Владимир Анисимов

Годы привередливые. Записки геронтолога

© Анисимов В. Н.

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

От автора

Как остроумно и точно заметил академик Ю. Г. Леонов[1], желание заняться написанием мемуаров является одним из симптомов наступившей или приближающейся старости, родом психического недуга, которому трудно сопротивляться. Что ж, «у природы нет плохой погоды», в каждом возрасте есть свои прелести и ограничения. Издавая с 1996 года информационный бюллетень «Вестник Геронтологического общества РАН», для заполнения остающихся свободными мест на полосах этой газеты я стал помещать на них афоризмы и высказывания известных и не очень известных людей о возрасте, старении, старости и долголетии, назвав эту рубрику «Размышлизмы». За многие годы накопилось довольно большое число таких «размышлизмов», которые составили целую книгу, вышедшую в 2016 году и дополненную во 2-м издании в 2019 году[2],[3]. Неожиданным образом процесс собирания «размышлизмов» подтолкнул меня к написанию «мемуаразмов» (термин, использованный в уже упомянутой книге Ю. Г. Леонова, но рожденный независимо от него много лет тому назад). 50 лет занятий наукой, пришедшиеся на драматические годы расцвета, застоя и распада СССР и непростой период перестроечных и постперестроечных лет, оказались насыщенными таким множеством событий, рождением новых научных идей и ниспровержением казавшихся незыблемыми концепций и теорий, да и изменения статуса и престижа самой науки в обществе, что захотелось оглянуться и осмыслить происходившее с нами всеми и со мной. Был ли это бег в третбане (беличьем колесе) или спланированное и последовательное движение к заветной цели, цепь случайностей или реализация некой миссии, возложенной на тебя Провидением?

Как заметил Шопенгауэр в своих «Афоризмах житейской мудрости», «чтобы жить вполне разумно и извлекать из собственного опыта содержащиеся в нем уроки, следует почаще вспоминать прошлое и пересматривать все, что было прожито, сделано, познано и прочувствовано при этом, сравнивать свои прежние суждения с настоящими, сопоставлять свои задания и усилия с результатами». Каковы же итоги? Признаться, подобно Андрею Вознесенскому: «Что достигнуто? Я в дураках. Жизнь такая короткая!», или утешить себя словами Николая Заболоцкого:

О, я недаром в этом мире жил!

И сладко мне стремиться из потёмок,

Чтоб, взяв меня в ладонь, ты, дальний мой потомок,

Доделал то, что я не довершил.

Первое издание книги вышло в 2014 году. Тираж был небольшой и быстро разошелся. После выхода книги в научных журналах были опубликованы три весьма положительные рецензии[4],[5],[6]. От коллег и читателей я получил много греющих душу откликов, среди которых были и критические. Несколько читателей отметили перегруженность книги «медициной». Кто-то из коллег посетовал на то, что не нашел своего имени среди фигурантов того или иного события, упомянутого в книге. Признаю, что-то забылось, что-то пропущено. Увы, память человека не безгранична и избирательна. Мемуары всегда субъективны и уже в силу этого уязвимы для критики. Тем не менее книга была востребована. Приведу выдержку из письма читателя: «…именно из субъективных воспоминаний разных людей можно сложить портрет времени и составить правдивую историю. Ваша книга интересна и будет нужна тем, кто решится когда-нибудь честно разобраться в том, что происходило и происходит с людьми в России. Книга очень личная и откровенная, написанная по велению души, а не по заказу».

Вам, читатель, судить о книге и авторе. Я же приношу свою искреннюю благодарность за критические замечания и дружеские советы, высказанные при подготовке этой книжки к печати, моей жене Елене Михайловне, брату Дмитрию Николаевичу, сыну Сергею, дочери Марии, моим друзьям и коллегам Н. А. Бахареву, М. А. Забежинскому, О. В. Комаровой, В. В. Концевому, Т. К. Кудрявцевой, В. Б. Окулову, А. Н. Павленко, И. Г. Попович, А. В. Сидоренко, Е. В. Цырлиной и всем, приславшим критические замечания и дружеские советы, которые я старался учесть при подготовке к печати ее второго издания.

Завершу свое краткое предисловие строчками, вошедшими в книгу «Весенним месяцем нисаном…»[7]:

«И настанет царство Истины?»

Пилат

Когда придёт последний мой экзамен

И пригласят на самый Страшный суд,

То спросят строго: «Ты грешил стихами?»

И эту книгу в зал торжественно внесут.

И снова спросит грозный Судия:

«Ты в книге лгал, утаивал, лукавил?

И правду вымыслом своим разбавил?»

«Всё правда в ней», – отвечу тихо я.

«Последний мой вопрос, поэт,

Ответствуй без лукавства —

Заступит Истина на царство?»

«Нет в том сомненья!» – мой ответ.

«Когда любовь весь мир согреет,

Она всю злобу одолеет.

И истины прольётся свет».

…Но слышу вопль Пилата: «Нет!»

Глава 1. Выбор пути

Кружит планета, дни считая,

Недолог день и краток год.

И детство, в юность убегая,

Сквозь зрелость к старости ведёт.

Первые шаги

«Станешь доктором – изобретёшь таблетки от старения», – говорила мне мама, когда я был совсем маленьким. Она поступила в I ЛМИ им. акад. И. П. Павлова в 1940 году. Но через год началась война, и одного курса медицинского, хотя и высшего, образования было недостаточно, чтобы стать медсестрой, но хватало, чтобы собирать умерших прямо на улицах или в промерзших домах и отвозить их в морг. Когда у мамы началась дистрофия, одноклассница и подруга ее старшей сестры позвала их в воинскую часть, стоявшую в её родной деревне Мурино, которая тогда была далеким пригородом, а сейчас там даже станция метро «Девяткино». Так мама стала солдатом, а солдатский паек был больше, чем рабочий. В этой части, которая снаряжала снаряды взрывателями и взрывчаткой для Ленинградского фронта, она прослужила до конца войны. Отец мой, Николай Александрович, в 1936 году по комсомольскому «ворошиловскому» призыву приехал из Березников в Ленинград поступать в артиллерийско-техническое училище. В Березниках мой дед Александр Павлович Анисимов строил электростанцию. Дед окончил реальное училище, участвовал в обороне Порт-Артура, где удостоился Георгиевского креста за храбрость. Моя бабушка Татьяна Александровна была дочерью кадрового военного, окончив гимназию, учительствовала в начальных классах. Так что выбор военной карьеры отцом был не случайным. Окончив в 1939 году Ленинградское артиллерийско-техническое училище, отец стал специалистом по боеприпасам, взрывчатке и взрывателям, был участником зимней войны с Финляндией, на которой потерял ухо: в ту суровую зиму обморожения косили бойцов не хуже вражеских пуль… 22 июня 1941 года отец встретил в Таллине, эвакуировался на санитарном транспорте «Балхаш» и был сброшен в воду с палубы разрывом бомбы: немецкие пикировщики не обращали внимания на выложенные на палубе полотнища с красными крестами. Отца подобрал «морской охотник» и пересадил на штабной корабль «Вирония», но тот на пути в Кронштадт затонул, подорвавшись на мине. До прихода тральщиков, спасших их спустя 7 часов, каким-то чудом продержались в воде менее сотни уцелевших из свыше двух тысяч раненых, больных и эвакуировавшихся военных, размещавшихся на борту. Всю блокаду отец провёл в осажденном Ленинграде. Сначала он занимался разминированием неразорвавшихся вражеских бомб и снарядов, а затем служил в воинской части, носившей (видимо, в целях сохранения военной тайны) мирное название – ПСМ-21 (Передвижные снаряжательные мастерские). В этой-то части, снабжавшей боеприпасами защитников города, и состоялась встреча несостоявшегося врача Машеньки с капитаном технической службы Николаем Анисимовым, за которого она вышла замуж. В декабре 1945 года родился я. Потом отца направили в г. Магдебург в Германии, где в 1948 году родилась моя сестра Татьяна. Затем отца перевели в Калининград и лишь в 1952 году мы вернулись в Ленинград. С двумя маленькими детьми учиться в медицинском институте было невозможно. Мама поступила в юридический техникум, где за два года университетские профессора прочитали ей и другим фронтовикам университетский курс. Так мама стала юристом и всю жизнь проработала в крупном промышленном объединении. Она часто говорила, что очень хотела стать врачом, и, видимо, эту нереализованную лично мечту воплотила во мне.

В школу я пошел в Калининграде в 1952 году. Помнится, что школа и дом, в котором жили семьи офицеров, были единственно уцелевшими зданиями на улице – все остальные лежали в руинах. В школу меня брать не хотели, так как к тому времени мне ещё не исполнилось семи лет. Но все мои друзья пошли в 1-й класс, и я так плакал, что меня пожалели и взяли: пусть, мол, походит пока. Через полгода мы вернулись в Ленинград и меня приняли в 334-ю мужскую школу, что на улице Ткачей за Невской Заставой. Жили мы на этой же улице в большом доме № 4, который все называли «железнодорожным», потому что в нем жили в основном семьи рабочих и служащих Пролетарского паровозоремонтного завода. На заводе до войны работали кузнецами мой дед по материнской линии Владимир Данилович и два его родных брата. Кузнецы имели броню от призыва, но три брата ушли добровольцами на фронт и погибли или пропали без вести. Дед Володя воевал в народном ополчении на Пулковских высотах. Пришедший в дом с фронта какой-то сослуживец деда сказал маме, что при нем деда ранило осколком, его повезли на телеге в тыл, и в неё попал снаряд. Это было в 1942 году. Бабушка (его жена) умерла еще до войны от рака. На Пролетарском заводе работала штамповщицей мамина тётя Нина. Ее муж также погиб в блокаду. Она жила с нами в одной квартире со своей дочкой Бертой. Ещё в квартире жила соседка тётя Маруся Ефимова с сыном Валей. Нужно ли говорить, что муж тёти Маруси тоже погиб на фронте? Валя был старше меня и научил играть в шахматы. Потом он окончил институт, стал радиоинженером и работал на оборонном заводе.

Почти все жильцы нашего дома жили в коммуналках. Во дворе были фонтан, карусели и «гигантские шаги». У мальчишек были свои правила: часто дрались, но упавшего никогда не били. Бывало, дрались улица на улицу, двор на двор. Помню дворничиху тётю Марусю и ее мужа дядю Мишу, который был управдомом, но носил на голове железнодорожную фуражку с молоточками. Тётя Маруся по вечерам ходила со свистком, загоняла всех детей по домам. В Новый год в фонтане ставили большую ёлку, которую украшали разноцветными электрическими фонариками, устраивали праздник и Дед Мороз (дядя Миша) раздавал всем детям подарки. Помню, что регулярно во дворе были субботники, когда все жители выходили с лопатами и граблями, приводили в порядок двор, сажали цветы на клумбах и деревья. Я сам посадил напротив нашего подъезда саженец клёна. Рядом с домом был большой пустырь, на котором мы играли в футбол. Были сараи, в которых кто-то держал кур. Помню, как однажды мы играли в футбол, а взрослый мужчина у сараев рубил головы курам, и убиенный петух без головы бежал по полю.

Когда мне было лет десять, мама купила мне «бобриковое» пальто. В те времена народ в нашем доме жил весьма скудно, все стеснялись ходить в хорошей одежде, чтобы не выделяться на общем фоне. Я специально упал с карусели в лужу, будто бы сорвался – пальто сразу стало не новым. Даже в институт я поступал в отцовском пиджаке и ботинках и, кажется, даже в отцовских брюках, поскольку вырос за лето из своих: сохранилась такая фотография.

В 1955 году отца направили служить в Дальневосточный военный округ. Мы сели в поезд и девять суток ехали через всю страну в Хабаровск. Это было грандиозное путешествие, мы видели границу между Европой и Азией, затем бескрайнюю Сибирь. Запомнилась остановка на какой-то станции у Байкала, где все пассажиры с бидонами или бутылками бросились набирать кристально чистую воду. Папа купил у рыбаков копченого омуля. Сначала отец служил в части, которая располагалась в нескольких километрах от Хабаровска, в поселке Красная Речка. Там река Уссури впадала в Амур, и во время наводнения, которое летом обычно заливало улицы поселка, местные жители прямо с лодки острогой били усатых сомов.

На Красной Речке семьи офицеров жили в двухэтажных деревянных бараках. Я учился в 4-м классе. Помню, как учительница Ольга Гавриловна читала нам газету «Правда», где был напечатан доклад Н. С. Хрущёва на XX съезде партии. Понять нам, по малолетству, происходящее в стране было не дано, но запомнилось взволнованное лицо учительницы и её срывающийся голос. Через год отца перевели в Хабаровск, и он служил в штабе округа. Он часто ездил в командировки, говорил, что с инспекцией военных баз и частей. Много позже он рассказал, что часто его посылали разминировать японские боеприпасы, оставшиеся с войны во многих местах – от Курил до Камчатки. Людей с фронтовым опытом, да еще специалистов по взрывателям и боеприпасам, было немного.

В Хабаровске мы сначала жили в коммунальной квартире на улице Серышева, а затем переехали в квартиру в доме по улице Калинина, примыкавшему к дому, называвшемуся «генералкой», наверное, потому что в нем жили семьи генералов и офицеров, служивших в штабе Дальневосточного военного округа. От дома было недалеко до парка на берегу Амура. Любимым занятием было гонять во дворе в футбол. Запомнилось, что команда «нашего двора» даже участвовала в районных и городских соревнованиях по футболу среди мальчишек, и в какой-то год мы заняли 2-е или 3-е место в городе. А один парень из нашей команды стал потом известным в городе футболистом и хоккеистом, играл за команду мастеров СКА по хоккею с мячом.

В школе я учился хорошо. Заданное на дом занимало у меня немного времени, так как легко запоминал всё, что говорилось на уроках. С пацанами мы ходили на берег Амура ловить бычков. На берегу Амура военные строители к 100-летию города, основанного в 1858 году, построили замечательный стадион. Улица Серышева вела прямо к одному из входов на стадион, и с неё вниз к реке спускалась длиннющая лестница. Во время праздничных салютов солдаты, которые пускали салют из ракет, располагались на самой верхней площадке этой лестницы. Ракеты доставали из коробок или мешков, и мы клянчили у солдат невыпущенные ракеты. Особенно ценились ракеты с парашютами, которые долго светили. Как-то с соседским мальчишкой мы спустили кота с балкона, привязав его к парашюту.

В медицинском училище

В 1959 году, когда я учился в 7-м классе, объявили, что в школах вводят 11-летнее обучение. Мне почему-то пришла в голову мысль поступить в фельдшерское училище, чтобы за те же четыре года уже иметь специальность. Несмотря на то, что мне не было ещё 14 лет, я сам принял решение и поехал сдавать документы в Хабаровское медицинское училище, которое находилось не слишком далеко от нас на Казачьей горе. Принимавшая документы женщина спросила меня, зачем я иду в училище: «Ты же из хорошей семьи, пойдешь после школы в институт. А здесь готовят фельдшеров, которые будут работать в таёжных здравпунктах». Математичка из моей школы приходила к родителям, чтобы уговорить их не отдавать меня в медучилище, чтобы «не загубить» во мне будущего математика (я у неё бы на хорошем счету и даже раз участвовал в краевой олимпиаде). В 1960 году беззаветный борец за мир Никита Сергеевич Хрущёв «сократил» на миллион с лишним численность армии, отца демобилизовали, и мы вернулись в Ленинград. Здесь не было фельдшерских училищ, а в медицинских училищах готовили только медсестёр и фельдшеров-лаборантов. Где-то брали только девочек, где-то не хотели засчитывать один год, который я уже отучился в Хабаровске. Приняли во 2-е Ленинградское медицинское училище, находившееся при больнице им. Карла Маркса у моста Свободы (ныне Сампсониевский), по диагонали через Неву от Нахимовского училища и революционного крейсера «Аврора». Сейчас на этом месте большой жилой дом с башенкой и шпилем наверху. В училище были хорошие преподаватели, многие из них преподавали в I Ленинградском медицинском институте им. акад. И. П. Павлова, базой которого была больница, или в расположенной рядом Военно-медицинской академии. У училища была своя история: до революции в нем располагалась Георгиевская община, бывшая старейшим в России учебным заведением, готовившим сестёр милосердия. В феврале 2011 года меня пригласили на празднование 140-летия 2-го ЛМУ и даже вручили почетный диплом.

Когда наша семья вернулась в Ленинград, в ней было уже трое детей: брат Дмитрий родился в 1957 году в Хабаровске. Я пришел в свой двор, ребята меня сразу узнали и приняли. Они пригласили меня на вечер в 334-ю школу, в которой я учился до отъезда в Хабаровск. Я надел свою единственную нарядную вещь – ярко-зеленый китайский свитер. С друзьями мы вошли в актовый зал – начинались танцы. Но меня сразу прихватили дружинники, привели к завучу: «Стилягу поймали!» На мои объяснения, что в Хабаровске все так ходят, было веско сказано – тут не Хабаровск, а Ленинград, надо одеваться подобающим образом. Я был очень удивлён, так как в Хабаровске каждый второй носил китайские свитера. Других просто не было.

В училище я быстро подружился с ребятами, которых было всего семеро на 120 учащихся на курсе девочек. Ближайшими друзьями были Валерий Яценко, Андрей Егормин, Евгений Струнов, Вячеслав Киселев (эти двое учились в другой группе). У Андрея отец был полковником медицинской службы. Они жили на Таврической улице в коммуналке, в комнате больше 40 квадратных метров с высоким потолком. Мы любили там бывать. В квартире было много книг, сохранилась старинная мебель и атмосфера интеллигентного дома.

В училище я учился с удовольствием, мечтал стать хирургом. С Валерой Яценко, который тоже мечтал стать хирургом и стал им, мы дежурили по ночам в хирургическом отделении больницы, осваивая профессию. Помню, что преподавательница хирургии говорила нам, что, если мы хотим быть хирургами, нужно учиться вязать швы левой и правой рукой и вообще развивать левую руку. Она посоветовала для этого научиться играть в пинг-понг левой рукой, что я до сих пор умею. Из училищных лет мало что запомнилось. Помнится день, когда полетел в космос Юрий Гагарин, – мы в белых халатах вышли ликовать на улицу. Помнится, как проходили акушерскую практику в роддоме им. Снегирева (Снегирёвке) и как впервые принимал роды – было мне тогда 15 лет… Запомнилось, что Андрей Егормин называл меня «Будак», что означало «будущий академик», но мне было немного обидно. Учили нас очень хорошо, халтурить в учебе было невозможно. Нас научили правильно складывать халаты, делать инъекции, ставить клизмы, делать перевязки и в итоге хорошо натренировали нас в уходе за больными. На 3-м курсе училища я понял, что знаний для поступления в институт маловато, надо подтягивать физику и химию. Поэтому я поступил еще в вечернюю школу – школу рабочей молодежи, как её тогда называли. После занятий в училище я ехал на трамвае через весь город домой на улицу Ткачей, а затем бежал в ШРМ № 4, которая была на проспекте Дудко рядом с проходной Пролетарского завода.

После 2-го курса медицинского училища я поехал на каникулы в Курск со своим двоюродным братом Сашей Бажутиным, который тогда учился в Ленинграде в «Корабелке» – знаменитом Корабле-строительном институте. В Курске жили его родители. Мы пошли в городской парк гулять и были при модных тогда галстуках-шнурках. И нас там «замели» дружинники с тем же обвинением в стиляжничестве! И то, что мы из Ленинграда, и даже на значке, через который продевались ужасно модные шнурки, был изображен кораблик со шпиля Адмиралтейства, не успокоило дружинников. «А еще студенты, комсомольцы – и такие стиляги!» – клеймили нас курские блюстители идеологической чистоты.

Поступление в институт

Училище я окончил с красным дипломом, то есть с отличием, что давало право сразу, без трёхлетней отработки, поступать в институт. Шёл 1962 год. Я успешно, на пятерки, сдал все вступительные экзамены в I Ленинградский медицинский институт им. акад. И. П. Павлова (I ЛМИ), где в предвоенный год училась моя мама. Даже сочинение написал на пять. Темой я взял «Почему я выбираю профессию врача». Нужно сказать, что как раз незадолго до вступительных экзаменов у нас в училище была государственная практика, которую я проходил в медсанчасти завода «Большевик». Заведовал отделением известный в городе хирург Брейдо. Он иногда брал меня на операции в качестве не медсестры, а ассистента – стоять «на крючках» – и объяснял мне ход некоторых операций. И вот как-то я ассистировал Брейдо в операции аппендэктомии у очень симпатичной девушки, которую я же готовил к операции. Короче, когда я пришел писать сочинение в мединститут, то первым человеком, с которым я столкнулся в вестибюле 7-й аудитории, была эта девушка, которая тут же сбежала от меня. Так я и не знаю, поступила ли она. Но у меня не было сомнений в выборе темы сочинения, которое я начал с описания этой истории. Наверное, проверявшие мои каракули преподаватели проявили снисхождение к возможным ошибкам – уж больно красивую историю я им описал.

Мои друзья по училищу не могли поступать в институт сразу после окончания медучилища – нужно было отработать по распределению три года, и им пришлось отслужить в армии. Валерий поступил в медицинский институт, когда служил последний год в Чите. Остальные уже после армии поступили на дефектологический факультет Педагогического института им. Герцена в Ленинграде. Андрей Егормин освоил массаж, работает и преподает в интернате для слабовидящих детей. Валерий Яценко стал хорошим хирургом-травматологом, заведовал отделением в больнице в Сестрорецке, задумывался о диссертации. Его пригласили в Институт травматологии им. Вредена, откуда его направили на два года поработать в госпитале в Йемене, где он заведовал травматологическим отделением. В компартии Йемена были кланы, которые воевали между собой. За три месяца до отъезда Валеру убили во время подводной охоты. Говорили, что это в «благодарность» за то, что он слишком удачно прооперировал кого-то из враждующего клана…

Экзамен по химии сдавали в длинном, как коридор, зале, где по одну сторону сидели преподаватели, по другую – поступавшие. Среди экзаменаторов была очень хорошенькая молоденькая преподавательница. Один из абитуриентов не мог взора отвести от её замечательных коленок, заставляя её очень нервничать. Потом она его вызвала, отнеслась снисходительно, поставила тройку. Я сдавал экзамен тоже ей и получил пятерку. Вместе со мной сдавал экзамен какой-то абитуриент и довольно сильно «плавал». Профессор Максимук, принимавший экзамены, уже собирался поставить ему «неуд», когда парень, которому кто-то рассказал, что тот очень любит анекдоты, говорит: «Профессор, вы уже устали. Двойку вы мне успеете поставить. Хотите, я вам анекдот расскажу?» И рассказал несколько. Максимук, увидев на экзаменационном листе фотографию в военной форме, понял, что тот после армии, и спросил: «Тройки хватит?» Услышав утвердительный ответ, закончил: «Анекдоты ты рассказывать умеешь, а химию ты у меня выучишь». В свое время этот профессор был главным химиком Тихоокеанского флота. С ним была ещё такая история: когда после первого семестра мы сдавали химию, студент В. Богданов, отвечавший передо мной, очень «плавал» (вопрос был про окислы углерода). Профессор уже открыл зачётку, собираясь поставить «неуд», но, увидев на фотографии Володю в морской форме и выяснив, что тот служил на том же Тихоокеанском флоте, задал последний вопрос: «Ты хоть формулу газированной воды можешь написать?» Богданов растерянно уточнил: «Вам с сиропом или без?» Ответ был оценен на пятёрку…

Физика была для меня последним экзаменом. Когда я пришел на экзамен, то ещё не знал отметку за сочинение. Вытянул билет, в котором был вопрос – почему луч света в призме отклоняется к основанию. Помню, что изложил какие-то свои рассуждения, на что преподаватель (университетский) рассмеялся и сказал: «Вы поступили в институт».

В вестибюле института вывесили списки зачисленных на 1-й курс. Посмотрел списки на букву «А» – своей фамилии не нашел. Расстроился. Оказалось, что сначала в списках шли «стажники», потом школьники после 10-го класса, только потом те, кто после училища. Далее висели списки по группам. Стали знакомиться, записывать домашние телефоны (у кого были), и Олег Пайкин сказал: «А мой телефон не нужно записывать, его все и так запомнят: бутылка и пирожок (то есть В2–87–06, а именно: водка стоимостью 2 руб. 87 коп. и пирожок – 6 коп.).

Группа была очень интересная, но довольно «невезучая». Сергей Павлов – 34 года. До этого окончил Горный техникум, работал мастером на шахте, заработал бронхиальную астму. Решил стать врачом, чтобы лечить у шахтёров астму и силикоз. На 6-м курсе умер во время приступа астмы. Второй по возрасту была Ада Ворчакова – 32 года. Мы звали ее «мама Ада» – добрая, полная, отработала уже лет десять акушеркой. Олег Пайкин до медицинского института окончил Военный институт физкультуры. В 1961 году его демобилизовали в звании капитана. Он единственный из группы жил в отдельной квартире на улице Скороходова в доме № 18 с родителями и сестрой. У его отца, Залмана Пайкина, в прошлом полковника-танкиста, было огромное количество наград. Олег говорил, что он даже был представлен к Звезде Героя Советского Союза, так как его танковая часть прорывала блокаду Ленинграда, но был награжден одним из первых орденом Кутузова. Олег служил в авиационной дивизии, у него были первые спортивные разряды и звание кандидата в мастера по нескольким видам спорта. После демобилизации он пришел работать тренером в I Мединститут и затем решил стать спортивным врачом. Красавец чеченец Резван Ибрагимов поступил в институт, отслужив в воздушно-десантных войсках, был очень хорошим товарищем, мечтал стать хирургом и стал им. Работал хирургом в Грозненском госпитале и во время чеченской войны был убит снайпером вместе с операционной сестрой, когда они вышли на крыльцо покурить после операции. Резван оперировал всех – и русских, и чеченцев. Этого ему и не простили боевики, как об этом случае писала «Комсомольская правда». Володя Богданов, который уже упоминался, на каникулах после 1-го курса на Алтае заболел энцефалитом, отстал на год. Сейчас заведует отделением физиотерапии в 31-й городской больнице (Свердловке). Слава Зудин был из Ухты. В конце 3-го курса у него выявили туберкулёз, пришлось лечиться, и он отстал от нас на год. Стал хирургом. Наташа Забежинская, Элла Брускина и Людмила Антоневич были медсестрами со стажем. Голос Эллы был знаком каждому юному ленинградцу – она вела на ленинградском радио передачу «Пионерская зорька». Василий Кушпела, украинец, был военным фельдшером после училища на Украине; женатый, лет 28, очень солидный. Умер на 1-м курсе – у него была аневризма мозга. Ему на экзамене стало плохо, он сел рядом с девчонками на стул – и всё… Борис Друян – фельдшер из Риги, был старше меня года на три. Он был женат, с 1-го курса подрабатывал на кафедре анатомии лаборантом, со 2-го курса занялся наукой – ездил на Каменный остров в Институт онкологии, где вводил пилюли с канцерогеном крысам для индукции у них опухолей семенных пузырьков. Борис защитил кандидатскую диссертацию и ушел потом в практическую урологию, работал в Сестрорецкой больнице. В начале 70-х годов прошлого века уехал в Израиль, был военным врачом во время арабско-израильской «шестидневной» войны, затем перебрался в Германию, где стал одним из ведущих андрологов страны – лечил мужское бесплодие. К сожалению, неумолимое время (я пишу эти строки спустя 50 лет после поступления в I Мед) сократило практически до минимума список моей первой учебной группы.

Когда в декабре 1962 года мне исполнилось 17 лет, товарищи по группе подарили мне бутылку молока с надетой на нее соской. Они называли меня «пионерчиком». Конечно, я был много младше всех. Зато учился лучше и помогал, как мог, старшим товарищам.

Олег Пайкин и Резван Ибрагимов приобщили меня к спорту. Олег как-то объявил о создании в институте секции гандбола. В те годы на стоматологическом факультете училось много студентов из ГДР. В Германии гандбол был очень популярен, и немецкие студенты попросили организовать спортивную секцию. Пригласили хорошего тренера, рядом со зданием кафедры физической культуры оборудовали площадку и объявили запись в секцию. Резван играл в ручной мяч в армии и сразу записался сам и привел в секцию меня и Славу Зудина. Игра мне понравилась, занятия в секции были интересными и интенсивными. Институтская сборная команда, куда меня сравнительно быстро включили, успешно выступала в первенстве вузов Ленинграда и уже через год вошла в число лидеров, занимая на протяжении нескольких лет призовые места.

Благодаря регулярным тренировкам и участию в соревнованиях по гандоболу, я физически окреп и с удовольствием участвовал в многочисленных институтских кроссах, лыжных состязаниях. Среди сокурсников было довольно много спортсменов, имевших высокие спортивные разряды, – кандидатов и мастеров спорта, некоторые даже входили в сборные команды страны по разным видам спорта.

Во время зимних каникул после первой успешно сданной сессии я поехал в спортлагерь на Карельском перешейке, начальниками которого были О. Пайкин и В. Гуреев – член сборной страны по пятиборью. В лагере было человек 20 студентов 1-го и 2-го курсов, занимавшихся в разных спортивных секциях. Мы жили в двух снятых финских домиках на довольно крутом берегу заснеженного озера, спрятавшегося в прекрасных сосновых лесах Карелии. Каждое утро мы начинали с умывания по пояс в незамерзающем ключе. После завтрака становились на лыжи и под руководством Олега пробегали 15–20 км по лесам. После обеда катались на лыжах с горок и даже прыгали с небольшого трамплина, который сами и оборудовали. После ужина пели песни под гитару, танцевали под музыку, которую ловили по приемнику «Спидола». Каникулы пролетели стремительно…

Первая целина

Вскоре после начала весеннего семестра 1963 года нам объявили, что формируется студенческий строительный отряд, который будет строить птицефабрику в совхозе «Ленинградский» Ленин-градского района Кокчетавской области в Казахстане. Тех, кто поедет на целину, не пошлют в сентябре «на картошку» – в пригородный совхоз убирать урожай. Конечно же, целина манила романтикой и новым невиданным делом – до этого на целину студенты ездили лишь убирать урожай. Записывали студентов 1-го и 2-го курсов. Из нашей учебной группы записались в стройотряд Люся Антоневич и я. Незадолго до отъезда прислали разнарядку еще на один отряд. Но добровольцев уже почти не осталось – все, кто хотел, уже записались. И тогда комитет комсомола и деканат стали насильно «загонять» в отряд, кого стращая карами, кого уговаривали, давя на комсомольскую сознательность. Сборы были недолгими.

Провожать меня пришли мама с папой. Я ужасно стеснялся – мол, не маленький, было мне уже целых 17 лет! Люську Антоневич провожал какой-то парень, с которым она долго целовалась перед отходом поезда. Ехали трое суток в плацкартных вагонах в три полки, с песнями под гитару и баян, на котором виртуозно играл Игорь Прокопец. В нашем эшелоне ехали два отряда I ЛМИ по 50–60 человек, занимавшие два вагона, остальные вагоны длиннющего состава занимали отряды, которые были сформированы в ЛЭТИ – Ленинградском электротехническом институте им. В. И. Ульянова (Ленина). ЛЭТИ был нашим соседом – он располагался напротив нашего института через речку Карповку за Ботаническим садом. На второй день пути к нам в отряд пришло «начальство» – районный штаб. Комиссар районного отряда Геннадий Медведев обратился к медикам с неожиданным вопросом – есть ли среди бойцов отряда окончившие медицинское училище и имеющие диплом фельдшера или медсестры. Поскольку опыта поездок на целину ни у кого еще не было, в процессе подготовки забыли, что ни в одном из отрядов не было врачей. Выяснилось это только в поезде. В двух отрядах I ЛМИ нашлись пять девушек и один юноша (это был я) с дипломами медсестёр. Добровольно никто не хотел ехать с чужим институтом. Девушки стали тянуть жребий, так как меня сразу оставили в своём отряде. Нечего парней отдавать, когда девиц избыток. Короткую спичку вытянула Алла Дворкина, которая стала врачом первого отряда; не помню, кто был во втором. Люська Антоневич со слезами вернулась из вагона, где ехал отряд ЛЭТИ, который достался ей и с которым она пошла знакомиться. «Вовка, они все такие противные», – канючила Люська, еще не зная, что вытянула она не просто жребий, а судьбу: после целины она вышла замуж за лэтишника Германа Коропальцева.

Наконец, поезд остановился в степи у какой-то будки, на которой было написано «Станция Даут». Эшелон разгрузился прямо в степи. Нас ждали грузовики, мы сели на лавки в открытых кузовах и разъехались в разные стороны. 1-й студенческий строительный отряд I ЛМИ привезли в совхоз «Ленинградский». Поселили нас в каком-то глинобитном сарае, где прямо на земляном полу стояли койки, заправленные по-солдатски. Командиром отряда был второкурсник Иван Савченко. Нас всех разделили на бригады. Началась работа. Сначала вручную рыли траншеи под фундаменты, потом заливали бетоном, который делали на небольших растворомешалках. Их мы таскали вдоль траншей и прямо из них раствор заливали в траншеи, накинув слой камней. Затем сделали цоколь и стали выкладывать стены из дикого камня, который привозили на самосвалах за 15–20 км из каменоломен. Никто не умел обращаться с камнем. Приехал районный мастер – старшекурсник ЛИСИ (Ленинградского инженерно-строительного института) – и показал, как нужно подбирать камень, чтобы стены были более-менее ровными и не разваливались. Мы быстро осваивали премудрости профессии каменщика и уже недели через две-три выкладывали по одному кубометру кладки. Приехал мастер, похвалил нас, прочел лекцию по технике безопасности и даже вручил удостоверения каменщиков 2-го разряда. Удивительно, но оно сохранилось у меня до сих пор!

Недалеко от нашего объекта что-то строила бригада «шабашников» из Армении. Армяне – замечательные мастера-каменщики. Их бригадир как-то окликнул нас:

– Эй, студенты! Хотите, научу, как работать с камнем?

Мы подошли.

– Ставим по отвесу деревянный щит, укрепляем его распорками – из ровного камня складываем наружную часть стены, – объяснял бригадир, – а к щиту кидаем весь плохой камень и побольше раствора. Не забывайте про перевязку, чтобы стена не развалилась, – вот и вся мудрость! И создайте звенья – не работайте каждый сам по себе.

– Смотрите! – пожилой мастер подошёл к стене: два помощника клали камень, причем один подбирал камни и укладывал его в лицевую сторону, другой – бросал камень к щиту, два других молодых парня непрерывно подтаскивали раствор и набрасывали его на стену. Мастер с сигаретой в одной руке другой рукой в рукавице ровнял немного вылезшие камни, рейкой измерял её толщину от щита, и – чудо! – стена росла просто на глазах.

Урок был усвоен – мы быстро сколотили щиты и стали выкладывать не по одному кубометру кладки в день, а по три-четыре! Работали мы много, но и отдыхали. Играли в футбол, волейбол, настольный теннис. Помню, мои однокурсники Сергей Кетлинский (член-корреспондент РАМН и заместитель директора по науке одного из известных в городе НИИ) и Аркадий Каганский (ныне районный онколог) решили играть на интерес: проигравший должен быть немедленно наголо острижен. У Сергея был высокий 1-й спортивный разряд по настольному теннису, Аркаша был просто любителем, но оказал ему упорнейшее сопротивление. Долгое время решающая партия шла «очко в очко», и судьба знаменитой седой прядки на лбу Кетлинского была под большой угрозой. Все-таки победил Сергей. Аркадия тут же постригли машинкой под ноль.

Вечерами часто пели под баян. Игорь Прокопец замечательно пел и играл. Пели всё подряд – в основном народные песни и романсы, которые многие хорошо знали. Однажды вечером в отряд приехали геологи – попросились на ночлег. Они искали в степи воду, бурили скважины по всей округе. Геологи ошеломили нас песнями под гитару, которых мы раньше не слышали:

На тундре у нас ледоход-ледолом,

по мерзлой земле мы идем за теплом.

За белым металлом, за синим углем,

За синим углем, не за длинным рублем…

Потрясла «Бригантина»:

Надоело говорить и спорить

И любить усталые глаза.

В флибустьерском дальнем синем море

Бригантина поднимала паруса…

Когда запели «Над Петроградской твоей стороной вьется вечерний снежок…», вспомнился далекий Ленинград, сладко защемило сердце и захотелось домой. От геологов мы впервые услышали имена Городницкого, Кукина, Кима, Высоцкого и других, на долгие годы ставших нашими кумирами. Мы тут же записали тексты потрясших нас песен. И уже никто не пел песни «радио и кино», как мы их называли. А появившуюся в тот год популярную комсомольскую песню с правильными словами: «У студентов есть своя планета. Это, это – целина!» если и вспоминали, то неизменно ёрничая.

Удивительное дело, в нашем отряде никто не знал «самодеятельных» песен (потом их назвали бардовскими). Когда к нам привезли несколько человек из разогнанного за систематические нарушения «сухого закона» 2-го отряда I ЛМИ, они сказали, что у них в отряде эти песни хорошо знают и поют и даже сложили свои песни. Особенно популярна была песня о целине на мелодию «Ванинского порта». Слова написали мои однокурсники, среди которых был Валерий Окулов, с которым нас уже после окончания института на долгие годы связала совместная работа и крепкая дружба.

Вот эта замечательная песня.

Всё было бы просто втерпёж,

Когда б я не знал Казахстана,

Когда бы она – целина —

Была б нереальностью плана.

Но подали нам паровоз,

Партийные речи полились.

И было обидно до слёз,

Как мы добровольно садились.

Нам радость свою не сдержать —

В вагон бесплацкартный мы сели,

Как будто бы нас повезли

Всего на четыре недели.

Но нет, не пройдёт этот финт —

Три месяца будем трудиться,

А если который сбежит,

Придётся ему поплатиться.

Исключит его комсомол,

Исключат его с института,

Что легкой дорожкой пошёл,

Не выдержал трудностей тута.

Давайте ж трудиться, друзья,

Давайте спешить к коммунизму.

Физически просто нельзя

Всю жизнь проторчать в социализме.

Уборной обидел нас бог.

И вслед комбайнёры кричали —

Неужто подальше не мог,

И так весь комбайн… разобрали.

С работы идём не спеша,

В палатке и пыльно, и жарко,

На ужин всё та же лапша

С украинским матом кухарки.

Будь проклята ты, целина,

Занёс тебя чёрт на планету.

Сойдёшь поневоле с ума.

Отсюда возврата уж нету!

В один из последних дней нашего пребывания на целине кто-то неудачно упал и вывихнул руку в плечевом суставе. Бедолагу зачем-то положили на деревянный щит и понесли с объекта через весь поселок в расположение отряда. Собрался «консилиум». Советов было множество, но отрядный врач Алла Дворкина решительно пресекла дискуссии и сказала, что право решать, каким методом вправлять вывих, имеют только дипломированные специалисты, то есть она сама. Я заявил, что хотя не работал фельдшером после медучилища, но учился хорошо и помню, как надо вправлять вывих по Кохеру. Имя Кохера произвело впечатление на руководство отряда, и мы с Аллой сначала отрепетировали процедуру на добровольце, а затем я с первого раза успешно вправил плечо, заслужив от коллег, обступивших стол, на котором лежал пациент, возгласы одобрения, а от него самого достаточно крепкое словцо.

– Дай-ка я проверю, правильно ли вправлена рука, – подошел к столу кто-то из штаба, взял за руку несчастного, немного потянул и – о ужас! – вывихнул плечо снова, заслужив уже не одно крепкое слово из богатого лексикой родного языка. Пришлось вправлять руку снова, затем зафиксировать руку простыней и сделать инъекцию чего-то обезболивающего – наверное, пантопона.

И вот снова в степи стоит эшелон, к которому со всех сторон съезжаются в открытых грузовиках студенческие отряды. Загорелая, с выгоревшими светлыми волосами, с облупившимся носом, необыкновенно красивая Люська Антоневич чуть не сбивает меня с ног, обнимает и целует.

– Вовка, как я соскучилась!

Сзади стоит какой-то парниша и мрачно смотрит на эту сцену.

– Познакомься, Володя! Это – Герман. Герман – это Володя Анисимов, «пионерчик», я тебе о нем рассказывала, – знакомит Люся меня со своим будущим мужем, с которым мы на долгие годы стали добрыми друзьями. Собственно, с Германа Коропальцева у меня началась дружба с лэтишниками. Элла Брускина – ближайшая подруга Люси – вышла замуж за ближайшего друга Германа – Григория Черницкого, через них мы познакомились с Володей Сивковым, удивительно музыкально одаренным парнем, игравшим на гитаре и трубе, прекрасно певшим и знавшим множество песен. Их друг Лёнечка Осиновский тоже прекрасно пел и играл на гитаре. С Володей они состояли в хоре ЛЭТИ, слава которого гремела в Ленинграде.

Целина-1964

Чем занять лето после 2-го курса, у меня раздумий не было: конечно, ехать на целину. В комитете комсомола, где шла запись в ССО (студенческие строительные отряды), висело объявление: в ССО других вузов города требуются отрядные врачи, годятся студенты младших курсов, имеющие дипломы медсестры или фельдшера. Когда я подал заявление, то в анкете указал, что имею среднее медицинское образование. Мне предложили поехать отрядным врачом с каким-либо отрядом Ленинградского политехнического института им. М. И. Калинина. Я приехал в комитет комсомола Политеха, нашел штаб ССО, где меня познакомили с командиром ССО физико-механического факультета ЛПИ. Так я во второй раз поехал на целину, но на этот раз не со своим институтом.

В поезде познакомился с новыми товарищами. Хорошо пели, но песни были другие, которых не пели мои друзья-медики и лэтишники. Привезли нас в голую степь, где стояло несколько больших, на 20 человек, палаток, которые успели установить приехавшие несколькими днями раньше квартирьеры. Где-то в километре от нашего палаточного лагеря виднелся казахский поселок. Было жарко. Первоочередной моей задачей было обеспечить отряд питьевой водой. Местный бригадир-казах подвел меня к трактористу, к колесной «Беларуси» которого была прицеплена цистерна с насосом.

– Вот, доктор, поезжай с Мишей в посёлок, там колодец хороший, наберешь воды.

Подъезжая к колодцу, я стал свидетелем потрясшей мое медицинское сердце картины: на телеге, запряженной неопрятной лошадкой, к колодцу лихо подкатил казах в лохматой шапке, снял с телеги ведро, сбил со дна комок грязи или навоза, привязал к ручке навозную веревку и забросил ведро в колодец. Набрав воды, он отпил из ведра, отвязал веревку, остальное вылил в какой-то жбан и лихо укатил, разогнав стадо гусей.

– Миша, – обратился я к трактористу, – здесь мы воду брать не будем. Нет ли поблизости другого колодца?

