц государства, и к ним были обращены многие законы. В этой роли они назначались вплоть до правления Ираклия I, когда широкомасштабные реформы ограничили их власть до положения простых наблюдателей над провинциальной администрацией.

253

Как известно, такие императоры, как Тиберий, Нерон и Домициан, были довольно популярны в провинциях, которые достаточно хорошо управлялись при них. Их жестокости обрушивались главным образом на сенаторскую аристократию. (Примеч. авт.)

254

Около 230 г. Александр Север застал дворцового прислужника за продажей сплетен и предал его сожжению на костре из сырых дров. «Его покарал дым, – сказал разъяренный император, – за то, что сам разносил “дым”». (Примеч. авт.)

255

Церемония, не слишком отличавшаяся от обычая levee при дворе французских королей, например Людовика XIV, при старом режиме вплоть до 1789 г. (Примеч. авт.)

256

Императрица могла давать подобные же приемы для жен «друзей» своего мужа. (Примеч. авт.)

257

Приведенная Горацием дружеская болтовня между Августом и его приближенным Маценасом, одним из его друзей. (Примеч. авт.)

258

Квады (лат. Quadi) – древнегерманское племя из племенного объединения свевов, жившее в I в. до н. э. вдоль Майна, а с начала н. э. до VI в. к северу от среднего течения Дуная, а также по верховьям Эльбы и Одера – на территории нижней Австрии, Моравии, Западной Словакии и Северной Венгрии.

Квады были союзниками маркоманов, входили в состав царства Маробода, в 166–180 гг. участвовали в Маркоманской войне с Римом. Они были разбиты римлянами и признали господство Рима.

259

Адриан, не будучи жестоким человеком, все же не выносил, когда в разговоре с ним его собеседник начинал спорить. Это сразу же понял философ Фаворин, и, когда император в разговоре с ним по поводу этимологии стал отстаивать свою точку зрения, он поспешил заявить, что «цезарь прав», благодаря чему разговор и закончился на дружеской ноте. «Но ведь на самом деле прав-то был именно ты», – возразил Фаворину его друг по окончании этого рассказа. «Ах, – со смехом воскликнул философ, – командующему тридцатью легионами можно позволить знать лучше». (Примеч. авт.)

260

Эти бывшие «республиканские» служащие, числом шесть человек, начали контролировать общественные рынки, термы, таверны и т. д. (Примеч. авт.)

261

Страбон (ок. 64/63 до н. э. – ок. 23/24) – греческий историк и географ. Автор «Истории» (не сохранилась) и сохранившейся почти полностью «Географии» в 17 книгах, которая служит лучшим источником для изучения географии Древнего мира.

262

Родольфо Амадео Ланчани, Ланчиани – итальянский инженер, археолог, известный исследованиями топографии и памятников Рима.

263

Имеется в виду Аппий Клавдий Цек (лат. Appius Claudius Caecus [Слепой], ок. 340–273 до н. э.) – римский государственный деятель, один из традиционных основателей римской юриспруденции, дважды консул (307 г. до н. э., 296 г. до н. э.), цензор (312 г. до н. э.), диктатор (292–285 гг. до н. э.). Происходил из старинного патрицианского рода Клавдиев.

264

Тит Анний Милон (полное имя – Тит Анний Папиан Милон; ок. 95 до н. э., Ланувий – 48 до н. э.) – древнеримский политик, народный трибун (57 г. до н. э.) и претор (54 г. до н. э.). Наиболее известен тем, что по согласованию с Гнеем Помпеем вернул из изгнания Цицерона. Кроме того, Милона называли убийцей влиятельного демагога Публия Клодия Пульхра.

265

Эти надписи были обнаружены современными археологами. (При-меч. авт.)

266

Ганнибал (247–183 до н. э.) – карфагенский полководец. Считается одним из величайших полководцев и государственных деятелей древности. Был заклятым врагом Римской республики и последним значимым лидером Карфагена перед его падением в серии Пунических войн.

267

Имеется в виду Митридат VI Евпатор, также имевший прозвища Дионис и Великий; (134 до н. э., Синоп, Понтийское царство – 63 до н. э., Пантикапей, Боспорское царство) – царь Понта, правивший в 120–63 гг. до н. э. Понтийские цари уже давно имели претензии к Римской республике, и Евпатор трижды боролся с этим государством, успев столкнуться на полях сражений с величайшими полководцами той эпохи: Суллой, Лукуллом и Гнеем Помпеем. Но в итоге Малая Азия досталась наследникам Ромула и Рема, одолевшим последнего великого царя эллинистического Востока.

268

Верцингеториг, или Верцингеторикс (лат. Vercingetorix) (82–46 до н. э.), – вождь кельтского племени арвернов в Галлии. Во время Галльской войны Верцингеторикс возглавил восстание объединенных галльских племен против Цезаря в 52 г. до н. э.

269

Около 200 г. число легионов возросло уже до 33. (Примеч. авт.)