Миша сказал, что в трёх километрах за прудом находится пионерский лагерь, где есть чистый колодец. Приехали в лагерь. Начальник лагеря объяснил мне, что дебет колодца невелик и воды едва хватает для нужд пионерлагеря. Видя мое разочарование, он рассказал, что есть недалеко старый заброшенный колодец, в нем была хорошая вода, но его нужно почистить. Колодец был с крышкой и воротом, но бревенчатые стены его были темны и склизки. Миша откачал насосом всю воду из колодца, я спустился в него на старой цепи, выгреб со дна весь мусор и скопившуюся грязь, которую в ведрах вытаскивал наверх Миша. Дно мы засыпали чистым песком, благо его было много поблизости, навесил на крышку замок, который одолжил мне начальник лагеря, и запер его на ключ. Он разрешил нам набрать немного воды из действующего колодца. Вечером мы с Мишей снова поехали в пионерлагерь, открыли колодец, который уже заполнился водой, откачали всю воду, я бросил на дно горсть таблеток с дезинфицирующим составом для питьевой воды, которыми нас снабдили еще в Ленинграде. Наутро воду уже можно было пить. Я передал ключ от колодца Мише, и он снабжал нас отличной питьевой водой – ни одного случая гепатита или кишечной инфекции в отряде не было.

Строили мы рядом с казахским поселком ферму – два коровника из бутового камня. Политехи не имели опыта работы с камнем, который я приобрел на своей первой целине. «Давайте сделаем щиты для кладки, нас армяне научили», – сказал я командиру и мастеру отряда. «Мы это обсудим на заседании штаба», – сказали мне, но на заседание не пригласили. По правилам ССО врач был членом штаба, куда входили также командир, комиссар, мастер и завхоз. Но мне объяснили, что все члены штаба являются членами КПСС, и они представляют собой партячейку, и заседания штаба – это заседания партячейки, куда не членов партии могут приглашать лишь при особой надобности. Я удивился, но не стал спорить: «В каждой избушке – свои погремушки». У меня была своя небольшая «медицинская» палатка, где я оказывал помощь нуждавшимся в ней товарищам по отряду. Отрядный врач мог не работать в бригадах на строительстве, как и бывало во многих отрядах. Однако мне сидение без дела, поскольку собственно медицинской работы было немного, не нравилось, и я работал в одной из бригад наравне со всеми. Решение штаба было такое: сделаешь один щит, тогда посмотрим, как пойдет с ним у тебя работа. На следующий день, когда наша бригада, используя два щита, существенно перевыполнила норму по кубатуре кладки, партячейка одобрила мою инициативу. Уже из других бригад приходили «перенимать передовой опыт», в который раз свидетельствуя о направляющей и руководящей роли партии в строительстве светлого будущего для казахских коров.

Нужно сказать, что мое решение проблемы с питьевой водой было довольно удачным. В отряде никто не болел, чего нельзя было сказать о жителях казахского поселка. В течение месяца, который мы провели, строя коровники в этом месте, несколько раз за мной приезжали из деревни, чтобы я осмотрел заболевших детей, взрослых и стариков. Обычно это были кишечные инфекции, простуды, пневмонии, отиты. Я оказывал помощь, назначал лечение, давал лекарства из своих запасов, направлял, когда требовалось, больных в районную больницу. После визита каждый раз хозяин дома предлагал рюмку водки или кумыса. Отказаться было нельзя – обидишь. Водки я не пил и даже к тому времени еще и не пробовал, да и не хотелось – жара стояла страшная. А кумыс был холодным, его доставали из-под пола, наливали в большую пиалу. Я быстро привык к этому замечательному и несколько хмельному (как пиво) напитку из кобыльего молока и с удовольствием его пил.

Однажды завхоз отряда разбитной парень Витька Ицкович сказал мне, что приглашает меня и ещё нескольких его друзей на «пикничок». Мы сели в штабного «козлика», за рулем которого был сам зав-хоз, проехали плотину у пруда за казахским поселком, проехали пионерский лагерь и остановились у нескольких чахлых кустов, громко называемых рощей. Расстелили на пожухлой травке солдатское одеяло, открыли консервные банки с килькой и сайрой, нарезали огурцы и хлеб, Витька торжественно извлек из огромного портфеля две бутылки сухого белого вина «Бiле мiцне». Разлили по кружкам первую бутылку, выпили, закусили. Когда Витя взялся за вторую, произошло непонятное: дно бутылки осталось на одеяле и все вино образовало небольшую лужицу, на которую мы с некоторым изумлением уставились. Первым не растерялся, конечно, завхоз: он схватил ложку и стал быстро набирать вино в свою кружку. Кто-то также ложкой стал быстро набирать вино и пить его, минуя стадию его сбора в кружку, что ускорило дело. Но ложки было всего две, и третий мой собутыльник припал к своему краю лужицы вина и стал по-собачьи лакать его. Не поверите, но на ворсистом одеяле даже мокрого пятна не осталось – так быстро и находчиво справились мои товарищи с возникшей проблемой.

Через несколько дней мы завершили строительство коровников, оставалось сделать стропила и крышу, и основная часть отряда должна была переехать в другое отделение того же совхоза. Мне нужно было отдать начальнику пионерлагеря ключи и замок от колодца. Мы поехали на «Беларуси» с прицепленной цистерной. Шел дождь. Дорога шла по импровизированной плотине, подпиравшей ручей, образовав довольно большой пруд, в котором мы даже иногда купались, несмотря на то, что из него пили коровы и лошади и он зеленел местами. Плотина была довольно высокой – метров 15–20. Неожиданно на середине пути через плотину передние малые колеса «Беларуси» соскользнули по раскисшей глине, и трактор стал медленно сползать под уклон на большие камни, лежавшие у основания плотины. «Прыгай, доктор!» – закричал Мишка, выключив зажигание и сиганув с трактора. Я последовал за ним, и освобожденный от седоков трактор вместе с цистерной перевернулся и рухнул к основанию плотины на камни. Мы взобрались на дорогу по скользкому глинистому телу плотины и пошли в свой палаточный лагерь, хохоча во все горло.

– Слушай, командир, – сказал Миша, когда мы предстали перед ним мокрые от дождя и заляпанные грязью, – доктор у вас счастливый – успел спрыгнуть с трактора, хоть и справа от меня сидел.

На следующий день мы переехали на другой объект километров за 30–40 от первого места. На этот раз никакого посёлка и водоёма рядом не было. На все четыре стороны до горизонта была ровная, как стол, степь. Мы поставили палатки и начали строить кошары для овец. Дело шло быстро, так как конструкция кошар была довольно проста: две параллельные стены высотой до полутора метров на низком цоколе с расстоянием метров 10–15 между ними образовывали П-образное строение. По центру каждой из трех сторон кошары ставились в ряд деревянные столбы, на стены клали лаги, к столбам и лагам крепили стропила и делали крытую шифером кровлю. На этих объектах «армянским» щитам просто цены не было. Наша бригада за день выкладывала по три-четыре кубометра кладки на брата, неизменно опережая в «социалистическом соревновании» другие бригады, о чем ежедневно можно было прочитать в «Боевом листке», аккуратно выпускавшемся комиссаром отряда.

Как-то мимо строящихся кошар – только стены были возведены – пастухи гнали стадо овец. Какой-то барашек легкомысленно отбился от стада и решил посмотреть, как идёт строительство его будущего дома. Это была его роковая ошибка. Витька Ицкович, убедившись, что пастух не заметил отсутствия любознательного барашка, взял кувалду и, когда несчастный зашел за стенку, скрывавшую его полностью, недолго думая ударил бедолагу в лоб. Тот, конечно, такого приёма не ожидал и – видимо, от огорчения – испустил дух, немного подрыгав ногами. Нечего и говорить, что на ужин у нас был роскошный плов вместо опостылевшей сиреневой «шрапнели» (перловки).

Строительство кошар быстро продвигалось. Рядом – примерно в метрах пятистах от них – стояли длиннющие стога с сеном. В один из вечеров мой товарищ по бригаде Александр Бегун таинственным голосом предложил мне и еще одному парню пройтись к стогам. Стояла роскошная южная ночь. Звезды были размером с блюдце, все созвездия были как на ладони. Я привез с собой атлас звездного неба и часто вечерами уходил в степь подальше от электрических огней. При свете луны, которая огромной красной дыней лежала на краю степи, я изучал по атласу звезды, отыскивая созвездия Ориона, Рыб, Кассиопеи, повторяя про себя волшебные названия звезд – Альдебаран, Бельтегейзе, Сириус, Вега, наслаждался видом Млечного Пути. Там, я точно знал, есть туманность Андромеды, где живут наши товарищи по разуму. Саша достал банку килек, хлеб и бутылку «Водкасы Москвасы» (водки «Московской»), разлил по кружкам. Так я первый раз выпил водки. Млечный Путь быстро расплылся, созвездия стали быстро смещаться по небесной сфере. Я проснулся утром от холода, лежа у подножия стога, прикрытый своим ватником и сеном. Рядом ворочались оба моих собутыльника. «Ну и мерзость эта казахская водка, – сказал Саша, демонстрируя отвращение к суррогату местного производства, – не то что наша, питерская!» Мы с ним легко согласились.

В середине августа ко мне, как и ко многим отрядным врачам, местные медики обратились с просьбой помочь в осмотрах детей перед школой. Меня поразило обилие детей с немецкими именами – Ганс, Фриц, даже Адольф – в поселках, где жили преимущественно переселенные с Волги немцы. Они сохранили не только свои имена, но и в значительной мере свою культуру. Приехав в немецкий поселок, мы всегда поражались чистоте, аккуратно побеленным и подвязанным деревьям, вымощенным кирпичом или камнем дорожкам от ворот к крыльцу. В домах у немцев на окнах висели занавески, стояли в горшках цветы, чистыми были туалеты. Как будто и жили они не в России почти четверть тысячелетия, привезенные еще Екатериной. Каким контрастом к ним выглядели русские и особенно казахские поселки…

Дело шло к отъезду – приближался сентябрь. Нам сказали, что студенты ленинградских вузов будут брошены на уборку урожая в пригородные совхозы, а нас обком комсомола просит продлить на весь сентябрь наше пребывание на целине. Кроме того, учить нас будет некому – преподаватели мобилизованы вместе со студентами, а «планета Целина» ждет наших трудовых подвигов. Все единодушно проголосовали за то, чтобы порадовать Родину новыми объектами, и приняли обязательство ударно построить еще третью кошару. В сентябре уже по ночам были заморозки, вода в умывальниках стала замерзать. Дежурные наливали по утрам в них подогретую воду. Нам привезли по второму одеялу, но многие спали одетыми – так было холодно. Тем не менее еще одну кошару мы построили. Накануне отъезда дирекция совхоза прислала нам двух баранов, два мешка муки, два ящика водки и двух женщин, которые приготовили нам настоящий бешбармак. До сих пор помню резко пахнущие куски жирной баранины, крупную плоскую лапшу и сивушный запах «водкасы».

Утром пришли грузовики. Мы вернулись в Ленинград. Перед отъездом состоялось заседание штаба отряда, куда впервые пригласили меня. Комиссар торжественно объявил, что как лучшего каменщика отряда меня партячейка представила к награждению Почетной грамотой ЦК ВЛКСМ. Комиссара представили к награждению медалью «За освоение целинных земель». Вообще-то, сказал мне комиссар, отряду обещали две медали, и единственным кандидатом на вторую медаль был я. Но потом почему-то дали только одну медаль. Конечно же, партячейка не могла отдать её студенту другого вуза, хоть и такому замечательному, как их доктор, поскольку медали учитывали в соцсоревновании между отрядами и факультетами славного Ленинградского политехнического института имени Всероссийского старосты М. И. Калинина. Грамота ЦК комсомола – гораздо более почетная награда, чем медаль, убеждал меня будущий медаленосец. Я не спорил: грамота так грамота, и на том спасибо. Отряд был славный, песни у политехов были хорошие – я целый блокнот исписал, водку они меня пить научили, много не болели, жили весело, работали хорошо. Лето прошло замечательно.

Глава 2. Введение во храм

Я знаю – всё предрешено.

И в будущем лишь то мы открываем,

Что о себе и мире мы не знаем,

Но было изначально нам дано…

День первый

Хорошо помню день, когда я впервые пришел в Институт онкологии. Поводом к посещению была заинтересовавшая меня статья «Факелы на пальцах» об эффекте Кирлиан в книжке, изданной «Комсомольской правдой» в научно-популярной серии «Эврика». Супруги Кирлиан обнаружили, что при воздействии полей сверхвысокой частоты биологические объекты излучают некие светящиеся поля, поддающиеся регистрации при фотографировании. При этом характер этого свечения, в том числе его цвет и интенсивность, зависели от функционального состояния того или иного органа или ткани. Особенно меня поразило, что свечение кожных покровов человека было различным в разных участках и распределялось по зонам Геда, а при заболеваниях существенно изменялось. Был я студентом 3-го курса, и мне пришло в голову, что этот метод должен быть эффективным для диагностики рака. Недолго думая я взял книжку со статьей, махнул рукой на лекции и поехал в Институт онкологии, благо располагался он тогда совсем недалеко от I Меда, на Каменном острове. Логично предположив, что с подобным предложением следует обратиться в лабораторию биофизики, я пришел к её заведующему – профессору Павлу Поликарповичу Дикуну, – справки я навёл в регистратуре института. Павел Поликарпович встретил меня хорошо, в свойственной ему манере терпеливо выслушал. Но когда я иссяк, сказал, что его лаборатория занимается выявлением канцерогенов в окружающей человека среде, и, если меня это заинтересует, он готов, несмотря на то, что я студент-медик, а не биофизик или хотя бы биолог, научить меня этому, поскольку проблема становится все более актуальной. Я вежливо поблагодарил, сказав, что меня все же интересует применение метода Кирлиан в онкологии. «Кажется, этой проблемой интересовался Николай Павлович Напалков», – задумчиво произнес Павел Поликарпович. Вот так я впервые услышал имя человека, встреча с которым круто изменила и определила всю мою последующую жизнь. «А в какой комнате его найти?» Павел Поликарпович объяснил, что лаборатория опухолевых штаммов, которой руководил Николай Павлович, уже переехала в одно из помещений комплекса новых зданий Института, построенных в поселке Песочный, под Ленин-градом. Чтобы туда попасть, нужно было доехать на трамвае до Финляндского вокзала, затем на электричке Выборгского направления – до платформы Песочная, а там пешком два километра до Института онкологии. Такое препятствие не казалось серьезным – ведь у меня была идея! Я немедленно отправился на ближайшую к Каменному острову станцию Ланская, доехал до Песочной и дошел до Института. Меня поразил огромный клинический корпус, выстроенный в сосновом лесу. В проходной мне сказали, что лаборатория Напалкова находится в здании вивария, – лабораторный корпус еще достраивался.

Нужно сказать, что Институт онкологии, основанный Н. Н. Петровым в 1927 году, первоначально располагался в одном из корпусов больницы Мечникова на Пискаревке, а затем уже получил комплекс зданий на 2-й Березовой аллее Каменного острова. В конце 1950-х годов было принято решение правительства о строительстве для Института новой клинической и экспериментальной базы. Институту предложили на выбор две площадки – одну на Поклонной горе, в конце проспекта Энгельса, что было в то время на самой северной окраине города. Другая площадка находилась еще севернее, в 25 километрах от города, в поселке Песочный, бывшей Графской, принадлежавшем когда-то могущественному фавориту Екатерины Великой графу Шувалову. Тогдашний директор Института, крупный онкогинеколог, действительный член АМН СССР Александр Иванович Серебров, выбрал местом строительства поселок Песочный. Как обещал в те времена Н. С. Хрущев, совсем скоро наступит коммунизм, в каждой семье будет автомобиль (а то и два), по генеральному плану развития города до Песочного проведут метро и до Института будет совсем рукой подать. Кроме того, при посещении ряда онкологических центров в США и странах Западной Европы А. И. Серебров имел возможность убедиться, насколько удобнее и комфортнее для больных располагать такие центры на природе, где свежий воздух и сама обстановка лечат. Злые языки утверждали, что основным аргументом в выборе площадки для строительства Института в Песочном была близость к Репино, где в академическом поселке была дача директора. Так ли это было на самом деле или нет, мы уже никогда не узнаем. Когда в 1975 году Центральный научно-исследовательский рентгенорадиологический институт переехал с улицы Рентгена на Петроградской стороне в пос. Песочный, став нашим соседом, появились планы строительства ещё каких-то трех институтов медицинского профиля, заговорили о создании в Песочном медицинского городка. Была и другая версия. В 60-е годы прошлого века началось строительство новых зданий для Университета и многих НИИ Ленинграда в пригородах. То ли в центре места не хватало, то ли это была злая воля тогдашнего всесильного хозяина города – первого секретаря горкома КПСС Григория Васильевича Романова, ненавидевшего питерскую интеллигенцию и старавшегося «убрать её подальше, с глаз долой». Впрочем, это уже другая история…

Итак, я впервые приехал в Институт онкологии. Обогнув клинический корпус, я увидел пруд, за ним большое четырехэтажное здание лабораторного корпуса, а слева от него – трехэтажный корпус вивария, на третьем этаже которого располагалась нужная мне лаборатория опухолевых штаммов. Была середина ноября 1964 года. Земля была укрыта рано выпавшим снегом, он лежал на ветках сосен, был солнечный день, и все казалось восхитительно прекрасным.

Кабинет заведующего лабораторией занимал угловую комнату и был залит солнцем. Вдоль стен и между окон стояли высокие светлые стеллажи с книгами и банками, в которых находились заспиртованные животные с опухолями или отдельные их органы, пораженные опухолевым процессом. Николай Павлович Напалков сидел за столом в старинном деревянном вращающемся кресле (как я потом узнал – ранее принадлежавшем самому Н. Н. Петрову). Он принял меня очень любезно: расспросил, где и как я учусь, где живу, кто мои родители, что я знаю об опухолях. Несколько озадачили меня его вопросы о моем возрасте и разрешат ли мне родители ездить в Песочный. Мне уже было почти 19 лет, позади было медицинское училище, я был студентом 3-го курса медицинского института, дважды побывавшим на целине в строительных отрядах, и я полагал себя весьма самостоятельным и взрослым человеком. Я уверенно ответил, что, конечно же, разрешат. Думаю, что вопрос Николая Павловича был продиктован моим исключительно юным видом. Тогда мы жили на улице Ткачей в Невском районе, метро в том районе ещё не было, и дорога от дома до Института занимала более двух часов в одном направлении. «Ну, ты все же заручись их согласием», – сказал Николай Павлович и перешел к вопросу о цели моего визита. Он действительно интересовался эффектом Кирлиан, даже приобрел установку, генерирующую поля СВЧ, дал мне прочесть фотокопии нескольких имевшихся у него публикаций супругов Кирлиан. Затем спросил, знаю ли я, что такое перевиваемые опухоли и что такое противоопухолевые препараты. Видимо, мои ответы были весьма неубедительными, и Николай Павлович дал мне книжку «Модели и методы экспериментальной онкологии»[8], в которой велел прочесть главу о методах испытаний противоопухолевой активности новых препаратов в опытах на животных. Ещё он сказал, что методом Кирлиан мы займемся позднее, а пока нужно срочно испытать на противоопухолевую активность новый препарат, синтезированный в Химико-фармацевтическом институте. Приехать он мне назначил через неделю, 30 ноября. Я не решился сказать, что в этот день у меня очень важное событие. Окрыленный, я поехал домой – ведь меня не выставили, а пригласили заняться наукой!

30 ноября 1964 года

Этот день я никогда не забуду по двум причинам. Во-первых, в этот день началась моя научная жизнь. Но началась она во второй половине дня. А с утра я был в Смольном, где состоялось торжественное мероприятие – награждение лучших бойцов студенческих строительных отрядов Почетными грамотами ЦК ВЛКСМ и правительственными наградами. Летом 1964 года я ездил отрядным врачом строительного отряда физико-механического факультета Ленинградского политехнического института на целину в Кокчетавскую область Казахстана. Штаб отряда признал меня лучшим каменщиком и представил к награждению Почетной грамотой ЦК ВЛКСМ. Сидим мы с друзьями в историческом зале Смольного, где была провозглашена Советская власть, слушаем речи партийных и комсомольских руководителей. Наконец, речи закончились и начали вызывать по списку награжденных грамотой ЦК комсомола. Мне ждать долго не пришлось – фамилия на «А» в начале списка. И вот мне уже пожимают руку и вручают под аплодисменты красивую грамоту. Очень гордый, я возвращаюсь на место и показываю её моим однокурсникам Сергею Кетлинскому и Жене Соболеву, которые ожидали, когда им вручат медали «За освоение целинных земель». Наверное, целых полчаса вручали грамоты, а затем начали вручать медали. Ждать до буквы «К» было еще долго, мы о чём-то трепались. Вдруг Сергей толкает меня в бок: «Тебя вызывают!» Из президиума по микрофону повторили: «Так есть здесь Анисимов Владимир из I ЛМИ им. Павлова?» – «Это тебя, иди», – повторил Сергей. Я, недоумевая, пошел по проходу к столу президиума, где мне вручили еще и медаль. Оказалось, что районный штаб представил меня к награждению медалью как лучшего в составе их районного ССО отрядного врача, поскольку у меня в отряде была самая низкая заболеваемость и не было ни одного случая гепатита, «косившего» целые отряды.

Переполненный впечатлениями и нащупывая (не потерял ли?) сквозь сумку коробочку с медалью, я приехал в Институт онкологии. Книгу, которую мне дал Николай Павлович, я прочёл и даже законспектировал. Ожидал, что он начнет меня экзаменовать. Однако Николай Павлович, осведомившись о том, посмотрел ли я книгу, достал из холодильника пузырек с каким-то белым порошком. Сказав, что это тот самый новый препарат, противоопухолевую активность которого нужно будет проверить, он направил меня к своей лаборантке Ларисе Зубовой: «Она покажет, как перевивать опухоль, следить за ее ростом и вводить препарат». Я пошел к Ларисе, которая поинтересовалась, умею ли я делать инъекции. Узнав, что я окончил медицинское училище, она сразу перешла к делу, и в течение двух-трех недель с ее помощью я начал свои первые опыты. Замечу, что участие в испытаниях противоопухолевой активности фармакологических препаратов – лучший способ освоить некоторые основные методы экспериментальной онкологии, в частности перевивку опухоли. При этом новичок учится правильно готовить растворы препаратов, вводить их животным, индивидуально метить животных, регистрировать размеры растущих опухолей, получает навыки статистической обработки полученных данных. Поскольку перевиваемые опухоли растут очень быстро, иногда удваиваясь в размерах за несколько дней, каждый опыт длится сравнительно недолго и радость получения первых результатов не откладывается на слишком большой срок. И сейчас, по прошествии почти пятидесяти лет, я с удовольствием поручаю впервые приходящим в лабораторию студентам начинать освоение нашей профессии опытами с перевиваемыми опухолями.

N-N’-малонил-1-бис-этиленимин

Именно так мудрено назывался впервые в жизни мной изученный препарат. Приезжать в Институт приходилось практически каждый день – ведь инъекции мышам нужно было делать строго по протоколу. Здесь не могло быть пропусков и выходных. Лаборатория располагалась в основном коридоре здания вивария, а помещения для лабораторных животных находились в его крыльях. Животных (мышей и крыс) привозили на машине из питомника «Рапполово» АМН СССР, расположенного в нескольких километрах от поселка Песочный. Никаких ограничений в числе заказываемых животных не было, и моя работа быстро продвигалась. Николай Павлович, встречая меня в коридоре лаборатории, спрашивал, как идут дела, на что я бодро отвечал, что идут хорошо.

В феврале 1965 года Николай Павлович предложил мне оформиться на полставки санитарки. Так появилась первая запись в моей трудовой книжке – санитар лаборатории опухолевых штаммов. Мог ли я тогда представить себе, что когда-нибудь стану заведующим этой лабораторией и буду сидеть в своем кабинете в кресле самого Н. Н. Петрова, перешедшего мне «по наследству» от Н. П. Напалкова?! А тогда в мои обязанности входило в основном мытье полов в лаборатории и отмывание от эмульсии старых рентгеновских пленок. Отмытые и высушенные пленки затем растворяли в ксилоле и добавляли в парафин, в который заливали после выдерживания в спиртах кусочки тканей и опухолей, взятых для исследования у животных. Затем залитые в парафин-целлоидин ткани резали на микротомах, срезы расправляли на предметном стекле, окрашивали специальными красителями, заливали канадским бальзамом и накрывали покровным стеклом. Получались гистологические препараты, которые затем изучали под микроскопом. Этим тонким и хитрым делом владели лаборанты-гистологи – они занимали большую комнату, находившуюся рядом с кабинетом Николая Павловича. Запомнились две из них – Наталья Алексеевна Кузьмина и Эсфирь Соломоновна Спунгина, которые научили меня некоторым секретам своей профессии, в совершенстве ими освоенной. Важными людьми были старшие лаборанты – Ольга Павловна Савельева, всю свою трудовую жизнь проработавшая в Институте, и Елена Ивановна Калинина, – тогда они только-только окончили биофак Университета и в моих глазах уже были совсем взрослыми. Держались со мной, студентом, строго, но благожелательно.

В штат лаборатории входили тогда несколько научных сотрудников – кандидат ветеринарных наук Анна Михайловна Дядькова, занимавшаяся вирусами опухолей у кур и ставшая доктором наук, профессором и заведующей лабораторией вирусологии; кандидаты наук Анна Фёдоровна Кондратьева, изучавшая последствия сочетанного действия канцерогенных факторов, и Вольф Натанович Шалумович, большой, шумный, с виду грозный, но на самом деле добрейшей души человек, потерявший на войне ногу. Он перед войной окончил Институт физкультуры им. Лесгафта и воевал в лыжном батальоне. В лаборатории он ведал цито– и морфометрией и работал на огромном, занимавшем почти всю довольно большую комнату, приборе МУФ-6 (микроскоп ультрафиолетовый), детище славного ЛОМО (Ленинградского оптико-механического объединения). Очень важной персоной был фотограф Борис Яковлевич Голант – безусловно, мастер своего дела. Он делал великолепные микрофотографии опухолей и различных тканей с гистологических препаратов.

В лаборатории были студенты разных вузов: еще до моего появления дипломную работу по трансплацентарному канцерогенезу выполняла студентка биофака ЛГУ Инна Васильева; слушатель 6-го курса Военно-медицинской академии им. С. М. Кирова Леонид Лещёв изучал влияние экстракта элеутерококка на развитие аденом гипофиза, индуцируемых синтетическим эстрогеном синэстролом. Он же в декабре 1964 года привел в лабораторию Алексея Лихачёва, ставшего одним из ближайших моих друзей на протяжении нескольких десятилетий. Алексей учился в ВМА на одном курсе с Лещёвым, но на 5-м курсе перевёлся в I ЛМИ. Ему было поручено исследовать влияние режимов заморозки опухолей на их последующий рост и метастазирование. Дело в том, что перевивка опухолей на животных – один из «базисных» методов экспериментальной онкологии – достаточно трудоёмкий процесс, который требует постоянного внимания к животным, чтобы не пропустить срока перевивки опухоли, когда она ещё не некротизировалась и животное не пало. Опухоль могла инфицироваться, могла не привиться. Но кусочки опухоли можно было взять у мыши или крысы, измельчить, поместить в стеклянную ампулу, добавить питательную среду и заморозить жидким азотом до –196°C на специальной установке. Запаянные ампулы хранили при низкой температуре в «опухолевом банке» – огромном ящике-термостате с толстыми стенками, который набивали раз в неделю привозимым «сухим льдом».

На втором этаже вивария располагалась лаборатория химических канцерогенных веществ, где работали мой друг Борис Друян, разрабатывая модель опухолей семенных пузырьков у крыс, Николай Николаевич Власов – патоморфолог и джазмен – он очень прилично играл на саксофоне, Марк Абрамович Забежинский – ходячая энциклопедия – не было вопроса, на который он не мог бы дать ответа, особенно если это касалось канцерогенеза, литературы, истории города или страны. Заведовал лабораторией доктор медицинских наук Геннадий Борисович Плисс, ученик Л. М. Шабада, крупный специалист по химическому канцерогенезу. В I Меде на кафедре патофизиологии на занятиях, посвященных онкологии, нужно было перевивать на крысах лимфосаркому Плисса. Я вызвался сделать перевивку, скромно сказав ассистенту Н. Н. Петрищеву, который вёл нашу группу, что умею это делать и даже знаком с человеком, давшим свое имя этой самой лимфосаркоме.

Вернемся к N-N’-малонил-1-бис-этиленимину. Пролетел год, действие препарата было изучено на нескольких штаммах перевиваемых опухолей у крыс и мышей, и в один прекрасный день Николай Павлович позвал меня, чтобы я показал ему результаты. Я начертил таблицы, графики, с волнением показал их своему руководителю. Препарат довольно сильно тормозил рост некоторых опухолей. «Пиши статью», – велел Николай Павлович. На мой ответ, что, мол, я не умею, он посоветовал посмотреть, как написаны аналогичные статьи в журнале «Вопросы онкологии». Через неделю или две статья, как я полагал, была готова. «Что это такое?» – спросил Николай Павлович, мельком взглянув на принесенные мной листки. «Не буду же я разбирать твои каракули. Печатай на машинке!» Старенькая лабораторная пишущая машинка «Ятрань» с графитовой лентой никак не поддавалась. Статью пришлось перепечатывать два или три раза, прежде чем Николай Павлович согласился взять её на проверку. В авторах рядом с его фамилией я решился поставить свою. Через неделю или две я получил от него текст, сплошь исчирканный и исписанный мелким аккуратным почерком зелеными чернилами. Мне показалось, что ни одного написанного мною слова в статье не осталось. Стыдно было очень, но самое главное было то, что свою фамилию Н. П. вычеркнул. «Ты хорошо поработал, и это твой материал», – сказал он в ответ на мои протесты. Это был урок на всю жизнь! Позднее Николай Павлович сформулировал нам, своим ученикам, «правила соавторства». В любой исследовательской работе есть несколько этапов: формулировка идеи, разработка подробного плана работы (как сделать?), собственно выполнение опыта, обсуждение результатов (что получилось?) и написание статьи. Право на соавторство дает участие в двух, лучше – в трех позициях. При участии в одной-двух позициях достаточно слов благодарности в конце статьи. Этого простого и понятного принципа, к сожалению, не знают или знают, но не придерживаются, многие руководители в научном сообществе, с чем мне, как и многим другим, приходилось многократно встречаться позднее.

Статью я перепечатывал еще пару раз, прежде чем она с визой Николая Павловича и сопроводительными документами была, наконец, отправлена в редакцию журнала «Вопросы онкологии». Как я радовался, когда во втором номере за 1967 год была опубликована моя первая научная статья [9]! Для студента, а я был тогда уже на 5-м курсе, это было совсем даже неплохо. И на пишущей машинке я уже печатал довольно бегло, хотя и двумя пальцами.

Лаборатория экспериментальных опухолей

В 1965 году наша лаборатория и лаборатория химических канцерогенных агентов начали переезд в новый корпус. Лаборатории экспериментальных опухолей отвели помещения в середине третьего этажа лабораторного корпуса. Соседями были лаборатория эндокринологии, с одной стороны, и лаборатория цитологии – с другой. Стали переезжать с Каменного острова и остальные лаборатории экспериментального сектора Института. Когда Институт онкологии находился на Каменном острове, в его состав входил отдел экспериментальной онкологии, которым руководил академик АМН СССР Леон Манусович Шабад. Затем Шабад был приглашен возглавить отдел канцерогенеза во вновь созданном в Москве Институте экспериментальной и клинической онкологии (ИЭКО). Заведовать отделом экспериментальной онкологии в Ленинградском институте онкологии был приглашен крупный фармаколог и токсиколог профессор Николай Васильевич Лазарев. Когда заканчивалось строительство нового здания в Песочном, было принято решение о расширении штатов Института. Были созданы новые лаборатории, которые возглавили тогда совсем ещё молодые научные сотрудники отдела – П. П. Дикун (лаборатория биофизики), Н. П. Напалков (лаборатория экспериментальных опухолей), В. М. Дильман (лаборатория эндокринологии), Г. Б. Плисс (лаборатория химических канцерогенных веществ), Т. А. Коростелёва (лаборатория иммунологии), М. П. Птохов (лаборатория цитологии), А. Н. Паршин (лаборатория биохимии), С. Ф. Серов (лаборатория патоморфологии), А. Л. Ремизов (лаборатория органического синтеза). Николай Васильевич Лазарев возглавил лабораторию фармакологии и токсикологии.

Лабораторию опухолевых штаммов переименовали в лабораторию экспериментальных опухолей, поскольку работа с перевиваемыми опухолевыми штаммами занимала весьма скромное место в проводившихся в ней исследованиях. Основным направлением было изучение закономерностей трансплацентарного канцерогенеза. Толчком к ним послужила нашумевшая в 1958 году история с талидомидом, таблетки которого, обладавшие снотворным эффектом, принимали в Германии беременные женщины. У этих женщин стали рождаться дети с различными уродствами. Разразился грандиозный скандал. Все бросились изучать тератогенность лекарственных препаратов. Однако еще более опасным представлялось развитие злокачественных новообразований у детей, матери которых во время беременности подвергались воздействию тех или иных химических веществ, включая лекарственные препараты. Лидерами в исследованиях по этой проблеме были лаборатории А. Друкрея в Германии, Дж. Райса в США и наша лаборатория, которую в 1964 году возглавил ученик академика АМН СССР Л. М. Шабада Николай Павлович Напалков. Им уже были начаты огромные по своим масштабам исследования канцерогенности тиреостатиков в ряду поколений. В одном из опытов крысы и их потомки получали препараты в течение 17 поколений!

Нужно сказать, что Николай Павлович Напалков сам был примером многогенерационного эффекта в медицине. Он родился 28 июля 1932 года в семье потомственных медиков, внесших существенный вклад в медицинскую науку и развитие отечественного здравоохранения. Его дед, профессор Николай Иванович Напалков (1867–1938), являлся одним из крупнейших российских хирургов. Отец – Павел Николаевич Напалков (1900–1988), заслуженный деятель науки РСФСР, профессор, в годы Великой Отечественной войны был главным хирургом 2-го Белорусского фронта. В годы войны родители Николая Павловича были в действующей армии, а он был эвакуирован из осаждённого Ленинграда. Но судьба так распорядилась, что он 11-летним мальчиком стал «сыном полка», вернее, медсанбата, с которым прошёл фронтовыми дорогами половину Европы, встретив День Победы на Эльбе. Окончив в 1956 году с отличием Ленинградский санитарно-гигиенический медицинский институт, Николай Павлович поступил в аспирантуру при НИИ онкологии АМН СССР, с которым связал в дальнейшем бо́льшую часть своей научной и общественной деятельности.

С переездом лаборатория стала насыщаться новым оборудованием, которое мы тогда во множестве получали. Мне это было не в тягость – сказывалась стройотрядная закалка. Мы перетаскивали бумаги, оборудование и препараты из здания вивария в свои пахнущие краской и новой мебелью «хоромы». Начали появляться и новые сотрудники. В 1966 году Николай Павлович пригласил из Института экспериментальной медицины АМН СССР старшим научным сотрудником ученика академика Н. Н. Аничкова патологоанатома Казимира Мариановича Пожарисского. Один из его предков был знаменитым русским патологоанатомом. Был также из ИЭМа приглашен ученик академика П. Г. Светлова – эмбриолог Валерий Анатольевич Александров. Они оба уже были кандидатами наук и как минимум на 7–10 лет старше меня. Алексей Лихачёв в 1966 году закончил I ЛМИ и поступил в ординатуру НИИ онкологии им. проф. Н. Н. Петрова, которую проходил в нашей лаборатории. В 1967 году поступил в аспирантуру Яков Шапошников, бывший совместным аспирантом Н. П. Напалкова и профессора С. А. Нейфаха, заведовавшего лабораторией биохимии в ИЭМе.

К. М. Пожарисский развернул грандиозные эксперименты по изучению морфогенеза экспериментального рака толстой кишки и морфогенеза опухолей центральной нервной системы, индуцируемых нитрозосоединениями. Рак толстой кишки индуцировали введениями 1,2-диметилгидразина, который был примесью при производстве 1,1-диметилгидразина, входившего в состав ракетного топлива. ДМГ синтезировали для нас в «закрытой» лаборатории известного института со смешным названием ГИПХ (Государственный институт прикладной химии). В. А. Александров размножал крыс и вводил им на разных сроках беременности самые разнообразные вещества и их сочетания, а пришедший в лабораторию в 1970 году канд. мед. наук В. И. Колодин занялся гистохимическим исследованием опухолей нервной системы и почек, которые развивались у крыс в этих опытах. А. Лихачёв также занялся трансплацентарным канцерогенезом, но на мышах. Мне же была уготована другая судьба.

Меня освободили от совместительства в должности санитара – в большом помещении нужен был постоянный работник, но предложили поработать сторожем вивария. Это была замечательная работа! Я мог спокойно готовиться к семинарам в кабинете заведующего виварием Виктора Егоровича Дергачева, включив роскошный по тем временам стереоприемник «Ригонда». И, конечно же, я мог беспрепятственно заниматься своими опытами. К тому же работники кухни вивария не забывали оставлять для дежурного кастрюлю с наваристым супом. В 40-литровых бидонах всегда была роскошная простокваша – в те времена в рацион животных ещё входило молоко. Его остатки рачительный Виктор Егорович превращал в простоквашу. В обязанности сторожа входил обход всех помещений вивария перед закрытием в 9 часов вечера. Нужно было проверить, выключен ли свет, закрыты ли водопроводные краны, двери комнат и клеток с животными. Последнее имело особую важность. Живший в виварии здоровенный кот Черныш отлавливал и поедал сбежавших из клеток мышей и крыс, что было, в общем-то, полезно. Однако если дверь в комнату была не закрыта, он мог лапой открыть клетку с ценнейшими подопытными животными, и тогда приходилось начинать всё сначала! Помню, как-то он сожрал целых десять мышей из моего опыта, и я гонялся за ним по виварию с палкой. Баба Катя, служившая в виварии еще при Шабаде, повесила на дверь комнаты с мышами, за которыми она ухаживала, плакат со стихами собственного сочинения: «Закрывай плотнее дверь – сбережёшь бесценный зверь!» И я следовал этим мудрым словам.

В лаборатории был небольшой конференц-зал, куда из кабинета Николая Павловича в виварий мы перенесли банки с опухолями животных, коллекцию которых начала собирать еще первая заведующая лабораторией опухолевых штаммов Нина Александровна Кроткина. Она была одним из первых экспериментаторов в онкологии и одной из самых преданных учениц Н. Н. Петрова. Родилась она в 1886 году в Симбирске в дворянской семье. Окончив в 1903 году гимназию, поступила в Симбирскую фельдшерскую школу. По окончании её (в 1908 году) училась в Женском медицинском институте в Петербурге (позже переименованном в I ЛМИ им. И. П. Павлова). Окончив институт с отличием, получила место ординатора на кафедре госпитальной хирургии профессора А. А. Кадьяна. Обладая значительным хирургическим опытом и блестящей оперативной техникой, с 1922 года начала сотрудничать с Н. Н. Петровым, избранным заведующим кафедрой после смерти Кадьяна. В полуподвальных помещениях его хирургической клиники Кроткина ставила первые опыты по индукции опухолей кожи у кроликов смазыванием каменноугольной смолой. В 1924 году ей была присвоена ученая степень доктора медицинских наук. Мне довелось лишь однажды лично встретиться с Ниной Александровной. Незадолго до кончины она пригласила сотрудников лаборатории приехать к ней домой на Большой проспект Петроградской стороны, чтобы взять нужные нам книги. Квартира была в доме, где размещался кинотеатр «Молния». Она сидела с отсутствующим взглядом на диване в своем домашнем кабинете. Над письменным столом висел большой, в полный рост, портрет Сталина, горячей почитательницей которого была Нина Александровна. Помню, как я принимал участие в ее похоронах и даже был на поминках. Участвовать в похоронах, отдать последнюю дань уважения ушедшему коллеге, «патриарху», хотя уже более полутора десятилетий не работавшему в Институте, да и чисто физически помочь немногочисленным родственникам Нины Александровны в такой момент, как и быть на поминках, меня и других своих молодых сотрудников обязал Николай Павлович. Ещё один его урок – урок отношения к учителям!

Через несколько дней после похорон мы тем же составом вновь поехали в квартиру, на этот раз разобрать книги по медицине, которые оказались ненужными ее наследникам. Тогда мне досталось толстенное издание Стенографического отчета сессии ВАСХНИЛ, на котором Трофим Денисович Лысенко со товарищи громил советскую генетику. Я был потрясен, прочитав эту книгу запоем, – ничего подобного я до сих пор не знал. В Институте, на 1-м курсе, вероятно, навсегда испуганный той сессией профессор кафедры биологии Литвер бубнил нам о вейсманистах-морганистах и клеймил генетику, а доцент С. С. Скворцов, знавший её, одно время был лишён из-за этого работы, продолжал находиться в опале и не имел права делиться с нами своими знаниями. Всего этого я тогда, конечно, не знал, да и узнать было негде.

Но про самоотверженный поступок первой заведующей лабораторией опухолевых штаммов нужно знать всем, и не только онкологам: Нина Александровна Кроткина всю блокаду провела в Ленин-граде, работала хирургом в госпитале, одновременно продолжая научно-исследовательскую работу по онкологии. В самый тяжелый период блокады она сохранила ценнейших мышей с опухолями, делясь с ними крохами от своего блокадного пайка[10]. Это настоящий научный подвиг, который не может быть забыт! До сих пор с фотографии на стене конференц-зала на сотрудников смотрит молодая привлекательная женщина, проявившая себя в крайне критической ситуации такой мужественной, благородной и преданной делу.

Целина-1965

После окончания 3-го курса я снова собрался поехать на целину, причем только с отрядом своего Института. Эшелоны из Питера уходили раньше, чем заканчивалась сессия у третьекурсников, поэтому пришлось сессию сдавать досрочно. Заведующим кафедрой фармакологии был выдающийся ученый и блестящий лектор академик АМН СССР Артур Викторович Вальдман, лекции которого пропускали лишь самые отпетые лентяи. Артур Викторович не любил «торопыг» – тех, кто старался сдать экзамены досрочно. У таких студентов он всегда принимал экзамены сам. Я, наверное, не пропустил ни одной лекции Вальдмана, – у меня были идеальные конспекты всех его лекций. Фармакология мне очень нравилась своей логикой, интегральностью и давала ощущение, что ты действительно можешь с помощью таблеток, пилюль или инъекций остановить патологический процесс, излечить больного и дать надежду страждущему. Артур Викторович быстро прервал меня, когда я начал было отвечать по билету, поскольку увидел, как я положил перед собой несколько исписанных листков с нарисованными схемами. «Покажите, что вы написали, – попросил он, бегло взглянул и сказал: – Ну, вы это знаете. Я задам вам вопрос: есть новый препарат, центральный м-холиномиметик, неважно как он называется. Каково будет его влияние на гладкую мускулатуру, на артериальное давление, на нервную проводимость?..» Он быстро «протестировал» меня по всем системам. «Так, это вы знаете… Хорошо, а что нужно сделать, чтобы получить пролонгированную лекарственную форму этого препарата? А если у него плохая растворимость в воде, а вводить нужно в инъекциях? Что такое ЛД50?» Вопросы следовали один за другим, но я держался: все-таки я прослушал весь курс лекций, проштудировал учебники, да еще успел к этому времени провести несколько экспериментов по изучению противоопухолевой активности нового алкилирующего препарата в Институте онкологии. «Хорошо, – сказал Артур Викторович, – достаточно, давайте зачетку». Открыл и добавил к ряду отличных оценок, полученных мной на других экзаменах, еще и свою оценку «отлично», чем я горжусь до сих пор.

Попасть в отряд I ЛМИ было непросто: целина здорово сдружила многих, «целинники», как называли там побывавших, ходили в романтическом ореоле, знали множество песен и вообще чувствовали себя «настоящими людьми». «Ветеранов», то есть тех, кто был на стройке уже до этого два года, брали в первую очередь – ведь у них была строительная квалификация и бесценный опыт. Отряд был замечательный, в нем было много «ветеранов», которые были уже второй или даже третий раз на целине – Сергей Кетлинский, Евгений Соболев, Сергей Сергеев, Эдуард Куриленко, Борис Палей и другие. Отряд был «спетый» – когда на встречах с другими отрядами вставал наш отряд и в 60 глоток пел свой гимн «Обгорев на кострах эмоций, мы по жизни шагаем ногами, симпатичнейшие уродцы с перевернутыми мозгами…», это производило впечатление.

Ещё до отъезда в комитете комсомола нашли в шкафу забытое китайское красное знамя с нашитыми на него иероглифами. Сколько оно там пролежало – неизвестно, видно с 1950-х годов, когда в Институте училось много студентов из Китая. Иероглифы срезали, и одна из бригад нашила их на свои голландки, которые мы получали из гвардейского экипажа в Кронштадте. Стройотрядовская форма появилась позднее. Бригадиром «китайцев» был Эдуард Куриленко, у него был китайский значок с изображением Мао Цзэдуна. Валерий Нозик получил титул «дядюшки Джана» за то, что написал песню на мелодию гимна «Алеет Восток». В бригаде «китайцев» сочинили также песню «Вставайте, китайцы, Мао уже встал!», которую обычно пели после «Уродцев». Запомнились слова из неё:

Мао в столовую двинул,

Огромную ложку берет.

От зависти рот свой разинул

Великий китайский народ.

Китайцев было жалко…

Командиром отряда был назначен Владимир Беляевский, который был на курс моложе меня. Он оказался замечательным организатором. Ещё в институте он стал членом обкома комсомола, после окончания учился в аспирантуре на кафедре организации здравоохранения, защитил кандидатскую диссертацию, затем стал главным врачом поликлиники I ЛМИ, а потом – главным врачом «театральной» поликлиники на Невском проспекте. На целине он гонял на мотоцикле по бригадам, которые возводили объекты в разных отделениях совхоза «Искра», в котором работал отряд. Про него тоже сложили песню, начинавшуюся так: «Ох, Володенька, наш начальничек, продавай скорее свой чихальничек…»

Отрядным врачом была Алла Дворкина – она хорошо себя проявила еще на первой целине. Мастером был старшекурсник ЛИСИ Валерий Орельский. Он был весьма квалифицированным строителем, отличался невозмутимостью и великолепным чувством юмора. Однажды мы приехали вечером из Карловки, где бригада, в которой я работал, строила жилые двухквартирные дома, и увидели, что Валерий с поварихами сидит горестно у обрушившейся кухни. Поварихи рассказали, что Валерий сидел на лавочке на кухне, писал наряды и вдруг увидел на столбике мирно сидящую мышку.

– Мышка, уйди, – попросил строгим голосом Валерий. Когда мышка не послушалась на третий раз, Валерий взял свое ружьё, которое стояло у него рядом, и выстрелил в мышку. Мышка исчезла, но заряд дроби перебил одну из стоек кровли, и она рухнула, обрушившись на котлы, в которых готовился наш ужин.

Этот год был просто замечательным. Отряд послали в Энбекшильдерский район, расположенный не очень далеко (около 250 км) от Борового – жемчужины Кокчетавской области, где была уже лесостепь, несколько гор и озера. Отряд наш жил в больших палатках, стоявших в небольшой сосновой роще, что защищало от жары и создавало свою атмосферу для ежедневных костров и песен под гитару. Незабываемыми были поездки на День строителя в Боровое или в гости к стройотряду Тартуского университета, бойцы которого научили нас «Летке-еньке» и другим эстонским танцам и песням.

Запомнилась поездка за 40 км в баню в райцентр Степняк. Возвращались часов в десять вечера под звездным пологом, сверкавшим своим великолепным Млечным Путем. Вдруг в вышине вспыхнуло ослепительное «яблоко», из которого пошла тоненькая ракета, за ней потянулся сверкающий хвост. Затем мы видели, как отделилась и отстала одна ступень, ракета превратилась в сверкающую точку, а ее хвост соперничал по яркости с Млечным Путем. Мы остановились и поехали лишь тогда, когда ракета ушла за горизонт. Утром по радио сказали, что в Советском Союзе «осуществлен запуск» космического корабля со спутником «Космос-44». До Байконура было около трёхсот километров…

Кстати, о Степняке. Когда я описал в письме домой эту нашу поездку, отец попросил узнать, не было ли в Степняке золотых шахт. Я выяснил у местных жителей, что золотые шахты были еще до войны, потом золота стало совсем мало и их закрыли. По возвращении я спросил отца, чем был вызван его странный вопрос.

– Дед твой работал на шахте в Степняке мастером, и мы с твоей бабушкой Таней и твоими тётками – моими сёстрами – несколько лет там жили перед войной, – все, что тогда мне сказал отец. Лишь в перестроечные времена он рассказал, почему деда, который был механиком по драгам и электрическим машинам, занесло в те края. Оказывается, в злопамятные 1930-е годы на деда кто-то «настучал», что его старший брат Костя был белым офицером. Дед Костя был, действительно, лейб-гвардии полковником. Он погиб в Первую мировую войну где-то в Галиции, в Брусиловском прорыве. Деда Сашу не расстреляли за то, что скрыл родство с белым офицером, а отправили в ссылку – его квалификация была нужна на золотых и урановых рудниках. Двоюродная сестра отца тётя Галя, жившая в Москве и рассказавшая мне уже в 1990-е годы многие подробности истории нашей семьи и даже показавшая фотографию легендарного деда Кости, утверждала, что дед Саша был знаком с Климом Ворошиловым, и это спасло его от расстрела. Отпустить его, раз взяли, было не с руки, поэтому расстрел заменили ссылкой.

Письмо Гансу Селье

На 4-м курсе института пришлось оставить занятия в спортивной секции. Всё свободное время я проводил в Песочном – в Институте онкологии. Правда, иногда я участвовал в соревнованиях по ручному мячу, лыжам и даже первенстве института по футболу. На курсе появились двое новеньких – из Челябинского медицинского института перевелись два студента – Олег Киселёв и Виктор Федоров. Они были отличниками, хотели заниматься наукой и выбрали I ЛМИ как стартовую площадку для входа в храм науки. Так получилось, что мы быстро сдружились. Виктор занимался в СНО на кафедре факультетской терапии, а Олег Киселёв выполнял на кафедре судебной медицины какую-то научную работу о роли холинэстеразы в головном мозге при стрессе. Как-то он ставил большой опыт и попросил ему помочь иммобилизировать крыс. Мы привязывали бинтами за лапы, растягивая крыс на досках, и оставляли на несколько часов. Крысам это явно не нравилось, они отчаянно сопротивлялись и пищали.

Одним из результатов опыта было установление феномена большей устойчивости к стрессу самок крыс. Нужно было посмотреть в литературе, насколько это было новым. На удивление, нам удалось обнаружить очень немного данных по этому вопросу. Нашли работу, в которой на классической физиологической модели изолированного нервно-мышечного препарата лягушки было показано, что в ответ на раздражение электрическим током мышца самки отвечала значительно дольше, чем мышца самца. Книгу создателя теории стресса Ганса Селье «Очерки об адаптационном синдроме»[11] мы нашли в научной библиотеке Института, тщательно проштудировали, но не обнаружили в ней указаний о существовании полового диморфизма в реакции на стресс. Тогда мне пришла в голову мысль обратиться к самому Селье. Сказано – сделано. В Публичной библиотеке был найден адрес классика, и я написал ему письмо, в котором просил прислать оттиски его работ на эту тему. Письмо отправил через международный отдел Института онкологии (такой был тогда порядок), указав обратный адрес Института. Спустя какое-то время на моё имя в Институт пришёл увесистый пакет, в котором был каталог, если не ошибаюсь, около двух тысяч публикаций великого ученого. В сопроводительном письме Селье благодарил меня за интерес к его работам и выразил готовность прислать оттиски любых нужных мне статей, указав лишь их порядковые номера в каталоге, поскольку сам не помнит, в какой работе содержится ответ на мой вопрос. Письмо было напечатано на пишущей машинке на английском языке, но подписано по-русски «Ганс Селье». Селье был чехом, но жил и работал в Канаде. Я очень гордился этим письмом, показывал друзьям. Оно до сих пор хранится в моих бумагах среди дорогих мне писем. Тогда меня поразило, что ученый такого уровня ответил студенту. Примеру Г. Селье отвечать на письма студентов, начинающих исследователей и врачей, которые в эпоху Интернета довольно часто мне приходят по электронной почте, я неизменно стараюсь следовать.

Практика в Кандалакше

В 1966 году, после 4-го курса, мы не могли поехать на целину – нам предстояла двухмесячная врачебная практика. Можно было выбрать клинику в городе или в глубинке – от Прибалтики до Мурманска. Восемь парней и две девушки выбрали районную больницу заполярной Кандалакши. Название города объясняли как «кандалы кши», то есть снимай кандалы – мол, отсюда уже не убежишь. В больнице нас встретили хорошо, распределили по отделениям. Большинство врачей сразу ушли в отпуск, на каждом отделении оставалось по одному-два врача для надзора за нами. Мы все сразу устроились подрабатывать в больнице, кто на отделениях, с которых начинали практику, кто на станции скорой помощи. Мы с Женей Соболевым попали сначала в гинекологию, где и проработали дежурантами весь срок практики, даже когда переходили на терапию и хирургию. Практика была замечательная: мы принимали роды в родильном отделении, вели больных, на хирургии ассистировали и даже сами полностью выполняли несложные операции. По совету К. М. Пожарисского я познакомился с патологоанатомом районной больницы – нужно было набираться опыта работы в прозектуре. Весь 4-й курс по его рекомендации я довольно регулярно ездил в прозектуру Александровской больницы, которой заведовал известный патологоанатом профессор С. С. Вайль. Патологоанатомом в Кандалакше была Наталья Артуровна Аброян, совмещавшая должность судмедэксперта. Она с удивлением отреагировала на мою просьбу дать мне возможность производить вскрытия – такого пожелания от студентов-практикантов ей не приходилось слышать. Однако, когда я сослался на рекомендации Пожарисского, да еще узнав, что я ездил учиться к самому Вайлю, она взяла меня под свою опеку, и почти все, что поступало в ее печальное отделение, прошло за эти два месяца через мои руки.

Однажды мы производили вскрытие повесившегося самоубийцы.

– Сколько часов он провисел в петле, пока его нашли? – тоном экзаменатора спросила меня Наталья Артуровна. Судя по некоторым признакам, которые я четко ей перечислил, не менее пяти часов.

– Правильно, – заметила она меланхолично, – а твои коллеги, дежурившие на скорой и вынувшие несчастного из петли, полчаса пытались реанимировать его. И даже делали искусственное дыхание «рот в рот»…

– Вот какие добросовестные! – всё, что я мог сказать. Кстати, один из них стал профессором хирургии, а другой – эпидемиологом, кандидатом медицинских наук.

В один прекрасный день во время прохождения трехнедельной практики в хирургическом отделении старшая сестра попросила Юрия Стефаненко и меня привезти самосвал земли для новой клумбы перед хирургическим корпусом. Это было нам совсем несложно, самосвал мы накидали быстро, привезли, разровняли землю и пошли докладывать старшей сестре о выполненном задании. Она пригласила нас к себе в кабинет, достала из ящика стола хлеб с салом, луковку, поставила два стакана и налила до половины чистого спирта из огромной оранжевого стекла бутыли.

– Вам разбавить или чистый потребляете? – задорно сказала она.

– Конечно, неразбавленный, – уверенно сказал Юрий, отслуживший армию и бывший чуть ли не мастером спорта по боксу. Я не решился показать свою неопытность перед бравым товарищем и перед дамой и, выдохнув, лихо опрокинул содержимое стакана в рот, закусив салом. Расстояние от хирургического корпуса до дома, где мы квартировали, было не более ста метров. Помню, как мы вышли из отделения, а вот как я очутился на своей кровати, совершенно выпало из моей памяти, хотя никогда в жизни после той истории я не пил неразбавленный спирт и другим не советую.

Перед отъездом из Кандалакши врачи, вернувшиеся из отпусков, в благодарность за ударный труд устроили в нашу честь банкет в ресторане «Нива». Банкет прошел на высоком уровне. Мурманский экспресс «Арктика» проходил через Кандалакшу в 3 часа ночи. Можете себе представить, уважаемый читатель, сцену, когда колонна из семи карет скорой помощи проследовала от ресторана через весь спящий город и торжественно выкатила на привокзальную площадь. Когда к перрону подошел поезд, из каждой машины на носилках вынесли почти бездыханные тела, которые на глазах потрясенной проводницы и нескольких пассажиров, страдавших бессонницей, заботливо были погружены в вагон, внесены вещи «болезных». Машины и их бригады уехали от вокзала только после отправления поезда в Ленинград… Утром мы нашли среди своих вещей авоську, в которой стояло несколько сосудов с живительной влагой «для поправки здоровья». Поправив здоровье, мы обнаружили, что одного товарища нет с нами. Потом мы узнали, что он просто уснул в ресторане, запершись в туалете, и его не нашли, чтобы погрузить вместе с коллегами. Он приехал только через трое суток, так как утром потребовал, как он нам живописно потом рассказывал, «продолжения банкета».

Медбрат послеоперационного отделения

Когда я перешел на 5-й курс, работу сторожем вивария у меня забрали по какой-то причине. Тогда я устроился на полставки медсестры послеоперационного отделения. Диплом медучилища очень пригодился. Отделение располагалось на пятом этаже в правом крыле клинического корпуса. Руководил им профессор Иосиф Абрамович Фрид. У него была черная повязка на лице – в войну он был фельдшером кавалерийского полка и потерял в бою глаз. Он был очень строгим и квалифицированным человеком и воспитал целую плеяду замечательных анестезиологов. Тогда в Институте по ночам находился один дежурный хирург. В послеоперационном отделении он делал вечерний и утренний обходы. Всю же остальную работу вечером и в выходные выполняли дежурная медсестра и санитарка. Санитарками работали обычно студентки медучилища, которое в те годы было при Институте. Да и основной костяк медсестер клиник сегодня составляют выпускницы училища тех лет. Дежурить на отделении было довольно ответственно – операции были тяжелые, и больные нуждались в постоянном наблюдении. Приходилось ставить капельницы, выполнять инъекции, катетеризации и другие назначения. Все нужно было записать в истории болезни.

По утрам уже к 8 часам приезжали хирурги проверить состояние оперированных накануне пациентов. Так я познакомился с большинством ведущих хирургов Института. Запомнилось неизменно вежливое обращение с вопросами о состоянии «своих» больных «корифеев» Александра Ивановича Ракова, Семена Абрамовича Холдина, Рюрика Александровича Мельникова, Леонида Юльевича Дымарского, Яна Владимировича Бохмана, Роберта Ивановича Вагнера, Льва Ивановича Снешко и многих других замечательных врачей. Из молодых хирургов запомнились тогда Алексей Барчук, Владимир Семиглазов, Николай Симонов, Виктор Кочнев, Сергей Кожевников, Олег Волков, Анатолий Марьин, Владимир Лемехов. Подружился с молодыми тогда анестезиологами Дмитрием Беляевым, Анатолием Евтюхиным, Геннадием Александриным. Были и другие врачи, которые не считали зазорным нахамить «какому-то там студенту», указавшему на их промах, например отсутствие записи в истории болезни о необходимом назначении.

Остался в памяти случай, когда пришлось буквально спасти оперированную накануне женщину, у которой началась на моих глазах асфиксия. Я послал молоденькую санитарку за дежурным врачом, а сам подкатил каталку, переложил на нее довольно тучную больную и почти бегом повез её в перевязочную. Примчался дежуривший тогда аспирант отделения детской онкологии Борис Александрович Колыгин, схватил скальпель и наложил трахеостому. Больная была спасена, а я своими глазами видел, как нужно делать эту важную операцию. Проработал я тогда на отделении реанимации (как его и сейчас часто называют) до весенней сессии. И всегда с удовольствием вспоминаю работу на этом ответственном отделении, хорошо знаю и очень дорожу дружбой со многими клиницистами, начинавшими свой путь практически в те же годы и ставшими на моих глазах ведущими специалистами не только Института, но и страны. Мне же лично этот приобретенный в отделении бесценный опыт не раз помогал в критических ситуациях. Навыки, полученные в реанимационном отделении, пригодились впоследствии, когда я, будучи уже ординатором, подрабатывал на станции скорой помощи, обслуживавшей посёлки Песочный и Дибуны (1970–1972 гг.), а также во время моих летних поездок в стройотряды и «шабашки».

Синдром персистирующего эструса

Как-то, приехав из очередной зарубежной командировки, Николай Павлович поручил мне разыскать работы американского патолога Бильшовского, доклад которого он слушал на конференции. Бильшовский обнаружил, что у самок крыс, которых кастрировали и у которых один из яичников пересаживали в хвост, развивался так называемый синдром персистирующего эструса – то есть вместо циклической продукции эстрогенов и регулярных (каждые 4–6 дней) овуляций половые гормоны секретировались яичниками постоянно, что проявлялось постоянным ороговением слизистой оболочки, выстилающей половые пути животных, а в яичниках развивались фолликулярные кисты. Идея Николая Павловича заключалась в том, что на фоне такого синдрома после кратковременного введения какого-либо канцерогенного вещества можно было бы выявить промотирующее (ускоряющее) канцерогенез действие постоянной продукции эндогенных гормонов в ткани-мишени. Я «нырнул» в ГПБ (Государственную публичную библиотеку, «Публичку»), проверил за многие годы тома Index Medicus – прекрасного реферативного издания. В залы для научной работы записывали только лиц с высшим образованием. Студенты могли посещать залы в корпусе на Фонтанке, рядом с Аничковым мостом, где заказанные научные журналы приходилось ждать по нескольку дней, пока их привезут из хранилища с площади Островского. Николай Павлович снабдил своих учеников-студентов ходатайствами в дирекции ГПБ и БАН (Библиотеки Академии наук) от НИИ онкологии с просьбой выдать нам постоянные читательские билеты в залы для научной работы. Это способствовало тому, что я довольно быстро нашел статью Бильшовского[12], заказал ксерокопию и принес шефу. «Вот этим и займешься!» – сказал Николай Павлович. Я засел за операции по пересадке яичников и довольно быстро научился производить их за 3–4 минуты каждую и по многу за день. Быстро были набраны большие группы оперированных крыс, я научился брать и оценивать влагалищные мазки, по которым регистрировались стадии эстрального цикла у крыс (эквивалентного менструальному циклу у женщин).

К концу 5-го курса я уже точно знал, что предложенная Н. П. Напалковым тема мне очень нравится и я хочу ей заниматься. После 5-го курса нам предстояло разделиться на три потока – терапевтический, хирургический и акушерско-гинекологический. Поскольку я работал с моделью Бильшовского, выбор мне было сделать легко – я пошел в субординатуру по акушерству и гинекологии. И здесь мне снова повезло. Нашу группу на 6-м курсе вела ассистент Екатерина Тимофеевна Васильева, замечательный педагог и человек, с которой мы многие годы поддерживали самые теплые отношения. На кафедре акушерства и гинекологии она была специалистом по эндокринологии, и у неё я многому научился. Она же познакомила меня с патологоанатомом Ольгой Ивановной Топчиевой, которая работала на кафедре акушерства и гинекологии. Ольга Ивановна была крупным специалистом по диагностике соскобов эндометрия и прекрасно знала морфологию яичников. Я забирался в её тесный кабинет под крышей акушерской клиники и часами изучал под микроскопом препараты тканей яичников, удалённых при операции клиновидной резекции при синдроме Штейна-Левенталя; нормальные яичники, удалённые при различных операциях; гистологические препараты эндометрия, шейки матки и влагалища, которые в большом количестве давала мне Ольга Ивановна. То, что я делал в Институте онкологии в эксперименте, имело практическую значимость для клиники акушерства и гинекологии. Знания, которые я получал, часами просиживая в библиотеках Института онкологии и I ЛМИ, Публичке и Библиотеке Академии наук (мы называли это «посидеть в БАНе») и проглатывая огромное количество литературы по физиологии и патологии репродуктивной системы, прочно откладывались в моей голове. Я охотно делился ими с товарищами по группе, делая доклады, которые мне поручала Екатерина Тимофеевна. Она поощряла мои увлечения и энтузиазм. Я глубоко благодарен ей за поддержку и всегда благожелательную критику моих подчас излишне эмоциональных выступлений.

Весной 1967 года Николай Павлович привез с какой-то конференции и дал мне пачку оттисков статей на английском языке, большинство из которых было написано японским исследователем Такао Мори и посвящено неонатальной андрогенизации мышей и развивающимся вследствие этого у них поликистозу яичников и персистирующему эструсу. Поскольку в школе я учил английский лишь три года (с 5-го по 7-й класс, да еще кое-как, сменив три школы за три года), а потом практически с «нуля» ещё один год в медучилище, то английского языка я, естественно, не знал. Но тут деваться было некуда: поручение шефа – дело святое.

Здесь кстати подвернулась летняя практика на кораблях (в I ЛМИ была военно-морская кафедра, и из нас готовили корабельных врачей запаса). После 5-го курса большая часть мужской половины курса прибыла в Североморск, где нас обмундировали в голландки и клёши, выдали бескозырки с лентами и якорями. Не служившие до поступления в институт в армии, в том числе и я, приняли воинскую присягу. И вот самоходная баржа, типа той, на которой в открытом океане 40 дней дрейфовали доблестные советские воины Зиганшин с товарищами (об этом много тогда писали в газетах, был даже снят художественный фильм), с несколькими сокурсниками на борту идёт по Кольскому заливу, выходит в Баренцево море и доставляет нас в город Полярный. Еще около часа пешком по деревянным мосткам, проложенным по скалистым сопкам, – и я с двумя товарищами уже в дивизионе десантных кораблей, пришвартованных к мосткам в небольшой, окруженной скалами, бухте. Командир корабля капитан-лейтенант Щукин задумчиво посмотрел на представшего перед ним довольно лохматого матроса в роговых очках. «С одной стороны – ты матрос по званию, а с другой – уже отучился пять лет в институте и через год тебе будет присвоено офицерское звание, – вслух рассуждал капитан и глубокомысленно заключил: – Будешь гардемарином!» И определил меня в каюту, в которой обитал мичман, оказавшийся дивизионным химиком. Как я потом понял, из всей химии мичман лучше всего знал структуру и растворимость этанола и очень уважал Дмитрия Ивановича Менделеева, который внёс весомый вклад в экономическое могущество России, экспериментально определив оптимальную концентрацию оного вещества в русской водке.

Соседство с мичманом в довольно просторной четырехместной каюте меня не тяготило, служебными обязанностями по медпункту я не был обременен. За месяц лишь пару раз пришлось дать таблетки каким-то матросам и один раз – штурману, у которого раскалывалась голова, очевидно, после дебатов с мичманом по поводу правоты Дмитрия Ивановича. Так вот, именно во время своей службы на корабле я самым серьезным образом переводил захваченные с собой оттиски статей. Я разделил каждую страничку толстой общей тетради на две половины: слева выписывал слова, которые я не знал, и их перевод, который находил в привезенном с собой англо-русском словаре, а справа шел собственно перевод статей. Много лет спустя я нашел одну из таких тетрадей и был поражён мизерностью своего словарного запаса в то время и неграмотностью перевода. Тем не менее, начало было положено, и это был ещё один урок, который я получил от Николая Павловича: если хочешь заниматься наукой – изучай английский язык. Нельзя знакомиться с работами по их рефератам, опубликованным в советских реферативных журналах, кстати, весьма информативных и полезных для первичного поиска нужной литературы. Следует читать и изучать оригинальные статьи.

«Ладога-4»

Вернувшись в Ленинград с морской практики, я отправился в стройотряд ЛЭТИ, которым командовал Володя Сивков, а отрядным врачом была моя однокурсница и невеста Леночка Сапожникова, с которой мы собирались пожениться в сентябре, – соответствующее заявление мы отнесли в Дом бракосочетаний заранее. Люся Коропальцева (в девичестве Антоневич) и Элла Черницкая (в девичестве Брускина) были врачами в соседних отрядах лэтишников, которых в том году «бросили» в Лодейнопольский район Ленинградской области, где тоже нужно было строить коровники, заниматься мелиорацией и строить дороги. После месяца, проведенного на Баренцевом море, где я проходил военные сборы в качестве врача десантного корабля, закалился в походах к мысу Цып-Наволок полуострова Рыбачий и даже к Новой Земле, я приехал в отряд Сивкова, предполагая провести ещё целый замечательный месяц рядом со своей невестой, заполняя остальное время работой в бригаде простым бойцом. Но не тут-то было. Не прошло и недели после моей передислокации с Баренцева моря на берега реки Паши, где студенческий строительный отряд с гордым именем «Ладога-4» занимался мелиорацией заболоченных земель, как мой друг Владимир Сивков поставил передо мной новую задачу. В селе Никоновщина, что на реке Ояти, километрах в 50 от основного отряда, нужно срочно осушать поле, туда «бросили» ударную бригаду опытных мелиораторов. Но условия жизни там не столь хороши, как в расположении лагеря на реке Паше, жить придется в сарае, можно простудиться.

– Короче, без врача им ехать нельзя, а врача второго у меня нет и негде взять, – убеждал меня Володя. – А тут ты кстати приехал.

– А как же Лена? – возмутился я.

– Мы о ней позаботимся, – командирским голосом сказал Сивков. – Ну, Володя, потерпи немного, действительно, без тебя там не обойтись. Выручи, друг! – Так я уехал от невесты еще на долгие две недели.

Отряд лэтишников был замечательный, поющий. Несколько «хористов» – членов хора ЛЭТИ – задавали тон и планку исполнения. Каждую песню раскладывали на несколько голосов. Агитбригада отряда – а это был почти полный его состав – часто выезжала в соседние села и давала концерты в сельских клубах. Лена, которую природа одарила среди прочих достоинств хорошим слухом и голосом, пела в женском квартете. До сих пор помню некоторые песни, которые они пели чистыми высокими голосами. Володя Сивков написал гимн отряда «Ладога-4», который мы с энтузиазмом распевали. Помню, как долго однажды плыли на больших моторных лодках по Петровскому каналу, каким-то протокам и речкам и, наконец, приплыли в большое село, где стоял огромный деревянный клуб, заполненный до отказа местными жителями, пришедшими послушать концерт студентов. Потом так же долго возвращались назад, оглашая ночные берега и редкие уснувшие деревни песнями. Неудивительно, что, наверное, половина отряда присутствовала у нас на свадьбе и пела нам самые лучшие на свете песни, которые и сегодня, спустя более полувека, я прекрасно помню и с удовольствием иногда пою.

Знакомство с эндокринологами

Возвратившись из стройотряда, уже с 1 сентября я был на работе в Институте онкологии и продолжал свои опыты по пересадке яичника в хвост крысам. Столь экзотическое место для пересадки яичника Бильшовский выбрал не случайно: под толстой шкурой хвоста яичник не мог овулировать, то есть созревший фолликул не мог лопнуть. Яйцеклетка погибала под давлением накапливающейся жидкости, растягивавшей фолликул до размеров кисты, компенсаторно гиперплазировалась тека-ткань яичников, продуцировавшая эстрогены. Да еще сниженная температура окружающих яичник тканей в хвосте, по сравнению с полостью тела, способствовала продукции так называемых неклассических фенолстероидов – половых гормонов, обладающих вирилизующим эффектом. В принципе модель Бильшовского была моделью синдрома склерокистозных яичников (синдрома Штейна-Левенталя), развивающегося у молодых женщин и характеризующегося ановуляцией (отсутствием месячных), гирсутизмом (интенсивным ростом волос на теле и даже лице по мужскому типу), артериальной гипертензией, повышенной продукцией кортикостероидов надпочечниками, избыточным весом и чрезвычайно большим риском развития рака эндометрия и молочной железы.

В лаборатории эндокринологии ролью неклассических фенол-стероидов в развитии рака эндометрия занимался аспирант из Тарту Лев Берштейн и прекрасный биохимик Мария Васильевна Павлова. К Марии Васильевне я обратился с просьбой помочь определить в моче эти самые неклассические фенолстероиды. Лёвину кандидатскую диссертацию я тщательно изучил и даже законспектировал, что существенно расширило мои знания по физиологии репродуктивной системы. Как я уже упоминал, лаборатория эндокринологии была нашим ближайшим соседом, в ней было много молодых врачей и аспирантов. Возглавлял её молодой, но уже очень известный ученый Владимир Михайлович Дильман. Ему в те годы было чуть более 40 лет, он был автором ряда книг, блестяще выступал и поражал своей потрясающей эрудицией и способностью связать несвязуемое. Его выступления на заседаниях учёного совета или на научных конференциях всегда собирали большую аудиторию. Молодежь была увлечена его идеями.

Познакомившись и подружившись с веселой и дружной лабораторией эндокринологии, я ближе узнал и самого Владимира Михайловича, который был в курсе того, что я делал, и посоветовал изучить гормональный статус моих крыс с персистирующим эструсом. Я раздобыл обменные клетки для крыс, собирал у них мочу, а потом с Марией Васильевной мы установили, что при постоянном эструсе повышена экскреция тех самых неклассических феностероидов, которые играют такую неблагоприятную роль в патогенезе рака органов репродуктивной системы. В 1968 году вышла книга В. М. Дильмана «Старение, климакс и рак» [13]. У меня на книжной полке стоит её экземпляр, в котором есть надпись, сделанная Владимиром Михайловичем: «Володе – товарищу по науке», и дата – 2 февраля 1968 года. Я чрезвычайно гордился этой надписью тогда, да и сейчас, спустя столько лет, горжусь.

Кратко суммируя полученные в моей работе данные, можно сказать, что модель Бильшовского действительно оказалась весьма удачной моделью синдрома Штейна-Левенталя. У крыс быстро развивались гормональные нарушения, свойственные ускоренному старению, и увеличивалась частота дисгормональных опухолей[14].

Окончание института. Распределение

Наступила весна 1968 года. Заканчивалась учеба в I ЛМИ им. акад. И. П. Павлова. Нам предстояло распределение. Николай Павлович предложил мне пойти в клиническую ординатуру по онкологии в его лабораторию. Я счастлив – буду заниматься наукой! Заявки от Института поданы еще на нескольких моих однокурсников – Николая Блинова, Ирину Гожеву, Розу Протопопову (все трое – в клинику) и на моего друга Бориса Друяна, который со 2-го курса работал в лаборатории Г. Б. Плисса. Представителем от Института онкологии на заседании комиссии по распределению в I ЛМИ был Н. П. Напалков, к тому времени уже заместитель директора Института по научной работе.

В коридоре перед дверью зала при кабинете ректора, где заседала комиссия по распределению, вершащая судьбы выпускников, толпились взволнованные событием коллеги. Сколько драм! Вот вылетает из зала растерянный Валерий В. Он несколько лет работал в студенческом научном обществе (СНО) и должен был быть принят в аспирантуру в Институт пульмонологии. На комиссии его спросили: «Куда вы желаете поехать?» Как настоящий комсомолец, он ответил: «Куда нужнее!» Ему предложили какую-то тмутаракань, и он, растерявшись, подписал!

Расскажу и о знакомой мне истории с Валерием Левитом. Он в течение нескольких лет успешно занимался научной работой, в частности нарушениями функции щитовидной железы, в клинике академика АМН СССР Василия Гавриловича Баранова, патриарха отечественной эндокринологии, по результатам своей работы написал статью во всесоюзный журнал «Проблемы эндокринологии», которую к тому времени приняли к печати. Василий Гаврилович пригласил Валерия к себе в клинику в аспирантуру. Но ему – крупнейшему советскому эндокринологу – сказали «компетентные товарищи», что так делать не следует. С такой фамилией в те годы в аспирантуру никак было нельзя – не готовить же кадры для заграницы – начиналась волна еврейской эмиграции. Кстати (а вернее, некстати), в начале того же, 1968 года не вернулся из научной загранкомандировки ближайший сотрудник академика В. Г. Баранова, крупный диабетолог Либерман, ставший вскоре личным врачом Голды Меир, страдавшей этим заболеванием. Естественно, Василию Гавриловичу, как никудышному воспитателю кадров, на ближайшие годы запретили брать в ординатуру и аспирантуру носителей ненадёжных фамилий. Тот факт, что Валерий на последнем курсе обучения стал Окуловым, «кураторов» оставило равнодушными. Помог случай: комиссии зачитали блестящую характеристику Валерия, данную ему В. Г. Барановым, и для Николая Павловича, заканчивавшего работу над своей докторской диссертацией по канцерогенному действию тиреостатиков в ряду поколений, молодой специалист по щитовидной железе, да ещё с такой школой, оказался как нельзя кстати. Не последнюю роль сыграло и то, что Николай Павлович хотел видеть одним из оппонентов на предстоящей вскоре защите своей докторской диссертации авторитетнейшего академика Баранова. Поэтому там же, на распределении, Николай Павлович познакомился с Валерием, пригласил его работать к себе и вскоре через Минздрав добился его перераспределения в НИИ онкологии им. Н. Н. Петрова. Николай Павлович любил решать трудные задачки. Тем более что это был тот случай, когда одним выстрелом было убито несколько зайцев: сам он получал специалиста с хорошей школой, избавлял глубоко интеллигентного Василия Гавриловича от некоторого чувства неловкости по отношению к Валерию (о чём Василий Гаврилович сам ему говорил). И, самое главное, определил научную судьбу Валерия, о чём тот никогда не пожалел. А ведь впереди у Николая Павловича была ещё и защита докторской с В. Г. Барановым в качестве одного из оппонентов! Валерия я знал с 1-го курса, мы были в соседних отрядах на целине. Он отслужил в армии, отличался хорошим сложением и выправкой, пел, играл на гитаре, немного писал стихи, отличался обаянием и завидным чувством юмора и был одним из неформальных лидеров на курсе. Так в лаборатории появился еще один сотрудник, ставший моим близким товарищем.

Наконец, вызвали меня и Лену. Я очень волновался, как бы чего не вышло – ведь Лена носила нашу будущую дочь. Но все прошло спокойно, я подписал распределение в Институт онкологии, жену направили в распоряжение Горздрава, то есть в участковые врачи. Впереди была вся жизнь!

Глава 3. Первая ступень

Когда идей фонтан и замыслы роятся,

Ты лучше воздержись от лишней суеты.

Спокойно дашь всей мути отстояться —

Крупицу истины найдёшь вернее ты.

Коллеги

Институт остался позади, но в моей жизни мало что изменилось. Работа по теме шла довольно успешно своим чередом, Николай Павлович дал мне полставки старшего лаборанта – ведь у меня уже была семья – жена и маленькая дочка. У нас образовалась неплохая компания – Алексей Лихачёв, Валерий Окулов и я. Оба моих товарища были старше меня на четыре-пять лет и имели несравненно больший жизненный опыт. Общение с ними заменяло мне недостающего старшего брата – я был старшим ребенком в семье. Жили мы дружно, очень много работали. Мои друзья многому меня научили, предостерегали от неверных шагов и импульсивных поступков. В ту пору прошли знаменитые фильмы Гайдая – «Кавказская пленница» и «Самогонщики», и Моргунов, Вицин и Никулин – замечательная троица – были всенародными любимцами. Мы были настолько неразлучны, что нас стали называть так же, как героев, – Бывалый, Трус и Балбес. Бывалым, конечно, был Лихачёв, и не только из-за наибольшего сходства с ним из нас троих. Он поработал слесарем на заводе, затем учился в Военно-медицинской академии. Потом уволился из ВМА и перешел в I ЛМИ. В Институте онкологии он пользовался неизменным авторитетом у руководства, ещё в ВМА вступил в КПСС и был «назначен» лучшим пропагандистом района. Его портрет даже висел на доске почета в Сестрорецке, куда мы ходили 1 Мая и 7 Ноября на демонстрации. Он был самым рассудительным и «правильным» среди нас троих. У него была самая лучшая «анкета», и было естественным, что он первым поехал на стажировку в Лион, во Францию, где незадолго перед тем было открыто Международное агентство по изучению рака (МАИР), одна из структур Всемирной организации здравоохранения при ООН. Трусом определил себя сам Валерий. Конечно, он никогда не был трусом в жизни, но, послужив в армии, столкнувшись с проблемами при распределении, был разумно осторожен в словах и поступках. А его ироничный склад характера, не лишенный и самоиронии, вполне соответствовал второму герою нашей троицы. Ну, а роль Балбеса досталась мне, самому молодому, не очень сдержанному на язык, иногда плохо ориентирующемуся в непростых жизненных ситуациях.

Валерий Анатольевич Александров был немногим старше Окулова и Лихачёва, но он уже окончил аспирантуру у академика П. Г. Светлова в ИЭМе, защитил кандидатскую диссертацию и пришел в лабораторию на должность научного сотрудника. Дистанция между нами по тем временам была огромная. Мои друзья довольно быстро перешли с ним на «ты» и держались, особенно после защиты ими кандидатских диссертаций, на равных. Я же был на пять лет моложе, и «комплекс» перед старшим по возрасту и званию держался очень долго. Лишь лет через десять мне, по инициативе В. Александрова, с трудом этот комплекс удалось преодолеть. Мы перешли также на «ты», и спустя еще несколько лет я почувствовал, что «дистанция», которую я внутренне ощущал, исчезла. Валерий Александров, в отличие от нашей троицы, окончил Санитарно-гигиенический медицинский институт и был санитарным врачом по базовому образованию. В институте он был спортсменом, и его межвузовский рекорд по прыжкам в длину и троеборью держался многие годы после окончания им института. Он был родом из Пушкинских Гор. Как мы шутили после защиты им докторской диссертации – вторая знаменитость тех мест после Александра Сергеевича! Валерий Анатольевич был хорошо подготовлен как эмбриолог, работоспособен и очень энергично занялся исследованиями особенностей трансплацентарного канцерогенеза. Его работы выходили одна за другой, причем две статьи были опубликованы в «Nature». Его направление наиболее активно курировал Николай Павлович, и Валерий Анатольевич быстро продвигался к завершению докторской диссертации.

Казимир Марианович Пожарисский был на семь лет старше Лихачёва и Окулова и, безусловно, считался наиболее зрелым исследователем среди всех сотрудников лаборатории. Его отличали необыкновенная фундаментальность в морфологических исследованиях, что определялось школой, которую он прошёл у академика Николая Николаевича Аничкова, бывшего президентом АМН СССР и классиком отечественной и мировой патоморфологии. По предложению Николая Павловича Казимир Марианович занялся разработкой модели и морфогенеза рака толстой кишки. Тысячи крыс были использованы в его экспериментах. Мы все участвовали во введениях канцерогена животным. Поскольку инъекции были болезненными, одному приходилось крепко держать крысу, чтобы она не укусила того, кто вводил вещество. Самцы крыс были весьма агрессивны, и требовались известная ловкость и мужская сила, чтобы удержать в нужном положении вырывающегося зверя весом до 500 граммов. Когда в 1970 году в лабораторию пришел Валерий Климашевский, эти эксперименты расширились: под руководством Казимира Мариановича он начал гистоавторадиографически исследовать кинетику пролиферации при индуцируемом 1,2-диметилгидразином канцерогенезе. Интеллигентный и работоспособный, Валерий, обладавший прекрасным чувством юмора и покладистым характером, быстро вошел в коллектив и стал нашим хорошим товарищем.

Защита докторской диссертации Н. П. Напалковым

Собственно защиту помнить я и не мог, поскольку Н. П. защищал диссертацию в Московском онкоцентре[15]. Запомнилось, что черновые варианты печатала лаборантка Лариса Зубова, с ведома Н. П. приходившая на работу обычно к пяти часам вечера. Это был конец рабочего дня в лаборатории – для всех, но не для Казимира Мариановича и нашей троицы. Заботливая Лариса начинала свой рабочий «день» с чая и принесенных бутербродов, мы добавляли к этому кто что имел, и открывались получасовые вечерние посиделки за чаем (а иногда и не только), после чего мы ещё минимум два-три часа «пахали» до ухода домой. Как-то Н. П. недоуменно спросил уходящего домой в шестом часу вечера Валерия, что случилось, ведь «работа только начинается». Когда чистовой вариант рукописи диссертации был готов, Н. П. попросил нас в один из выходных дней поучаствовать в наклейке многочисленных фотографий во все положенные пять экземпляров. Общаться с ним в неформальной обстановке было настоящим удовольствием! Естественно, одна из таких встреч со всем, в целом дружным, коллективом лаборатории состоялась у него дома на улице Плуталова, когда диссертация была успешно защищена в Москве и Н. П. вернулся в Ленинград.

С диссертацией Николая Павловича был связан у меня ещё один запомнившийся эпизод. Н. П. послал меня с какими-то бумагами по диссертации к академику АМН СССР В. Г. Баранову, который жил в известном доме на углу Кронверкской и Большой Пушкарской улиц, другим своим фасадом выходившем на Кировский (ныне Каменноостровский) проспект. В этом доме жили академик Н. П. Бехтерева и еще много других известных людей, что отражалось в многочисленных мемориальных досках на фасаде. Я принес бумаги Василию Гавриловичу, он взял их, сказал, что сейчас же их просмотрит и подпишет, усадил меня подождать в одной из комнат. Через короткое время вошел и подал подписанные бумаги. Мы вышли в просторную прихожую, большую, чем комната, в которой мы тогда жили всей семьей, Василий Гаврилович стал подавать мне мое пальто. Я был невероятно смущен и стал отбиваться – мол, сам оденусь. Как это – я только ординатор, а академик мне подает пальто. На что Василий Гаврилович сказал: «Молодой человек, когда я к вам в дом приду, вы мне подадите пальто, а когда вы в моем доме – я вам подам!» Этот урок воспитанности я запомнил на всю жизнь и стараюсь следовать ему. Абсолютно такую же историю мне поведал Валерий Окулов, бывавший в доме Василия Гавриловича ещё студентом в связи со своей научной работой в его клинике. Замечу, что такую же фразу я слышал в своей жизни тоже от петербургского академика, Александра Даниловича Ноздрачёва, когда впервые побывал у него в кабинете.