270

Луций Элий Сеян (лат. Lucius Aelius Seianus), при рождении – Луций Сей (лат. Lucius Seius), (ок. 20 до н. э. – 18 октября 31) – государственный и военный деятель Римской империи, командующий преторианской гвардией с 14 (или 15) г., консул 31 г., временщик при принцепсе Тиберии. После добровольного удаления Тиберия на остров Капри – фактический правитель Рима. В 31 г., находясь в зените могущества, был схвачен и казнен по обвинению в заговоре. Его дети были убиты, а само его имя – приговорено к забвению.

271

Место, где располагался лагерь преторианцев, ныне занято главным железнодорожным вокзалом Рима, на который приезжают и с которого уезжают большинство иностранных туристов. (Примеч. авт.)

272

Мавретания (лат. Mauretania) – историческая область на севере Африки на территории современных Западного Алжира и Северного Марокко.

273

Мизенум – античный город и порт невдалеке от современного Неаполя.

274

Каледония – древнее название северной части острова Великобритания, к северу от вала Адриана или вала Антонина, отождествляется с нынешней Шотландией.

275

Еще большая часть легионеров должна была быть завербована в провинциях, хотя правительство предпочитало набирать их в тех частях империи, которые были хоть в какой-то мере романизированы. (Примеч. авт.)

276

Палатинат (Palatinat, от лат. Palatium – дворец): 1) то же, что пфальцграфство; область, подчиненная пфальцграфу; 2) название Рейнского Пфальца.

277

В правление Адриана было осуществлено изменение в составе легиона, в результате чего первая когорта в легионе стала состоять из двойного числа солдат, чем каждая из остальных девяти; однако это нововведение оказалось лишь ограниченно эффективным. (Примеч. авт.)

278

В первые годы Империи плата рядового составляла только 900 сестерциев (36 долларов) в год. (Примеч. авт.)

279

Пожалуй, надо добавить еще, что, насколько можно судить, в каждом из римских легионов была также медицинская служба, которую возглавлял medicus legionis, эффективно заботившаяся о здоровье войск. Необходимость поддержания чистоты в лагере прекрасно понимали, и эпидемии в армии были редкостью. (Примеч. авт.)

280

Бушель – в неметрической системе мера объема сыпучил тел, современный английский бушель равен 36,4 л, американский – 35,2 л.

281

Хатты (нем. Chatten [xatən], лат. Chatti) – древнегерманское племя, жившее в верховьях Лана (приток Рейна), Эдра (приток Фульды) и Верры. Сегодня это территории Нижнего и Верхнего Гессена (Германия).

282

Гермундуры (лат. Hermunduri, герм. Hermunduren) – древнегерманское племя, родственное свевам, сформировавшееся и жившее в I в. до н. э. – VI в. в верховьях реки Зале, преимущественно на территории Тюрингии.

283

Дислокация легионов менялась иногда в соответствии с возникавшей опасностью на границах, но наиболее крупные армии всегда располагались вдоль Рейна, Дуная и Евфрата. В правление Адриана основные силы предположительно были дислоцированы следующим образом:

Британия – 3 легиона;

Германия (Прирейнская область) – 4 легиона;

Придунайские страны и Дакия – 10 легионов;

Сирия и Палестина – 5 легионов;

Каппадокия – 2 легиона.

Для всех остальных провинций (т. е. Египта, Испании, Нумидии и т. д.) было достаточно всего лишь одного легиона.

Предположительно во II в. наиболее опасным местом представлялся район, примыкавший к Дунаю, вторым по возможной опасности – граница вдоль Евфрата, Прирейнская же область стала более безопасной, когда на ней расположилось значительное число легионов. (Примеч. авт.)

284

Одна часть легионов носила имена своих организаторов: Августа, Клавдия и т. д., другие назывались по истинным или воображаемым смертоносным качествам: Ferrata («Железный»), Fulminata («Молниеносный»), Vicrix («Победоносный») и т. д. Был легион Flauda – его солдаты носили перья жаворонка на шлемах; некоторые были названы по месту их формирования – Gallica, Italica и т. д. (Примеч. авт.)

285

Центурион, которому поручили охрану святого Павла (Деян., 27: 1), был из Августианского отряда – одного из множества названных в честь Августа, однако номер отряду не присвоили. (Примеч. авт.)

286

Из устава этой организации взаимопомощи мы также знаем, что каждый ее член имел право на суточные, если он должен был отправиться в долгую поездку, на определенную сумму в качестве соболезнования, если он был понижен в звании, и, наконец, на почетные похороны. (Примеч. авт.)

287

Процесс демилитаризации населения зашел столь далеко, что Траян даже препятствовал созданию постоянных групп пожарных в городах Вифинии, «дабы они не стали добычей фракций», т. е. не начали каким-либо образом оппонировать правительству. (Примеч. авт.)

288

Римская империя по праву называлась «военной монархией», но это было лишь благодаря лишению гражданского населения оружия и чрезвычайной эффективности профессиональной армии. Имперская армия и флот вряд ли насчитывали 350 тыс. человек (скорее всего, их было 300 тыс.). (Примеч. авт.)

289

Императоры-тираны, такие как Домициан, сделали своей постоянной практикой выступать на дебатах в курии первыми; любой из сенаторов, выступавших затем с противоположным мнением, мог быть обвинен в нелояльности. Если же, однако, монарх подводил итог дебатов последним, это тоже было опасно для тех, кто невольно мог высказать мнение, противоположное императорскому. (Примеч. авт.)

290

Последним открыто конституциональным принцепсом был Александр Север (убитый в 235 г.); затем последовала военная монархия. Аврелиан (270–275) взял практически все внешние признаки деспота, а со времени правления Диоклетиана (284 г.) абсолютная монархия существовала без всякой маскировки. (Примеч. авт.)

291

Закон все же требовал присутствия некоего минимума членов сената при обсуждении определенных видов важных указов. (Примеч. авт.)

292

Он сделал это потому, что ему как носителю военной власти закон не позволял вступать в священные границы города (pomerium); поэтому он и построил пригородный Дом сената вне этих пределов. (Примеч. авт.)

293

Их называют так потому, что, будучи последними в списке сенаторов, они редко вызывались для произнесения речей, но могли выразить мнение своими «ногами», т. е. при голосовании они выходили в те или иные помещения здания. (Примеч. авт.)

294

Эта статуя (первоначально установленная по распоряжению Августа) – чтобы сенаторы взирали на нее как на «Палладу» Рима – была вынесена из Дома сената в 384 г. по приказу Валентиниана II, несмотря на яростные протесты крестьянской партии, что выглядело как официальное провозглашение триумфа христианства. (Примеч. авт.)

295

Вторым консулом в 134 г. был Гай Юлий Сервиан. Консулы исполняли обязанности председательствующих, сменяясь изо дня в день: либо по взаимному согласию через определенное время, либо по жребию. (Примеч. авт.)

296

Агригентум – современный город Агридженто.

297

Взято из описания сенатского судебного преследования Мария Приска, проконсула Африки, обвиненного в злоупотреблениях Плинием Младшим и историком Тацитом; но в ходе суда только речи ораторов заняли целых три дня! (Примеч. авт.)

298

Хорошо, прекрасно, великолепно (лат.).

299

Отлично, браво (лат.).

300

Имеется в виду, скорее всего, Марк Порций Катон (лат. Marcus Porcius Cato, для различия с правнуком называемый также Старший, Цензор или Цензорий; 234–149 до н. э.) – древнеримский политик и писатель, известный как новатор римской литературы и консервативный борец против пороков и роскоши; или, возможно, Марк Порций Катон (лат. Marcus Porcius Cato; ум. 118 до н. э.) – консул Древнего Рима в 118 г. до н. э., который, как и его прославленный дед Катон Старший, был достаточно сильным оратором.

301

Вероятно, имеется в виду Квинт Гортензий Гортал (лат. Quintus Hortensius Hortalus, 114–50 до н. э.) – выдающийся римский оратор.

302

Говори, Аппий Луперк! (лат.)

303

Светлейший (лат.).

304

Я – римский гражданин! (лат.)

305

Стенографические заметки были сделаны во время сенатских дебатов, и, видимо, в них же было помечено все, о чем говорилось в зале, фиксировались даже аплодисменты и неприязненные возгласы. Мы не знаем, однако, сделали эти заметки сенаторы или репортеры, специально присутствовавшие там. (Примеч. авт.)

306

По-видимому, сенаторы не имевшие звания претора, довольно редко получали слово, хотя в самых важных случаях председательствующий должен был опросить мнение относительно sententiae всех сенаторов вплоть до экс-квесторов. (Примеч. авт.)

307

Заканчивайте! Заканчивайте! (лат.)

308

Как это сделал, разумеется, и Цицерон относительно собственных «Речей против Верра» и других своих выступлений. (Примеч. авт.)

309

Дикастерия (δικαστήριον) – народный суд присяжных в Афинах.

310

Очень немногие гражданские дела, касающиеся только частных прав граждан, рассматривались императором, хотя это могли делать его заместитель, префект претория. Клавдий, по воспоминаниям, несколько раз присутствовал на судебных заседаниях, педантично руководствуясь чувством долга, но часто во время выступлений сторон засыпал и просыпался только тогда, когда адвокаты достаточно громко произносили: «О, цезарь!» (Примеч. авт.)

311

Центумвиры – члены судебной коллегии ста (а фактически ста пяти, при цезарях – ста восьмидесяти), разбиравшей частноправовые вопросы (переизбиралась ежегодно).

312

Судья (лат.).

313

«Красноречие» считалось обязательным для любого намеревавшегося сделать карьеру в общественной жизни. Даже в армии составлялись воззвания перед каждой значительной битвой. Тацит повествует о том, что одна римская армия была в высшей степени ошеломлена тем, что ее генерал «не мог ни вдохновить своих солдат перед боем, ни построить их в боевые порядки», т. е. проделать те операции, которые считались равно необходимыми. (Примеч. авт.)

314

Вероятно, имеется в виду Луций Юний Квинт Вибий Крисп (лат. Lucius Iunius Quintus Vibius Crispus) – римский политический деятель второй половины I в. Крисп был другом императоров Вителлия, Веспасиана, Тита и Домициана, имел значительное влияние в сенате. Благодаря его вмешательству было наказано множество доносчиков времен Нерона. Скончался на 84-м году жизни.