ДДТ

В 1968 году лаборатория начала грандиозный эксперимент по изучению в пяти поколениях крыс канцерогенности известного пестицида ДДТ, выполнявшийся по контракту с МАИР. Самцы и самки крыс в течение всей жизни получали с кашей ДДТ в четырёх концентрациях и затем спаривались для получения следующего и так далее до пятого поколения. Вещество нужно было вводить с пищей ежедневно, поэтому по выходным дням дежурили сотрудник и лаборант, в обязанности которых входило приготовление смеси каши (приготовленной накануне на кухне вивария) с ДДТ в нужных концентрациях – 2, 5, 10 ppm (частей на миллион) и отдельная группа 250 ppm – и кормление ею крыс. Поскольку в каждой группе было по 50–60 самцов и самок, да еще контрольная группа, и все это в четырех дозах, то легко убедиться в том, что общее число животных в опыте было огромно. Нужно было еще просмотреть тщательнейшим образом все клетки, собрать и вскрыть всех павших животных. Периодически часть крыс в каждой группе убивали. Замороженные в жидком азоте образцы тканей из разных органов плюс образцы каши с разными концентрациями отправляли самолётом в Англию, где в специальной референс-лаборатории определяли концентрацию ДДТ. Пару раз приезжали сотрудники МАИР, контролировать ход опыта. Помню приезд директора МАИР Джона Хиггинса, а позднее сменившего его на этом посту Лоренцо Томатиса.

Эксперимент продолжался несколько лет, был успешно завершен, сделаны и просмотрены тысячи гистологических препаратов, составлены сводные таблицы и отчеты – а это были кипы бумаг, – и все это отправлено в МАИР. Что удивительно, практически никакого серьёзного «конечного продукта» в виде научной публикации из этого огромного и важного эксперимента сделано не было. Я видел публикацию венгерских коллег, которые параллельно проводили по заданию МАИР аналогичное исследование. Но результаты нашего опыта по неизвестной мне причине так и остались в бумагах и отражены лишь в отчетах МАИР. В лаборатории до сих пор хранятся сотни карточек с данными на каждую крысу из этого опыта. Нами были опубликованы только скромные тезисы в трудах конференции по лабораторным животным, проходившей в Юрлово, под Москвой. Кроме того, мне удалось убедить Н. П. опубликовать данные о частоте развития спонтанных опухолей у крыс[16], основанные на контрольной группе из этого опыта. Этот уникальный материал потом не раз сослужил мне добрую службу, когда я начал сотрудничать с математиками. Кстати, ответственным исполнителем темы был Валерий Окулов. По негласной договорённости с Н. П., эта тема по завершении в 1973 году могла лечь в основу его кандидатской диссертации, если бы его поисковая работа по иммуноморфологии щитовидной железы крыс при канцерогенезе по какой-либо причине оказалась невыполненной. Учитель страховал своих воспитанников! Но обошлось.

Отряд «Золотая рыбка»

В очередную поездку на стройки мне удалось вырваться лишь в 1970 году. В 1968 году мы с Леной оканчивали институт, распределялись, родилась наша дочь Маша, пришлось летом поехать в Кишинев, где тогда жили родители жены. На следующий год почему-то тоже не смог поехать. Весной 1970 года мне позвонил Володя Сивков и сказал, что нужен врач в отряд ЛЭТИ, который собрался ехать на Дальний Восток, в Хабаровский край. Я пришел на собрание отряда в старом корпусе ЛЭТИ на углу ул. Профессора Попова и Аптекарского проспекта, где встретил старых знакомых по Ладоге, а также друзей Гриши Черницкого – Леню Осиновского, Толю Павленко, Володю Вашкелиса и еще нескольких, в том числе из «Ладоги-4». По какой-то причине отряд, в котором, как в обычном ССО, было человек 50, разделился на две части и работал в двух местах, став двумя совершенно независимыми отрядами. Да еще мне пришлось задержаться в Ленинграде и вылететь на неделю позже – отпуск начинался позже даты вылета. Поездом туда ехать было немыслимо – целую неделю, поэтому нужно было лететь до Хабаровска самолетом. Хорошо помню, что Сивков прислал телеграмму, чтобы я привез десять бутылок водки. На Дальнем Востоке в сельской местности в летние месяцы, когда шла уборочная кампания, водку не продавали. Нам водка была нужна не для внутреннего употребления, а заменяла валюту: за бутылку можно было нанять на день кран с крановщиком, самосвал, бульдозер, экскаватор.

Итак, я прилетаю в родной мне Хабаровск (все-таки жил там с 1955 по 1960 год), нахожу, согласно полученным от Сивкова инструкциям, здание Крайрыболовпотребсоюза, договор с которым заключил наш отряд, бывший первым ленинградским отрядом в составе Хабаровского краевого ССО. Отряд носил смешное имя «Золотая рыбка», что вызывало зубную боль у краевого комсомольского начальства, терпевшего её только из уважения к гостям-ленинградцам, что было для них престижно. Отряд, как они знали, состоял почти целиком из «ветеранов», бывших на стройках по три-пять раз, а для Хабаровска студенческие строительные отряды были еще в новинку. В моде были названия отрядов «Буревестник», «Спартак», «Вымпел», «Амур», «Уссури», больше напоминавшие названия пионерских лагерей или спортивных клубов. Но командир нашего отряда Володя Вашкелис – мастер спорта по дзюдо и самбо, ростом под два метра и с обаятельнейшей улыбкой – ласково объяснил краевому руководству ССО, что ничего предосудительного в названии «Золотая рыбка» нет. Ведь у Александра Сергеевича Пушкина она исполняла любые желания вздорной старухи, а наш отряд опытных строителей выполнит самые сложные задания краевого штаба ССО.

Володя меня встретил в конторе Крайрыболовпотребсоюза, где он оформлял бумаги и согласовывал проекты. Мы сели в какой-то рыдван и поехали по трассе Хабаровск – Владивосток, мимо сопок, поросших могучими деревьями, полей, иногда полностью заросших оранжевыми или красными дикими саранками. Володя по дороге рассказал мне, что в городке Вяземский на берегу Уссури отряд начал строительство картофелехранилища для заготконторы. Жили там же, на территории конторы, под навесами, посреди которых располагались огромные, несколько метров в диаметре и высотой тоже в несколько метро, бочки для квашения капусты. В них, пока капуста еще не поспела, была залита вода, чтобы бочки не рассохлись. Бочки с водой были прекрасным местом для размножения огромных комаров, которых Володя назвал «фантомами», по названию реактивных американских истребителей, потому что когда этот комар заходил на тебя, то это напоминало атаку «Фантома». Напомню, что в те годы шла война во Вьетнаме… Несколько часов дороги (до Вяземского было около трёхсот километров) пролетели быстро.

Мы въехали на территорию заготконторы, пришли на объект, где уже был закончен фундамент, а вокруг были сложены большие штабеля силикатного кирпича, из которого нам предстояло возводить овощехранилище. Толик Павленко, которого я помнил еще по «Ладоге» 1967 года – он был в отряде, где врачом была Элла Черницкая, – спросил меня, умею ли я «ло́жить кирпич». (Именно «ло́жить» – так говорили профессиональные каменщики с ударением на первом слоге, а не «класть», как говорят не смыслящие в строительном деле дилетанты.) За все предыдущие мои стройки мне приходилось иметь дело главным образом с бутовым камнем, из кирпича на целине строили мало и редко. Но я самонадеянно заявил, что «ло́жить» умею, дело нехитрое, и мы с Толиком начали ставить маячки, натянули бечевку, завели первый угол. Толик тоже не имел опыта работы с кирпичом, но мы решительно взялись за дело, лихо бросая кирпичи на раствор. Стена быстро росла, и мы собой очень гордились. Но когда через несколько дней приехал местный прораб, то он пришел в ужас от вида нашей стены. Ряды кирпичей «гуляли» по высоте, швы местами были плохо заполнены раствором, расшивки швов никакой не было, а местами стена в два с половиной кирпича просвечивала насквозь. А что, заявили мы, не жилой же дом или дворец советов возводим, для картошки и так сойдет. Главное – это сколько мы кубов уже уложили. Хотя потом наша кладка стала почти приличной, погоня за кубатурой вышла нам боком – здание пришлось потом штукатурить, что не предусматривалось проектом и сметой. Стоимость штукатурки вычли из нашей зарплаты.

Поварихой в отряде была жена Володи Вашкелиса Люба, готовила она хорошо, но с продуктами в те времена было очень плохо. Приходилось довольствоваться макаронами, «кирзой» – сиреневого вида кашей из перловки, кильками и подозрительного вида тушенкой. За три недели мы поставили стены, сделали бетонные полы и отмостку и переехали в городок Бикин, что на слиянии реки Бикин с Уссури. На другом берегу Уссури был Китай, к берегу подходить было нельзя – погранзона. Но по реке свободно плавали джонки китайцев. Под жилье нам отвели какой-то полуразвалившийся большой дом в центре Бикина, принадлежавший когда-то, как нам сказали, местному казачьему атаману. Мы пошли осматривать городок, куда ссылали бендеровцев и других врагов народа. Зашли в магазин. В винном отделе необъятных размеров тетка черпаком доставала из 40-литрового молочного бидона вино и через алюминиевую воронку наливала покупателям какое-то пойло в принесенную с собой стеклотару. На этикетке в витрине мы с изумлением прочитали: БАРМАТУХА («Агдам») – 1 руб. 60 коп./литр.

– Тетка, продай этикетку, – попросил продавщицу Эдик Павлюк.

– Не продам, – отрезала она. – Дефицит!

В Бикине нам предстояло возвести из красного кирпича склад довольно внушительных размеров – высотой с трехэтажный дом, длиной метров шестьдесят и шириной метров двадцать. Но сначала нужно было разобрать стоявший на месте будущего склада огромный амбар дореволюционной постройки из потемневших от времени бревен. Прораб показал нам объект разборки и, сказав, что работы здесь нам не меньше чем на недели полторы, уехал в Хабаровск. Пораскинув инженерными мозгами, мои товарищи пригнали два трактора (благо водка у нас еще была в запасе), привязали тросы к двум углам амбара, тракторы поднатужились, и амбар рухнул, подняв огромное облако пыли. Когда через пару дней прораб вернулся, мы сидели на аккуратно сложенных останках амбара и спросили его, долго ли ждать обещанный экскаватор для рытья фундамента. «Как вы это сделали?» – в полном изумлении спросил прораб. «Немного напряглись, вот и сделали». Наутро привезли на трейлере экскаватор. Управлял им замечательный мастер Леха, который мог поднять ковшом спичечный коробок, не повредив его и не набрав земли. Когда на косогоре он рыл ямы под фундаментные блоки, то ему было достаточно дать отметки глубины на верхней и нижней точках. Все промежуточные он делал на глазок. Нам приходилось лишь подчищать лопатами неровности дна – глубина была идеальная. К сожалению, Леха страдал распространенной российской болезнью – был запойным, и тогда уже неделю от него нельзя было ничего добиться. Зная это, мы прятали от него все спиртное, не выпускали с объекта. И жил он с нами в одном доме. Но однажды Сергей Федин ходил по дому, где мы жили, и спрашивал, не видел ли кто его пузырек в оплетке с польским одеколоном. Никто не видел, лишь Леха что-то бубнил под нос, похожее на «я – пульверизатор». Так мы поняли, куда исчез фединский одеколон.

Фундамент сделали быстро и начали кладку. Неожиданно на объекте появился прораб и с ним бригада каменщиков во главе с китайцем Ваном. Они несколько дней поработали с нами, обучая премудростям кирпичной кладки. И лишь когда убедились, что мы хорошо усвоили их уроки, внезапно исчезли. Так что, если навыками обращения с диким камнем я обязан специалисту из солнечной Армении, то кирпичному делу меня обучал мастер из Поднебесной. Интернационал!

Однажды, как раз 1 августа – в День строителя, праздновавшийся студенческими строительными отрядами как свой собственный, – на объект приехало краевое начальство – комиссар краевого ССО, который привез журналиста местной газеты и агитбригаду, состоявшую из студентов медицинского института. Журналист должен был написать в районной газете о доблестном труде ленинградцев. Он взял интервью у Володи Вашкелиса и спросил, с кем еще можно поговорить. «А с любым! Вот, например, с доктором», – ответил Володя, указав на меня.

– А, эскалоп! – радостно сказал, видимо, желая показать свою образованность, журналист, перепутав эскулапа с эскалопом и вызвав гомерический хохот моих друзей.

Осмотрев объект, высокое начальство сказало, что оно привезло агитбригаду. Агитбригада порадует своими песнями дорогих гостей, прилетевших из города трех революций Ленинграда помочь дальневосточным студентам строить светлое будущее на берегах Амура и его главного притока Уссури. Несколько славных мальчиков и девочек, вооруженных двумя гитарами, выстроились перед нами и запели «Главное, ребята, сердцем не стареть!» Затем они спели нам про голубую тайгу и еще что-то из замечательных произведений семейного творческого коллектива, состоящего из композитора Александры Пахмутовой и поэта Николая Добронравова.

«Ребятки, спасибо, – ласковым голосом обратился к ансамблю Володя Сивков. – Скажите, вы который раз на стройку приехали?» – «Первый», – ответили певцы и певуньи. «Ну, в таком случае, вам нужно устроить „крещение”, поскольку в составе „Золотой рыбки” нет никого, кто бывал меньше трех раз на стройках». Он достал свою трубу, на которой сыграл «зарю», и объяснил, из чего состоит процедура. Не помню уже всех деталей, но было очень смешно и не обидно. Например, разделив гостей на две группы, Володя дал им кувалду, два деревянных кола и велел каждому из команды по очереди сделать по удару – кто глубже загонит кол в землю. Когда же победитель выявился, Володя сказал, что это промежуточный победитель, а окончательным будет тот, кто быстрее вытащит кол из земли.

Наконец, навеселившись, мы предложили агитбригаде и комиссару, если они не спешат, послушать наши песни. У нас была одна гитара, две еще были у ансамбля, мы попросили их и запели. Пели песни Окуджавы, Визбора, Городницкого, Высоцкого, Полоскина, Вихорева, Кукина, Клячкина, Ады Якушевой и Новеллы Матвеевой, замечательные песни неизвестных мне лэтишников, но хорошо мне известные (до сих пор помню многие из них). В нашей «команде» многие играли на гитаре и почти все хорошо пели, причем у каждого песни были свои «коронные» и любимые. Лидерство передавалось от одного к другому, остальные же подпевали, раскладывая мелодию на голоса. Студенты и начальство сидели притихшие, в каком-то оцепенении, наверное, испытав потрясение, которое было у меня, когда на своей первой целине я услышал эти песни в исполнении геологов, как-то приехавших к нам на ночлег. Видимо, слишком велика наша страна, и песни, которые мы пели, еще не преодолели почти десять тысяч километров от Ленинграда до города Бикин на далекой Уссури. Незаметно и как-то быстро спустилась ночь, мы зажгли костер, а студенты просили: «Ещё, ещё…»

Верной дорогой идёте, товарищи!

Моя научная работа в лаборатории шла полным ходом. Я подрабатывал дежурствами на станции скорой помощи, обслуживавшей посёлок Песочный и примыкающие к нему Дибуны. Год пролетел стремительно. Как провести лето и куда ехать – никаких сомнений не было. Конечно, в Хабаровск. Во-первых, нас усиленно приглашало стройуправление Крайрыболовпотребсоюза, очень довольное результатами нашего прошлогоднего десанта: мы работали с утра до ночи, не пьянствовали и в общем, если не считать первоначальной накладки с картофелехранилищем, быстро и качественно строили нужные им объекты. Во-вторых, мы хорошо заработали – деньги по тем временам немалые. Кто-то копил на кооперативную квартиру, кто-то – на машину. Почти у всех были маленькие дети, которые часто болели. Моя дочь Маша дольше сидела дома, чем ходила в детский сад, Лена брала больничный. По больничному листку по уходу за ребенком платили только три дня, и если бы не мои летние заработки, то нам пришлось бы совсем худо. На них мы могли пережить зиму. Третьей причиной, конечно, было то, что за эти годы мы настолько сдружились, что часто общались и в городе, ходили друг к другу в гости, перевозили очередного счастливчика, получившего по городской очереди или купившего квартиру, собирались на дни рождения, которые неизменно заканчивались хоровым пением. И совместная работа, пусть тяжелая и грязная, оставляла у большинства из нас чувство настоящего мужского товарищества. Всегда можно было надеяться на надежное плечо, помощь друга.

Летом 1971 года нашим объектом был огромный склад такого же типа, что мы построили в предыдущий год в Бикине. К нему нужно было пристроить еще здание промышленного холодильника – фактически трехэтажный большой дом. Объект был в трёхстах километрах к югу от Хабаровска, в деревне Лермонтовка, также на Уссури. Поселили нас в гараже, который был построен какой-то бригадой годом ранее. Гараж стоял на сопке, с которой открывался замечательный вид на Уссури на западе и отроги Сихотэ-Алиня на востоке. Через теодолит мы хорошо видели фанзы на китайском берегу Уссури, джонки, снующие у китайского берега. Граница была рядом. В Лермонтовке располагался гарнизон, где был ближайший магазин «Военторг», с которого мы начали знакомство с новым для нас местом. На первом этаже двухэтажного неказистого здания была столовая, а на второй этаж вела маршевая лестница, которая от входной двери шла наверх, а после небольшой площадки на полуэтаже раздваивалась и вела одна в промтоварный отдел магазина, а другая – в гастроном, куда нам как раз и нужно было. Поднявшись на полуэтаж, мы остановились, не зная, по какой лестнице попасть в гастроном – левой или правой. «Что там думать? – сказал, кажется, Сашко Малеванный. – Следуйте указаниям вождя!» На стене прямо перед нами висел плакат, на котором вождь мировой революции в кепке приветствовал нас и указывал путь. На плакате было написано «Верной дорогой идёте, товарищи!» И ведь был прав – куда нужно было, туда и пришли.

Однажды после дождя в огромной луже на нашем объекте застрял, крепко схваченный глиной, бульдозер на базе трактора «С-100». Володя Вашкелис пошел в танковую часть, что располагалась недалеко, и прикатил на учебном танке без башни. Молоденький старлей, сидя на крышке, прикрывающей место, где должна быть башня, приказал механику-водителю развернуться кормой к бульдозеру и затем крикнул нам, чтобы мы зацепили на бульдозере конец толстенного троса. Танк заревел, напрягся, дернул, но вытащить крепко застрявший бульдозер не удавалось. Гусеницы вращались, разбрызгивая грязь, но безуспешно. Старлей выругался, попросил отцепить трос и умчался на своей учебке. Минут через двадцать мы услышали мощный рев – на нас мчался современный боевой танк – с башней, орудием и пулеметом. В люке танковой башни стоял наш старлей, стиснув зубы. Снова зацепили бульдозер, танк дернул трос так, что мы думали, оторвется ось у бульдозера, – он вылетел из глиняных объятий, как пробка из бутылки шампанского – с хлюпом, причем все контуры его ходовой части какое-то время были видны, как на слепке, но потом быстро затянулись жижей.

– Вот так-то, – сказал старлей, явно гордясь своей могучей машиной. Мы просили разрешения и залезли на танк, разглядывая эту чудо-технику. У меня есть замечательная фотография, на которой Коля Бахарев сидит верхом на стволе танка, а на броне и башне живописно расположились мои товарищи и я.

Работали мы очень много, работа быстро продвигалась. Нужно было искать дополнительные объекты. Нашли что-то в поселке Чумикан – на берегу Охотского моря. Несколько парней улетели туда и смогли вернуться лишь через три недели – работы там оказалось мало, а вылететь нельзя было, погода была нелетная. Вернувшиеся путешественники привезли каждый по огромной кетине, которые они купили у браконьеров в аэропорту Николаевска-на-Амуре перед вылетом – рубль за штуку. Отдраили большой таз, в котором стирали портянки, выпустили в него икру из привезенных рыбин, посолили. Получился почти полный таз превосходной кетовой икры. Наелись до отвала, кету разделали, просолили и повесили на крюках на ворота гаража – на горячем солнце она быстро провялилась. Остатки икры – наверное, половину таза – пришлось наутро выкинуть – холодильника у нас не было и можно было отравиться. Наверное, недели две после этого, идя обедать в поселковую столовую, мы брали с собой по куску великолепной соленой кеты, отрезая его с висящих на воротах гаража рыбин. В столовую привозили в деревянных бочках темное пиво «Таёжное», под кету оно было очень даже неплохим.

Запомнился эпизод с лекцией, которую я по старой привычке лектора общества «Знание» пообещал тёткам из конторы райпотребсоюза, для которого мы и строили склад и холодильник, прочитать в местном клубе. Лекция была назначена на 19 часов – перед киносеансом. Днем подходит ко мне Эдик Павлюк: «Доктор, беги скорее в контору – там у входа такое объявление о твоей лекции висит – закачаешься!» Я спустился с лесов, с которых «ложил» кирпич, и пошел посмотреть, что так удивило Эдуарда. На стене висел большой плакат, на котором большими буквами было написано: «Сегодня в 19.00 в Клубе лекция: НАУКА ПРОТИВ РАКА (Рак можно предотвратить!). Лектор – сотрудник Ленинградского Анкологического института В. Н. Анисимов. Приглашаются все желающие. Вход свободный».

– Исторический документ. Покажешь на работе – обхохочутся, – показывая на опечатку, говорил мне Павлюк.

– Заберу после лекции, – согласился я.

Клуб был полон – пришли не только коренные жители деревни, но и старшие, и младшие офицеры с женами из танковой части, что стояла рядом. Невиданное дело: в деревне на Уссури – лектор из самого Ленинграда! После лекции я хотел забрать плакат – но его уже сорвали на закрутки местные мужички.

Болонь на Амуре

На следующее лето так сложилось, что по графику я должен был идти в отпуск раньше моих товарищей по строительной бригаде. Да и состав команды понемногу менялся, кто-то не мог поехать по семейным обстоятельствам, у кого-то отпуск был в другое время. Короче, я полетел в Хабаровск за четыре дня до прилета основной группы – заключать договор с СМУ Крайрыболовпотребсоюза, где нас уже хорошо знали и ценили. Объект предложили там же, в Лермонтовке: построить очистные сооружения для склада и холодильника и ещё один двухэтажный корпус для комплекса конторы. Очистные сооружения – объект технически сложный, но и стоили они неплохо, а в инженерной квалификации своих товарищей по бригаде я не сомневался.

Заключение договора было делом недолгим – обе высокодоговоривающиеся стороны хорошо знали друг друга. У меня оставалось целых два совершенно свободных дня до прилета всей команды. Я решил съездить на станцию Болонь, которая находилась в трёх часах езды от Николаевска-на-Амуре. В Болони жила в то время моя однокурсница по медучилищу Надя Бережкова. Когда отца в 1960 году демобилизовали, мы вернулись в Ленинград из Хабаровска. Я успел окончить 1-й курс медучилища в Хабаровске и перед отъездом передал свои полномочия старосты исторического кружка милой девушке Наде из нашей группы. Потом была переписка, я посылал какие-то книги, альбомы по Ленинграду, но мы не виделись много лет. Из Надиных писем я знал, что она успела трижды побывать замужем, имела четверых детей, работала фельдшером в Оймяконе, где полюс холода, а теперь вот работает фельдшером леспромхоза в Болони, что на берегу могучего Амура. Я брел по проспекту Карла Маркса – главной улице Хабаровска. На глаза попались городские железнодорожные кассы. Я остановился у большого расписания поездов. Совгаванский поезд из Хабаровска уходил вечером, прибывал в Болонь в шесть утра, а встречный из Советской Гавани проходил в 24.00. Ночевать мне было негде, и я совершенно спонтанно решил смотаться в Болонь навестить Надежду. «Вот удивится», – подумал я. Билет на поезд стоил сущие копейки. И вот уже в 6.00 поезд тормозит у будки с надписью «Станция Болонь». Стоянка – одна минута. С поезда сошел только я. На платформе стояла какая-то толстая тётка в очках, явно ожидая кого-то. Меня никто не должен был встречать, я ехал сюрпризом. Думал, посижу на станции, затем найду фельдшерский пункт, спрошу, где живет фельдшер Надя Бережкова, дальше мои планы не простирались. Женщина подошла ко мне, близоруко всматриваясь в мое лицо, и неожиданно спросила удивленно: «Володя? Анисимов?»

Это была Надя. Она встречала брата, который должен был приехать этим поездом, но почему-то не приехал. В результате встретила неожиданно меня, и что особенно удивительно – узнала во мне своего товарища по группе, с которым не виделась двенадцать лет! Тогда я был низкорослым (всего 160 см) щуплым четырнадцатилетним мальчишкой, а теперь перед ней стоял достаточно рослый (175 см) нехилый двадцатишестилетний взрослый мужчина. Мы пошли в медпункт – Надя дежурила там до восьми утра, затем была свободна. Потом пришла смена – молоденькая медсестричка. Мы пошли к Наде домой. Многие дома в Болони были построены пленными японцами и имели характерные крыши с загнутыми вверх краями. Я такие видел только в кино и – через много лет – в Японии, когда летал на конференцию в Киото. Мы шли по деревянным тротуарам, которые скрипели и иногда раскачивались под ногами. Я обратил внимание на то, что все встреченные первыми кланялись и уважительно говорили: «Здравствуйте, Надежда Григорьевна!» Пришли домой. Родители Надежды сказали, что тоже меня узнали – как-то они приезжали навестить Надю в Хабаровск, где мы и познакомились. Дядя Гриша – инвалид войны, потерявший на её дорогах ногу, работал бухгалтером, тётя Дуся хозяйничала и присматривала за выводком Надиных детей. Я спросил, где муж, на что получил ответ: «Там, где и должен быть, – в тюрьме». Оказывается, он по пьянке приревновал Надю к кому-то и пырнул её ножом в живот. Ее успели довезти в кабине тепловоза до больницы в Николаевске и прооперировали. К счастью, серьезных повреждений не оказалось, и дети, чуть было не лишившись матери, лишились на несколько лет отца. Я этого всего не знал, Надя не писала об этой стороне своей бурной жизни. «Ну, Володя, ты с дороги, будем завтракать».

На столе появилась квашеная капуста, соленые огурцы и грибы, жареная рыба и четверть зеленого стекла, из которой дядя Гриша налил почти до краёв четыре граненых стакана. «Ну, за встречу!» – сказал хозяин дома и в один приём втянул в себя стакан самогона. Его примеру последовали тётя Дуся и Надежда. Мне пришлось не ударить в грязь лицом и опрокинуть в себя обжигающую жидкость с тошнотворным запахом.

– Ништо, – сказал дядя Гриша, – мы его гоним из чесского сахара.

– Чехословацкого, – поправила отца Надя. – Вот смотри, он тростниковый, поэтому и запах.

Надя пододвинула ко мне картонную коробку с прессованными кубиками сахара, на которой по-испански было написано, что он сделан на Кубе.

– А нашего сахару сейчас не завозят.

Почему его называют чешским, я так и не понял – может, это были чудеса экономики СЭВ (Совета экономической взаимопомощи), объединявшего страны социалистического лагеря.

После завтрака меня положили на веранде отдохнуть. Проснувшись часа через три, я узнал, что сосед дяди Гриши, узнав, что у Надежды гость, врач из самого Ленинграда, завел моторку, отъехал в свое заветное место и наловил ведро отменных карасей к обеду. Тетя Дуся хлопотала на кухне. Внутренний голос мне подсказал, что в обед меня ждёт еще стакан дистиллята, полученного при брожении тростникового плода кубино-чешско-советской дружбы, который я при всем моем восхищении Фиделем не в силах буду влить в свой организм. Надя предложила мне пройтись по деревне, все сообщение в которой было либо по воде на лодках со стационарными моторами, либо по мосткам и деревянным тротуарам. Почти японская церемония раскланивания с Надеждой Григорьевной повторялась с каждым новым встречным, что убедило меня в том, что авторитет медработника как никогда высок в нашей стране, причем его степень намного выше в провинции, чем в столичных городах. На фоне необычных для русского села домов с загнутыми вверх краями крыш это выглядело даже как-то вполне естественно. Неожиданно мы увидели небольшой домик с большой надписью «Магазин». Внутренний голос велел мне заглянуть туда. На полках стояли банки кильки в томате, пачки тростникового кубино-чешского сахара, кирпичи очень темного хлеба местной выпечки и – о радость! – стройный ряд бутылок с зелеными «бескозырками» и надписью «Водка московская». Я попросил посмотреть на этикетку и убедился, что содержимое произведено на Хабаровском ликеро-водочном заводе, а особый значок над надписью подсказал мне, что продукт изготовлен из пшеничного спирта. Прикинув объем бутылки – пол-литра – и вспомнив размер граненых стаканов, я взял две бутылки.

Сели обедать. Дядя Гриша достал заветную четверть и собрался было наполнить стаканы, как вдруг его взгляд остановился на двух поллитровках.

– Откуда казённая? – грозно спросил он оробевших женщин. Доходы инвалида и фельдшера явно не позволяли покупать водку в магазине.

– Володя взял, – уважительно сказала Надежда.

– Ну что ж, благодарствуйте, – сказал дядя Гриша, наполнив стакан, пригубил из него, удовлетворенно почмокал, а затем повторил утреннюю процедуру, в один глоток втянув в себя стакан. Видимо, утренняя премедикация оказалась эффективной, потому что казённая прошла легко, и после ухи, карасей, балыка тайменя я чувствовал себя превосходно.

– А теперь мы пойдем в кино, – сказала Надежда, – сегодня привезли «Колдунью» по Куприну.

В главной роли была Людмила Чурсина, которая мне очень нравилась. Мы пришли в клуб. Мужики постарше разогнали с первого ряда малышню и посадили в середину, на лучшие места Надежду с ее гостем. Уже вся деревня знала, что к Надежде Григорьевне приехал гость – врач, аж из самого Ленинграда. На поезд меня провожали Надя и, несмотря на мои протесты, дядя Гриша и тётя Дуся. Дядя Гриша все норовил мне засунуть в сумку поллитровку из-под водки, куда он налил своего ужасного зелья. Но я как-то умудрился не взять её с собой. Подошел поезд, тетя Дуся заплакала, дядя Гриша крепко пожал руку, обнял, сказал: «Спасибо, сынок». Я попрощался с Надей, и поезд Совгавань – Хабаровск утром привез меня в столицу Дальнего Востока.

Доктор-каменщик

Днем я встретил в аэропорту самолет Ту-114, которым прилетели мои друзья. Мы сели в автобус, предоставленный СМУ, и приехали в Лермонтовку. Там мы пошли в контору потребсоюза, где, как сказали в Хабаровске, нас определят на постой. В гараже, где мы жили в прошлом году, стояла техника и места для нас уже не было. Нам показали какой-то страшный сарай, который насквозь пропах навозом – видимо, там держали скотину. Перспектива жить в таком хлеву почти два месяца при всей нашей непритязательности нас никак не устраивала. Мне пришла в голову одна мысль, и я, попросив ребят подождать в конторе, полюбоваться пейзажем, отправился в местную больничку, расположенную невдалеке. Больничка была на шестьдесят коек, включала амбулаторию, терапевтическое и детское отделения. Я пришел прямо к главному врачу, справедливо полагая, что врач в деревне всё и всех знает и посоветует, где можно стать на постой бригаде из восьми интеллигентных людей.

Познакомились. Главный врач, худенький молодой человек в очках, представился Владимиром Прокофьевичем, оказался выпускником педиатрического факультета Хабаровского медицинского института этого года и только месяц как вступил в должность. Я тоже представился и изложил цель моего визита.

– Есть идея, – сказал главврач. – В больнице не работает много лет рентгеновский кабинет – аппарат сломан, починить некому, да и рентгенолога нет. Поселю-ка я вас там!

Мы прошли в отдельный деревянный дом, стоявший напротив амбулатории и станции скорой помощи, где размещался, почти целиком его занимая, рентгеновский кабинет. Вопрос был решен. Мы поставили деревянные топчаны, нам выдали матрацы, белье и одеяла из больничного хозяйства. Мои товарищи-лэтишники, среди которых оказались сотрудники кафедры рентгенолучевых приборов, быстро разобрали рентгеновский аппарат, загромождавший помещение. Нужно сказать, что перед нашим отъездом они собрали рентгеновскую установку и привели ее в рабочее состояние, чем немало удивили и порадовали главного врача.

Я спросил Владимира Прокофьевича, знал ли он Олега Курбатова, который окончил педиатрический факультет двумя годами раньше. Олег был старшим братом Павла – мужа моей сестры Татьяны. Курбатовы были нашими ближайшими друзьями во время службы отца в Хабаровске. Олег поступил в Хабаровске в медицинский институт. Когда отца демобилизовали и мы вернулись в Ленинград, Павел приехал поступать в Политехнический институт, где учился в свое время его отец Иннокентий Павлович, и часто бывал у нас дома. Потом Иннокентий Павлович пошел в гору – стал начальником управления вооружений ДВО, а затем ему присвоили звание генерал-майора, перевели в Москву, где он стал начальником ГРАУ (Главного ракетно-артиллерийского управления Советской Армии). Олег же остался доучиваться в Хабаровске, там женился, и, когда я приезжал на свои шабашки, с удовольствием бывал у него дома на улице Серышева. Владимир Прокофьевич сказал, что хорошо знает Олега, так как факультет был небольшой и практически все студенты, особенно старших курсов, были знакомы.

– Знаешь, Владимир Николаевич, у меня будет к тебе встречная просьба. Проведи обход в терапевтическом отделении – там у меня работает пожилая врачиха. Она ничего уже не помнит, а я как-то терапию не очень знаю, педиатр все-таки. Ты же все-таки клиническую ординатуру закончил.

Я не стал сознаваться, что моя клиническая ординатура проходила в лаборатории экспериментальных опухолей и моими пациентами были мыши и крысы, и согласился.

Спустя пару дней я сделал обход. Видимо, нас неплохо учили, поскольку мне удалось довольно уверенно разобраться со всеми пациентами и пациентками терапевтического отделения, заслужив безусловное уважение пожилой медсестры, которая сопровождала меня с чистым влажным полотенцем, подавая его мне обтереть руки после осмотра каждого больного. Я делал назначения, спрашивая у медсестры, есть ли такие лекарства у них в больнице. Практически все нужное было, и больные, в основном пожилые женщины, поняв, что им действительно поставили диагнозы и назначили соответствующее лечение, в один голос стали упрашивать меня остаться у них в больнице совсем: «Некому, миленький, нас здесь лечить». Видимо, местный терапевт уж действительно все забыла. Обходы я делал раз в две недели, но так и не видел её, наверное, она рано уходила с работы.

В один из первых рабочих дней Лёнечка Осиновский спас мне жизнь. Я залез по лестнице на поставленную на высоте большим автокраном на колонны поперечную балку, отцепил гак и стал забивать петлю кувалдой. Крановщик дернул гак, его мотнуло в одну сторону, и с точностью маятника он возвращался в мою голову, чего я, конечно, не видел. Леня крикнул: «Док!!!» Я не обернулся, а просто наклонил голову, и шестнадцатикилограммовый гак просвистел над моей головой. Я спустился с балки – ребята стояли бледные, а я только по их виду понял, что могло случиться.

Однажды ночью в окно постучали, – мой топчан стоял как раз у окна, выходившего на амбулаторию. Я выглянул – стучала дежурившая на скорой помощи фельдшерица. «Доктор, миленький, выходите – нужна срочная помощь!» Я выскочил на улицу. Фельдшерица объяснила, что пьяный тракторист, сдавая назад свою «Беларусь», придавил к забору собственного сына, у которого скальпированная рана головы и сильное кровотечение – не довезти до районной больницы. «А есть чем шить?» – поинтересовался я. Пацана лет десяти-одиннадцати положили на стол в перевязочном кабинете амбулатории. Ввели ампулу пантопона, еще одна оставалась в запасе, нашли коробку ампул новокаина. Облили спиртом и обожгли в металлическом лотке инструменты, нашедшиеся в шкафах. Я на всякий случай разбудил своего соседа, Игоря Журавина, для помощи – парень отчаянно ругался матом и пытался вырваться. Фельдшерице его было не удержать. Я осторожно исследовал и промыл перекисью рану – повреждений костей черепа не было. Тогда я засыпал в рану сухие антибиотики и наложил одиннадцать швов, наглухо закрыв рану, а затем наложил тугую бинтовую повязку «чепец». Парня мы отнесли в палату в детское отделение, где он быстро уснул. Нужно сказать, что рана быстро зажила без каких-либо осложнений. А мои товарищи возмущались тем, что папаша ни разу не пришел ко мне поблагодарить за сына и «даже бутылки не поставил».

В тот год случилась еще одна запомнившаяся мне «медицинская» история. Однажды ко мне обратилась женщина, работавшая в бухгалтерии конторы райпо в Лермонтовке, для которой мы, собственно, и строили объекты. У соседки, объяснила мне она, на губе растет что-то («вавка какая-то»).

– Не посмотришь, ты же онколог!

– Отчего же не посмотреть? – согласился я.

Привели пожилую женщину. Не нужно было быть большим онкологом, чтобы понять, что у бабушки – типичный рак нижней губы.

– Давно ли это у вас? – спросил я пациентку. – Наблюдаетесь ли где?

– Как же, наблюдаюсь! В район езжу – к районному дерьматологу. Да года два уже будет, как наблюдаюсь, сынок.

– И как же дерьматолог вас лечит, бабушка?

– Хорошо лечит, ляписом прижигает.

Я достал фирменный рецептурный бланк, на котором сверху было напечатано «НИИ онкологии им. проф. Н. Н. Петрова МЗ СССР», написал на нем: «Больная такая-то осмотрена онкологом. Диагноз – Neo нижней губы. Нуждается в лечении в условиях крайонкодиспансера». Поставил дату, подпись. Сказал бабушке, чтобы она с этой бумажкой съездила в район к своему «дерьматологу». И забыл об этом. Однако через некоторое время дед, который на своем Холстомере привозил нам на объект питьевую воду, сгрузив флягу с водой, стал спрашивать ребят, кто из них доктором будет. Показали на меня, стоявшего на лесах и укладывавшего кирпичи. Я спустился. Дед упал на колени, пытался целовать руки и рассказал душераздирающую историю, которая вкратце выглядит так.

Привез он свою бабку в районную больницу за восемьдесят километров. Дерьматолога, когда он увидел рецепт Института онкологии и то, что было на нем написано, чуть кондратий не хватил. Но совесть у него, видимо, была. Он схватил бумажку и помчался к главврачу. Увидев бумажку, главный врач распорядился на больничном «уазике» немедленно отправить бабулю в Хабаровск, в онкодиспансер. В диспансере бумажка также произвела большое впечатление, так как бабушку немедленно госпитализировали, не спрашивая никаких анализов. То есть рецептурный бланк Института онкологии сыграл роль «золотой пайцзы» в Орде, которая волшебным образом открывала все двери.

– Старуху мою облучили на какой-то пушке, прооперировали и через неделю выпишут, – сказал дед, все пытаясь поцеловать мою руку и причитая: – Спас ты, сынок, мою старушку. Истинный крест, спас!

При этом он все порывался всучить мне какой-то узелок. Я, конечно, отказывался: «Брось, дед, не надо ничего!» Но дед, продолжая свои причитания, сокрушенно приглашал хоть бутылку распить с ним за здоровье спасенной души. Он уехал на телеге, все же оставив свой узелок. Когда мы его развернули, в нем оказалось три куриных яйца и луковка – все, что нашел дед без хозяйки в своём нищем доме. Пожалуй, это был и есть самый дорогой гонорар, полученный мной когда-либо за медицинскую практику.

Неисправимые романтики и неразлучные друзья Гриша Черницкий и Лёня Осиновский «завелись» и уговорили нас дать концерт в местном клубе. Собственно, почти все номера были в духе студенческих агитбригад и исполнялись этой парой, остальные были либо статистами, либо подпевали в хоре. Естественно, что меня попросили перед концертом прочесть лекцию «про рак» – с прошлого года были под впечатлением лекции сотрудника «Анкологического института». Клуб снова был полнёхонек. Лекция и концерт прошли на ура. Жены офицеров сидели в нарядных платьях и бешено хлопали после каждого номера, бросая испепеляющие взгляды на мефистофельские бородки красавчиков Лёнечки и Гриши. Объект мы построили. Он оказался сложнее, чем мы предполагали, но огромный бетонный цилиндр со сложным профилем идущих под разными углами бетонных перегородок мы, постепенно наращивая опалубки, медленно, но верно зарывали в землю, выбирая грунт из-под кромки кольца и середины.

Защита кандидатской диссертации

Время, плотно заполненное работой, дежурствами на скорой помощи, болезнями дочери, летело быстро. В 1971–1972 годах защитили кандидатские диссертации и стали младшими научными сотрудниками Я. Шапошников, А. Лихачёв и В. Окулов. Двое последних, правда, не сразу, так как научные должности в экспериментальном секторе Института были «дефицитными». Кроме того, надо было во всех отношениях «соответствовать» требованиям надзирающих за наукой органов. Моя диссертация была написана к концу 1970 года и курсировала между Ленинградом и Женевой, куда тогда первый раз надолго уехал Н. П., ставший руководителем Отдела онкологии ВОЗ. С оказией он присылал мне главы с его правками, с оказией я отправлял ему исправленный материал. Исполнял обязанности заведующего лабораторией К. М. Пожарисский. Работы в лаборатории было много, шли масштабные опыты самого Казимира Мариановича, опыты аспирантки из Болгарии Лидии Първановой, заканчивал докторскую диссертацию В. А. Александров. У каждого из нас было множество животных. Скучать было некогда. Наконец, и работа над моей диссертацией была полностью закончена и 22 ноября 1972 года защищена[17]. Николай Павлович был в Женеве и приехать на защиту не смог. Он прислал мне тёплое поздравительное письмо с пожеланием дальнейших успехов.

С защитой связано два забавных эпизода. Первый связан с тем, что один из моих оппонентов – Александра Васильевна Губарева, заведующая патологоанатомической лабораторией ЦНИРРИ, забыла о защите, хотя буквально накануне мы с ней шли утром пешком с электрички в свои институты по Песочной и говорили о диссертации. К счастью, первым защищал диссертацию Дмитрий Беляев с послеоперационного отделения. Первый мой оппонент профессор-эндокринолог из Военно-медицинской академии С. Е. Попов, как человек военный, приехал вовремя, к началу учёного совета. Дмитрий уже закончил свое выступление, начал говорить первый его оппонент, а Александры Васильевны все нет. Я волнуюсь, бегу к ней в ЦНИРРИ – телефонов у них ещё практически не было, они только переезжали из города во вновь построенные корпуса. Прибегаю в её лабораторию, а её нет – уехала на какое-то заседание в прежнее здание на улице Рентгена. Я чуть не рухнул. Видя мое состояние, сотрудники нашли где-то телефон и дозвонились до Александры Васильевны. Она примчалась на такси, я встретил её у входа в Институт, привёл в лабораторный корпус, где находится большой конференц-зал, и тут как раз пригласили всех на мою защиту…

Вышел я на трибуну весь взмыленный и почти что в невменяемом состоянии. Поскольку Н. П. запрещал нам читать доклады по бумажке, а требовал учить их наизусть, текста у меня с собой не было. К своему ужасу, от волнения в связи со всем этим происшествием и беготней я никак не мог вспомнить начало своего доклада. Смог выдавить из себя какую-то невразумительную фразу, на которую, как я заметил с трибуны, дернулось лицо Владимира Михайловича Дильмана, но затем текст пошел по накатанной и отрепетированной «дорожке». Все закончилось благополучно.

«Ты очень хорошо и уверенно доложил», – в один голос заверили меня уже после защиты коллеги, что в первый раз заронило во мне крамольную мысль: «А слушают ли присутствующие в зале, а главное – уважаемые члены диссертационных советов, выступления диссертантов и оппонентов?» Спустя сорок лет, будучи сам уже многие годы членом двух диссертационных советов и поучаствовав в десятках, если не сотнях, защит, могу уверенно сказать, что как минимум половина, если не две трети членов советов, думают о своём и в лучшем случае следят за слайдами диссертанта – красивы ли и достаточно ли читабельны. Внимательно слушают немногие, а вникают в суть – еще меньше… Особенно это стало заметным в последние пять-семь лет, что сказалось и сказывается самым плачевным образом на уровне как самих диссертаций, так и нашей науки в целом.

Второй забавный эпизод связан, собственно, не с защитой, а с банкетом после нее. Дело в том, что как раз в 1972 году партия и правительство развернули решительную борьбу с пьянством и алкоголизмом, что получило в народе название «первого (или брежневского) сухого закона». («Второй» был введен при Горбачеве и назывался «лигачевским» по имени его адепта и вдохновителя – второго секретаря ЦК КПСС Егора Лигачева.) ВАК, естественно, откликнувшись на призыв партии и правительства, под страхом аннулирования результатов тайного голосования строжайше запретил традиционные после защиты банкеты с употреблением любых видов алкоголя и даже при проведении их вне учреждения, что, конечно же, было нарушением прав человека и вообще противозаконно. Но что делать, сотни диссертантов и им сочувствующих были вынуждены либо пить лимонад за успехи советской науки, либо нарушать, но дрожать, не «стукнет» ли какой-нибудь «доброжелатель», пивший с тобой из одной чаши на банкете, в ВАК. И такое бывало: ходило множество слухов о неутверждённых из-за этого диссертациях. Слухам охотно верили, поскольку «стукачество» еще очень даже процветало. Казимир Марианович строго-настрого запретил мне приносить на банкет алкоголь. Потом сжалился и разрешил поставить на стол две бутылки шампанского и бутылку хорошего молдавского коньяка, присланную мне из Кишинёва тестем. За столом было человек тридцать. Казимир Марианович к концу мероприятия стал очень удивляться, почему настроение компании все более улучшается, что невозможно было объяснить ничтожным количеством выпитого. Удивление у него прошло, когда по ошибке ему налили в чашку вместо горячего кофе холодный. В чайнике с «холодным» кофе был замечательно приготовленный нашими дамами-умелицами «чёрный кот» – сваренный кофе со спиртом, не менее сорока градусов крепости. Но ругаться было поздно, форма была соблюдена, на столе практически не было алкоголя, а сидевшие и потреблявшие «чёрного кота» «стукачи» тогда еще «стучали» по другим поводам.

Группа по изучению механизмов старения

Кадровая ситуация в лаборатории была довольно сложной. Яков, Алексей и Валерий защитились раньше меня, а ставок младших научных сотрудников в лаборатории не было. Яков Шапошников получил её первым, поскольку он прошёл аспирантуру и по существовавшим тогда требованиям имел «законное» право на эту должность. Затем стали младшими научными сотрудниками Окулов и Лихачёв, что также было вполне справедливо, как защитившие диссертации раньше и более старшие товарищи. Я же защитился только в конце 1972 года, будучи старшим лаборантом, или – как тогда называлась эта должность – лаборантом с высшим образованием. Зарплата такого лаборанта была 90 рублей, а младшего научного сотрудника со степенью кандидата наук – 175 рублей. Разница была огромной. Я подрабатывал в те годы на станции скорой помощи, обслуживавшей поселки Песочный и Дибуны, летом ездил на «шабашки» с лэтишниками, чтобы содержать семью. Жить было трудно и приходилось искать дополнительные деньги, чтобы как-то продержаться. Поэтому должность младшего научного сотрудника не только «грела честолюбие»: обладание научной должностью, хотя и самой первой, было весьма престижным, но желанным и по экономическим соображениям. Николай Павлович работал в Женеве, и, казалось, получить заветную должность мне в ближайшие годы не грозило.

Однако судьба распорядилась иначе. В. М. Дильман был в добрых отношениях с тогдашним директором ИЭМ АМН СССР академиком Н. П. Бехтеревой. С ее помощью Владимир Михайлович сумел «пробить» в АМН СССР решение об организации в ИЭМе группы по изучению механизмов старения, которую он возглавил по совместительству, сохранив заведование лабораторией эндокринологии в Институте онкологии. Всего было выделено десять ставок, включая лаборантские. Старшим научным сотрудником стала Марина Николаевна Остроумова, красивая и очень энергичная женщина, прекрасный биохимик. Она занималась многими проблемами в лаборатории, но основным ее направлением было изучение роли механизмов возрастных изменений порога чувствительности гипоталамуса к торможению глюкокортикоидами в адаптационном гомеостазе при старении и раке. Она была одной из первых учениц Владимира Михайловича и, безусловно, его «правой рукой» в лаборатории. В штат группы по изучению механизмов старения вошли младший научный сотрудник биохимик Ирина Георгиевна Ковалева, занимавшаяся жироуглеводным обменом, врач Татьяна Петровна Евтушенко, несколько лаборантов, и на должность младшего научного сотрудника Владимир Михайлович пригласил меня.

Не скажу, чтобы это было совсем уж для меня неожиданным – я много общался с эндокринологами, лаборатории соседствовали на этаже и дружили, даже как-то Новый год справляли вместе. Примерно в 1970 году началось наше сотрудничество с В. Хавинсоном и В. Морозовым. Они были слушателями Военно-медицинской академии и пришли в Институт онкологии выяснить, кто бы смог испытать на противоопухолевую активность сделанный ими экстракт эпифиза. Искали они нашу лабораторию, поскольку на кафедре биохимии ВМА им рассказали, что брали опухолевые штаммы у нас. Когда Хавинсон с Морозовым появились в нашей лаборатории («стуча сапогами и в гимнастерках» – как мы любили потом говорить, вспоминая о нашей первой встрече), то они первым делом наткнулись на меня. Выслушав их, я сказал, что мы можем выполнить такое исследование. И даже не переспросил, что такое эпифиз. От эндокринологов я уже это знал. Марина Николаевна Остроумова изучала концентрацию некоего фактора в моче у онкологических больных. Полагали, что он эпифизарного происхождения. Потом Марина выделяла этот фактор из мочи больных и эпифизов крупного рогатого скота. Тестировала она свой антигонадотропный фактор и экстракт эпифиза биологическим методом по ингибированию величины прибавки массы яичников у инфантильных крыс, стимулированных хорионическим гонадотропином человека. С Мариной работал тогда студент I ЛМИ Михаил Сонькин, который очень много знал про эпифиз и его функцию. Я познакомил Морозова и Хавинсона с Мариной Николаевной и Владимиром Михайловичем Дильманом, который стал потом руководителем диссертации Хавинсона.

Когда мы обсуждали план работы по экстракту эпифиза, Дильман посоветовал в качестве контроля взять мелатонин – индольный гормон эпифиза, поскольку нельзя было исключить, что полученный Морозовым и Хавинсоном экстракт эпифиза мог содержать мелатонин в качестве примеси. Я даже съездил в командировку в Москву в Научно-исследовательский химико-фармацевтический институт к профессору Н. Н. Суворову, где, по сведениям, имевшимся у Владимира Михайловича, синтезировали мелатонин, и привёз пузырёк с мало еще изученным гормоном. Мелатонин был использован в качестве контроля к экстракту эпифиза в изучении их эффекта на рост перевиваемого рака молочной железы РСМ. Этот штамм вела старший научный сотрудник Л. Л. Малюгина в лаборатории экспериментальной терапии рака, возглавлявшейся Н. В. Лазаревым. Опыты с мелатонином и экстрактом эпифиза мы начали еще в конце 1971 года, когда я работал в лаборатории экспериментальных опухолей. Нужно сказать, что в те годы в Институте было очень много молодежи, все друг другу помогали. Общение было не только по работе, мы часто вместе ходили в походы, занимались спортом, арендовали в поселковой школе спортзал, где играли в баскетбол и волейбол после работы. Даже построили между виварием и экспериментальным корпусом площадку и устраивали соревнования по волейболу между командами клинического и экспериментального корпуса. Поэтому не удивительно, что я много общался с эндокринологами и даже помогал им в их опытах, поскольку они перевиваемыми опухолями и канцерогенезом не занимались. Я знал, что Марина Остроумова использует тест с дексаметазоном для изучения порога чувствительности гипоталамуса к торможению глюкокортикоидами. Этот феномен, как полагал В. М. Дильман, лежит в основе механизма старения в адаптационном гомеостате. Эндокринолог Наталья Викторовна Крылова занималась репродуктивным гомеостатом и выполняла кандидатскую диссертацию по выявлению возрастного увеличения уровня фолликулостимулирующего гормона (ФСГ) и лютеинизирующего гормона (ЛГ) гипофиза в сыворотке крови при старении и раке эндометрия. ФСГ тестировали радиоиммунологическим и биологическим методами по величине компенсаторной гипертрофии яичника у гемикастрированных крыс. Я тогда очень много читал по эндокринологии, особенно эндокринологии репродуктивной системы, – у меня же была диссертация по модели синдрома Штейна – Левенталя, и получалось, что при этой модели ускоряется старение. Естественно, что я досконально штудировал все работы В. М. Дильмана и был горячим его поклонником. Он поощрял мои увлечения, и довольно часто я ходил на семинары в его лабораторию. Я дружил с Н. Крыловой, А. Вишневским, которые занимались старением репродуктивной системы. Они лет на пять были старше меня и опытнее в науке, и я многому у них научился. Наталья Крылова научила меня делать гемикастрацию, техника которой была довольно проста. Я её хорошо освоил, что сыграло важную роль в моей последующей научной работе.

А тогда стояла задача доказательства возрастного повышения порога чувствительности гипоталамуса к гомеостатическому торможению эстрогенами в репродуктивном гомеостате. Дело в том, что эта идея была сформулирована В. М. Дильманом еще в конце 1960-х годов и основывалась на косвенных данных – сопоставлении уровней ФСГ и ЛГ, с одной стороны, эстрогенов (эстрадиола, эстрона и эстриола) в крови у женщин репродуктивного, пременопаузного и менопаузного возраста – с другой. Поскольку уровень основного женского полового гормона эстрадиола с возрастом у женщин снижался, а уровень ФСГ увеличивался, то в мировой литературе господствовала точка зрения, что старение и выключение репродуктивной функции определяется первичным снижением продукции эстрогенов яичниками. В. М. Дильман же полагал, что первичны изменения в гипоталамусе. Его первая работа на эту тему, выполненная им ещё во времена, когда он был аспирантом В. Г. Баранова, и опубликованная в 1949 году[18], стала, видимо, основным «ядром» разгоревшегося между ними конфликта о приоритете. В последующем В. М. Дильманом и М. В. Павловой было показано, что с возрастом увеличивается продукция так называемых неклассических фенолстероидов, которые, с одной стороны, «помогали» эстрадиолу осуществлять гомеостатический предовуляционный выброс ЛГ по мере старения, когда собственного эстрадиола было уже недостаточно. Эти данные свидетельствовали в пользу гипотезы о возрастном повышении порога чувствительности гипоталамуса к торможению эстрогенами. С другой стороны, эти самые неклассические фенолстероиды оказывали стимулирующий эффект на пролиферацию эпителия молочной железы и эндометрия, способствуя их малигнизации[19]. Этот аспект получил блестящее подтверждение в диссертации аспиранта лаборатории эндокринологии Льва Берштейна[20]. Однако прямых доказательств существования феномена возрастного повышения порога чувствительности гипоталамуса к торможению в репродуктивной системе не было. Тогда нам пришла в голову мысль использовать тест с гемикастрацией для выявления этого феномена у самок крыс.

Уже упоминалось, что М. Н. Остроумова использовала дексаметазоновый тест для выявления возрастного повышения порога чувствительности в адаптационной системе. У пациентов измеряли уровень в крови кортизола до и после введения стандартной дозы синтетического глюкокортикоида дексаметазона. Поскольку с возрастом этой дозы становилось недостаточно для подавления продукции гипоталамусом кортикотропин-высвобождающего фактора (АКТГ-РФ) и, соответственно, адренокортикотропного гормона (АКТГ) гипофизом, уровень собственно кортизола в крови пациентов снижался на меньшую величину. Или нужна была большая доза дексаметазона для достижения такой же степени снижения уровня кортизола, что и у молодых. Тест был простой и демонстративный. Марина показала, что и у крыс с возрастом повышалась резистентность к стандартной дозе преднизолона (аналога дексаметазона), определяемая по уровню кортикостерона в сыворотке крови до и после введения препарата[21]. Этот подход я применил в своих опытах. Сначала путем подбора была найдена та доза, которая при подкожном введении синтетического эстрогена диэтилстильбэстрола (ДЭС) гемикастрированным крысам тормозила величину компенсаторной гипертрофии яичника на 50 %. Затем эту стандартную дозу ДЭС вводили гемикастрированным старым крысам, и она тормозила её на 15–20 % или вообще не тормозила. Это уже было что-то!

И вот на этом «фоне» я и получил приглашение от В. М. Дильмана занять должность младшего научного сотрудника в группе по изучению механизмов старения. Приглашение было лестное, Н. П. был в Женеве на неопределенное время. Я, естественно, связался с ним и рассказал о предложении. Н. П. не возражал и пожелал всяческих успехов. Он прислал мне очень теплое напутственное письмо, которое я до сих пор храню в своих бумагах и в котором он очень деликатно предупредил меня, что я иду в лабораторию, где придерживаются несколько иных принципов в науке, чем в нашей лаборатории. Тогда я не очень понял, о чём идет речь, однако довольно быстро это стало проясняться.

Итак, я подаю на конкурс и становлюсь весной 1973 года младшим научным сотрудником группы по изучению механизмов старения. Н. П. Бехтерева определила группу в отдел физиологии висцеральных систем ИЭМ АМН СССР, которым руководил профессор Борис Иванович Ткаченко, сменивший затем Наталью Петровну на посту директора института. Высокие стороны договорились, что все сотрудники группы будут числиться в ИЭМе, а работать в Песочном на базе НИИ онкологии, в лаборатории эндокринологии. А для того, видимо, чтобы всё же создать иллюзию присутствия группы в отделе физиологии висцеральных систем, определили, что я буду «сидеть» в этом отделе. Мне выделили малюсенькую комнату, где помещался стол, на котором я оперировал крыс и писал статьи, стул, какая-то полка для бумаг. Мне, собственно, больше ничего там было и не нужно, поскольку главным было то, что в моём распоряжении оказалась целая комната под виварий и я мог получать для опытов неограниченное число крыс. Это был замечательный год. Каждую неделю мне из питомника «Рапполово» привозили более сотни крыс, которых я оперировал. Скорость гемикастрации я довел до 25–30 крыс за один час. Я сам давал им эфирный наркоз (потом от меня пахло эфиром в метро и трамвае как от наркомана), вводил исследуемые препараты, вскрывал крыс через неделю, обсчитывал результаты и писал статьи. Провел я там целый год, хорошо познакомился с сотрудниками отдела – Д. П. Дворецким, В. И. Самойленко, А. Соловьевым, В. Красильниковым и другими. В тот период я близко общался и с отделом фармакологии ИЭМа, который возглавлял крупнейший фармаколог и патриарх советской фармакологии Герой Социалистического Труда академик АМН СССР Сергей Викторович Аничков. Но обо всем по порядку.

Практически ко времени начала моей работы на базе ИЭМа я закончил важную работу по изучению влияния экстракта эпифиза, который сделали В. Морозов и В. Хавинсон, на порог чувствительности гипоталамуса к торможению эстрогенами у крыс. Оказалось, что при введении экстракта эпифиза старым оперированным самкам крыс та же доза диэтилстильбэстрола, которая у контрольных старых крыс была не эффективной, прекрасно угнетала компенсаторную гипертрофию яичников до уровня молодых. Введение экстракта старым крысам с персистирующим эструсом, то есть с ановуляцией, восстанавливало у многих нормальные эстральные циклы. Но самым замечательным оказалось, что если ввести экстракт эпифиза в течение двух недель таким ановуляторным крысам, которые при предварительной подсадке к ним на две недели сравнительно молодых самцов не могли дать потомство, то после инъекций экстракта, когда те же самцы были подсажены к тем же самкам, часть из них принесла потомство.

Когда я показал все эти результаты Дильману, он сразу сказал – будем срочно писать статью. Надо сказать, что В. М. Дильман был очень организован в работе. С 9.30 до 12 часов утра никто не мог без приглашения войти к нему в кабинет, ни под каким предлогом. Он не отвечал в это время на телефонные звонки. В это время он писал свои работы. Писал он тоже необычным образом. Фактически, своей рукой он писал редко. Обычно он диктовал текст статьи секретарю или кому-то из сотрудников, кто приносил ему результаты своей работы. Мне много раз пришлось писать статьи с В. М. Дильманом, поэтому я могу это описать в деталях. Происходило это таким образом. Я показывал ему результаты, сведенные в таблицы или графики. Он задавал вопросы, и мы обсуждали полученный результат. Затем он садился в отдалении, смотрел на представленные материалы, долго думал, а затем начинал диктовать совершенно гладкий текст статьи, начиная с заголовка, введения и так далее до последней фразы. Иногда он возвращался к началу статьи, чтобы что-то изменить, но это бывало нечасто. Затем напечатанный на машинке текст подвергался легкой правке, добавлялись нужные ссылки в список литературы, и статья была готова. Это производило сильнейшее впечатление. В своей жизни мне довелось знать только еще одного обладателя такой редкой способности диктовать готовый и логически построенный текст статьи. Этим человеком является Марк Абрамович Забежинский, с которым мы знакомы со времени моего появления в Институте онкологии в 1964 году, очень дружны и тесно сотрудничаем уже многие годы.

Итак, первая статья по экстракту эпифиза написана за день, на другой день доведена до окончательного варианта, и я еду к академику Евгению Михайловичу Крепсу в Институт эволюционной физиологии и биохимии им. И. М. Сеченова АН СССР. В. М. Дильман решил направить статью в «Доклады АН СССР». Для этого нужно было заручиться направлением академика. Е. М. Крепс был директором института, но секретарь была предупреждена о моем визите, и он принял меня сразу. Расспросил про суть работы, предложил оставить статью и сказал, что секретарь сообщит Владимиру Михайловичу, когда можно будет справиться о результате. Через день я уже получил статью, представленную в ДАН, и она довольно быстро была опубликована[22]. Нужно сказать, что примерно в то же время, то есть еще в 1972 году, закончились опыты по изучению влияния экстракта эпифиза на рост перевиваемого рака молочной железы у мышей. Практически одновременно вышла в журнале «Вопросы онкологии» и статья с этими результатами[23]. Стоит подчеркнуть, что впоследствии именно эти две статьи определили на долгие годы и в значительной мере направление моих (и не только моих) исследований. Интересно, что статья в «Вопросах онкологии» оказалась первой в мире, в которой был показан угнетающий эффект мелатонина, взятого в качестве контроля к экстракту эпифиза, на рост рака молочной железы. Эффект был довольно слабым – всего 54 процента, и мы потом его долгое время не исследовали. О том, что эта статья была первой в мире по такому эффекту мелатонина, я узнал через много лет от Дэвида Блэска, одного из ведущих специалистов по противоопухолевому эффекту мелатонина, который сказал мне об этом и даже прислал свой обзор, где это прямо написано[24]. Именно эти две статьи, как приоритетные, легли потом в основу заявки на открытие, которую мы с В. Хавинсоном и В. Морозовым подали в 1997 году, когда возобновилась прерванная в перестроечный период традиция регистрации научных открытий в стране[25].

Итак, экстракт эпифиза оказывал «омолаживающий» эффект, восстанавливая чувствительность гипоталамуса к торможению эстрогенами у крыс и восстанавливая способность к овуляции и фертильность (способность приносить потомство) у старых самок крыс. Но нужно было доказать, что повышение этого самого гипоталамического порога в репродуктивной системе происходит постепенно. Так постулировала элевационная концепция В. М. Дильмана. И мне удалось показать, что так оно и происходит у самок крыс на самом деле. Для этого я подвергал гемикастрации самок крыс разного возраста – от одного месяца до двух лет, половина животных каждой возрастной группы получала разные дозы диэтилстильбэстрола, и было установлено, что со 2-го до 16–18-месячного возраста происходит постепенное увеличение дозы эстрогена, которое на 50 процентов или полностью подавляет компенсаторную гипертрофию яичника. Этот результат был опубликован в «Бюллетене экспериментальной биологии и медицины» в 1974 году[26]. Затем этот результат был подтвержден, когда эстроген (эстрадиол-17-бета) я вводил крысам разного возраста в третий желудочек мозга с помощью стереотаксического прибора, который я неплохо тогда освоил[27].

Но вернемся в 1973 год, ко времени моего «сидения» в ИЭМе. Феномен возрастного повышения порога гипоталамуса к торможению эстрогенами был доказан. Но было непонятно, каковы механизмы этого феномена. С возрастом в гипоталамусе изменялся уровень самых различных биогенных аминов, могли измениться уровень рецепторов к эстрогенам, снизиться продукция рилизинг-гормонов гипоталамусом и чувствительность к ним клеток переднего гипофиза. Вариантов было очень много. Я засел за фармакологическую и эндокринологическую литературу. На мое счастье, библиотека ИЭМа была в те годы замечательной и, что самое важное, был мощный отдел фармакологии, в котором нейрофармакологии уделялось первостепенное значение. Я перезнакомился со многими сотрудниками отдела фармакологии, особенно молодыми или чуть постарше, с которыми до сих пор у меня сохранились самые добрые отношения.

В течение года, проведенного в ИЭМе, в тесте с гемикастрацией было изучено влияние нескольких десятков фармакологических препаратов на порог чувствительности гипоталамо-гипофизарной системы к ингибированию эстрогенами. Были исследованы м– и н-холинолитики и холиномиметики, альфа– и бета-адренолитики и адреномиметики, серотонинергические препараты, антигистаминные средства. Я не раз вспоминал с благодарностью лекции по фармакологии А. В. Вальдмана, семинарские занятия на его кафедре, которые вёл тогда в нашей группе молодой ассистент В. А. Цырлин. Результаты этих исследований вылились в целую серию публикаций в ведущих отечественных журналах и нескольких зарубежных. Модель с компенсаторной гипертрофией яичника оказалась на редкость удачной и физиологичной. С её помощью было изучено также влияние антидиабетических бигуанидов (в частности, фенформина), янтарной кислоты, химических канцерогенов, постоянного освещения, световой депривации, опухолевого роста (на перевиваемых моделях)[28],[29],[30],[31],[32]. Причем в ряде опытов, когда использовались старые животные, удалось показать, что некоторые вещества способны восстанавливать у них чувствительность гипоталамуса к торможению эстрогенами. Параллельно М. Н. Остроумова ставила опыты по изучению влияния различных фармакологических средств на порог чувствительности гипоталамуса к торможению глюкокортикоидами. Эти исследования позволили поставить вопрос о попытке изучения влияния некоторых препаратов на продолжительность жизни.

В лаборатории эндокринологии работали с животными, однако их использовали только в краткосрочных опытах для тестирования некоторых эндокринологических показателей – биологической активности гонадотропинов, в частности хорионического гонадотропина. Я убеждал Владимира Михайловича, что на основании результатов опытов с компенсаторной гипертрофией яичника, хотя и очень впечатляющих, нельзя безоговорочно утверждать, что порог чувствительности гипоталамуса к гомеостатическому торможению – ведущий фактор старения. Необходимы были опыты по продлению жизни с помощью препаратов, которые снижали бы этот самый порог. Нужно было уметь вскрывать животных, делать вырезку и гистологические препараты и, наконец, ставить патоморфологический диагноз, верифицировать опухоли. Дильман был настроен скептически и сомневался, что такие опыты возможно сделать, никто в его лаборатории этого не умел и никогда не делал. Я сумел убедить его, что справлюсь с такими опытами, и с энтузиазмом взялся за дело. Здесь пригодились навыки, полученные мной в лаборатории экспериментальных опухолей, где такие опыты были рутинными. Кроме того, я хорошо владел методикой изучения эстральной функции, что было крайне важно в таких работах, поскольку ее состояние было хорошим показателем биологического возраста.

Прежде всего были начаты опыты на крысах с экстрактом эпифиза, который позднее получил название «Эпиталамин», и на мышах – с антидиабетическими препаратами «Адебит» (буформин) и «Фенформин», предшественником дофамина L-дезоксифенилаланина (L-ДОФА), противосудорожным препаратом «Дифенин» (дифенилгидантоин), который увеличивал уровень серотонина в гипоталамусе. Эти опыты были начаты в 1974–1976 годах. В 1974 году неожиданно прямо в метро, возвращаясь из научной командировки в Вильнюс, от остановки сердца умер директор института член-корреспондент АМН СССР А. И. Раков. Минздрав отозвал Н. П. Напалкова из Женевы и назначил его директором. Числясь в группе по изучению механизмов старения ИЭМа, а фактически работая в лаборатории эндокринологии НИИ онкологии, я не порывал с лабораторией экспериментальных опухолей. Поэтому я довольно легко получил согласие Владимира Михайловича и Николая Павловича, что буду вести хронические эксперименты на базе двух лабораторий, причем гистологические препараты будут делать гистологи лаборатории Напалкова. Одновременно были начаты исследования влияния указанных выше препаратов на развитие перевиваемых и индуцируемых опухолей. Лаборатория экспериментальных опухолей располагала как банком перевиваемых опухолей, так и всеми нужными канцерогенами, с помощью которых можно было индуцировать практически любую опухоль у крыс и мышей.

В 1974 году В. М. Дильман взял меня с собой на конференцию по терапевтическому действию янтарной кислоты, проходившую в Пущино – академгородке в Подмосковье, уютно расположившемся на берегу Оки. На конференции я познакомился с ведущим специалистом по янтарной кислоте профессором Марией Николаевной Кондрашовой, заведовавшей лабораторией в Институте биофизики АН СССР, с которой мы выполнили ряд интересных работ. По её инициативе мы исследовали влияние янтарной кислоты на рост опухолей и старение. В частности, было установлено, что янтарная кислота увеличивает продолжительность жизни мышей[33]. Прежде всего благодаря пионерским исследованиям Марии Николаевны, препараты янтарной кислоты вошли в клинический арсенал. Тогда же я познакомился с её мужем – известным биофизиком Симоном Эльевичем Шнолем, который был учеником и соратником академика Л. А. Блюменфельда и автором популярных книг о героях и злодеях российской науки.

Время было замечательное. Опыты шли один за другим, и многие параллельно. Моими крысами и мышами были «забиты» комната в виварии, принадлежавшая лаборатории эндокринологии, и довольно значительная часть помещений лаборатории экспериментальных опухолей. Николай Павлович шутил, что «ласковое дитя двух маток сосет». Тем не менее он поддерживал меня, позволял загружать и помещение, и лаборантов-гистологов. При этом, замечу, ни разу не согласился стать соавтором работ, в выходных данных которых я неизменно указывал его лабораторию.

Интер-Ухта • 1973

Весной наша «команда» снова стала собираться в Хабаровск, все-таки заработки там были неплохие, места очень красивые, контакт со строительным начальством в Крайрыболовпотребсоюзе надежный. Что ещё искать? Я думал иначе. Три лета провел на Дальнем Востоке – достаточно. Надо поискать на следующий год что-нибудь новенькое – страна большая, посмотреть есть на что. Кто-то мне сказал, что штаб ССО Петроградского района формирует зональный интернациональный отряд, который поедет в Ухту – приполярный таежный край Республики Коми. Я съездил в ЛИТМО (Ленинградский институт точной механики и оптики) и записался отрядным врачом в какой-то отряд этого вуза. В соседние отряды врачами записались мои друзья – Валерий Яценко, с которым мы учились еще в медучилище, однокурсник и ассистент кафедры судебной медицины Евгений Литвак, доцент кафедры оперативной хирургии Стас Оганезов. Отрядом I ЛМИ командовал старый товарищ по целине Владимир Беляевский, и ему в отряд в качестве «воспитунчика» я пристроил своего младшего брата Диму, закончившего 9-й класс и не знавшего, как занять лето. «Воспитунчиками» называли трудных подростков, обычно хулиганов, которых райком комсомола, следуя традициям «Республики ШКИД», включал в состав ССО для перевоспитания трудом в здоровых комсомольских коллективах. Шла уже подготовка к поездке. Получали какие-то медикаменты и делали прививки от таежных клещей. Но недели за две до отъезда сняли по какой-то причине назначенного раньше районным врачом «Интер-Ухты-1973» разбитного ассистента кафедры нервных болезней. Петроградский районный штаб ССО собрал на экстренное заседание всех врачей зонального отряда, чтобы выбрать из нашей среды нового районного врача. Требования были особые, так как в составе каждого отряда, входившего в зональный отряд, были иностранцы. Всего, если не ошибаюсь, в состав «Интер-Ухты» входило около 900 человек. Из них около 180 были граждане из дружественных нам и не очень стран Африки, Азии, Арабского Востока и даже ГДР, учившиеся в ленинградских вузах и желавшие своим трудом приблизить светлое будущее в стране победившего социализма.

Приехал на совещание и назначенный областным врачом республиканского КомиССО член горкома или обкома комсомола кандидат медицинских наук Александр Евдокимович Колосов. Мы были немного знакомы, так как незадолго до описываемых событий он стал старшим научным сотрудником патологоморфологической лаборатории моего родного Института онкологии, а до этого работал на кафедре патологической анатомии Санитарно-гигиенического медицинского института. Он и решил судьбу районного врача: увидев меня, он своим характерным голосом, за который к нему везде намертво приклеивали кличку «гундосый», заявил, что нечего тут долго думать: «Вот сидит кандидат медицинских наук Владимир Анисимов, награжденный Почетной грамотой ЦК ВЛКСМ и медалью „За освоение целинных земель”, много раз бывший на целине и других стройках в составе ССО. И вообще, он работает в Институте онкологии в лаборатории самого Н. П. Напалкова, комсомолец, состоит в резерве на прием в КПСС». Видимо, Александр Евдокимович заранее познакомился с анкетами врачей, но, как я заметил, знал о каждом больше, чем можно было узнать из обычной анкеты. Секретарь Петроградского райкома комсомола Валентина Ивановна Матвиенко, спросив собравшихся, есть ли другая кандидатура, решительно поддержала тов. А. Е. Колосова. Мои робкие попытки ускользнуть от столь высокой и почетной должности были немедленно отметены. «Вам оказывают высокое доверие. И, я уверена, вы его с честью оправдаете!» – напутствовала меня будущий вице-премьер правительства РФ, губернатор Санкт-Петербурга и спикер Федерального собрания Российской Федерации. Мне не оставалось ничего другого, как дать согласие и пообещать оправдать столь высокое доверие.

Доехали до Ухты спокойно. Районный штаб ЗССО «Интер-Ухта» разместился в очень приличном и ухоженном здании какого-то техникума или профессионально-технического училища в районе новостроек. Жизнь закипела. С такой работой на стройках мне ещё не приходилось сталкиваться. Нужно было установить контакты с руководством здравоохранения Ухтинского района и крупных населенных пунктов, проверить санитарное состояние всех лагерей, разбросанных по огромной территории. С первых же дней мы столкнулись с неготовностью некоторых принимающих строительных организаций – где-то не было элементарных бытовых удобств, где-то не готов фронт работ. Помню, что долго воевал с заместителем по АХЧ одного крупного строительно-монтажного управления, который отвечал за размещение ССО. Он совершенно не хотел понимать, что студенты – это не зэки, с которыми он, наверное, долгие годы имел дело, что должна быть чистая вода не только для питья и приготовления пищи, но и для умывания, должны быть баня и электрический свет в палатках, нормальные, не поломанные койки и так далее. На все мои увещевания он отвечал, что Ухта – не санаторий и два месяца можно потерпеть некоторые неудобства – «не баре». «Дожать» его удалось, только написав заметку в районную газету «Ухта», где я рассказал, как встретили и разместили студентов в разных организациях района, и упомянул о нежелании что-либо делать этого начальника. Через день мне позвонил командир этого отряда (кстати, того самого, куда я собирался отрядным врачом) и поблагодарил за помощь. В то время шёл обмен партийных билетов, и этого деятеля так взгрели, что в один день все проблемы были им с блеском решены. А я лишний раз убедился в силе печатного слова.

Нужно сказать, что в большинстве организаций очень хорошо подготовились к приёму студентов, и особых проблем такого рода не было. Были проблемы с организацией работ. В одном из ССО группа немецких студентов из ГДР, членов СЕПГ (Социалистической единой партии Германии), возмущенные тем, что в их УНР (Управлении начальника работ) никак не могли наладить снабжение строительными материалами, не работала техника и вообще было больше простоев, чем работы, по своей инициативе записались на приём к секретарю городского комитета партии Ухты. На приёме секретарь внимательно выслушал вежливо сформулированное удивление немецких товарищей некоторыми недочетами в организации труда в самой передовой стране социализма, трудящимся которой они приехали помочь быстрее завершить построение коммунизма, пообещал разобраться. Можно себе представить, какую головомойку получил начальник управления! Кажется, ему даже не обменяли партбилет и понизили в должности. Да, умела партия вести народ к трудовым победам!

Были и смешные истории. Даже анекдот в Ухте родился: мальчик с мамой идут по улице, на которой студенты траншею под кабель копают. «Мама, мама, – спрашивает мальчик, – а почему дяденька негр сидя копает?» – «Потому что лёжа неудобно!»

Наконец, спала первая суета и дело пошло, медицинская служба в отрядах работала в общем-то без сбоев, студенты болели мало, отрядные врачи были опытные. Я вспомнил о том, что являюсь активным лектором общества «Знание» и даже был избран председателем его ячейки в НИИ онкологии, зашел в горком, где находился, как сейчас говорят, офис Ухтинского отделения общества «Знание», представился. Кандидату медицинских наук из Ленинградского института онкологии, конечно же, были там очень рады. За два месяца я прочел много лекций в самых разных организациях как самой Ухты, так и в районе. Основной темой моих лекций была профилактика рака. Содержание лекции варьировалось в зависимости от аудитории. Помню, что читал лекцию на сажевом заводе, где рассказал, что производство сажи признано канцерогенным для человека и как следует снижать риск развития рака кожи у работников таких производств. Рабочие меня горячо благодарили, а главный инженер, подписав путёвку, прощаясь со мной после лекции, меланхолично сказал: «Зря вы, доктор, такое народу говорите, не будут они беречься». После лекции я заехал в палаточный лагерь ССО, в котором врачом был Валера Яценко. Я помнил, что отряд въехал в прекрасно оборудованный лагерь, палатки были новехонькие, со склада. Прошло всего три недели, а палатки были уже не зелёными, на них лежал слой жирной сажи – в нескольких километрах коптил небо трубами Сосногорский сажевый завод. Хотелось вернуться на завод и сказать главному инженеру, что это его обязанность – снизить выбросы канцерогенной сажи в атмосферу. Жаль, времени на это не было. Но в газете «Ухта» напечатали мою статью о канцерогенных факторах окружающей среды и мерах по снижению их воздействия на человека.

Иногда после лекции подходили слушатели и просились на приём. Когда была такая возможность, я осматривал больных, давал рекомендации, направления к специалистам. Однажды моя медицинская практика очень меня выручила. Пятого августа я поздно вернулся в штаб. После служебных дел именно в этот день я навестил родителей Славы Зудина, передал от него привет и какую-то посылку. Все члены штаба сидели за столом и как-то странно смотрели на меня. «Тебе телеграмма пришла – лежит на твоей койке», – сказал кто-то. Я схватил телеграмму и запрыгал от счастья. Телеграмма была от родителей, которые поздравляли меня с рождением сына! Я попросил у завхоза штаба в долг четвертной, схватил какую-то сумку и, сказав коллегам «я сейчас», собрался мчаться в ближайший гастроном. «Все закрыто, уже 9 часов вечера», – мрачно сказал комиссар. «Ничего, что-нибудь придумаю», – подумал я и помчался через весь город, благо он был весьма компактный, в ресторан, где только и можно было найти то, что мне было нужно. Ресторан был открыт, я прошел к администратору – на мою удачу, я её знал, так как читал в этом ресторане лекцию, после которой именно она обратилась ко мне за консультацией (не будем вдаваться в медицинские детали). Важно, что лечение, которое я ей назначил, оказалось весьма эффективным после длительного безуспешного лечения у местных докторов. Я объяснил ей причину своего визита и попросил продать пару бутылок вина и какой-нибудь закуски, дал деньги и сказал: «На всю сумму!» 25 рублей были тогда приличной суммой (зарплата врача была 90 руб. в месяц). Администратор исчезла с моей сумкой и спустя несколько минут вернулась, вручив мне сумку, приятно позванивавшую стеклотарой, и, еще раз поздравив с рождением сына, выпустила через служебный вход. Когда я раскрыл сумку, чтобы отметить с товарищами столь радостное для меня событие, то наш многоопытный завхоз только крякнул от удовольствия, высказав предположение, что я, наверное, нашел доступ к горкомовскому распределителю, где всегда был самый дефицит по смешным ценам. Так второй год подряд, будучи на стройке, я получил гонорар за свою медицинскую квалификацию. Помните историю с тремя яичками и луковкой?

Весть о рождении у меня сына быстро достигла ушей моих коллег-врачей, так что мои регулярные инспекционные и рабочие посещения стройотрядов сопровождались горячими поздравлениями и, что там лицемерить, иногда нарушением устава ССО, запрещавшего потребление алкоголя. Особенно радовался мой брат Дима, который заявил, что давно мечтал иметь племянника.

Воркута. Минус 604 метра

Время летело стремительно. Приближалось время отъезда. Из республиканского штаба ССО, располагавшегося в столице Республики Коми городе Сыктывкаре, пришла телеграмма, что главным врачам всех районных и зональных отрядов надлежит прибыть такого-то августа на совещание и отчет в штаб ССО города Воркута, располагавшийся по указанному адресу. Мои коллеги и я заранее получили все формы отчетности и в целом были готовы отчитаться. И вот знаменитый курьерский поезд Ленинград – Воркута мчит меня по тундре, по зеленой равнине, стучат колеса, выбивая ритм знаменитой песни о том, как «мы бежали с тобой в зеленеющем мае…». Не спалось, за Интой началась настоящая тундра. Далеко на востоке в дымке синели отроги Северного Урала, а за окнами поезда я увидел свидетельства того, о чем лишь сквозь треск и вой «глушилок» слышал по «Голосу Америки». С завидной регулярностью вдоль дороги стояли развалившиеся остатки разрушенных лагерей ГУЛАГа, кое-где можно было разглядеть даже вышки, на которых – мне выстукивали колеса – «…не дремлет распроклятый чекист». За каждым таким лагерем можно было в неярком свете полярной белой ночи разглядеть заброшенные кладбища со сгнившими деревянными крестами. Мне потом несколько лет снилась эта дорога, вернее, ужас безмолвия безрадостного пейзажа, в котором молча кричали пасти остовов бараков, давно лишившихся крыш и вздымавших зубья редких столбов, когда-то подпиравших кровлю. Мне мерещились сотни, тысячи одетых в тюремные робы зэков, среди которых наверняка могли бы быть и я, и мои друзья, если бы мы родились лет на тридцать раньше.

В Воркуте, в штабе ССО приехавших врачей встречал весёлый и энергичный Александр Евдокимыч. Шевеля своими буденновскими пшеничными усами, быстро принимал отчеты, журя кого за недочёты, кого просто для порядка («чтоб служба мёдом не казалась!»), заставил каждого расписаться в ведомостях за полученный спирт, указанное количество в которых явно превышало то, что мы получали на целый зональный или районный отряд. На недоуменные вопросы особо непонятливых врачей он невразумительно прогундосил какую-то ахинею про взаимозачеты за инструментарий, шприцы, перевязочные материалы и лекарства. Но никому уже до этого дела не было. Затем, собрав всех в большой комнате, подвёл итоги работы медицинской службы республиканского КомиССО, оценив её в целом как вполне успешную, отметил лучших, по-отечески пожурил отставших. В заключение он сказал, что завтра утром после завтрака нам предстоит экскурсия на шахту, и вечерним поездом Воркута – Ленинград поедем в свои, на время оставленные без надзора, отряды.

Я до сих пор вспоминаю эту экскурсию. Нас привезли в автобусе на одну из старейших воркутинских шахт «Капитальная», у ворот нас встретил пожилой, с седыми, коротко стриженными усами дядечка со значком «Почётного шахтера», провел в какое-то похожее на учебный класс помещение, где очень кратко, но профессионально и четко рассказал об истории шахты, как ведётся добыча угля, чем различаются штольня, лава, штрек и забой. Затем провел такой же толковый инструктаж по технике безопасности, провёл нас в другое помещение, где мы облачились в шахтерские брезентовые робы, надели сапоги, шахтерские каски с лампами на лбу. Суровая женщина выдала нам сумки со самоспасателем, на каждой из которых был номер, который она записала в ведомость против наших фамилий. Мы всей группой подошли к клети, вошли в неё и… ухнули на глубину, наверное, метров четыреста. Было жутковато, но интересно. Клеть остановилась, мы вышли в тускло освещённый длиннющий тоннель, напоминавший тоннели метро, прошли немного по нему, и, как в метро, нас ждали небольшие открытые вагончики, на которых мы с ужасным грохотом минут тридцать ехали по узкоколейке, довольно круто уходившей дальше в глубь земли. Приехали в какой-то небольшого диаметра тоннель. В нем стояла гусеничная машина с пушечным стволом. На его конце сверкала стальными гранями огромная «еловая шишка», которая по команде кого-то из темноты стала вгрызаться в породу. Затем наш гид сказал, что, поскольку пласт угля здесь идет под углом 45 градусов и мощность его не превышает полутора-двух метров, нам нужно спуститься на нижний штрек. Он присел на корточки, лег на породу и, махнув нам рукой, чтобы мы следовали за ним, исчез в какой-то щели, шириной не более 70 см. Мы на пятой точке сползали по углю, острые края которого впивались в наши спины, цеплялись за какие-то мощного вида стальные, остро пахнущие маслом цилиндры, которые выхватывали в кромешной темноте наши фонари на касках. Слышался шум каких-то работающих мощных механизмов и кряхтение ползущих по щели следом товарищей. Наконец, мы выпали из этой жуткой щели и оказались в небольшом тоннеле, по которому шла узкоколейка и ехал небольшой локомотив с прицепленными вагонетками, наполненными с верхом сверкающим в лучах фонарей углем.