315

Закон требовал от тяжущихся в суде принести клятву в том, что накануне суда они не обещали каких-либо сумм своим адвокатам и не входили с ними ни в какие договоренности. После вынесения решения суда им «дозволялось» «предложить» своим адвокатам не более 10 тыс. сестерций, если они хотели это сделать. (Примеч. авт.)

316

Отсутствие необходимого места не позволяет нам как рассмотреть вопрос о формальной подготовке римских ораторов-адвокатов, так и дать перечисление тех публичных выступлений, которые порой служили лишь средством для завоевания еще более высокой репутации, чем в случае любого обычного успеха в суде.

Некоторые из этих выступлений в арендованных залах, со слушателями, в значительной степени разбавленными наемными клакерами, были хуже чем просто занудными и искусственными. Плиний Младший, хотя и отрицает использование клакеров, с удовольствием повторяет, как он выступал с чтением отрывков из своих работ и пьес двое суток, с «непрерывными аплодисментами моих слушателей», похваляясь тем, что «не позволил себе опустить ни слова». (Примеч. авт.)

317

Римская неделя, nundinae, имела восемь дней – семь рабочих и один базарный. Семидневная иудаистская неделя (hebdomas) стала известна римлянам во времена Помпея Великого, но получила всеобщее распространение лишь тогда, когда христианство стало государственной религией. (Примеч. авт.)

318

Без сомнения, наряду с этими непрерывными омовениями часто имели место и изрядное убожество, грязь, вредные насекомые и т. п., чего, похоже, нельзя было избежать в средиземноморских странах. Вполне вероятно, что много людей подорвали свое здоровье в результате слишком частых и ослабляющих организм омовений. (Примеч. авт.)

319

Подлинные названия. В небольших провинциальных городках археологи нашли также другие надписи, рекламирующие термы «в столичном стиле (more urbico) и оборудованные всем необходимым». (Примеч. авт.)

320

Громадные термы Каракаллы (построенные около 215 г.) и столь же большие термы Диоклетиана (около 300 г.) в период правления Адриана, разумеется, еще не существовали. Их развалины в настоящее время – среди самых впечатляющих в Риме, и, по всей вероятности, они были больше, чем термы Траяна, которые почти совсем уничтожены; но их внешний вид и внутреннее устройство вряд ли значительно отличались друг от друга. (Примеч. авт.)

321

Дома, стовшие рядом с частными термами, считались неподходящими для проживания или капиталовложений из-за того шума, который в частных банях не смолкал порой до поздней ночи. (Примеч. авт.)

322

Известнейшая групповая статуя Лаокоона с сыновьями, находящаяся ныне в Ватикане, была найдена именно в руинах этих терм Тита и Траяна. (Примеч. авт.)

323

В «Сатириконе» Петрония весьма живо и подробно изображены сцены развлечений и игр в термах. (Примеч. авт.)

324

Пандативы (паруса) – элементы купольной конструкции, обеспечивающие переход от квадратного в плане подкупольного пространства к окружности купола или его барабана.

325

Тепидарий в более поздних термах Диоклетиана имел примерно 300 футов в длину и 90 футов в ширину, но, вероятно, в термах Траяна он был несколько меньших размеров. (Примеч. авт.)

326

Мост Святого Ангела (итал. Ponte Sant’Angelo) – пешеходный мост через Тибр в Риме, построенный в 134–139 гг. римским императором Адрианом. Поскольку мост вел к мавзолею Адриана (ныне замок Святого Ангела), римляне называли его «мостом Адриана» или «мостом Элия»; облицован мраморными плитами.

327

Театр Марцелла (лат. Theatrum Marcelli, итал. Teatro di Marcello) – театр близ правого берега Тибра в Риме, строительство которого было задумано Юлием Цезарем, а осуществлено Октавианом Августом, который в 12 г. до н. э. посвятил его памяти своего покойного племянника Марка Клавдия Марцелла. При диаметре в 111 м театр мог вместить 11 тыс. зрителей.

328

Имеется в виду Луций Корнелий Бальб Старший (лат. Lucius Cornelius Balbus Major) – политический и военный деятель Римской республики. Также Луций Корнелий Бальб интересовался театральным искусством. На свои деньги построил один из первых каменных постоянных театров в Риме (после театра Помпея и театра Марцелла). Это здание было рассчитано на 7700 зрителей. Театр открыли в 13 г. до н. э. (уже после смерти Бальба).

329

Ютурна (лат. Juturna) – в римской и латинской мифологии нимфа источника, почитавшаяся ремесленниками и имевшая в Риме водоем близ храма Весты. В конце Первой Пунической войны Квинт Лутаций Катул построил в честь Ютурны на Марсовом поле храм.

330

Строительство гробницы Адриана на самом деле было завершено в 139 г. н. э. – уже после его смерти. (Примеч. авт.)

331

Партии ипподрома, партии цирка, факции (лат. partes, circus factions, греч. demoi, moirai) – объединения болельщиков, жителей Римской империи, а затем Византии, вокруг команд, участвующих в различных спортивных состязаниях и боях гладиаторов и, позднее, в гонках колесниц.

332

Во времена республики эдилы должны были председательствовать над всеми очень дорогостоящими играми. Август, однако, поручил Cura Lidorum (кураторство над играми) преторам, эдилы же могли осуществлять надзор за играми в добровольном порядке. (Примеч. авт.)

333

В период заката империи ходили рассказы о некоем Симмахе, занимавшем один из высоких постов в государстве, которому организованные им игры обошлись в 2 тыс. фунтов золотом, т. е. примерно в 400 тыс. долларов. (Примеч. авт.)

334

Итальянские зрители располагались довольно тесно. Исходя из нумерации мест на каменных сиденьях в театре Помпей каждому зрителю было отведено только 16 дюймов пространства. (Примеч. авт.)

335

Античная орхестра служила, разумеется, для выступлений хора, но никогда не для сидения зрителей. (Примеч. авт.)

336

Батилл – уроженец Александрии (в Египте), вольноотпущенник и фаворит Мецената в Риме, первый ввел особого рода мимические представления и за свой талант стал любимцем римского народа.

Соперником его по искусству был киликиец Пилад, имя которого поэтому постоянно упоминается вместе с именем Батилла.

337

Имеются в виду цвета, соответствующие цветам партий ипподрома.

338

Имеется в виду Гай Аппулей Диокл (лат. Gaius Appuleius Diocles, 104 – после 146) – древнеримский колесничий; считается самым высокооплачиваемым спортсменом в истории.

339

Имеются в виду либо Луций Тарквиний Приск, либо Тарквиний Древний (лат. Lucius Tarquinius Priscus) – пятый царь Древнего Рима, 616–579 гг. до н. э. Историчность Тарквиния признается большинством современных историков.

340

Цифра эта представляется определенно слишком высокой; но современное гибельное состояние Большого цирка делает чрезвычайно трудным более точное определение этого числа. (Примеч. авт.)

341

Во время самых значительных состязаний в одном забеге могли участвовать до десяти колесниц. (Примеч. авт.)

342

Описание гонок колесниц по римскому обычаю в известной книге Лью Уоллеса «Бен Гур» как технически, так и риторически достоверно и точно. Но никогда в гонках в качестве колесничего не мог бы принять участие высокопоставленный римский аристократ, такой как изображенный в романе Мессала. Колесничими почти без исключений всегда были провинциалы низкого происхождения. (Примеч. авт.)

343

Пранест – ныне г. Панестрина.

344

Даже испанская коррида в своем худшем виде представляла собой всего лишь относительно безобидную имитацию этого зрелища. (Примеч. авт.)

345

Игры гладиаторов никогда не проводились в Афинах. Однажды, когда в одном из провинциальных советов было предложено последовать примеру Рима и построить амфитеатр, видный философ порушил весь этот проект, сказав, что «сначала следует снести алтарь Милосердия». (Примеч. авт.)

346

Знатнейшие (лат.).

347

Подлинные прозвища гладиаторов, обнаруженные на стенах при раскопках Помпей. (Примеч. авт.)

348

Цитата приведена из «Гладиаторских сплетен» во время ужина у Тримальхиона, описанного в «Сатириконе» Петрония. (Примеч. авт.)

349

Это известно по росписи стен, изображающих окрестности амфитеатра в Помпеях. (Примеч. авт.)

350

Обычно в различных работах историков указывается, что амфитеатр Флавиев был рассчитан на 87 тыс. зрителей. Однако сидячих мест в нем было только около 50 тыс., хотя, возможно, 20 тыс. человек могли стоять в самых верхних его секциях. (Примеч. авт.)

351

Подлинная клятва гладиаторов. (Примеч. авт.)

352

Травля зверей (лат.).

353

Август однажды стал возражать против обычая есть прямо в амфитеатре как недостойного и сказал, что он предпочел уйти и затем вернуться. «Так вам это было бы удобно, – ответил его собеседник, – потому что ваше место обязательно бы придержали для вас!» (Примеч. авт.)

354

Здравствовать тебе, претор! Идущие на смерть приветствуют тебя! (лат.)

355

Имелись, по крайней мере, еще две разновидности тяжеловооруженных гладиаторов, которые часто упоминаются в исторических исследованиях, – это самниты и мирмиллоны; но вряд ли имеет смысл подробно рассматривать незначительные детали их вооружения, отличавшиеся от тех, что имели фракийцы. (Примеч. авт.)

356

Выход из театра (лат.).

357

Иды (лат. Idus, от этрусск. iduare, «делить») – в римском календаре так назывался день в середине месяца. На 15-е число иды приходятся в марте, мае, июле и октябре; на 13-е – в остальных восьми месяцах. После реформы календаря, проведенной Юлием Цезарем, связь между длиной месяца и числом, на которые приходятся иды, была утеряна.

358

Имеется в виду Тит Лукреций Кар (лат. Titus Lucretius Carus, ок. 99–55 до н. э.) – римский поэт и философ. Считается одним из ярчайших приверженцев атомистического материализма, последователем учения Эпикура. Предположительно покончил жизнь самоубийством, бросившись на меч.

359

Подлинная римская эпитафия. Суть эпикурейства можно было сформулировать и куда более привлекательным образом, чем приведенный выше, но подобная философия неизбежно воздействовала на обычные человеческие взгляды и поведение.