– А если лава обрушится? – спросили мы нашего Вергилия.

– Ну, это ничего, гидравлические домкраты гарантируют вам просвет в 30 см, полежите, пока придут горноспасатели.

Мы поднялись на-гора, проделав последовательно весь обратный путь. Уже другая неулыбчивая женщина отметила наши самоспасатели по номерам, мы сдали одежду. В кармане своей робы я обнаружил кусок антрацита, который привез домой. Все-таки был он с глубины 604 метра, как сказал нам старый шахтер, когда мы вылезли из щели. «А теперь прошу в баньку, – пригласил он нас в итээровскую раздевалку, – все-таки гости». Гости были черны от угольной пыли. Взглянув на часы, мы увидели, что пробыли под землей почти пять часов! Время промелькнуло незаметно, а ведь мы не работали. Шахтёр объяснил нам, что самая короткая в мире пятичасовая рабочая смена у шахтёра начинается не тогда, когда он входит в шахту или даже в клеть, а тогда, когда он приходит в свой забой и включает компрессор отбойного молотка или угольный комбайн. На шахте «Капитальная» 64 километра подземных выработок, вот и считайте, сколько проводит под землей горняк. Банька была обшита гладким сосновым кругляком, парок и веники были отменными, а когда наш улыбающийся гид поставил перед нами запотевшие кувшины с фирменным кваском, благодарности нашей не было предела. Мы спросили, давно ли он на шахте. Мастер ответил, что давно. Строил шахту, был инженером, маркшейдером, преподавал в филиале Горного института, который окончил в Ленинграде. Выходя из здания шахты, мы увидели, что звезда на копре не горит, извещая, что сегодня план по углю не выполнен. Да, нелегко дается уголёк стране…

Мы вернулись в штаб, быстро перекусили и поехали на вокзал. В поезде мы больше молчали, переживая этот долгий день. А за окнами вагонов была бескрайняя тундра, и с удивительной периодичностью из тумана выплывали остовы лагерей и обвалившихся вышек.

Скажу, что навсегда осталось одно из сильных впечатлений от Республики Коми – это обилие зон, обнесенных высоченными заборами с колючей проволокой и вышками, на которых несли службу солдаты внутренних войск с малиновыми петлицами на гимнастерках. За заборами и проволокой работали зэки. Сколько же их там было! Самих зэков мы практически не видели. Зоны были даже в центре Ухты – заключённые строили жильё. Только однажды, когда ехал в один из отрядов, расположенных довольно далеко от Ухты, я видел, как под охраной автоматчиков с собаками что-то грузили в большие КрАзы люди в полосатых пижамах и таких же шапочках. Наш водитель сказал, что это «строгачи», то есть зэки строгого режима – убийцы и осужденные за особо тяжкие преступления. Захотелось побыстрее уехать – зрелище было не из приятных.

Приближался сентябрь, нужно было возвращаться домой. Как обычно, на запасных путях формировался эшелон. Начальником эшелона назначили меня, так как остальные члены штаба «Интер-Ухта» должны были еще закончить какие-то дела в Ухте и Сыктывкаре. Я с удовольствием ходил по вагонам, в каждом из которых был слышен громкий смех – бойцы «вспоминали минувшие дни». Много пели, часто песни, сложенные в отрядах. На стоянках студенты устраивали танцы на платформах. Очень популярна была «Летка-енька». Отряд I ЛМИ танцевал «Хаву нагилу». Дело в том, что в интеротряде было несколько израильтян-палестинцев и израильтян-евреев, а также арабов, которые учились в I ЛМИ. Как они отличали друг друга, было непонятно, так как внешне все выглядели типичными представителями одного из древнейших народов. Танцевали все вместе, включая русских, украинцев, татар, и одному богу известно, представителей каких наций. Эшелон прибыл на Московский вокзал. Напутствуя меня перед отъездом, комиссар зонального отряда сказал, что нас, то есть эшелон, будут встречать из областного штаба ССО. Студенты выгружались из вагонов. Я прошел к первому вагону – никого, кого можно было принять за встречающее начальство, не было, только родители и друзья, встречающие своих вернувшихся со стройки чад, любимых и друзей. Меня никто не встречал – Лена с детьми была в Кишинёве у родителей. Я закинул на плечи свой рюкзак и пошел в метро. Под сводами огромного зала у бюста Ленина (сейчас на его месте стоит бюст Петра I) стояла группа растерянных молодых людей в чистенькой форме ССО, мимо которой валила толпа оживленных студентов. Молодые люди хватали их за руки: «Всем на митинг! Где начальник эшелона?»

– Я начальник, – сказал я, поняв, что это и есть встречающее эшелон высокое начальство.

– А как же митинг?

– Встречать нужно у поезда, а не у бюста, – отрезал я. – Вас ждали, никого из вас у вагонов не было. И я всех распустил по домам. Впрочем, вот попробуйте, остановите этих.

В зал колонной входил какой-то отряд, в пятьдесят глоток распевая:

Если Родина скажет – Коми край нас зовёт,

То туда мы поедем, только деньги – вперёд.

И в окошко вагонное будем долго плевать,

Чтоб комяцких перронов никогда не видать…

Да, не очень-то оптимистично… Но слов из песни не выкинешь.

Синдром метаболической иммунодепрессии

В лаборатории эндокринологии в то время несколько сотрудников (Ю. Ф. Бобров, М. Н. Остроумова, И. Г. Ковалева, И. А. Васильева, Е. Л. Львович) изучали особенности липидного и углеводного обмена у больных раком и при старении, были налажены все необходимые методики, включая радиоиммунологические. Под руководством Юрия Федоровича Боброва в полуподвальном помещении нашего экспериментального корпуса работал великолепно по тем временам оснащенный радиоиммунологический блок. Еще формально числясь в лаборатории экспериментальных опухолей, я начал активно сотрудничать с Леной Львович, с которой мы исследовали изменения в жироуглеводном обмене у крыс при старении, синдроме персистирующего эструса (на модели Бильшовского) и канцерогенезе молочных желез, индуцируемом ДМБА. Оказалось, что и при синдроме персистирующего эструса, и при введении канцерогена у крыс, еще до появления каких-либо определимых опухолей, развиваются изменения, которые обычно наблюдают при естественном старении без воздействия каких-либо факторов, но значительно позднее. Это совпадало с тем, что было установлено в моей кандидатской диссертации при исследовании показателей в репродуктивной системе. В работе с Леной Львович подобный феномен впервые был продемонстрирован в энергетическом гомеостате, как называл эту систему В. М. Дильман[34]. Затем мы его обнаружили с К. М. Пожарисским, который работал с моделью канцерогенеза кишечника, индуцируемого 1,2-диметилгидразином[35], с М. А. Забежинским, работавшим с канцерогеном, вызывающим у крыс рак легкого. С Леной Львович мы выполнили серию работ, в которых показали, что аналогичный феномен развивается и при введении этих канцерогенов.

Как-то, во время летнего отдыха с дочерью в Литве (Маше было лет девять), нам надоело «матрасничать», снимая комнату в Игналине, мы пошли в недельный лодочный турпоход, в котором познакомились с двумя студентками биофака Красноярского университета. Я с таким энтузиазмом рассказывал о том, чем занимается наша лаборатория, что девицы запросились делать дипломные работы у нас в Ленинграде. На удивление, одна из них (Наталья Белоус) приехала и выполнила прекрасную работу, в которой на разных моделях канцерогенеза было показано, что еще до появления опухолей в организме развиваются аналогичные наблюдаемым при естественном старении сдвиги в жироуглеводном обмене[36], [37], [38]. Ещё до этой работы совместно с сотрудниками ИЭМ АМН СССР В. К. Поздеевым и его коллегами и с дипломницей с биофака ЛГУ Александрой Дмитриевской мы исследовали возрастные изменения уровня биогенных аминов в гипоталамусе, стволе и больших полушариях головного мозга крыс[39], а также изменения концентраций биогенных аминов в разных органах после введения различных канцерогенов[40]. С Яковом Шапошниковым и Валерием Александровым, у которых были меченые по тритию ДМГ, ДМБА и бенз(а)антрацен, мы изучили распределение их в головном мозге и установили, что они в большой концентрации накапливаются в гипоталамусе[41],[42]. В. М. Дильман дружил с проф. Б. Н. Сафроновым, который заведовал лабораторией иммунологии ИЭМа. С его сотрудниками мы выполнили работы, в которых показали, что при канцерогенезе и старении у крыс развиваются явления «метаболической иммунодепрессии»[43] (термин, предложенный В. М. Дильманом).

Заслуживает специального описания история возникновения представления о метаболической иммунодепрессии, непосредственным свидетелем которой я был. В 1976 году в Киеве состоялся III Всесоюзный съезд геронтологов и гериатров, на который В. М. Дильман взял М. Н. Остроумову, Е. В. Цырлину и меня. У нас всех были доклады, я впервые был в Киеве, впервые на съезде геронтологов, где познакомился с В. В. Фролькисом, Н. С. Верхратским, В. В. Безруковым, Г. М. Бутенко, А. В. Сидоренко и многими другими геронтологами. В. М. Дильман делал доклад на секции по возрастным изменениям жирового и углеводного обмена, в котором доказывал ведущую роль возрастного повышения гипоталамического порога к торможению в энергетическом гомеостазе (гормон роста – инсулин – глюкоза – жирные кислоты) в старении этой системы. Ему активно возражали некоторые участники заседания. Помнится, что один профессор из Азербайджана кричал, что в горах его республики не едят растительного жира, а только барашка, а число долгожителей – самое большое в мире! В. М. Дильман в присущей ему манере громил всех оппонентов, уличая в невежестве и незнании основ эндокринологии и биохимии. В дверях стоял профессор Зденек Дейл, заглянувший с другой сессии и слушавший эту перепалку. Попросив у председательствующего разрешения показать только один слайд в дискуссии, он показал фотографию двух крыс. Одна из них была с явным ожирением. «Она весит почти килограмм, – сказал Дейл, – и живет значительно дольше, чем другая, которая весит 400 граммов». И ушел. Разгоряченные вышли участники заседания из зала, в котором оно проходило. Дильман спрашивает нас с Мариной – ну, как нам дискуссия? Рядом с нами стоял наш знакомый, ученик генетика Давиденковой Евгений Шварц. «Владимир Михайлович, – говорит Женя, – я тут недавно работу прочитал, что если нагрузить мембрану лимфоцита холестерином, то существенно снижается ответ на конканавалин А и ФГА (фитогемагглютинин)». Владимир Михайлович «сделал стойку»: «У вас, Женя, есть оттиск этой статьи?» Получив утвердительный ответ, он тут же велел мне по возвращении домой в Ленинград немедленно съездить к Жене в Куйбышевскую больницу, где тогда размещалась лаборатория Давиденковой. Оттиск был доставлен, сразу поставлены опыты, и в «Вопросах онкологии» уже через два-три месяца вышла статья В. М. Дильмана, где на одном (!) больном были продемонстрированы нарушения и сформулирована концепция метаболической иммунодепрессии[44].

В конечном счете огромный материал, который был получен в лаборатории эндокринологии при изучении онкологических больных при сравнении с нормальным старением, позволил В. М. Дильману выдвинуть представление о синдроме канкрофилии как факторе, способствующем возникновению и развитию новообразований. Весьма кстати оказались результаты моих опытов с различными моделями канцерогенеза. Вспоминаю в этой связи забавный случай, произошедший на конференции по канцерогенным нитрозосоединениям, которые регулярно в 70-е годы прошлого века организовывал в Таллине П. А. Боговский. Это всегда был для нас праздник, поскольку Таллин был для нас «настоящей Европой» – тихий, культурный, чистый средневековый город, с немного чопорным и говорящим по-русски с милым акцентом населением. В 1975 году, когда я делал доклад о феномене канкрофилии, развивающемся при канцерогенезе, индуцируемом нитрозосоединениями[45], председательствовавший на заседании академик Леон Манусович Шабад, человек с большим чувством юмора и острый на язык, после заседания обнял меня за плечи и, похвалив моё выступление, улыбаясь, сказал: «Всё это очень интересно, но передайте, пожалуйста, дорогому Владимиру Михайловичу, что у него не канкрофилия, а терминофилия!» Передать это Дильману я не решился.

Камчатка-1974

Следующий год я планировал провести с семьёй. Но когда мне позвонил Толик Павленко и сказал, что мужики собираются на Камчатку, упустить такой шанс увидеть вулканы и побывать на краю света я не мог. Я тогда ещё и не предполагал, что мне доведется увидеть Этну, Везувий и Стромболи. И вот турбовинтовой лайнер Ил-18 вылетел из Ленинграда и, всего-то приземлившись в Омске, Томске, Красноярске, Якутске и Магадане, сделал последний бросок и через 21 час после вылета, махнув крылом Безымянной сопке – самому большому камчатскому вулкану, приземлился в аэропорту Елизово. Мы приехали в посёлок Дальний, километрах в тридцати от Петропавловска. Три величественных вулкана – Корякский, Козельский и Авачинский, покрытые снежными шапками, нависали над нами.

Нам предстояло реконструировать птицефабрику. Один из птичников, где куры обитали по старой привычке, восседая на насестах, и бессистемно откладывали яйца где попало, был расчищен, насесты сломаны и убраны. Нам нужно было забетонировать полы, соорудить бетонные лотки и трансформаторную будку. Рядом уже стоял один птичник, старый снаружи, но набитый новым, с иголочки оборудованием, в котором куры сидели в клетках. Во все стороны катились ленты транспортёров, доставлявших хохлаткам корм и увозивших продукцию их труда в конец цеха, где несколько тружениц укладывали их в картонные коробки. Всё сверкало, залитое ярким светом, повышавшим яйценоскость кур. Запаха почти не было, что резко контрастировало с тем, что мы ощутили, когда заглянули в старый птичник. В прошлое не хотелось, а сверкающее будущее завораживало своим совершенством, но настораживало запрограммированностью судьбы без малейшей возможности выбора…

Начались трудовые будни. Поселили нас в здании поселковой школы. Примерно на второй неделе нашей работы Дима Кованько пожаловался мне на боль в ноге – на лодыжке созревал огромный фурункул. Пошли в амбулаторию. Нас встретила испуганная девица, которая, взглянув на Димину ногу, заявила, что случай серьезный – надо ехать в Петропавловск резать. Я согласился, что резать нужно, но, оглядев перевязочную, где происходил осмотр, увидел множество приличного вида инструментов, очень аккуратно разложенных в шкафах. Ими явно пользовались. Я спросил, что мешает уважаемой коллеге воспользоваться арсеналом и самой произвести необходимую операцию. Услышав слово «коллега», девица всплеснула руками: «Ой, вы доктор?» Получив подтверждение, она сбивчиво объяснила, что только-только окончила медицинское училище и начала работать. Заведующая амбулаторией фельдшерица с большим стажем уехала в отпуск на «большую землю», оставив ее на произвол судьбы. Ей никогда не приходилось резать живого человека, и вообще… Я прервал бурный поток слов и эмоций, сказав, что если она разрешит мне воспользоваться инструментами, которые я вижу в их прекрасно оборудованной перевязочной, то нам не придется ехать в далёкий Петропавловск. Короче, после того, как на ногу мужественно перенесшего «сложнейшую» операцию вскрытия фурункула пациента мною была наложена красивая повязка, девица сделала мне интересное предложение: «Доктор, миленький, давайте мы оформим вас на половину ставки, и вы будете всего на один час в день приходить в амбулаторию консультировать тяжелые случаи». Она затараторила: «Я так рада, что вы сюда приехали, мне так страшно, что я не справлюсь…» Я вспомнил, что сам окончил медицинское училище в шестнадцать лет, девице было на вид не больше восемнадцати – и согласился. Хорошо, что, имея такой стаж поездок, я всегда брал с собой копии диплома об окончании института, а здесь прихватил еще и копию диплома кандидата наук.

Девица сама съездила в Петропавловск, где оформила мое заявление о приеме на работу. Так я стал ежедневно после обеда, когда мои товарищи отдыхали, ходить в амбулаторию, где меня ждали пациенты, которым медсестричка не могла поставить диагноз либо назначить лечение. Помнится, что ничего сложнее бронхита, ангины, артроза и хронической сердечной недостаточности за почти полтора месяца я не видел. Однако польза от моей медицинской деятельности на Камчатском полуострове, несомненно, была.

На прием пришла женщина с ребенком, у которого была какая-то простуда. Я спросил её, нужен ли ей больничный по уходу. Когда я услышал в ответ, что она работает поваром и оставить ребенка не с кем, мне пришла в голову гениальная идея. «А если я вас подержу на больничном месяц, согласитесь ли вы нам готовить?» – «Кому это вам?» – удивилась повариха. Я объяснил, что я хоть и доктор, но приехал с бригадой из восьми интеллигентных людей строить цех у них в совхозе, питаемся мы в совхозной столовой, где очень дорого и невкусно, а живем в школе, где в цокольном этаже – прекрасно оборудованная школьная столовая. Всем будет хорошо: ребенку – он будет при матери, ей самой – мы заплатим за работу, а для профессионала накормить восемь мужиков – не проблема, и нам – мы будем сытые и довольные, и совхозу, потому что хорошо накормленный работник хорошо работает. На этом и порешили.

Началась у нас новая жизнь. Женщина была русской, но оказалась родом из города Гори, родины «лучшего друга» всех строителей, инженеров, врачей и поваров. Она кормила нас изумительными блюдами, основу которых составляла птица или рыба. Каждый вечер, возвращаясь с объекта к себе в школу, мы охотились на кур, беспечно покидавших свои насесты и гулявших возле старых птичников. Получив удар палкой, куры оказывались в сумках, в которых мы переносили инструмент, чтобы затем в школьном подвале, будучи ошпаренными кипятком и ощипанными, подвергнуться вскрытию по Шору, которое я производил над раковиной, и затем оказаться в большой жестяной банке с раствором уксуса, где они дожидались утра и поварихи. Кур кормили рыбой, и отбить ее тошнотворный запах можно было, только вымочив их в уксусе. Мы обычно приносили с работы по полкурицы на брата, а пятую – семье поварихи. Совесть нас не мучила, так как каждый день мы видели, как десятки мёртвых кур выносили из старых птичников и выбрасывали в выгребную яму.

Самыми везучими охотниками были Саша Селезнев и Дима Кованько, но и мне доводилось праздновать удачу. Нечего и говорить, поварихе с ее кавказским прошлым удавалось готовить из кур такое разнообразие блюд, что мы за месяц их потребления совершенно не прониклись к ним ненавистью. Кроме того, в совхозном магазине, который обеспечивал город Петропавловск говядиной, свининой и курятиной и, конечно же, молоком и яйцом, всё это было в изобилии и по смешным ценам. Было также изобилие разнообразной рыбы в любом виде, включая копчёную. До сих пор помню удивительно вкусную вяленую, почти прозрачную золотистую рыбу с загадочным именем пристипома, которую мы употребляли с пивом.

В один из прекрасных августовских дней нам не привезли бетон. Возникла некоторая пауза в нашем доблестном труде, и мы решили заполнить её экскурсией на вершину сопки, у подножия которой располагалась птицефабрика. Сопка была невысокой – не более 400 метров, но нас смущало какое-то необычное белое пятно на её вершине, проглядывавшее сквозь деревья. Любуясь величественными тремя вулканами, покрытыми снежными шапками, и далекими высокими сопками, уходившими в глубь полуострова, также увенчанными снегом, мы не могли себе представить, что на такой небольшой сопке мог быть снег. Тем не менее, когда мы, продравшись сквозь заросли травы и папоротников в человеческий рост и каких-то кустарников, вышли на вершину сопки, то увидели удивительную картину: на поляне лежала подтаивающая шапка снега, по краям которой росли лиловые дикие ирисы. Видимо, под снегом была линза вечной мерзлоты, сохраняющая его даже в августе. В сентябре, как говорили местные жители, уже мог выпасть снег. Сохранилась прекрасная фотография, на которой мы с товарищами сидим на снегу, а рядом растут цветы, папоротники, березы и сосны. Жаль только, что тогда у нас не было цветной пленки.

В другой прекрасный день мы устроили себе выходной и съездили в Паратунку, где были расположены многочисленные камчатские санатории и тепличные хозяйства. Там били из-под земли горячие источники, которые использовали для отопления домов и теплиц дармовую воду, нагреваемую недрами вулканов. Мы даже искупались в большом открытом бассейне, действующем круглый год, – вода, вытекающая из какой-то ведущей в преисподнюю трубы, имела температуру около сорока градусов и пахла серой.

Однажды мы решили посмотреть на открытый океан, до которого рукой было подать от нашей птицефабрики. Но на берег выходить было нельзя – погранзона, вдоль всего океанского побережья стояли стальные пограничные вышки. По совету аборигенов мы взяли совковые лопаты, сели в кузов самосвала и выскочили на нем из леса к бескрайнему пляжу, покрытому золотистым песком, заготовкой которого мы должны были объяснить в случае задержания свой несанкционированный выход в запретную зону. Мы разделись и помчались в казавшийся ласковым Тихий океан. Но вода оказалась настолько холодной, что перехватило дыхание, и так же стремительно мы выскочили из нее на берег. Была небольшая волна, кое-где виднелись белые барашки. Возникло и навсегда осталось в памяти ощущение бескрайности и огромной мощи океана. Пограничники нас не задержали, да мы их и не видели. Наверное, они знали все совхозные машины и закрывали глаза на заготовку песка – его там было немерено.

Была у нас в Петропавловске мечта – посетить Долину гейзеров. Туда можно было попасть в те времена двумя путями. Первый был по морю. Туристы плыли на теплоходе до Жупановской бухты, знаменитой своей жупановской селедкой, поставлявшейся аж к Императорскому двору. Теплоход вставал на рейде, туристы на шлюпках добирались до берега и с рюкзаками за спиной топали двое суток по бездорожью до Долины гейзеров. Проводили там ночь и возвращались назад тем же маршрутом. Вся экскурсия занимала десять дней, которых у нас, конечно же, не было. Другой путь был по воздуху. С Халатырского аэродрома, который был недалеко от нашего совхоза, летали в Долину гейзеров вертолёты – два-три часа лёта на север, два-три часа – осмотр Долины и вертолётом же обратно. Все это удовольствие стоило 50 рублей с человека, мы были готовы лететь, договорились с турбюро, но в тот день, который был нами согласован, туда прилетели космонавты Терешкова и Николаев, и все другие рейсы отменили по извечной российской традиции. А другой возможности так и не случилось – нам вскоре нужно было возвращаться домой.

Повариха на прощание приготовила нам дивный ужин. Кажется, даже сациви из курицы с восхитительным ореховым соусом было на столе! А накануне «отвальную» мне устроили вернувшаяся из отпуска фельдшер и медсестричка, которую я, собственно, и выручал в отсутствие первой. Муж фельдшерицы – шофер-дальнобойщик разлил по стаканам водку, поставил передо мной банку из-под консервов «Глобус», полную красной икры, воткнул ложку: «Ешь, доктор! Не намазывай на хлеб, а прямо ложкой ешь. У себя в Питере, небось, ложками такой икры не едал!» Ну, сколько можно съесть ложкой икры – от силы две ложки, больше не полезет… Домой мы везли полные рюкзаки с красной рыбой, по литровой банке свежайшей икры, а кто-то из нашей команды еще привез кирпич, который заботливые друзья положили в рюкзак шутки ради.

Вылет задержался на два часа по метеоусловиям Магадана, что сыграло с нами злую шутку. Мы пошли в ресторан и «приняли на грудь», как любил выражаться Эдик Павлюк. Наконец, мы расположились в хвостовом отсеке лайнера Ил-18, и когда, пробив облака, он покачал крыльями, прощаясь с сопкой Безымянной, гигантский розовый конус которой был выше уровня облаков, мы повторили процедуру. В Магадане процесс «усугубили», так что ко времени прибытия в аэропорт Якутска некоторые мои товарищи были уже весьма «хороши». В Якутске заправлялись топливом, пассажиров высадили из самолета и отвезли в здание аэропорта, где яблоку упасть было некуда. Вповалку лежали, сидели, спали бородатые мужики – геологи, старатели, строители и рабочие с алмазных трубок. Объявили посадку, мы загрузились в свой кормовой отсек, но самолет никак не отправлялся – потерялись двое наших товарищей. По радио гремело: «Пассажиры Кованько и Селезнев, вылетающие в Ленинград, срочно пройдите на посадку!» Минут через тридцать к нам пришел командир лайнера и спросил, не можем ли мы опознать рюкзаки наших товарищей, которые, видимо, решили задержаться в Якутске. По правилам, багаж пассажиров, прервавших рейс, обязательно снимали с самолета. Мы, пряча глаза, сказали, что опознать рюкзаки не сможем. «Да, – горько согласился с нами первый пилот, – в таком состоянии вы и друзей своих не узнаете! А еще ленинградцы!» Нам было стыдно, но он был абсолютно прав. Наконец, привели пропавших. Их нашли в ресторане за столом с бутылкой коньяка, безмятежно восседавших прямо под огромным громкоговорителем, оравшим на весь аэропорт: «Пассажиры Кованько и Селезнев, вылетающие в Ленинград, срочно пройдите на посадку!» В общей сложности вылет задержался минут на сорок. В Омске, перед последним броском до Ленинграда, мы уже слегка протрезвели и, зайдя в ресторан, заказали только пива – организм требовал. В общем, полет был памятный, столько лет прошло, а ведь помнится всё до деталей! Нехорошо, когда вылет задерживается…

Есть стыковка!

Лето 1975 года было замечательным. Так получилось, что строить пришлось в Хабаровском пригородном совхозе, расположенном недалеко от города и аэропорта. Мы видели, как садятся и взлетают самолеты, и по реву их двигателей могли различить – взлетает ли Ту-114, Ту-134 или Ил-62. Строили мы огромный коровник длиной метров восемьдесят, около тридцати метров шириной. Впервые мы работали не с автокраном, – рядом стоял огромный башенный кран, который подавал нам кирпич на леса прямо в поддонах. Раствор мы готовили не сами, а нам его привозили в специальных бетоновозах с вращающимися шнеками, чтобы он не застывал. Раствор вываливали в специальные ёмкости, где он постоянно перемешивался. Производительность нашего труда от такой механизации выросла невероятно. Толик Павленко и я обычно выкладывали лицевые стены, и в иные дни удавалось «выжать» четыре-шесть кубометров кладки. При этом шла облицовка силикатным белым кирпичом, а в забутовку шел красный кирпич. Особенно нам нравились промышленные строительные леса, которые по первому нашему требованию крановщик поднимал или опускал для нашего удобства. За полтора месяца мы бригадой из восьми человек построили один такой коровник полностью, второй наполовину. Когда сегодня я смотрю на фотографии этого объекта, даже не верится, что мы сами его построили. Насколько мы прогрессировали с памятной кладки картофелехранилища в городке Вяземском! Мы даже выложили на фронтоне коровника красным кирпичом силуэт крейсера «Аврора» в память о том, что он построен ленинградцами.

С помощью башенного крана мы практически вдвоем с Анатолием смонтировали из бетонных панелей крышу коровника и покрыли ее шифером, что и позволило отряду взять еще один объект – строительство огромного деревянного зерносклада в Федоровке, где находилось отделение совхоза. Ездили туда на открытом грузовике, который забирал часов в пять утра с усадьбы совхоза доярок и вез их в Федоровку на утреннюю дойку. Однажды, когда мы забрались в кузов, оказалось, что одному из наших ребят места нет.

– Давай, садись, а я к тебе на колени сяду, – обратилась молодая, боевого вида доярка к Игорю Викторовскому.

– С удовольствием, – сказал Игорь.

Машина поехала, подпрыгивая на ухабах сельской дороги. Доярки хохотали, наваливаясь на парней на больших колдобинах.

– Есть стыковка! – громким голосом воскликнула молодуха, прыгавшая на коленях у Игоря. Не нужно и говорить, что мы все попадали от смеха с лавок! В то время весь мир следил за событиями в космосе: осуществлялся проект «Аполлон – Союз», должна была состояться стыковка космических кораблей СССР и США, знаменуя собой потепление международной обстановки. В продаже появились «фирменные» сигареты «Аполлон – Союз», мы все знали о космонавте Леонове, который первым в мире вышел в открытый космос и которому предстояло пожать руку через открытый после стыковки люк американскому астронавту.

Однажды в Федоровке, когда мы с Толей Павленко беззаветно трудились на крыше коровника, случилась беда. Сорвалась цепь с бензопилы и, ударившись о стену, хлестнула по лицу Виктора Тезикова. Цепь прошла через губу, наискосок по щеке, выбила пару зубов и разорвала ухо. Чудом не была задета сонная артерия, иначе исход был бы однозначный. Ребята, как могли, остановили кровотечение и стали ловить машину, чтобы отвезти Витю в больницу. Видя на лежащем у обочины парне кровищу, шоферюги отказывались его брать. Телефона, чтобы вызвать скорую помощь, не было. Тогда, совсем как известная троица в «Кавказской пленнице», перегородив дорогу, остановили военный КрАЗ, который привез раненого в ближайшую больницу. Осмотрев его, дежурный хирург сказал, что нужно вести в краевую больницу в клинику челюстно-лицевой хирургии. Уже на санитарном транспорте Виктора доставили в нужное место, где замечательные хирурги несколько часов шили его лицо. Всё это я узнал уже вечером, когда наши товарищи приехали в лагерь, где мы жили. На следующий день я поехал в больницу, навестил еще не совсем отошедшего от потрясений и операции Виктора, познакомился с оперировавшим его врачом – заведующей отделением и по совместительству доцентом кафедры медицинского института. Тогда пригодился гибкий магнитофор, который в тот год я испытывал в лаборатории эндокринологии по договору с научно-производственным объединением «Север» в Ленинграде.

Магнитофор представлял собой прямоугольный кусок резины, в котором особым образом были диспергированы микромагниты, соз-дававшие магнитное поле сверхнизкой напряженности, сравнимой с геомагнитным полем Земли. По задумке авторов этого изобретения, он должен был обладать массой полезных эффектов. Значительного влияния на рост опухолей магнитофоры не оказывали, однако они ускоряли заживление ран, снимали боли при радикулитах и артралгиях. Я взял с собой с разрешения их владельцев один такой магнитофор на всякий случай. Хирург внимательно выслушала мой краткий рассказ о возможностях магнитофора и сразу согласилась применить у нашего больного. Не знаю, то ли магнитофор оказал свое замечательное действие, то ли организм Виктора оказался таким, но факт есть факт – рана затянулась намного быстрее и первичным натяжением, что редко бывает при таком тяжелом повреждении с травматизацией тканей, как у него. Заведующая попросила моего разрешения применить магнитофор у тяжелой пациентки-подростка. Я, конечно, согласился. И в этом случае, по её словам, результат был поразительный. Когда я приехал забирать Витю из больницы, она с таким энтузиазмом нахваливала магнитофор, что я на свой страх и риск решил подарить его хабаровским хирургам. Замечу, что авторы нисколько меня не журили за это, а были рады слышать мой рассказ об этой истории.

Жили мы на территории пригородного пионерского лагеря, и, когда вечером возвращались домой, к нам приходили ребята из старших отрядов и просили попеть – так им нравились наши песни. Помнится, что одна девчушка спела нам песню своего сочинения, весьма прилично аккомпанируя себе на гитаре. Лёнечка Осиновский до сих пор с умилением вспоминает этот эпизод, а я помню мелодию и несколько фраз из ее замечательной песенки.

В тот год мы очень хорошо заработали – сказалась хорошая организация труда, да и квалификация уже у нас была приличная. В бригаде были и новички – Борис Дымов, Александр Барашкин, Геннадий Попов – все кандидаты химических наук, сотрудники НИХИ (Научно-исследовательского химического института) при ЛГУ. Их привел Виктор Тезиков. Ребята были отличные, мы с ними крепко подружились. Барашкин хорошо пел, особенно нам нравилась в его исполнении песня Городницкого про жену французского посла, которую он услышал впервые от самого автора. Барашкин, окончив химфак, поехал преподавать в школу в Замбию, где с ним приключилась замечательная история. В посольстве СССР в столице Замбии Лусаке его инструктировали на все случаи жизни. Среди прочего, ему объяснили, что в честь нового преподавателя в школе, где учителями были американцы, французы, англичане и еще бог знает кто, обязательно устроят приём. На приём нужно будет принести бутылку водки «Столичной», которая была нашей национальной гордостью, сравнимой разве что только со спутниками и космическими кораблями «Восток» и «Союз».

Барашкин, никогда до этого не бывавший на светских приёмах, совершенно обалдевший от языкового шока и вообще от необычной обстановки и от того, что выпить не дают, достал заветный сувенир и преподнес директору школы. Тот потребовал, чтобы русский гость показал, как пьют этот волшебный напиток русские. Наш герой понял его буквально, налил до краев фужер для вина и одним глотком выпил. Толпа учителей и их жен на приеме замерла – все ожидали, что он немедленно упадет и умрет на их глазах от такой явно смертельной дозы хотя и лучшего в мире алкоголя. Нужно сказать, что Барашкин был здоровенным парнем, под два метра ростом, с кудрями, соответствующими его фамилии, в очках. Видимо, у его новых коллег был такой испуганный вид, что Барашкин совершил неожиданное для себя – откусил кусок стеклянного фужера и сжевал его. Затем еще откусил и снова сжевал. «Как это у меня получилось, я не знаю, но никаких порезов и ранок не было», – говорил нам стеклоед. С того памятного приёма школа, в которой преподавал Барашкин, стала местом притяжения дипломатического бомонда из Лусаки. Под разными предлогами посольские из разных стран приезжали инспектировать эту школу. После инспекции обязательно устраивался фуршет, «гвоздем» которого был смертельный номер «русского медведя», закусывающего водку стеклянным фужером. Не знаю, насколько эта история правдива, но когда мы возвратились из Хабаровска в Ленин-град, то имели возможность убедиться в подлинности способностей нашего товарища. Заработав по тем временам бешеные деньги – по две с половиной тысячи рублей за сезон, банкет с жёнами мы тогда закатили в ресторане гранд-отеля «Европа», сняв одну из бывших тогда в нем «кабин» – отгороженный тонкими стенками и плотными шторами небольшой зальчик на десять-двадцать человек. В соседней «кабине» что-то отмечала со своими друзьями Эдита Пьеха. Когда мы уже порядком нагрузились, кто-то вспомнил про необычный талант Барашкина. Лена до сих пор с содроганием вспоминает, как он схрумкал фужер, оставив только ножку.

Бездарное лето 1976 года

Это было, пожалуй, самое скучное и бездарное – в смысле строительства – лето. По какой-то причине наша обычная команда не собралась куда-либо, и я зашёл в штаб ССО ЛИТМО – Ленинградского института точной механики и оптики, который располагается у Сытного рынка, договорился, что поеду с одним из их отрядов в Гатчинский район Ленинградской области. Село называлось Тихковицы, жили там в основном финны или ингерманландцы. Жили чисто, спокойно, разводили свиней, а стройотряд строил им свинарники. Удивительное дело, но свинарники строили из брёвен. Брёвна пилили вручную пилами – на весь отряд была только одна бензопила «Дружба», с которой управлялся только я – студенты не умели с ней обращаться. В брёвнах топорами вырубали пазы, ставили деревянные же стойки и собирали из брёвен стены. Такой свинарник сгнивал от агрессивной среды за три года, его сносили бульдозерами и строили новый. Я спросил бригадира свинарей, спокойного, неулыбчивого финна, – почему не строят кирпичных свинарников, они простоят десять лет минимум, а стоимость ненамного больше. Ответ меня поразил: «Нам не дают денег на хороший свинарник – экономят, а то, что за десять лет на строительство новых деревянных свинарников уходит в три раза больше средств, это районное и областное начальство не беспокоит». Такова была система социалистического ведения хозяйства. Что-то я этим летом заработал, конечно, но радости от примитивного характера труда и его бессмысленности не было. Ведь рядом был огромный промышленный город, и построить свинарник из панелей или кирпича можно было бы даже быстрее, чем из дерева. Я даже никого не запомнил и не подружился, песен эти студенты не пели, работали лениво.

Физиологическое понятие возрастной нормы

Под таким названием В. М. Дильман на базе ИЭМ АМН СССР организовал в 1976 году симпозиум, который был первой в моей жизни международной конференцией, где я делал доклад. В симпозиуме принимали участие такие известные ученые, как И. Беренблюм и Г. Ригл (США). Из Москвы приехал Илья Аркадьевич Аршавский, которому уже тогда было за восемьдесят лет. Он был классиком отечественной возрастной физиологии и держался патриархом, что ужасно раздражало В. М. Дильмана. Разговорного английского языка я толком не знал, хотя читал много специальной литературы на английском и, конечно, существенно продвинулся в этом. Впрочем, все мы, включая В. М. Дильмана, плохо говорили – сказывалось отсутствие языковой практики. Однако проблема решалась просто: конференции проходили на двух языках, русском и английском, приглашались переводчики-синхронисты. Как правило, это были медики или биологи, часто даже профессора, которые хорошо знали английский язык. Это была хорошо оплачиваемая и престижная работа, и хорошие синхронисты были на вес золота. Но они работали на самом заседании, а нужно было встретить зарубежного гостя, доставить и поселить его в гостинице, сводить в музей или по городу, «поужинать его», наконец. Конечно, в Институте был Международный отдел, где были переводчицы, помогавшие во всех этих делах, но ведь и самим нужно было учиться общаться! Было очень стыдно за свой корявый английский язык, но, удивительно, объяснялись мы со своими зарубежными гостями довольно активно. И они нас понимали! Как сказал кто-то из них: «Ваше знание английского языка намного превосходит знание нами русского языка», – что было совершеннейшей истиной.

Марине Остроумовой и мне был поручен американский ученый Гейл Ригл из Мичиганского университета в Анн-Арборе, штат Мичиган. Он работал с профессором Джоном Мейтесом, крупным специалистом по физиологии репродуктивной системы при старении и раке. Мы встретили Ригла в аэропорту, возили из гостиницы на конференцию и в Институт и вообще опекали. Ригл был лет на пять старше меня, симпатичным и обаятельным человеком. Нам с Мариной он очень понравился. Незадолго до конференции Ригл опубликовал работу, в которой приводил доказательства существования феномена возрастного повышения порога чувствительности гипоталамуса к торможению в адаптационной и репродуктивной системах[46]. Мы с гордостью показали свои данные, опубликованные, увы, пока только на русском языке. Но донести до него свои результаты мы сумели. Более того, выяснилось, что мы продвинулись значительно дальше нашего нового американского друга, поскольку уже исследовали роль различных нейромедиаторов, рецепторов к стероидным гормонам в механизмах этого процесса. Ригл восхищенно цокал языком, когда мы с Мариной с энтузиазмом показывали, как здорово мы все это «раздраконили».

Спустя год-два стали выходить работы нашего друга, из которых следовало, что наши «посиделки» с ним не пропали даром, однако вот процитировать хотя бы одну нашу работу, где этот подход был использован, он почему-то забыл… Потом я с подобными ситуациями сталкивался часто и наконец-то понял (с большим опозданием), что этот «модус» вообще-то обычен в науке. Самое ценное – новые идеи, и если хочешь держаться «на плаву», получать гранты и вообще выживать в науке, то нужно делать приоритетные работы. А какой там приоритет, если уже кто-то на эту тему написал. Изоляция, в которой пребывала советская наука, в основном предопределялась этими самими правилами, установленными для «внутреннего пользования», всеми этими актами экспертизы, «полосами препятствий» при оформлении статьи и подготовке ее для публикации в зарубежном журнале.

Помнится, похожая история произошла с Валерием Окуловым. Он тогда делал докторскую диссертацию по кейлонам – ингибиторам клеточной пролиферации. Один из лидеров проблемы в те годы норвежский профессор Олаф Иверсен из Осло опубликовал какую-то работу, в которой не сослался на данные Валерия, опубликованные за год или два до того. Валерий, хорошо знавший очень уважаемого научным сообществом Иверсена лично и уверенный в его порядочности, написал ему письмо, где указал на это. Ответ Иверсена нам принес показать Валерий. «Дорогой коллега, – писал почтенный профессор, – если Вы хотите, чтобы Ваши работы знали и цитировали, их нужно писать и публиковать не на норвежском или русском языках, а на английском».

Оверштаг

Осенью 1977 года произошло событие, которое в очередной раз изменило мою судьбу. Владимир Михайлович Дильман вызвал своих сотрудников – Марину Остроумову, Юрия Боброва, Льва Берштейна и меня. Сказав, что мы все молодцы, хорошо работаем и пора думать о докторских диссертациях, он велел нам подготовить проекты аннотаций диссертаций, как мы их сами видим. Ключевой идеей каждой диссертации был порог чувствительности гипоталамуса к регулирующим сигналам при старении и раке, причем гомеостат у каждого был свой: адаптационный – у Остроумовой, энергетический – у Боброва, тиреоидный – у Берштейна и репродуктивный – у меня. Я недели за две составил «реестр» всего сделанного по проблеме, написал, как мне казалось, логичный план всей диссертации, добавив в него то, что было ещё в работе или нужно было доделать. Составил список уже опубликованных статей и тезисов докладов, дополнил теми, что были направлены в печать. Отдельно наметил план статей, которые обязательно нужно будет написать в ближайшее время. Материала набиралось очень много. Поинтересовался у Марины и Юрия, как движется работа над аннотацией у них. «Что ты, мы еще и не начинали писать, других дел полно» – такой был ответ. В лаборатории экспериментальных опухолей было правило: если Н. П. что-либо поручил, то сделать нужно было «вчера», то есть в максимально сжатые сроки. Я показал план своей диссертации Марине Остроумовой – она отозвалась одобрительно. Наконец, прихожу к Владимиру Михайловичу, говорю, что его указание выполнил – вот план диссертации. Он смотрит, что-то помечает, спрашивает, уточняет. «Очень хорошо! Солидно, концептуально, большой материал, логичный план, но нужно кое-что доделать и поставить дополнительные эксперименты для цельности картины», – говорит Дильман. Я, ободренный таким мнением Владимира Михайловича, спрашиваю о том, какие опыты, по его мнению, нужны. Выясняется, что практически всё, что ему хотелось бы видеть, уже делается, а что не начато, можно реально сделать за год-полтора. По всему выходило, что года через два можно будет выходить на защиту.