В римской колонии Тамугаде в Африке нашли импровизированную шахматную доску, начертанную на ступенях форума, а рядом с ней была нацарапана плебейская версия преторской надписи: «Охотиться, купаться, делать ставки, смеяться – это и есть жизнь!» (Примеч. авт.)

360

Во всей весьма обширной переписке Плиния Младшего невозможно найти хотя бы малейшего упоминания, указывающего, что он проявлял какие-либо религиозные верования или хоть какой-то интерес к религиозным вопросам, если только они не касались внешних церемоний или официальной политики. (Примеч. авт.)

361

Акра (также Акциум) – мыс, находящийся в Ионическом море. Знаменит состоявшейся при нем 2 сентября 31 г. до н. э. битвой между бывшими участниками второго триумвирата – Марком Антонием и Октавианом. Победой Октавиана в этом сражении заканчивается период гражданских войн в Риме, связанных с кризисом республики.

362

Нума Помпилий (Numa Pompilius) – по легенде, второй царь Древнего Рима. Правил в 715–673/672 гг. до н. э. Ему приписывается упорядочение календаря, учреждение жреческих и ремесленных коллегий, религиозных культов и празднеств.

363

Все это продолжалось, по-видимому, едва ли не до конца IV в., когда вся языческая система была сметена христианством. (Примеч. авт.)

364

У Януса не было соответствующего греческого бога-двойника. В поздней греко-италийской мифологии существовала абсурдная ситуация, при которой его супруга Диана (Dia Jana – «мадам богиня Яна») стала отождествляться с Артемидой. (Примеч. авт.)

365

Луций Квинкций Цинциннат (лат. Lucius Quinctius Cincinnatus, ок. 519 – ок. 439 до н. э.) – древнеримский патриций, консул 460 г. до н. э., римский диктатор в 458 и 439 гг. до н. э. Цинциннат считался среди римлян одним из героев ранних годов Римской республики, образцом добродетели и простоты.

366

Имеется в виду Марк Фурий Камилл (лат. Marcus Furius Camillus) (ок. 447–365 до н. э.) – римский государственный и военный деятель. Согласно Титу Ливию, занимал ряд высших государственных должностей: был цензором в 403 г. до н. э., шесть раз – военным трибуном с консульской властью (401, 398, 394, 386, 384 и 381 гг. до н. э.), пять раз назначался диктатором (396, 390, 389, 368 и 367 гг. до н. э.), четыре раза удостаивался триумфа, трижды был интеррексом. За изгнание галлов получил титул Второй основатель Рима.

367

Имеется в виду Публий Корнелий Сципион Африканский Старший (Publius Cornelius Scipio Africanus Maior, 235 до н. э., Рим – 183 до н. э., Литерн, Кампания) – римский полководец времен Второй Пунической войны, победитель Ганнибала, цензор с 199 г. до н. э., с 199 г. до н. э. – трижды принцепс сената, консул в 205 и 194 гг. до н. э.

368

В период поздней республики эти священные коллегии формировались путем голосования большинства из 17 триб людей, выбранных большинством из всех 35 триб, из которых состояли трибутные комиции. (Примеч. авт.)

369

В ранний период римской истории верховный понтифик был также хранителем непредвзятых анналов священных и языческих событий (Annale maximi), значительных для историков, поскольку в них были отражены многие факты ранней истории Рима. (Примеч. авт.)

370

Генерал на поле боя должен был ожидать «покровительства небес», которые подали бы ему благоприятный знак для его армии, но, разумеется, рядом не всегда находился авгур. Однажды в ходе Первой Пунической войны Публий Клавдий готовился атаковать вражеский флот. В это время он был ошарашен сообщением: «Куры не едят зерно!» «Что ж, хорошо, – ответил он. – Пусть тогда напьются вволю!» С этими словами он выбросил их за борт. К своему собственному удивлению и в подтверждение официальной религии, после этого он был наголову разбит карфагенянами! (Примеч. авт.)

371

Календы (лат. Kalendae или Calendae) – в древнеримском календаре название первого дня каждого месяца.

372

Эти травы (verbena), как можно предположить, должны были произрастать на определенном месте на Капитолийском холме. Их собирал один их фециалов, известный как verbenarius. (Примеч. авт.)

373

Беллона (лат. Bellona) – древнеримская богиня войны, входила в свиту Марса, богиня подземного мира.

374

Сельская богиня, часто называемая также Ops. (Примеч. авт.)

375

Книгисивилл – название нескольких античных стихотворных сборников, написанных гекзаметром на древнегреческом языке, которые, как считалось, содержали произнесенные сивиллами пророчества.

376

Халдеи (вавилонское Kaldu, ивр. כַּשְׂדִּים – Касдим, греч. Χαλδαίοι) – семитические племена, обитавшие на юге Месопотамии, в области устьев рек Тигра и Евфрата на северо-западном берегу Персидского залива в первой половине 1-го тысячелетия.

377

Как хорошо известно, император Тиберий во время своего позорного пребывания на склоне лет на острове Капри окружил себя «халдейскими» и другими звездочетами и магами. (Примеч. авт.)

378

Несколько измененная молитва, приведенная Катоном Старгим в «Справочнике сельского хозяина». (Примеч. авт.)

379

В период империи требование патрицианского происхождения было значительно ослаблено, поскольку истинно аристократические семьи встречались очень редко, зато все остальные требования стали чрезвычайно жесткими. (Примеч. авт.)

380

Единственный из всех значимых строений Рима, Atrium Vestae не имел подвода воды по трубам; всю ее приходилось вручную доставлять в храм самим весталкам или (для нерелигиозных целей) их многочисленным помощникам. (Примеч. авт.)

381

Это обстоятельство не препятствовало весталкам присутствовать среди зрителей цирков. Гладиаторы и люди, брошенные на растерзание диким зверям, получали теоретически шанс на жизнь. (Примеч. авт.)

382

Вполне принято устраивать на сатурналии забавные розыгрыши, например подарить блюдо с вроде бы изысканными деликатесами, которые на самом деле оказываются сделанными из раскрашенной глины. (Примеч. авт.)

383

По существу, на уровне «новогодних подарков». (Примеч. авт.)

384

Из-за своих напряженных отношений с сенатом сам Адриан оказался на грани отказа в его обожествлении, но Антоний все же вытребовал титул «священный» для сохранения памяти о своем приемном отце. Антоний же и правивший после него Марк Аврелий были, разумеется, вскоре после их смерти обожествлены. (Примеч. авт.)

385

Галатия (лат. Galatia) – страна в центральной области возвышенности Анатолии (современная Турция). Галатия граничила на севере с Вифинией и Пафлагонией, на востоке – с Понтом, на юге – с Ликаонией и Каппадокией и на западе – с разваливающейся Фригией, восточная часть которой была захвачена галатами. Анкара, современная столица Турции, принадлежала Галатии.

386

Большая часть того, что нам известно об этом восточном языческом культе, происходит из писаний ранних христианских авторов, которые ничуть не смущались издеваться над мистериями, почему их утверждения, естественно, сплошь и рядом тенденциозны и весьма неполны. (Примеч. авт.)

387

Элизиум (лат. Elysium, от др. – греч. Ἠλύσιον (πεδίον), Елисейские поля) – в древнегреческой мифологии часть загробного мира, обитель душ блаженных.

388

Цитата приведена из «Золотого осла» Апулея. (Примеч. авт.)

389

Сабазий (др. – греч. Σαβάζιος, Σαβάδιος, Σαβάσιος, Σαβάνδος, Σεβάζιος, Σεβάδιος, возможно также Савватий, Сабаций, Саваоф) – верховный рогатый бог фракийцев и фригийцев, согласно Страбону, «некоторым образом он дитя Матери богов».

390

Апис (Хапис) – священный бык в древнеегипетской мифологии, имевший собственный храм в Мемфисе. Апис считался посвященным Птаху или Озирису или же выступал в качестве отдельного божества, почитаемого в районе Мемфиса.

391

Баал (общесемит. b’l; др. – евр. בעל или באל – Бел, Балу, Ваал – букв. когнаты «хозяин или господин») – «бог, владыка» для разных богов и градоначальников у древних западных семитов. Также являлся конкретным божеством в ассиро-вавилонской этнокультуре, почитавшимся в Финикии, Ханаане и Сирии как громовержец, бог плодородия, вод, войны, неба, солнца и прочего. Баал создал из первобытного хаоса небо и землю, светила, животных, а из смеси земли и своей крови – человека.

392

Изначально он был высшим архангелом одного подлинного бога Ахурамазды, но персидские «маги» вскоре придали ему черты истинного божества. (Примеч. авт.)

393

Киликия – в древности юго-восточная область Малой Азии (ныне территория Турции).

394

Почти все наши свидетельства о митраизме являются археологическими. Мы крайне мало знаем о его доктрине и обрядах. Можно предположить, что существовала система его жрецов, в чем-то напоминающая христианское духовенство, и церемониал, близкий к христианским таинствам. Этот культ обрел свой успех благодаря подлинному благородству его доктрины, однако ближе к своему закату не мог поддерживать себя только старинными мифами, тогда как христианство взывало к личности Спасителя. (Примеч. авт.)

395

При Адриане поклонение Митре только начинало становиться значительным, и тавроболия была еще относительно редким явлением; к 200 г. она входит в обычай, а к 300 г. этот обряд проводился весьма часто. (Примеч. авт.)

396

Со времен правления Адриана и до конца правления Нерона иудаизм пользовался значительной популярностью в Риме. Его строгий монотеизм в совокупности с мистическими законами Моисея и впечатляющими обрядами был притягателен в глазах населения, и много крупных фигур – в том числе, как можно предположить, супруга императора Нерона Поппея Сабина – брали под свое покровительство это вероисповедание. Какое-то время даже стало модным считать еврейскую субботу «святым днем». Все это закончилось после разрушения Иерусалима императором Титом. Евреи стали рассеянной и преследуемой сектой, потерявшей всякое влияние. Что же касается христианства, то после 70 г. оно потеряло почти все элементы иудаизма. (Примеч. авт.)

397

Тацит, без сомнения, процитировал это утверждение о Христе и Пилате из официального доклада правительства, хранившегося в Государственном архиве. Нет никаких оснований считать, что он, а тем более его друг Плиний изучали христианские источники. (Примеч. авт.)