Итак, «цели ясны, задачи определены», как говаривал Никита Сергеевич Хрущев. Я энергично принялся за работу. Заканчивалась целая серия опытов по изучению влияния бигуанидов, пептидов и ряда других препаратов на развитие опухолей в различных моделях канцерогенеза. Я обрабатывал результаты, сразу писал статьи, отдавал, как обычно, на проверку Дильману, не забывая включать его в число соавторов. Обычно он проверял быстро – максимум, держал статью неделю. Писать статьи мы все умели неплохо. Замечания сводились, как правило, к акцентированию какой-либо интересной находки, фрагмента работы, более убедительной формулировке выводов, что всегда было полезно для статьи и с благодарностью принималось. Я работал как заведенный, статьи писались легко, логично заполняя пропуски и недостающие звенья в подробно написанный и одобренный шефом план. Написав очередной опус, я отдавал его на проверку и спрашивал, смотрел ли он отданную ранее работу. «Ещё не успел, но обязательно посмотрю скоро», – отвечал Владимир Михайлович, улыбаясь. Он писал очередную книгу, был очень занят, лаборатория была большая, другие сотрудники тоже не бездельничали – нагрузка была огромная, поэтому никакого беспокойства у меня несколько затянувшаяся задержка не вызывала. У меня была своя лаборантка, помогавшая мне в больших опытах на животных. Как-то на очередном собрании в пятницу, когда обычно обсуждались все лабораторные дела, докладывалось о ходе исследований по той или иной теме, обсуждались полученные в лаборатории результаты или свежая интересная статья, появившаяся в каком-либо журнале, Владимир Михайлович сказал, что нужно бы усилить исследования в каком-то направлении, подчеркнул, как оно важно и интересно. Спросил, что думают сотрудники об этом. Сейчас точно уже и не помню, о какой работе шла речь. Помню только, что все идею одобрили, в том числе и я. «Вот и хорошо, – сказал Владимир Михайлович и обратился ко мне: – Володя, надеюсь, вы не будете возражать, если ваша лаборантка усилит эту группу, ведь у вас дело идет к финишу и я уверен, что вы справитесь, а здесь необходим прорыв». Конечно же, я не возражал, лишних рук в лаборатории не было, а методики были достаточно трудоёмкими. Задержавшись после семинара, я спросил Владимира Михайловича, удалось ли ему посмотреть какую-либо из моих статей, скопившихся у него. «Помню, помню, – сказал он, – не волнуйтесь, вот приеду из командировки и сразу отдам». Но проходили дни, недели, складывавшиеся в месяцы, а статьи ко мне не возвращались. Каждый раз находился какой-то предлог, мне даже как-то неудобно было, что я пристаю к занятому, несомненно, более важными делами, чем мои статьи, Владимиру Михайловичу.

Нужно было начинать ряд новых опытов по плану диссертации, я, как обычно, написал заявку на животных, передал её лаборантке, ответственной за составление заявки от лаборатории, и ждал, когда моих животных привезут из Рапполово, где находился питомник лабораторных животных. Однако проходит неделя, две, три, животных для меня все нет. Я поинтересовался у ветврача, в чем дело. Её ответ меня озадачил – мол, я ничего не заказывал. В подтверждение она показала мне заявку лаборатории эндокринологии, где «мои» крысы и мыши не значились. Вернувшись из вивария, я спросил у составлявшей общую заявку сотрудницы, куда подевались из заявки мои животные – ведь я точно помню, сколько и на какие числа заказывал. Ответ меня озадачил ещё больше. «Владимир Михайлович вычеркнул, когда подписывал заявку, – сказала она и добавила: – Он сказал, что у тебя практически все уже сделано и тебе столько животных не нужно сейчас». Я помчался к шефу: ведь, кроме новых опытов, нужно было поддерживать полученный мной новый опухолевый штамм – плоскоклеточный рак шейки матки у мышей. Он поддерживался на мышах линии Balb/c, и для сохранения ценного штамма нужно было регулярно его перевивать мышам этой линии. «Ничего страшного, – сказал Владимир Михайлович, – закажешь мышей на следующий месяц». Я бросился искать по Институту, у кого бы разжиться тремя-пятью мышками Balb/c. Опухоль росла быстро и уже начала изъязвляться. Увы, никто с такими мышами в то время не работал. Когда через месяц пришли нужные мне животные, опухоли были настолько большими и некротизированными, что перевивка оказалась неудачной. Хранившиеся в опухолевом банке замороженные клетки этой опухоли по какой-то причине не привились, и этот в общем-то хороший штамм, который поддерживался мной несколько лет, был утерян навсегда.

В 1978 году были закончены опыты с эпиталамином, фенформином ДОФА и Дифенином на самках мышей высокораковой линии С3H/ Sn, в которых было показано, что под влиянием этих препаратов у мышей увеличивалась продолжительность жизни и снижалась частота развития спонтанных опухолей. Я показал результаты В. М. Дильману. Срочно была написана статья и представлена академиком Е. М. Крепсом в «Доклады АН СССР» [Дильман В. М. и др., 1979][47]. В 1980 году вариант этой работы на английском языке вышел в журнале «Gerontology»[48]. Эта работа до настоящего времени является одной из моих наиболее цитируемых статей. Практически в то же время со сходными результатами был закончен длившийся почти три года опыт на крысах с двумя дозами эпиталамина. Они жили на 25 % дольше контрольной группы крыс, у них замедлялось старение репродуктивной системы и было значительно меньше опухолей по сравнению с контролем. Я самостоятельно написал статью с описанием результатов опыта, вставил в соавторы В. Г. Морозова, В. Х. Хавинсона, М. Н. Остроумову и, естественно, В. М. Дильмана, и, полагая, что вполне заслуживаю этого, себя поставил первым автором. Опыт был задуман, спланирован, выполнен, обсчитан статистически лично мной, статью тоже написал я сам. Морозов с Хавинсоном приготовили и дали мне экстракт эпифиза, с Мариной мы его тестировали на антигонадотропную активность. Таким образом, ранжируя соавторов, я поступал в полном соответствии с «правилами соавторства», сформулированными Н. П., которых я и теперь, руководя научным коллективом, неукоснительно придерживаюсь. Я отдал статью на проверку Дильману и получил ее с мелкими исправлениями. Принципиальным исправлением было то, что на первом месте Владимир Михайлович поставил себя. Марина Остроумова, видя мою реакцию, пошла к Дильману с целью поддержать обоснованность моих претензий на право быть первым автором. Он был неумолим, так как хорошо понимал значение этой работы, в которой впервые в мире был установлен геропротекторный эффект фактора эпифиза. Делать было нечего, утешало лишь то, что статью решено было направить в довольно известный журнал «Experimental Pathology», издававшийся в Йене, ГДР.

Статья вышла в 1979 году[49]. В 1980 году вышла статья в издающемся в Австрии журнале «Oncology»[50]. В ней было показано, что эпиталамин тормозит развитие спонтанных опухолей у крыс и мышей, рака молочных желез, индуцируемых ДМБА, ряда перевиваемых опухолей у мышей и крыс. До этого фрагменты этой большой работы были опубликованы в советских журналах. В те времена существовало строгое правило, что любые результаты должны быть сначала опубликованы в СССР, чтобы никаких научных секретов врагу мы не выдали. Каждая статья проходила экспертизу в Институте перед публикацией даже в советском журнале. В акте сообщалось, что ничего нового (это в научной работе!) и секретного в статье нет, и нет сведений, запрещенных к опубликованию многими параграфами Перечня 2 и еще какого-то, которых никто не видел, разве что председатель экспертной комиссии. После опубликования в отечественном журнале ее вариант, переведенный на английский язык и заверенный в Торговой палате, что перевод верный, рассматривался на проблемной комиссии, которая рекомендовала ученому совету Института, учитывая отсутствие какой-либо научной новизны (!) и упоминания секретных материалов, рассмотреть возможность ходатайства перед коллегией Минздрава о разрешении к ее опубликованию за рубежом. Затем ждали заседания ученого совета, на котором такое решение принималось. Затем все документы, включая русский и английский варианты статьи, посылались в Главлит (цензуру), которая ставила свой штамп на статье, а затем уже всё отправлялось в Минздрав. Через несколько месяцев (обычно четыре-восемь) приходило разрешение, после чего можно через международный отдел, но за свои деньги (как будто это было личное дело авторов) статью отправлять в зарубежный журнал. Если из-за рубежа приходили замечания рецензентов и нужно было что-то переделывать, то всю процедуру (акт экспертизы, проблемную комиссию, ученый совет, Главлит, Мин-здрав) следовало проходить в том же порядке. Абсурд заключался не только в том, что результаты советских ученых неизбежно публиковались значительно позже, чем иногда позднее выполненные работы на Западе, что наносило очевидный ущерб приоритету советской науки. В этих актах утверждалось, что ничего нового в статье нет, а когда статью принимали в западный журнал, то авторы подписывали форму о передаче авторских прав, в которой удостоверялось, что результаты новые и никогда ранее не публиковались… Но разве только это было абсурдно? Таковы были правила игры, и все делали вид, что ничего особенного не происходит. Зато никаких «секретов» ворогу не выдадим…

«Сияние Севера»

Летом 1977 года я не смог поехать на заработки. Отпуск был осенью. Заканчивались большие эксперименты в лаборатории, и оставить своих мышек я не мог. Зато на следующее лето собралась команда «доцентов с кандидатами» из I ЛМИ. Членами бригады были Анатолий Жебрун, Генрих Хацкевич, Альберт Крашенюк и другие. Возглавил её старый целинник Владимир Беляевский. Нас было человек десять, почти все работали в I ЛМИ или НИИ города. Приехали мы в этот раз в посёлок Урдома Архангельской области, где шла ударная комсомольская стройка – КС-10 газопровода «Сияние Севера». Об этом возвещал огромный плакат у въезда на стройплощадку, где уже стояли огромные корпуса КС – компрессорной станции, которой предстояло перекачивать газ с Ямала в Германию. Прораб, замечательный мужик, строивший КС по всему Северу, говорил нам, что когда он с делегацией наших специалистов ездил в ФРГ согласовывать проект, их там кормили пряниками, сделанными из нашего газа, – такое богатство мы за бесценок отдавали хитрым немцам, сокрушался старый мастер.

Наша бригада должна была делать бетонные оголовки на забитых в болотистый грунт длиннющих сваях. На оголовки устанавливали турбины для перекачки газа и опоры для труб высокого давления. Точность бетонных работ требовалась большая, но нас это не пугало. У всех за плечами была не одна поездка в стройотряды и «шабашки». Нам подвезли компрессорные установки для подачи сжатого воздуха, выдали несколько отбойных молотков, которыми нужно было разбивать верхние части свай и обнажать арматуру, чтобы к ней приваривать новую арматуру с соответствовавшей каждой опоре конфигурацией. Через несколько дней работы с отбойным молотком руки нас не слушались так, что и ложку держать было сложно. Да еще молотки эти отбойные часто ломались, компрессоры глохли. Неожиданно дело прояснилось, когда кто-то из нашей команды удачно проконсультировал кого-то из местных работяг, избавив его от какой-то застарелой болячки. Они знали, что среди «студентов» есть доктора. Этот работяга пришел к нам поблагодарить за излечение и «поговорить по душам».

– Вы что, – спросил он нас, – все коммунисты, что ли?

– Почему такой вопрос? – не поняли мы.

– А вот, не пьете, работаете с утра до ночи как черти, матом не ругаетесь, не деретесь, – искренне вопрошал он нас, загибая пальцы.

Мы рассмеялись:

– Просто мы тут все доктора, которым наше великое государство так много платит, что на нормальную жизнь не хватает, а у всех дети растут.

– Так бы и сказали нам, – изрек наш собеседник.

Оказалось, что основной контингент рабочих на этой «комсомольской» – были «химики», то есть осужденные на поселение. Ежедневно они должны были отмечаться в милиции. Они решили, что мы какие-то подсадные утки к ним, типа штрейкбрехеров. Со следующего дня вся техника заработала у нас как часы. Заработал и огромный немецкий автокран, который, как нам говорили, был сломан.

Среди «химиков» были интересные люди, в силу разных обстоятельств попавшие в переплет. Помню, как один из них, будучи в большом подпитии, витийствовал перед товарищами и кем-то из начальства, наизусть шпаря длиннющими цитатами из Некрасова, Тютчева, Максимилиана Волошина… Свою задачу на КС-10 мы, конечно же, выполнили. Но осталось ощущение, что весь наш Север строили и строят заключенные, и конца этому нет…

Глава 4. Вторая ступень

Оскорбление является обычной наградой за хорошую работу.

Булгаков М. А. Мастер и Маргарита

Возвращение блудного сына

Не буду утомлять читателя деталями, но прошло около года, пока я понял, что дело не в занятости В. М. Дильмана, а в изменении его отношения ко мне. Мне явно не давали работать, тормозили хорошо и споро шедший к финишу «поезд» моей диссертации. Всё стало на свои места: и лишение лаборантки, и задержки с визированием статей (со статьями других сотрудников такого не было), и проблемы с заявками на животных и реактивы. И мелкие придирки на семинарах, часто несправедливые, но тем болезненнее ударявшие по самолюбию. Замечу лишь, что Марина Остроумова и Юрий Бобров принесли Дильману аннотации своих докторских спустя год или два после того знаменательного дня, когда нам было сказано их написать. Они лучше меня знали своего учителя и не спешили с этим…

Ситуация прояснилась: в планы Владимира Михайловича не входило, чтобы его сотрудники слишком быстро развивались. Особенно это проявлялось в отношении мужской половины его окружения. Я назвал этот феномен как «несовместимость по Y-хромосоме»: как только ученик начинал вырастать и проявлять самостоятельность, начинался процесс ингибирования. С сотрудницами женского пола Дильман вел себя иначе, что имело другое название – «петух в своем курятнике». Он заботился о них, помогал им писать диссертации, но не позволял никакой самостоятельности. Видимо, женскую половину лаборатории такой «модус» вполне устраивал, поскольку попытки проявлять самостоятельность позволяли себе очень немногие. И тогда процесс развивался по «мужскому» сценарию: как только проявлялась строптивость – начинался процесс подавления, а при определенной степени стойкости – отторжения. Так, например, ушла Лидия Николаевна Буловская – сильный исследователь с «мужским» характером, склонная к самостоятельности и независимая в суждениях. Все это объясняло, почему мужчины долго не держались в лаборатории, а после трёх-пяти лет работы уходили в другие учреждения. Было только два исключения – Лев Берштейн и Юрий Бобров. В первом случае Дильман просто использовал ситуацию, что Льва никуда бы не взяли из-за пресловутого «пятого пункта». Пользуясь этим, Дильман несколько лет (!) не выпускал его полностью готовую и блестящую докторскую диссертацию, что, конечно, устраивало Дильмана, поскольку Лев был самым организованным и чётко работающим сотрудником и ещё много мог бы сделать.

Юрий Фёдорович Бобров, необыкновенно и многосторонне одаренный и талантливый ученый и врач, с удивительным чутьём на истину в науке и абсолютной благожелательностью и добротой к людям, никуда никогда не спешил. Его философскому и в то же время поэтическому отношению к познанию природы чужды были спешка, чувство лидерства и конкуренции. Благодаря его усилиям и таланту в лаборатории эндокринологии был оборудован лучший по тем временам в Ленинграде, а может быть и в стране, блок для радиоиммунологических исследований гормонов. К нему приезжали со всей страны – поучиться и просто посоветоваться или обсудить результаты своих наблюдений. Он усовершенствовал методику радиоиммунологического исследования, повысив в несколько раз ее чувствительность, что позволяло одним набором (а наборы были исключительно западного производства и очень дороги) делать значительно больше исследований с большой надежностью. Юрий с большим уважением относился к идеям Владимира Михайловича, но всегда старался быть максимально осторожным при анализе полученных результатов, что часто противоречило исповедуемому Дильманом принципу «логика превыше фактов». Естественно, что В. М. Дильман, при его, как мы сейчас сказали бы, автократичности, не потерпел бы такого «диссидентства» в своей лаборатории, но замены Боброву не было, и, самое главное, он не спешил с защитой и не проявлял амбиций на полную самостоятельность. Его интересовал сам процесс познания, а все остальное было ему не интересно. Он прекрасно играл в шахматы (имел категорию кандидата в мастера), хорошо знал английский и французский языки, французскую поэзию и вообще литературу. Был очень музыкальным, собрал редкую коллекцию пластинок классической музыки, в основном оперы, которую прекрасно знал. С ним всегда можно было обсудить полученные результаты, поговорить «за жизнь», посидеть за рюмочкой вина или разведенного спирта. К несчастью, Юрий имел склонность к полноте, страдал гипертонической болезнью и ничего не предпринимал, чтобы избежать последствий этого. Его безвременная смерть в 56-летнем возрасте потрясла нас всех. Потеря для лаборатории и науки в целом была невосполнимая.

Будучи воспитанным в другой лаборатории, на других принципах, я поначалу не замечал стиля, который царил в лаборатории Дильмана. Критика концепций, выдвигаемых им, допускалась и даже поощрялась, но только в тех пределах, которые содействовали их укреплению и развитию. Всё, что придумывалось кем-либо из сотрудников, сначала поддерживалось, автора ставили в пример на семинарах и за полуденными чаепитиями, когда за одним столом в конце коридора собиралась вся лаборатория во главе с шефом. Затем новая идея, если она соответствовала «генеральной линии», включалась в систему природы по Дильману и постепенно становилась его идеей, причем первоначальный ее «генератор» никогда не упоминался. Я тогда, сильно раздосадованный той ситуацией, в которую попал, стараясь как можно лучше и самостоятельнее работать, написал две резкие эпиграммы на Владимира Михайловича и показал некоторым друзьям и коллегам. Хочу думать, что они не дошли до него. Но, так или иначе, напряжение между нами продолжало возрастать и достигло предела, когда я уже совершенно потерял возможность работать в лаборатории.

Короче, ситуация с защитой зашла в тупик, работать мне не давали: статьи не проверялись, лаборантку отобрали, а другим запрещалось в какой-либо форме помогать мне, заявки на животных и реактивы не подписывались, спирт не выдавался. Нужно было уходить из лаборатории и бросать проблему, которая мне очень нравилась, в которую я вложил душу. Полученные результаты были достаточно интересны и двигали вперед дильмановскую концепцию об элевационном механизме старения. Как всё это бросить, когда до защиты рукой подать?

Естественно, что всю эту ситуацию я активно обсуждал с Лихачёвым и Окуловым. Умудрённые жизнью, друзья единодушно посоветовали поговорить с Николаем Павловичем и попроситься назад в лабораторию. Наконец, я решился на это и попросил аудиенции. Он меня внимательно выслушал и сказал, что посоветуется с коллективом, и предложил сделать доклад на лабораторной конференции по результатам своей работы у Дильмана. Я довольно быстро подготовил доклад. В нашем уютном лабораторном конференц-зале собрались все научные сотрудники лаборатории, в том числе уже перешедшие в другие подразделения: К. М. Пожарисский, ставший заведующим патологоанатомической лабораторией, В. Б. Окулов, ставший старшим научным сотрудником в лаборатории онкоиммунологии, В. А. Александров – заведующим лабораторией предклинических испытаний и химиопрофилактики рака, недавно пришедшая в лабораторию после окончания биофака ЛГУ Ирина Попович, выполнявшая кандидатскую диссертацию под руководством Александрова, В. Ф. Климашевский. Мой доклад длился более часа. Все, конечно же, были в курсе моей работы, поскольку практически с каждым было выполнено по нескольку исследований и опубликовано немало совместных работ. «Ну что, примем в лабораторию блудного сына?» – обратился к аудитории Николай Павлович. Решение было принято. «Надеюсь, ты понимаешь, что есть только ставка младшего научного сотрудника, тебе придется оставить все материалы в лаборатории эндокринологии и сделать новую диссертацию, и что Дильман так просто тебя не отпустит», – сказал мне Н. П. Я всё это понимал, но рубикон был перейден, решение я для себя принял. «А что ты собираешься делать?» – спросил он. Ответ у меня был готов.

В проблеме «старение и рак» Дильман практически не уделял внимания двум важнейшим аспектам. Во-первых, в механизме возрастного увеличения частоты новообразований не обсуждался вопрос о возможных изменениях чувствительности тканей-мишеней к канцерогенам различной природы (химических, физических и инфекционных), классов (прямого и непрямого действия, то есть не нуждающихся и нуждающихся в метаболизме для реализации своего канцерогенного действия), структуры (химической) и, естественно, механизмам их действия. Во-вторых, Дильман не учитывал многостадийность процесса канцерогенеза в ее классическом значении как ряд последовательных событий со своими закономерностями. Он, конечно, пользовался терминами «инициация», «промоция» и «прогрессия», но воспринимал их, скорее, как физиолог, а не как специалисты по канцерогенезу, которые оперировали ими как математическими понятиями. Я сказал Николаю Павловичу, что у меня уже «запущены» опыты с введением различных канцерогенов мышам и крысам разного возраста и «просеяна» вся мировая литература по этому вопросу. Я знаю, что и как нужно делать, чтобы отстоять свое лицо и чтобы Дильман не мог сказать, что это я «заимствовал» из его лаборатории (слово «заимствовал» – «выстрелит» через несколько лет, а именно в 1984 году). Николай Павлович подумал и согласился с тем, что я предложил совершенно самостоятельное и оригинальное направление. Путь был открыт. Отмечу, что позднее мне удалось, как мне представляется, преодолеть существовавший многие годы барьер и объединить оба подхода, что способствовало формированию интегрального взгляда на проблему.

Я написал заявление на имя директора Института с просьбой перевести меня из лаборатории эндокринологии в лабораторию экспериментальных опухолей и пошел к Дильману. Он настолько не предполагал, что я решусь бросить практически законченную диссертацию, что как-то растерялся и неожиданно согласился передать вместе со мной ставку младшего научного сотрудника. Так, в самом конце 1979 года я снова стал сотрудником лаборатории экспериментальных опухолей, с которой, в общем-то, никогда и не порывал. В статьях, написанных по результатам хронических экспериментов по продлению жизни и антиканцерогенному действию геропротекторов, я неизменно указывал, что работа выполнена в двух лабораториях. Закончился важный этап в моей жизни и начался новый.

Работа шла интенсивно, материал быстро накапливался. Нужно было как-то систематизировать и осмыслить довольно противоречивые результаты, получаемые с разными канцерогенными агентами, выбор которых в лаборатории экспериментальных опухолей был практически безграничен. Я много времени проводил в Публичке и БАН. Картина начинала складываться. В Советском Союзе проблемой «старение и рак» с позиций классического канцерогенеза практически никто не занимался. В. М. Дильман все построения выводил из своей элевационной теории старения и формирования возрастной патологии, что не охватывало вопроса о чувствительности к канцерогенам в разном возрасте. Единичные работы на эту тему делались и за рубежом. В Москве, в Институте канцерогенеза Онкологического научного центра профессор Владимир Станиславович Турусов занимался канцерогенезом, индуцируемым 1,2-диметилгидразином у мышей различных линий. Одна из его сотрудниц выполнила работу, в которой это вещество вводили мышам разного возраста. Опухоли развивались быстрее у молодых двухмесячных мышей по сравнению с теми, которым канцероген вводили в годовалом возрасте[51]. Эти саркомы перевивали молодым и старым реципиентам, и они росли быстрее у старых. Я рассказал Николаю Павловичу об этих работах. Он посоветовал мне съездить к Турусову посоветоваться и обсудить результаты моих опытов.

Незадолго до этого Владимир Станиславович вернулся из Лиона, проработав в МАИР несколько лет. Он был известным специалистом в области химического канцерогенеза и опухолевой патологии у животных. Поездка была весьма продуктивной. Мы вдвоем написали и опубликовали в издаваемом в Киеве новом журнале «Экспериментальная онкология» большой обзор «Возраст как модифицирующий фактор химического канцерогенеза»[52]. Расширенный его вариант на английском языке опубликован в журнале «Mechanisms of Ageing and Development»[53]. Я редко в те годы бывал в Онкоцентре, и, кажется, это было первое мое посещение лаборатории канцерогенных веществ, которой заведовал В. С. Турусов. Когда он представлял меня собравшимся в его большом кабинете на шестом этаже нового здания Института канцерогенеза, произошел забавный эпизод. Люба Базлова, всплеснув руками, громко воскликнула: «А я думала, что Анисимов уже старенький!» Все засмеялись. А Владимир Станиславович пошутил, что вообще-то он старенький, но поскольку занимается проблемой старения, то, наверное, знает секрет, как сохранить молодость. В то время мне было еще только 34 года… Через десять лет, в 1989 году, буквально такими же словами меня представлял коллегам по Национальному институту рака США Джерри Вард, когда я впервые посетил Форт Дитрик в штате Мэриленд. «Это доктор Анисимов из Института Петрова, СССР, – говорил Джерри, – ему 95 лет, но он занимается старением и знает секрет молодости!»

Соловки. Первое знакомство

Первый раз мне довелось побывать на Соловках в 1980 году. Евгения Владимировна Цырлина хорошо пролечила какую-то сотрудницу Городского экскурсионного бюро, и благодарная пациентка предложила ей устроить экскурсию, куда она пожелает. Женя попросила организовать коллективную поездку на Соловки. Про Соловецкие острова мне было известно, что они находятся в Белом море, на них располагался богатейший старинный, основанный в XV веке, Соловецкий монастырь. Соловки были столицей ГУЛАГа – Главного управления лагерей. Экскурсии туда были редки и малодоступны. Для поездки нужно было оформлять специальный пропуск через Большой дом (так называют в Петербурге мрачное здание Управления КГБ и МВД на Литейном проспекте, дом 4), поскольку на Соловках находилась военная база и они были объявлены «пограничной зоной».

Мой приятель Лёня Осиновский с женой посетили Соловки «дикими» туристами в 1976 году, и он много рассказывал о «жемчужине Русского Севера» – Соловецком монастыре. Поэтому я, недолго раздумывая, сразу записался на поездку. Всего было выделено тридцать путёвок. Подобралась неплохая группа – эндокринологи Женя Цырлина, Маша Остроумова, Ира Ковалева, Таня Евтушенко. Валерий Окулов поехал с мамой. Записались подруга Цырлиной блестящий хирург Елена Аркадьевна Валдина и ее муж – не менее блестящий химиотерапевт Марк Давыдович Пайкин, Кира Сергеевна Миротворцева, кто-то еще. Самолетом долетели до Архангельска, там нас посадили в автобусы, повезли на экскурсию по городу, затем в музей деревянного зодчества Малые Корелы, куда со всего Поморья свезли образцы северных домов, амбаров и церквей. После экскурсии нас привезли в порт, где разместили на комфортабельном теплоходе «Буковина». Вечером корабль отправился в рейс. Рано утром мы проснулись от протяжных гудков – подходили к Соловкам. Все высыпали на палубу. Прямо по курсу была видна полоска берега, из которого вырастали могучие стены и башни монастыря. Корабль подошел к пирсу, где стояли два ржавых тральщика, по которым без видимого дела слонялись матросы. Это и была военно-морская база, тайны которой охраняли спецпропуска. После завтрака всем объявили, что часть туристов пойдет на экскурсию в Кремль, а другая – в поход по острову. Нашей группе выпало отправиться в поход. Мы бодро отправились в путь, ведомые бородатым гидом, назвавшимся Сергеем. Пройдя несколько километров по сельской дороге, мы уже шагали не так весело и бодро, но вскоре показалась возвышенность, на которой виднелся храм и маяк. Сергей объяснил, что мы подходим к горе Секирной, самой высокой точке архипелага – 76 метров над уровнем моря. На горе был построен скит – часовня, на куполе которой был установлен маяк. Осмотрев полуразрушенный скит, мы снова двинулись по дороге, которая привела нас еще к одному разрушенному скиту, а затем пришли к причалу у лесного озера. К нему одна за другой приставали лодки с туристами, которым предстояло повторить наш маршрут в обратном порядке. Нам же нужно было сесть в лодки и пройти по каналам и озерам Большого Соловецкого острова. Я попал в одну лодку с нашим гидом и с удовольствием греб весь долгий путь до пристани лодочной базы, слушая его рассказы о Зосиме и Савватии, Германе и Филиппе Колычеве, Иване Грозном, Петре Великом, богатстве и значимости Соловецкого монастыря как крепости-форпоста России на Севере и узилища для опальных. От лодочной базы уже рукой было подать до ботанического сада, где, как нам рассказал Сергей, монахи выращивали арбузы и дыни. Ботанический сад был также запущен и не производил должного впечатления. Еще несколько километров пути, и мы, еле живые, добрались до морского причала, у которого нас ждала «Букурия» и ужин.

На следующий день нашей группе предстояла экскурсия в Кремль. Его стены и башни, сложенные из огромных камней, поросшие рыжим лишайником и мхом и отражавшиеся в зеркале Святого озера, производили внушительное впечатление. Вошли в ворота, через которые за многовековую историю монастыря-крепости проходили тысячи и тысячи заключенных, прошли еще одни ворота и вышли во внутренний двор крепости. Перед нами высилось несколько обезглавленных храмов, соединенных обшарпанной, плохо побеленной каменной галереей. Лишь на одном храме был деревянный купол, покрытый осиновым лемехом, причем вместо креста была металлическая пятиконечная звезда. Мы зашли в одностолпную трапезную, вмещавшую одновременно 450 монахов. Осмотрели разоренную Успенскую церковь, под куполом которой были надписи, обычные в нашем отечестве. Не лучше выглядел мощный Спасо-Преображенский пятиглавый собор, также лишенный куполов и полностью разоренный внутри. Рядом с храмом располагалось несколько надгробий, на одном из которых поверх имени погребенного под ним священнослужителя чья-то блудливая рука выбила «здесь был…» и год – 1942. Наш экскурсовод рассказал, что наибольший ущерб нанесли монастырю даже не ГУЛАГ, а воспитанники и преподаватели Школы юнг, которая располагалась на Соловках с начала войны и до 1954 года. Офицеры, преподававшие в Школе, выламывали драгоценные иконы из иконостасов и ящиками вывозили их на Большую землю. После посещения Соловецкого монастыря мы обогнули Святое озеро и прошли через поселок, застроенный бревенчатыми бараками, сохранившимися с гулаговских времен, и небольшим количеством двухэтажных восьмиквартирных кирпичных домиков, в которых жили в основном музейщики. Вышли на берег моря к так называемому Переговорному камню, напоминавшему о безуспешной попытке английской эскадры напасть на Соловецкий монастырь в войне 1856 года.

На протяжении двух дней нашу группу вел Сергей Синяговский, работавший в Соловецком музее руководителем экспедиционного отдела, от которого члены нашего любознательного коллектива всё пытались получить сведения о СЛОНе – Соловецком лагере особого назначения – столице ГУЛАГа. Сергей отмалчивался, явно не желая обсуждать эту тему. Неожиданно для меня много знала о Соловках и рассказывала по дороге о тех страшных временах Кира Сергеевна Миротворцева, дочь известного саратовского профессора медицины академика АМН СССР С. Р. Миротворцева, который был внебрачным сыном Александра III – Миротворца, давшего ему приличное воспитание и образование. Так, внучка царя рассказала, что самый страшный лагерь СЛОНа был на острове Анзер, отделенном узким проливом от Большого Соловецкого острова. Там находилась гора Голгофа с церковью на ней и лагерь, в котором в бесчеловечных условиях содержались заключенные женщины. Когда великий пролетарский писатель приехал на Соловки, заключенные показали ему спектакль «На дне». Расчувствовавшись, по возвращении он пришел к Сталину и сказал, что напишет очерк «Соловки», где расскажет о том, как заключенные перевоспитались, трудясь на строительстве Беломорско-Балтийского канала.

– Лагерь нужно ликвидировать, – сказал Горький вождю.

– Ты сказал, – ответил лучший друг всех строителей и приказал – лагерь ликвидировать. Зэков вывезли на барже в море и вместе с ней утопили. Контингент же постоянно пополнялся новыми заключенными.

Сергею были явно в тягость наши вопросы, относящиеся к ГУЛАГу. Однако когда мы оставались наедине – на пути к горе Секирной либо к Поклонному камню, – мне удавалось его немного разговорить. Он окончил исторический факультет ЛГУ, был специалистом по истории Поморья и явно происходил из семьи священнослужителей. Я спросил Сергея, сможет ли он прислать мне вызов, чтобы приехать на Соловки на неделю с женой, – мне очень хотелось показать Соловки Лене. К моему удивлению, Сергей легко согласился и даже обещал помочь с жильём.

Галантно услонеют Соловки

Сергей сдержал свое слово и прислал мне вызов. Но так случилось, что на следующий год Лена не смогла поехать со мной, и я полетел на Соловки один. Долетел из Питера до Архангельска, перебрался в местный аэропорт. Небольшой двухмоторный Ил-14 через полтора часа полёта приземлился на аэродроме у Соловецкого кремля. Сергей поселил меня в братском корпусе, где в кельях стояли простые солдатские койки, было сыро и холодно от толстых каменных стен, что меня совершенно не огорчало. За неделю я облазил все интересные места этого живописного острова, брал на лодочной станции лодку и проплыл сам по всему маршруту, которым ходили в прошлом году. Жена Сергея Тамара работала в библиотеке музея. Она мне давала посмотреть старинные книги с фотографиями музея, на которых можно было видеть, сколь красив и богат был Соловецкий монастырь в дореволюционный период. Однажды, когда я зашел в библиотеку, то увидел Сергея, сидевшего за столом и читавшего какую-то большую старинную книгу. Текст её был напечатан на церковнославянском языке.

– И ты свободно читаешь и всё понимаешь? – спросил я Сергея.

– Ну, ты же читаешь и понимаешь английский, а это все же наш, родной язык, – ответил он, улыбаясь.

Ещё дома, в Питере, я прочел несколько книг о Соловках, изданных в советское время, где хорошо излагалась дореволюционная история монастыря, но мне хотелось узнать больше о СЛОНе, о котором в этих книгах упоминалось вскользь или вообще не упоминалось. Я спросил Тамару, есть ли в библиотеке материалы о временах ГУЛАГа. Тамара дала мне подшивки газеты «Новые Соловки» и журнала «Соловецкие острова», издаваемых в 1930-е годы НКВД. Я узнал потрясшие меня вещи. Например, в отчете начальника лагеря за 1930 или 1931 год указывалось, что в лагере функционировало более семидесяти школ, где неграмотных заключенных обучали читать и писать, было два театра. Труппа одного была составлена из любителей, а другого – из профессиональных актеров (разумеется, те и другие были зэками). Именно профессионалы растрогали до слез Алексея Максимовича, поставив его пьесу. Были сформированы и давали концерты симфонический и духовой оркестры. Работала гидроэлектростанция, снабжавшая электричеством кремль, поселок, кирпичный завод, типографию, биостанцию, ботанический сад, зверосовхоз, в котором разводили привезенных из Европы шиншилл и соболей (помню фотографию красивой женщины в песцовой шубе с пятью соболятами на руках – подпись гласила, что жена начальника зверосовхоза демонстрирует первый случай рождения соболят в неволе). На острове Муксалма, соединенном с Большим Соловецким островом сооруженной руками монахов и трудников дамбой, были большие двухэтажные конюшня и ферма, снабжавшая молочными продуктами строителей Беломорско-Балтийского канала. Нужно ли говорить, что все они – работники типографии, ученые на биостанции и в ботаническом саду, сделавшие уникальные описания флоры и фауны Беломорья, инженеры на ГЭС или кирпичном заводе – были заключенными.

Помню, прочёл в журнале рассказ о карточной игре, которая была под запретом для зэков. Автор – заключённый – описывал, как делали карты из бумаги, даже хлебного мякиша, как съедали их в случае опасности и «шмона» (обыска). Из рассказа я узнал происхождение известного слова «шестёрка», которым называют мелкого прислужника. Оказывается, в карты играли «на интерес», сначала на деньги, а если денег не было – на вещи. Азартные игроки проигрывались в прах, отдавая последнее. Но суровая этика мест заключения не позволяла проигрывать сапоги и ватник – без них зэка ждала быстрая смерть. Тогда играли на зависимость, проигравший должен был выполнять наряды или оказывать какие-то иные услуги выигравшему. «Шестёрка» попадал в полную зависимость от «хозяина», практически в рабство…

Также помню прочитанный в журнале трогательный рассказ о том, как старый царский генерал (конечно же, заключенный) полюбил молодого уголовника, который напоминал ему погибшего в лихие годы революции сына-юнкера, и учил его французскому языку, математике, фортификации, хорошим манерам, превратив в образованного и воспитанного человека. В каждом номере журнала печатались стихи, иногда замечательные. Была даже страничка юмора, например, были напечатаны замечательные пародии на Маяковского, Бальмонта, Игоря Северянина.

Вот некоторые образцы этого творчества:

Любимые

Мы все от них отрезаны лесами,

Водой, болотами, нас прикрывает мгла…

«Забудь и не пиши – дождаться не могла» —

Одни из них сюда напишут сами.

Другим изменят здесь – всесильна и смела

Довлеющая похоть и над нами.

Но знаю, ждёт меня – по-прежнему мила,

Любимая с зелёными глазами.

Ключом сонета заключу ответ,

Я дам себе торжественный обет,

Мне об измене и помыслить гадко.

И верен я обету своему,

Параграф внутреннего распорядка

Невольно соблюдая потому.

Макс Кюнерт. «Соловецкие острова» (1930. № 1. С. 61)

Сонет «Случайной женщине»

Весна… Карелия… и струи рельс…

И десять лет, распахнутые в вечность…

И хрупкий смех, змеящийся беспечно

Вдоль узких губ, вдоль глаз, где бродит хмель.

Есть, вероятно, в этой жизни цель —

Она в любви и радости, конечно,

Но разве можно так бесчеловечно

Мне прямо в сердце выплеснуть апрель.

На будущее жалобней взгляни —

Как вспугнутые кони, эти дни…

Но в этих днях над дымкой сероватой,

Сквозь скучный мрак болот и острых скал,

Лица очаровательный овал.

И лишь улыбка, как письмо без даты.

А. Ярославский. «Соловецкие острова» (1930. № 5. С. 2)

Литературные пародии (кто из поэтов что написал бы по прибытии на Соловки)

Игорь Северянин – В СЕВЕРНОМ КОТТЕДЖЕ

Я троекратно обуслонен,

Коллегиально осуждён.

Среди красот полярного бомонда,

В десерте экзотической тоски,

Бросая тень, как чёрная ротонда,

Галантно услонеют Соловки.

Ах, здесь изыск страны коллегиальной,

Здесь все сидят – не ходят, а сидят,

Но срок идёт во фраке триумфальном,

И я ищу, пардон, читатель, blat.

Полярит даль бушлат демимонденки,

Вальсит грезер, Балан искрит печаль,

Каэрят дамы – в сплетнях все оттенки,

И пьёт эстет душистый вежесталь.

Компрометируют маман комроты,

На файф-о-клоках фейерверят мат,

Под музыку Россини ловит шпроты

Большая чайка с занавеса МХАТ.

Окончив срок, скажу: Оревуар,

Уйду домой, как в сказочную рощу,

Где ждёт меня, эскизя будуар,

За самоваром девственная тёща.

«Соловецкие острова» (1930. № 2–3. С. 80)

Владимир Маяковский

(после получения посылки от Моссельпрома)

Мой лозунг:

– «От жизни

всё берите».

Но всё

Я

Брать не готов:

Это вам —

Не какой-нибудь

Толстый критик —

А 10 лет Соловков!

СЛОН высок,

Но и я высокий,

Мы оба —

Пара из пар.

– Ненавижу

всяческие сроки!

– Обожаю

Всяческий гонорар!

Мой голос

Ударит громом,

И рядом скиснет медь!

Кроме,

Как в УСЛОН’е,

Нигде

Не хочу сидеть!!!

Тысяча тысяч,

Знайте:

Нет больше голов тоски:

Вам говорю:

– Покупайте

«Новые Соловки».

«Соловецкие острова» (1930. № 1. С. 63)

Я украдкой списал эти стихи и долгие годы хранил, показывая только ближайшим друзьям.

На Соловках работали ССО – студенты-москвичи и архангелогородцы – участвовали в реставрации монастыря под руководством московских архитекторов и художников-реставраторов. Сергей познакомил меня с ними и как-то предложил пойти на рыбалку. Мы сели в лодки, проплыли часть обычного туристского маршрута по озёрам и каналам, но неожиданно пристали к берегу, волоком и на руках перетащили лодки в другую протоку и вышли в какую-то другую систему озер. Художники достали удочки и спиннинги, отдавшись любимому и увлекательному занятию. Меня рыбалка не увлекала, и я отправился вокруг озера, на берегу которого мы устроили бивак. Я шел по валунам, поросшим морошкой, черникой и брусникой полянам, продирался сквозь буреломы и неожиданно набрёл на какие-то строения, очень напоминавшие мне остатки лагерей, которые я видел в поезде Ухта – Воркута в 1973 году. Да, это были позеленевшие от времени и обрушившиеся вышки для вохры, остовы бараков, столбы с колючей проволокой (зачем она на Соловках – ведь не сбежишь – кругом море!). Прошло почти полвека, а следы СЛОНа не убраны и кричат об ужасе, который здесь был «нормой» жизни. «Неужели настанет время, когда на Соловках организуют музей ГУЛАГа?» – подумал я тогда.

Возвращался я домой с Соловков тем же маршрутом. Перед отлётом я сходил по дамбе на остров Муксалма, где было море брусники, и набрал за час-полтора полную корзину – будет подарок домой. В Архангельском аэропорту усталый сержант милиции на контроле остановил меня.

– У тебя есть нож, отдай, – уверенно обратился он ко мне.

– Ножа у меня нет, – сказал я. Но мой заросший и небритый вид, видавшие многое штормовка и рюкзак не убедили сержанта.

– Покажи рюкзак.

Я вытряхнул рюкзак, где лежало несколько книг, одежда, сапоги и зонтик. Ножа не было.

– Он у тебя под брусникой, – сказал он уже не так уверенно, расстелил на столе клеёнку и велел высыпать ягоды.

– Если ножа нет, сам будешь собирать, – заявил я.

– Высыпай! – приказал бдительный милиционер. Я высыпал – ножа не было. Мы стали вместе перекладывать бруснику в корзину.

– Ты уж извини, я сегодня уже семь финок отобрал – уж больно вид у тебя такой, что без ножа не бывает, – оправдывался он.

Я посочувствовал ему и в душе отдал должное его опыту: нож с наборной ручкой, подаренный одним зэком еще в Урдоме, конечно же, был – как в лесу без ножа? Но милиционеру был неизвестен мой надежный и простой способ перевозки, когда даже появившиеся потом во всех аэропортах приборы, просвечивая багаж насквозь, его не обнаруживали. Раскрывать его я не стал.