398

Ниже приведены некоторые из причин, по которым римское правительство настаивало на преследовании христиан, несмотря на свою обычную политику религиозной терпимости:

1. Христиане упорно отказывались совершать жертвоприношения обожествленным императорам и пуниям правящего императора, что в общественном мнении воспринималось как отказ от лояльности правительству или, по крайней мере, от сотрудничества с ним.

2. Христиане требовали отказа от всех старых богов, включая, разумеется, и официальных богов Рима; они не были настроены молиться Христу, стоящему в одном ряду с Юпитером, Аполлоном, что были готовы делать, например, приверженцы Изиды.

3. Христиане сохраняли тесную внутреннюю организацию, социально отделенную от язычников и пребывавшую под управлением своих собственных епископов, пресвитеров и дьяконов, которые, как можно предположить, и разрешали все споры между членами этих общин. Это походило на обособление от социальной организации всего римского общества, что, безусловно, раздражало любого императора.

4. Частные сборища христиан и неверное понимание происходившего на этих сборищах давало пищу для самых отвратительных слухов.

5. Значительное преобладание рабов и самых низких слоев плебеев в ранней христианской церкви, как можно предположить, убеждало всех в том, что это было разрушительное, упадочническое и противозаконное движение. (Примеч. авт.)

399

Подлинный рисунок на стене. (Примеч. авт.)

400

Вифиния (греч. Βιθυνία, лат. Bithynia) – историческая область, древнее государство и римская провинция, существовавшая на северо-западе Анатолии (Малой Азии) между проливом Босфор и рекой Сангариус. Крупнейшими городами Вифинии считались Никомедия и Никея.

401

Вероятно, римские повозки были удобнее, чем что-либо другое в более поздние времена в Европе вплоть до 1800 г.; транспортные же условия в общем были столь же хорошими, постоялые дворы в среднем, пожалуй, хуже, но сами дороги гораздо лучше, чем до начала XIX в. (Примеч. авт.)

402

Анциум – ныне Анцио (итал. Anzio) – город-порт на треугольном выступе Тирренского моря, в Италии, расположен в регионе Лацио, в провинции Рома.

403

Цирцеи (Circei) – город на Цирцейском мысе в Лации, первоначально колония с латинским правом, после 89 г. до н. э. – муниципий Помптинской трибы. Цирцеи были застроены богатыми виллами, но вследствие своей отдаленности от главных путей сообщения город не имел значения.

404

Террачина (итал. Terracina) – город-курорт в Лацио на берегу Тирренского моря, примерно на полпути между Анцио и Гаэтой. Славится своими пляжами и лечебными грязями.

405

Приведенные ниже отрывки являются сокращениями из знаменитого описания Плиния Младшего его виллы в Тоскане. (Примеч. авт.)

406

Римляне обожали регулярные и в высшей степени искусственные парки, как те, что были в моде во времена итальянского Ренессанса и во Франции – в эпоху Людовика XIV. (Примеч. авт.)

407

Писистратиды – знатный афинский род, возводивший свое происхождение к Писистрату, сыну Нестора, царя Пилоса и участника Троянской войны (этот Писистрат упоминается в Одиссее).

408

Где, согласно строгой христианской традиции, в дни правления Нерона был обезглавлен святой Павел, будучи вновь арестован после того, как некоторое время тому назад его отпустили на свободу. (Примеч. авт.)

409

«Да здравствует бог Триумфа», «Здравствовать тебе, цезарь!» «Здравствовать тебе, Адриан!» (лат.)

410

«Владыка и Бог!» (лат.)

411

Откр., 18: 4–13.

Content

Уильям Дэвис
Один день в Древнем Риме. Исторические картины жизни имперской столицы в античные времена

Предисловие

Глава I Общий обзор города

Глава II Улицы и уличная жизнь

Глава III Каморки бедняков и хоромы знати

Глава IV Римские женщины и римские браки

Глава V Костюм и украшения

Глава VI Еда и питье. Дневное времяпрепровождение. Обед

Глава VII Социальное устройство: рабы

Глава VIII Социальное устройство: свободные люди – вольноотпущенники, провинциалы, плебеи и аристократия

Глава IX Врачи и похороны

Глава X Дети и школьное обучение

Глава XI Книги и библиотеки

Глава XII Экономическая жизнь Рима: банковское дело, магазины и гостиницы

Глава XIII Экономическая жизнь Рима: кварталы ремесленников; торговля зерном; остия; гильдии торговцев

Глава XIV Форумы. Их жизнь и строения. Ежедневная газета

Глава XV Палатин и дворец цезарей. Правительственные службы, полиция и городское правительство Рима

Глава XVI Преторианский лагерь. Имперская военная машина

Глава XVII Сенат: сессия и дебаты

Глава XVIII Суды и ораторы. Крупные термы. Общественные парки и окрестности Рима

Глава XIX Общественные игры: театр, цирки и амфитеатр

Глава XX Римская религия: жречество, девственные весталки

Глава XXI Иноземные культы: Кибела, Изида, Митра. Христиане глазами язычников

Глава XXII Римская вилла. Любовь к сельской местности

Глава XXIII Возвращение императора

Примечания