Дорогами «Знания»

После Урдомы я твердо решил, что пора зарабатывать головой. Дело шло к завершению докторской диссертации. Да и 12 лет на стройках – все-таки стаж. Хотелось чего-то новенького. Последующие три лета я провел, читая лекции по линии общества «Знание» в разных районах Ленинградской области – Тихвинском, Бокситогорском, Подпорожском, Лодейнопольском, Волховском. За лекции неплохо платили – кандидат наук за каждую прочитанную лекцию получал 9 рублей 60 копеек. Прочитав за день четыре-пять лекций, а за неделю – 20–25, я зарабатывал практически вторую зарплату. Кроме самих районных центров, которые, за редким исключением, в большинстве своем ничем примечательным не запомнились, были поездки в довольно глухие места, поражавшие своей замечательной природой, иногда чудом сохранившимся деревянным храмом, старинными северными домами. Я читал лекции по профилактике рака, модифицируя их содержание в зависимости от аудитории. Иногда это были чисто женские либо мужские коллективы, иногда смешанные. Должен сказать, что, как правило, слушали лекции с большим интересом, задавали вопросы. Однажды я даже съездил на неделю с лекциями в Котлас – это уже Архангельская область. Из Котласа мне довелось на небольшом судёнышке «Заря», снабженном водометным движителем, добраться до Сольвычегодска, где на берегу реки красовалась замечательная церковь, поставленная Строгановыми.

На реке Оять

В 1981 году я снова читал летом лекции в Лодейнопольском районе Ленинградской области. В районном обществе «Знание» мне дали путевки в совхоз «Борец», контора которого находилась в Имоченицах – небольшой деревне на берегу реки Оять. По моим сведениям, как раз в этом совхозе должны были строить коровник мои друзья-лэтишники, с которыми мы столько ездили на Дальний Восток. После лекции в конторе совхоза я спросил у женщины, подписывавшей мне путёвку, работают ли у них «студенты».

– Да вот в ста метрах отсюда коровник начали строить, – показала мне она. Через несколько минут я уже обнимался с друзьями. Объект был только начат – уже стоял фундамент, и ребята начали выкладывать из кирпича столбы, между которыми по проекту должны были монтироваться асбестоцементные панели стен.

– А не найдется ли лишнего мастерка? – спросил я и за пару часов выложил столб, который, как любит вспоминать Анатолий Павленко, был сложен идеально ровным, но винтом, что, несомненно, отражало моё радостное состояние от встречи. Лекция в конторе была последней в моем турне, и я позвонил домой сообщить, что остаюсь с мужиками строить коровник.

– У тебя же даже одежды рабочей нет, – только и могла возразить Лена.

– Одежду мне дадут ребята, – ответил я.

Началась нормальная строительная жизнь. Место было замечательное. Рядом – река Оять, множество красивейших озер в окружении сосновых лесов. Одно из них мы назвали озером Макена по названию озера в каком-то американском вестерне. Оно лежало в небольшой песчаной котловине, со всех сторон было окружено лесом. Мы часто после работы приезжали на него, жгли костер, устраивали шашлыки, купались и пели песни. В окрестных лесах было много грибов, особенно лисичек и белых. На озере мы сколотили плот, с которого ловили рыбу. Недалеко от Имочениц была деревня Никоновщина, в которой я был в «ссылке» в 1967 году, будучи в отряде «Ладога-4» у Володи Сивкова. В Имоченицы мы ездили подряд три года, строя в сезон по коровнику. Жили мы на другом берегу Ояти в поселке Яровщина, где нам дали под жильё двухкомнатную квартиру в четырёхэтажном панельном доме. И каждый день ездили на своих машинах в Имоченицы, делая семикилометровый крюк через мост.

Программа химической безопасности

В декабре 1981 года мы с В. А. Александровым приняли участие в совещании рабочей группы Международной программы химической безопасности (МПХБ) Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ) по подготовке монографии «Принципы оценки риска для потомства в связи с воздействием химических веществ в период беременности»[54]. Включил нас в число экспертов ВОЗ (так именовался статус членов рабочей группы) Н. П. Напалков, твердо следовавший принципу посылать на международные конференции молодежь, а не партийных функционеров и чиновников. Несмотря на то, что совещание должно было состояться в Праге – столице социалистической Чехословакии, оно проходило под эгидой ВОЗ, в нём должны были принимать участие ученые капиталистических стран и даже членов агрессивного военного союза НАТО. Поэтому оформление «выездных дел» шло по требованиям, предъявляемым командируемым в капиталистические страны. Оно включало обсуждение служебной характеристики, рекомендацию на поездку партийного комитета Института, где мы работали, присутствие на «выездной» комиссии при Сестрорецком райкоме КПСС, беседу с «куратором» Института от КГБ, утверждение кандидатуры командируемого на коллегии Минздрава СССР. После этого следовали приглашение в здание на Старой площади в Москве, где, как пел Высоцкий, «дали мне прочесть брошюру, как наказ, чтоб не вёл себя там сдуру, как у нас…», и роспись под бумагой, в которой подтверждалось, что с текстом брошюры ознакомлен и согласен выполнять. Апофеозом была беседа с джентльменом в безукоризненном сером костюме, если не ошибаюсь, в ранге члена ЦК КПСС. Он тепло поздравлял неофита с приобщением к числу лиц, облеченных доверием партии, и сердечно напутствовал впервые отправляющегося на встречу с чуждым и опасным капиталистическим миром, призывал к бдительности и стойкости к соблазнам, которые там ожидают наши неокрепшие души, пожелал высоко нести знамя советской науки.

Наконец, все формальности были позади, в Международном отделе Минздрава СССР в Рахмановском переулке в Москве нам выдали заграничные паспорта с визами, познакомили с руководителем делегации, заместителем директора какого-то московского НИИ. Пригласили на беседу в бухгалтерию международного отдела Мин-здрава, где нам объяснили, чтобы, когда нам как экспертам ВОЗ в Праге представитель МПХБ выплатит приличную сумму в долларах США, мы не думали, что эти доллары принадлежат нам. Нам дозволялось тратить на свои нужды только 25 долларов в сутки, а все остальное следовало привезти и сдать в эту бухгалтерию в счет компенсации за все, что дала нам Родина, включая бесплатное образование и возможность заниматься наукой. Нам надлежало привезти квитанцию о полученной сумме, счета из гостиницы и билеты на автобус из аэропорта до гостиницы и обратно. Все другие поездки по городу – за свой счет. В завершение нам объяснили, что всё, что не будет признано бухгалтерией «законными расходами», облагается штрафом в пятикратном размере за каждый несданный доллар. Несколько озадаченные столь странно выглядевшим инструктажем, мы не очень задумывались над законностью этой операции по лишению нас зарабатываемых денег. Мы были счастливы, что все барьеры и препоны позади – нас выпустили! Нас ожидает заграница!

Прага готовилась к Рождеству, город был празднично украшен, здания подсвечены гирляндами лампочек и прожекторами и производили сказочное впечатление. В гостинице Медицинской академии, где проходило совещание, ожидал Лихачёв, прилетевший накануне из Лиона, где он тогда работал в МАИР. Для меня это была первая служебная зарубежная командировка. Алексей на правах старшего и опытного товарища объяснял мне принципы работы рабочей группы, детали дипломатического этикета, в которых я был, выражаясь его словами, «стерилен». Он же познакомил меня с Джерри Райсом, симпатичным американцем, занимавшимся проблемой трансплацентарного канцерогенеза. Райс был заместителем директора Национального института рака США, руководил его отделением во Фредерике (штат Вирджиния). Райс окончил Медицинскую школу Гарвардского университета, где получил блестящее образование. Он даже изучал русский язык, из которого чаще всего использовал произносимые с очаровательным акцентом слова «чуть-чуть», когда мы предлагали ему употребить в качестве премедикации перед ужином или официальными приёмами немного традиционного русского напитка, которого, как точно знал искушенный в заграничной жизни Алексей, на приемах подают «ну разве что самую малость». Тогда же Лихачёв угостил его национальным русским коктейлем, так он назвал «ерша», добавив немного водки в пиво, что произвело на Джерри неизгладимое впечатление. С Джерри Райсом мы потом виделись множество раз. Он приезжал с лекциями в наш Институт, мы встречались на различных международных научных конференциях, рабочих совещаниях МПХБ, в его лаборатории во Фредерике, с которой наша лаборатория тесно сотрудничала, и, наконец, в Лионе, где Райс после выхода на пенсию в NCI работал в течение многих лет руководителем Программы МАИР по подготовке монографий по оценке канцерогенного риска химических веществ для человека. И Джерри каждый раз в неформальной обстановке вспоминал национальный русский коктейль «ёр-р-рш».

Первая командировка в МАИР

Весной 1982 года Николай Павлович послал меня на рабочее совещание в МАИР. Это была моя первая поездка в Лион. Пройдя все те же «выездные» процедуры, что и перед поездкой в Прагу, кроме визита на Старую площадь, получив в Минздраве свой паспорт с французской визой, я добрался до международного аэропорта Шереметьево-2 и вылетел в Париж. Мне предстояло переночевать в Париже, а наутро с Лионского вокзала отправиться поездом в Лион. Лихачёв в письмах подробно проинструктировал меня заранее, какой отель забронировать, как до него добираться и так далее. Я неукоснительно им следовал, что застраховало меня от множества проблем, с которыми неизбежно сталкивался каждый советский человек, впервые выезжавший за границу. Не буду долго рассказывать свои впечатления о Париже. Я был потрясен и сразу влюбился в этой прекрасный город, его улицы, площади, набережные и мосты, музеи и парки. Как писал Э. Хемингуэй: «Париж – это праздник, который всегда с тобой». Лучше и не скажешь.

И вот скоростной экспресс, преодолев за 2 часа 4 минуты все 450 километров, разделявшие Париж и Лион, плавно тормозит у платформы «Пираж» в Лионе. Алексей меня встретил и опекал все время моего пребывания в Лионе. На своём красном «жигулёнке» он привез меня с вокзала в гостиницу на рю Виктора Гюго в самом центре Лиона, где я бросил свои вещи. Вечер мы провели за ужином у него дома. С утра началась работа. В программу пребывания визитёров входило обязательное знакомство со всеми подразделениями МАИР, включавшее беседу с его руководителем, подробно рассказывавшем гостю о выполняемых в отделе исследованиях, представление директору МАИР и семинар, на котором визитёр знакомил сотрудников МАИР с результатами своей работы. Особенно меня впечатлила замечательная библиотека МАИР, получавшая практически все издававшиеся в мире журналы и книги по онкологии, стояли мощные копировальные машины, на которых можно было быстро сделать копии нужных тебе статей.

Международное агентство по изучению рака (МАИР) занимало специально построенное для него современное пятнадцатиэтажное здание на улице Гамбетта рядом со станцией метро «Люмьер», названной в честь создателей кинематографа братьев Люмьер. МАИР, созданный в 1965 году Всемирной организацией здравоохранения по решению XVIII Всемирной ассамблеи здравоохранения, был, по сути, международным научно-исследовательским институтом, имевшим статус учреждения ООН, финансировался на взносы стран-учредителей, включая СССР. Большую роль в создании МАИР сыграли академик Н. Н. Блохин, бывший в ту пору президентом Академии медицинских наук СССР и директором Института экспериментальной и клинической онкологии АМН СССР в Москве, и Н. П. Напалков – заместитель директора НИИ онкологии им. проф. Н. Н. Петрова Министерства здравоохранения СССР. Н. Н. Блохин и Н. П. Напалков были членами Руководящего и Научного советов МАИР.

В МАИР по нескольку лет работали в разное время руководителями научных подразделений и научными сотрудниками чл.-кор. АМН СССР П. А. Боговский, проф. Л. А. Грицюте, проф. В. С. Турусов, чл.-кор. РАМН Д. Г. Заридзе, ставшие известными учеными В. Э. Гурцевич, А. Я. Лихачёв, В. А. Кобляков, В. А. Крутовских и другие. Членами стипендиального комитета МАИР были в разные годы Н. П. Напалков, А. Я. Лихачёв, В. Б. Окулов, Н. Н. Блинов. Я был членом Стипендиального комитета в 1991–1992 гг. Забегая вперёд, хочу упомянуть, что и в последующие годы неоднократно приезжал по приглашению МАИР в Лион для участия в различных совещаниях, чтения лекций.

На выходные Лихачёвы приготовили для меня сюрприз. Алексей, его жена Тамара, их сын Миша и я сели в его краснознаменный автомобиль и по скоростному шоссе проехали за день более девятисот километров по маршруту Лион – Марсель – Авиньон – Ним – Понт-дю-Гар – Арль – Лион. Поездка была феерическая. «Без задних ног» я мёртвым сном заснул в своем номере на рю Виктора Гюго. Утром меня разбудил шум дождя. Я открыл шторы и удивился – на небе ни облачка, сияло солнышко. Выглянув в окно, я увидел человека, поливавшего из шланга тротуар, смывая с него остатки пены от шампуня.

Венеция

Весной 1983 году меня командировали на конференцию по малым дозам радиации в Венеции, организованную Международным агентством по атомной энергии (МАГАТЭ). Это была моя первая поездка в Венецию. Николай Павлович, будучи в командировке в Минздраве, зашел по каким-то своим делам в Международный отдел и случайно узнал, что «инстанции» не пустили приглашенного на эту конференцию известного радиобиолога профессора Ю. И. Москалёва из Института биофизики Минздрава СССР. Н. П. предложил мою кандидатуру для поездки, сказав, что у меня идет работа по радиационному канцерогенезу и я уже участвовал в рабочих совещаниях МПХБ. Вопрос решился положительно, и вот, получив в Минздраве накануне вылета из Москвы заграничный паспорт с визой, я знакомлюсь со своим напарником по поездке – профессором Николаем Викторовичем Лучником, выдающимся радиобиологом из Обнинска, учеником самого «Зубра» – Н. В. Тимофеева-Ресовского. Прилетели в аэропорт, расположенный на материковом берегу, проехав по дамбе, на поезде добрались до вокзала Венеции, где нас встретила сотрудница МАГАТЭ. И вот мы уже на большом катере плывем по Большому каналу мимо великолепных дворцов, церквей, снующих в разные стороны гондол. На пристани у площади Сан-Марко мы пересели на другой кораблик – из уважения к большим заслугам Н. В. Лучника и Ю. И. Москалёва организаторы решили поселить нас в роскошном отеле на острове Лидо, где размещались казино и дорогие отели. Когда мы поселились в своем великолепном отеле, то поняли, что попали в ловушку. Стоимость номера раза в четыре превышала сумму, дозволенную нам потратить на отель. Собственно, выданных организаторами нам, как приглашенным лекторам, денег хватало и на этот отель, но нас строго проинструктировали, сколько и на что нам позволяется потратить. Ежедневные поездки катером с Лидо на остров Сан-Джордже-Маджоре, где проходила конференция, с пересадкой на Сан-Марко еще более усугубляли финансовую катастрофу, на которую нас обрекли, не ведая того, гостеприимные хозяева. Обсудив с Н. В. Лучником ситуацию, я добрался на катере до Сан-Марко, нашел недалеко от знаменитой площади и причала недорогой отель с замечательным названием «Казанова» и приемлемыми ценами. Несложные расчеты показали, что если снять двухместный номер, мы с моим напарником сведём наши потери в Лидо к нулю. «Можно ли поселиться в номер вдвоем с мужчиной?» – спросил я портье. «Это ваши проблемы», – последовал ответ. На следующее утро мы с Лучником перебрались в «Казанову», а затем поплыли на остров, где в зданиях старинного бенедиктинского монастыря проходила конференция. Николай Викторович, который первые дни нашего знакомства относился ко мне довольно сдержанно, заметно смягчился после моего доклада. Как он потом мне сам объяснил, он решил, что меня «приставили» к нему в качестве соглядатая: я был молод, усат, неизвестен радиобиологам, всего лишь кандидат наук, не член партии, о чем он меня сам осторожно спросил. Всё «сходилось». Потом мы в течение многих лет поддерживали с Николаем Викторовичем самые добрые отношения.

В Венецию я впервые взял с собой фотоаппарат «Зоркий-4» и зарядил его дефицитной в те годы цветной диапозитивной пленкой. Снимки получились замечательные и, собираясь в очередной раз на стройку в Имоченицы, я взял их с собой, чтобы показать товарищам. Прихватил также свой маленький проектор «Этюд». Часть «команды» была уже на объекте – ставили фундамент, а я приехал с кем-то позднее, когда нужно было возводить столбы и стены. Когда я предложил показать ребятам слайды с Венецией, Эдик Павлюк сказал мне, что лучше будет, если я покажу их в столовой у «пластов», у которых мы теперь стали кормиться вместо совхозной столовой, где было дорого и невкусно. «Пластами» мы называли сотрудников большого научно-производственного объединения «Пластполимер», которых по заведенному в период развитого социализма обычаю посылали на уборку урожая в подшефный совхоз «Борец». Подшефные колхозы и совхозы были у всех НИИ и вузов, куда ездили по разнарядке «на картошку» профессора и доценты, младшие и старшие научные сотрудники, не говоря уже о студентах. «Пластполимер» был большой и солидной организацией в составе Охтинского химического комбината. Объединение построило для своих сотрудников довольно комфортабельный лагерь на берегу Ояти с приличной столовой-клубом, бараками, в которых было оборудовано вполне сносное жилье. Каждые десять дней приезжала новая смена, что превращало эти поездки в летний трудовой лагерь и род развлечения. «Пластов» в каждую смену работало около двухсот человек. Накормить еще десяток было совсем нетрудно, тем более что мы платили наличными. Поскольку повара были также сотрудниками НПО и сменялись, то никто не воровал, готовили просто, но сытно и вкусно. С «пластами» мы дружили и как-то даже сыграли с ними в футбол, разбив по всем статьям. Меня несколько раз приглашали для оказания медицинской помощи заболевшим или получившим травмы сотрудникам. Эдуард договорился с руководством «пластов». В субботу после ужина в столовой натянули простыню в качестве экрана, рядом повесили привезенную мной карту Венеции и при переполненной аудитории более часа я показывал свои замечательные слайды и делился впечатлениями об увиденном.

Через много лет эта история получила продолжение. Однажды Толик Павленко пришел в гости к одному из постоянных членов нашей строительной команды Саше Селезневу, который за эти годы успел развестись и снова жениться, причем второй его женой была сотрудница НПО «Пластполимер». Во время беседы возникла тема Имочениц. Вдруг жена Саши встрепенулась и сказала, что помнит, как один алкаш в Имоченицах читал им лекции про Венецию и очень ловко врал, что был там. Саша с Толей чуть со стульев не попадали от смеха.

– Так это же наш доктор! И он там действительно был! – воскликнули друзья. Видимо, в те годы было трудно поверить, что заросший усатый мужик в драной тельняшке (а именно в ней я читал лекцию), строящий с шабашниками коровник в забытых богом Имоченицах, действительно был в Венеции. Уж больно редко простым людям удавалось в те годы пройти через «сито» выездных комиссий и «органов», чтобы побывать «за бугром». Прошло еще лет десять, и на встрече Нового, 2007 года, организованной Вашкелисом в Порошкине под Петербургом, когда он собрал членов нашей команды с женами и детьми, Саша, наконец, представил меня своей жене: «Это профессор Владимир Анисимов – тот самый алкаш, что читал в Имоченицах лекцию о Венеции!» Мы с удовольствием еще раз вспомнили эту славную историю.

Работа над диссертацией близилась к концу. Наконец, в самом начале 1983 года, я «положил её на стол» Николаю Павловичу для проверки и настроился на долгое ожидание, зная его тщательность при проверке диссертаций своих учеников. К моему удивлению, недели через две он позвал меня к себе в кабинет и отдал диссертацию.

– Я тут немного поправил выводы, – сказал Н. П., – а всю диссертацию просмотрел по диагонали. Доктор наук должен сам отвечать за то, что он пишет. Пиши автореферат и готовься к предзащите.

Время пролетело быстро. Автореферат был напечатан и разослан. Защита была намечена на декабрь 1983 года. Однако Н. П. попросил меня перенести защиту на январь 1984 года. По какой-то причине он хотел, чтобы в декабре защитился Вахтанг Мерабишвили, докторскую диссертацию которого он также консультировал. Я легко согласился: месяц подождать – это не срок, тем более сам Н. П. попросил.

Снова Соловки

В 1983 году я снова собрался на Соловки. Лена решила ехать со мной – причина моего стремления снова поехать туда была не совсем ей понятна. Сергей прислал приглашение, было получено разрешение Большого дома, и в разгар белых ночей мы прилетели на остров. При посадке на самолет до Соловков в Васьково – архангельском аэропорту местных авиалиний – произошла одна забавная история. Милицейский старшина, досматривающий багаж на предмет обеспечения безопасности и изъятия огнестрельного и холодного оружия, обнаружил у регистрировавшейся перед нами молодой хорошо одетой пары москвичей бутылку со спиртом, что было в те времена большим криминалом. Он составил акт, который будет послан по месту проживания и работы пойманных с поличным нарушителей, что с неизбежностью обещало им крупные неприятности. Старшина, очень довольный своей бдительностью, весело обратился к нам, облаченным в штормовки:

– Ну, что, туристы, алкоголь и наркотики везете? Показывайте.

– Конечно, везем, – ответил я, открывая рюкзак и доставая из сапога бутылку шампанского. – Вот алкоголь, а вот наркотики, – и извлек блок сигарет, который вез Сергею.

– Шутник! – радостно сказал, улыбаясь, старшина. – Закрывай рюкзак! А вот те уже дошутились, – кивнул он в сторону притихших и подавленных москвичей. Мне было их искренне жалко. Но в душе я ликовал, что не поленился, а аккуратно обернул серебряной фольгой горлышко бутылки из-под шампанского, в которой был налит предназначенный жене Сергея для медицинских целей чистейший 96-градусный спирт, и даже наклеил на нее предварительно снятый «воротничок» с надписью «Советское шампанское».

Сергей поселил нас в комнате сотрудницы музея, которая была в отъезде. Когда мы пришли на квартиру, её соседка по квартире на кухне готовила еду, а в небольшом бочонке стоял нагишом малыш. Мы поздоровались.

– Привет, Диоген! – сказал я малышу.

– Не Диоген, а Аввакум, – поправила меня его мать. – Аввакум Петров, Петровы мы, – добавила она.

Аввакум Петров, место рождения – кремль, Соловки. Неплохо звучит!

Сергей дал нам постоянный пропуск на лодочную станцию, и практически каждый день мы отправлялись на лодке по озёрам и каналам, забираясь в новые места. С собой брали только хлеб, соль. Такого количества грибов, как на Соловках, я нигде не видел. Иногда вся поляна, на которую мы выходили, была усеяна желтками, как здесь называют моховики. Но особенно поражало обилие белых грибов. Я разводил где-нибудь костёр, на котором Лена в котелке варила грибы, собранные мной в округе. Грибами да ягодами – черникой, морошкой и брусникой – мы только и питались эти дни. Белых грибов мы засолили полное ведро, которое так и привезли потом в Ленинград. Я даже отвёз банку этих грибов в Лион, в подарок Лихачёву: хотя Лион и столица французской гастрономии, таких грибов там точно нет!

Сводил я Лену и на мыс Пичак, и к Переговорному камню, и на Муксалму, где целые поляны были покрыты красным ковром – столько было там брусники. Ну, и, конечно, показал ей кремль, библиотеку. Зашли в поселковый магазин, в котором было хоть шаром покати, – кроме больших плохо пропеченных кирпичей черного хлеба, килек в томате, серых макарон и каких-то карамелек, кажется, ничего и не было.

– А молоко у вас есть? – обратилась к продавщице Лена.

– Только по записи местным жителям с детьми, – нелюбезно ответила та.

Были в гостях у Тамары и Сергея Синяговских, которым отдали все привезенные с собой из Ленинграда продукты – сыр, колбасу, тушенку, банки с сайрой, масло. Тамара рассказала, что на остров практически не завозят продукты. Это было непонятно, потому что на остров регулярно приходили корабли с туристами, летали самолёты. Тем не менее жители, включая музейщиков, вынуждены были жить натуральным хозяйством – запасаться ягодами, сушить грибы, заготавливать на зиму бочками селёдку, солить треску, пытаться вырастить картошку, какие-то овощи.

Неделя пролетела быстро – нужно было собираться домой, билетов обратных на самолет нам не удалось взять, рассчитывали купить на месте. Однако билетов не было – на две недели вперед все было раскуплено. Все туристы возвращались к 1 сентября на Большую землю. Неожиданно подвернулась оказия – из Кеми пришел большой военный катер с лётчиками, приехавшими на экскурсию. Я договорился с командиром катера, молоденьким офицером, что он возьмет нас на борт. Мы быстро собрались, попрощались с Синяговскими, пришли к назначенному времени на причал и отправились по морю в Кемь. Проплыли мимо гряды скалистых пустынных островов, называемых Кузовами, и через несколько часов болтанки пришвартовались в Кеми. Лётчиков с женами и детьми ждал военный автобус, который по дороге в расположение лётной части завёз нас на вокзал. Я заглянул в окошечко кассы.

– Когда будет ближайший поезд на Ленинград и есть ли билеты? – спросил я у кассирши.

– Да через час будет мурманский экспресс, но есть только купейные, – ответила кассирша, недоверчиво глядя на наши штормовки и рюкзаки.

Через час с небольшим мы уже возлежали на полках комфортабельного экспресса «Арктика», мчавшего нас в Ленинград. Не верилось, что еще утром мы возвращались из аэропорта после безуспешной попытки взять билеты на самолёт из брони до Архангельска, не зная, как выбраться с Соловков.

– С тобой не пропадёшь, – восхищённо сказала мне Лена, и усы мои сами собой закручивались кверху…

Возрастные факторы в канцерогенезе

Как-то, ещё году в 1981-м, А. Лихачёв написал мне из Лиона, чтобы я подумал о теме конференции, которую можно было бы провести в Ленинграде совместно с МАИР. У меня ответ был готов – «Старение и канцерогенез». Алексей переговорил с Николаем Павловичем, горячо поддержавшим идею, с Руджеро Монтесано – руководителем отдела, в котором он работал, затем с директором МАИР Лоренцо Томатисом. Предложение всех заинтересовало, Институт написал нужные бумаги, и дело завертелось. Стали готовить список приглашенных докладчиков. Поскольку я уже сравнительно давно занимался этой проблемой и знал по работам всех ведущих в мире специалистов, то составить такой список не составило большого труда. Кого-то предложили дополнительно из МАИР, разослали письма, на которые с удовольствием ответили практически все приглашенные.

Симпозиум назвали «Возрастные факторы канцерогенеза», состоялся он в Ленинграде в декабре 1983 года и проходил в недавно отстроенной гостинице «Москва», расположенной на левом берегу Невы у моста Александра Невского прямо напротив Александро-Невской лавры. Приехали все, кого пригласили, – привлекала тема; это была одна из первых в мире конференций на эту тему, высокий уровень участников – среди них были «звезды первой величины», а также, естественно, возможность побывать в Ленинграде, посетить Эрмитаж, пригородные дворцы. Было согласовано, что труды симпозиума выйдут в виде монографии в серии научных публикаций, издаваемых МАИР, что уже гарантировало высокий рейтинг симпозиума. Перечислю зарубежных докладчиков: М. Раевский (ФРГ), Р. Пито, Дж. Кузик, А. Леманн, Дж. Марджисон (Великобритания), Х. Нагасава, Р. Хираяма (Япония), П. Эббесен (Дания), А. Арранто (Финляндия), Я. Понтен (Швеция), К. Баррет (США). Среди советских участников были Н. П. Напалков, Н. М. Эмануэль, В. М. Дильман, Г. М. Бутенко, В. С. Турусов, В. П. Войтенко, Ю. М. Васильев, Л. А. Грицюте, А. И. Быкорез, В. Д. Жестяников, В. М. Мерабишвили, ну и мы с А. Я. Лихачёвым. Удалось найти место и для доклада молодым сотрудникам В. М. Дильмана.

Так получилось, что буквально за неделю до начала симпозиума я получил из американского издательства «Academic Press» подарок ко дню рождения – пришел 40-й том «Advances in Cancer Research» («Успехи в изучении рака»), пожалуй, самого в те годы престижного издания в онкологии, в котором была опубликована моя глава «Канцерогенез и старение»[55]. Не без гордости я принес этот драгоценный том на конференцию и показал друзьям, естественно – Николаю Павловичу и многим коллегам, включая зарубежных. Это был большой успех. Интересно, что из нашего Института в этом издании было опубликовано три работы: в 30-м томе (1979) вышел обзор, написанный К. М. Пожарисским, А. Я. Лихачёвым, В. Ф. Климашевским и Я. Д. Шапошниковым о канцерогенезе толстой кишки[56], в 40-м томе – мой обзор, а в 50-м – обзор Л. М. Берштейна о макросомии и раке (1988)[57]. Удивительно, что все они вышли в «круглых» номерах с одинаковым интервалом!

Конференция прошла блестяще, организовано все было великолепно. Всю административную работу вела Группа международных научных исследований (Международный отдел, как мы его называли), возглавляемая канд. мед. наук Мариной Михайловной Буслаевой, необыкновенно импозантной и энергичной дамой, прекрасно знающей свое дело. Она подобрала замечательный состав сотрудников, выпускниц филфака университета и факультета иностранных языков Педагогического института им. Герцена. Они были все как на подбор красавицы, толковы и интеллигентны. Само собой, все они блестяще знали по два-три языка и работали не за страх, а за совесть. Марина Михайловна их «дрессировала» очень жестко, но потом все с благодарностью вспоминали её «школу». Доставалось от Марины Михайловны и нам – молодым сотрудникам. Через год с небольшим после конференции в серии «Научные монографии МАИР» под № 58 вышел том «Возрастные аспекты канцерогенеза» под редакцией А. Лихачёва, В. Анисимова и Р. Монтесано, в котором были опубликованы все представленные на конференции доклады[58].

А. Лихачёв сказал, что хорошо бы устроить небольшой прием дома для двух своих друзей – Руджеро Монтесано и англичанина Джефа Марджисона, с которыми он много работал в Англии. У Лихачёвых была очень маленькая двухкомнатная квартирка на Васильевском острове, куда пригласить иностранцев казалось тогда немыслимым. У меня все же была трёхкомнатная квартира на Петроградской стороне.

– Давай пригласим, – легко согласился я.

– Не так всё просто, – сказал мудрый Алексей, – нужно согласовать с Мариной Михайловной, – то есть получить благословение могучей «конторы глубокого бурения».

Таковы были правила – в «самой свободной» стране советский человек не мог свободно пригласить зарубежного коллегу в дом без позволения властей… Марина Михайловна подробно выспросила нас о причине и резонах столь «странной», по её словам, идеи, осведомилась о количестве квадратных метров, которыми мы обладаем, и прописанных на них гражданах.

– Завтра я дам вам ответ, – с загадочной улыбкой сказала она.

Наутро «добро» было получено.

– Только нужно пригласить еще кого-то в качестве гостя из советских людей, – сказала Марина Михайловна. – Например, кого-нибудь из руководства Института.

Но приглашать К. А. Павлова – тогдашнего секретаря парткома – уж никак не хотелось. Да и по-английски он не говорил, хотя регулярно ездил представлять советскую науку за рубеж в составе научных делегаций. Что он представлял, судить не берусь, но докладов он там никогда не делал…

– А можно пригласить А. И. Быкореза? – нашёлся Лихачёв. Анатолий Иванович был заместителем директора по науке киевского Института проблем онкологии АН УССР, мы его хорошо знали, и, как предположил Алексей, в силу своей должности он был облечен доверием «конторы». Марина Михайловна позвонила «куда следует», и высочайшее соизволение было получено.

Визит зарубежных гостей прошёл на «высоком уровне». Хозяйки – Лена и Тамара Лихачёва – очень постарались. «Гвоздём» кулинарной программы были блины с икрой – красной и чёрной. Было очень весело и тепло. На следующий день мы узнали, что Джеф «учудил»: вернувшись в гостиницу, он уснул на коврике у двери своего номера, «забыв» войти в него. Видимо, перебрал немного у нас в гостях. Много ли ему надо, англичанину…

Глава 5. Канцерогенное старение

Кто скажет что-нибудь в защиту зависти?

Булгаков М. А. Мастер и Маргарита

Защита докторской диссертации

Первое заседание диссертационного докторского совета в новом 1984 году состоялось 10 января. Защита прошла без проблем. Оппоненты у меня были великолепные: директор Института клинической и экспериментальной медицины МЗ Эстонской ССР чл.-кор. АМН СССР Павел Александрович Боговский, директор НИИ онкологии Литовской ССР профессор Лайма Августиновна Грицюте и руководитель лаборатории канцерогенных веществ нашего Института профессор Геннадий Борисович Плисс. Все – авторитетнейшие, международно известные специалисты в области экспериментальной онкологии, Боговский и Грицюте многие годы проработали в МАИРе. После моего доклада было много вопросов, выступлений, однако В. М. Дильман слова не брал. При голосовании – один против, один бюллетень недействителен. Кто был против – не знаю, а В. М. Дильман воздержался, не вычеркнув ничего, – его бюллетень и был признан недействительным. Защиту, как водится, «отметили» как на работе, так и дома. Народу было тьма…

Документы отправлены в ВАК, работа идет своим чередом, жду утверждения. В марте или даже апреле защищает докторскую диссертацию В. В. Худолей. Через пару месяцев узнаем, что его утвердили – приходит открытка. Дело понятное – он ученый секретарь кандидатского диссертационного совета, его хорошо знают в ВАКе, так что попросить похлопотать, чтобы диссертационные материалы не залеживались, есть кого. Затем приходит открытка об утверждении докторской диссертации В. М. Мерабишвили, защитившегося в ноябре 1983 года. Ну, слава Богу, значит, скоро и мою утвердят. Но наступило лето, пора отпусков. Значит, ждем-с до осени, не успела моя очередь подойти. И я поехал в Имоченицы строить очередной коровник.

За что убили Павлика Морозова?

В тот год мои родители сняли дачу в Осельках рядом с Кавголово, взяв на лето моего сына Сережку и племянницу Ольгу. Однако так случилось, что муж с женой, хозяева дачи, часто ругаясь, крупно поссорились, и родителям пришлось вернуться в Ленинград. Ситуация оказалась критической – я строил очередной коровник, Лена работала и не могла оставлять Сережу одного дома – одиннадцать лет мальчишке все-таки. Я сказал своим товарищам, что еду в город за сыном и привожу его в Имоченицы либо не приезжаю совсем. Ответом было согласие на приезд Сережи.

И вот мой друг Николай Бахарев, который получил отпуск и собрался присоединиться к нам, на своем жигулёнке везёт Сережу по Мурманскому шоссе. От Питера до Имочениц было 250 километров, и мы обычно добирались туда на трёх-четырёх машинах, которыми к тому времени обзавелись многие из нашей бригады. Миновав Марьинский (ныне Ладожский) мост через Неву, Николай останавливает машину и обращается к Сереже, который сидел на заднем сиденье:

– Сергей, а ты знаешь, за что убили Павлика Морозова?

Сережа помолчал, а затем твердо ответил:

– Знаю, дядя Коля.

– Ну, тогда поехали, – сказал Николай.

Услышав этот рассказ от Николая, я тоже был глубоко удовлетворен ответом своего сына. Должен сказать, что слова Сережи были не только декларацией. Сейчас, наверное, многие уже не помнят Павлика Морозова, причисленного в советское время к лику героев-пионеров. Этой заслугой он обязан был тем, что выдал комбеду (комитету крестьянской бедноты) своего отца, что, мол, он кулак и утаил от коллективизации лошадь. За это его родной дядя-мироед (у него тоже была утаенная лошадь, да еще корова) убил Павлика, который, как пелось в популярной пионерской песне, «за правду стоял до конца» и за это «жив в наших сердцах».

Серёжка на удивление хорошо прижился в бригаде, активно помогал в силу своих возможностей на стройке: подавал мне и моим товарищам кирпичи при кладке, держал рейку с делениями, когда нужно было снять отметку нивелиром, бегал за парным молоком в соседний коровник, когда мы слышали, что включали компрессор для автодойки. Доярки любили нас и снабжали парным молочком, потому что строили мы хорошо и надежно, не пьянствовали и не ругались матом, как деревенские аборигены. Сережа видел, что рядом стоят и действуют коровники, построенные отцом и его друзьями, и эта поездка была, наверное, моим лучшим воспитательным примером. Он ездил с нами на вечерние посиделки на берегу озера с песнями у костра, не ныл, когда шли дожди и было холодно, ходил с нами по грибы, ездил с Дмитрием Топорниным за винцом в Алеховщину. Николай Бахарев любит вспоминать случай, когда однажды из возвращающегося с пастбища стада, проходящего мимо строящегося коровника, отделился бык Миша – весьма агрессивный и опасный – и стал надвигаться, угрожающе мыча, на что-то делавших перед стеной моих коллег. Все бросились на леса, поскольку мы с Анатолием Павленко уже выложили торцевую стену более чем на два метра. Коля говорит, что ужас перед быком был настолько силен, что у него было желание оттолкнуть бегущего впереди по трапу Сережку. Бык действительно был опасен: потом мы узнали, что он боднул рогом и убил стоящего на улице у своего мотоцикла местного жителя, не уступившего ему дорогу. За это бык был приговорен к отправке на мясокомбинат. Когда мы уезжали, ребята сказали Сереже, что он честно отработал свое пребывание в Имоченицах, заработав, как минимум, на питание и транспортные расходы, чем он очень гордился. Сережке его пребывание в Имоченицах настолько понравилось, что он потом несколько лет подряд просился со мной на стройки, но так случилось, что тот год оказался последним в моей строительной эпопее. Докторскую диссертацию я защитил, зарплату мне повысили, и острая необходимость в летних приработках стала не актуальной. Когда Сергей учился в медучилище, по его просьбе я определил его на лето в стройотряд I ЛМИ, а когда он поступил в институт, то отъездил на стройки несколько сезонов, добравшись в одно лето до Забайкальска и Бодайбо.

Подводя итоги своих «строительных» поездок, а всего их оказалось шестнадцать, должен сказать, что практически все они вспоминаются с удовольствием. Они дали мне не только возможность увидеть множество красивейших мест, в которых иначе никогда бы не побывал, не только навыки и умения, которыми должен владеть, по-моему, каждый мужчина, не только значительно расширили мой кругозор и знание жизни, которого я никогда бы не получил, оставшись в рамках своей основной профессии, не только позволили нормально существовать моей семье, за которую я всегда чувствовал себя ответственным, но, главное, в этих поездках я приобрел настоящих друзей, которые и сегодня со мной. К сожалению, неумолимое время сокращает их список в моей телефонной книжке…

Анонимка

Наступает сентябрь, затем истекает октябрь, в ВАКе – молчок по поводу моей работы. Наступает 6 ноября, канун очередной годовщины Октябрьской революции. Утром ехать в Сестрорецк на демонстрацию. Часов в восемь вечера – звонок по телефону. Звонит В. С. Турусов. Спрашивает, как идут дела, и сразу к делу: «Мужайся, Володя – твою диссертацию с положительным отзывом „черного” рецензента и положительным заключением экспертов сняли с президиума ВАК, так как буквально накануне пришла анонимка из вашего Института. Что в анонимке – не знаю, не читал, но факт остается. Диссертация не утверждена вплоть до рассмотрения вопроса. Держись!» Состояние было – хуже некуда. Почему, за что? Кому я мог помешать? Со всеми вроде бы в добрых отношениях. Если и был конфликт, то только с В. М. Дильманом. Но он писать анонимку никогда бы не стал. Не в его это стиле. Позвонил Лихачёву, изложил суть информации.

– А Николай Павлович знает, звонил ему?

– Еще нет.

– Звони немедленно! – сказал Алексей.

Я позвонил и пересказал дословно всё, что услышал от Турусова.

– Ты завтра собираешься быть на демонстрации? – неожиданно спросил Николай Павлович. – Обязательно приходи, поговорим. – И затем, после паузы: – Ты уверен в своей диссертации?

– Уверен, – ответил я.

– Вот и я уверен, – удовлетворенный моим ответом, сказал он. – Иначе я бы тебя на защиту не выпустил. Не переживай, все будет хорошо. Спокойной ночи, до завтра! – И положил трубку.

Конечно, я не мог уснуть всю ночь. Наутро поехал в Сестрорецк. Как обычно, собрались сотрудники Института, раздали плакаты, знамена, портреты членов Политбюро, транспаранты и другие украшения. Подъехал на своей «Волге» Николай Павлович, подозвал меня. Еще раз повторил, что уверен в моей работе, что все будет хорошо, и посоветовал поменьше обсуждать с кем-либо эту проблему. Поэтому я, хотя и был в подавленном состоянии, ни с кем, кроме Лихачёва, вопрос не обсуждал. Как всегда на демонстрациях, под прикрытием членов Политбюро, немножко «побереглись от холода»: ноябрь, близко залив, да и настроение…

Время шло, нужно было что-то делать. Но Н. П. сказал, что нужно ждать, когда придет официальное письмо из ВАКа, тогда и узнаем, что в нем написано. В первый рабочий день после ноябрьских праздников утро началось с интересного события – в комнату ко мне пришел один коллега из дружественной лаборатории, с которым мы приятельствовали, и с порога сказал что-то вроде: «Надо же, какие сволочи, анонимку написали на твою замечательную диссертацию. Держись, друг, мы с тобой». Я не нашёлся, что ответить, только пожал протянутую руку и поинтересовался, откуда он об этом узнал. «Сказала Диана Георгиевна (ученый секретарь Института)». На том и расстались. В этот или на следующий день я заглянул к Диане Георгиевне Котовой и поинтересовался, откуда ей стало известно об анонимке на меня. Она была крайне удивлена моим вопросом: «От тебя первого слышу!» Потом, восстанавливая последовательность событий, Лена припомнила, что накануне праздников, числа 3-го или 4 ноября, ей позвонил тот же товарищ и сказал, чтобы спустилась к почтовому ящику – должна быть открытка с уведомлением об утверждении моей диссертации, он узнал об этом от знакомых в ВАКе. Мы тогда порадовались немного, но решили ждать открытку – ну вот, придет сразу после праздников. Дольше ждали. И вот дождались…

Прошло тягостных две недели. Наконец, 23 ноября звонит мне Н. П. и просит прийти к нему в дирекцию. Показывает анонимку. Вот её дословный текст:

№ 14–56

10.10.84

Уважаемый тов. Выренков!

На рассмотрении ВАК находится докторская диссертация мл.н.с. лаборатории экспериментальных опухолей Ленинградского НИИ онкологии В. Н. Анисимова «Экспериментальное изучение особенностей канцерогенеза в различные возрастные периоды». В этой диссертации были без разрешения авторов включены экспериментальные материалы, полученные под руководством проф. В. М. Дильмана в лаборатории эндокринологии и составившие значительную часть работы.

Просим Вас провести обьективную [так в подлиннике! – примеч. автора] экспертизу диссертации В. Н. Анисимова.

Сотрудники НИИ онкологии им. проф. Н. Н. Петрова

Показал и письмо на бланке ВАК на его имя, в котором было написано:

Высшая аттестационная комиссия при Совете Министров СССР направляет Вам письмо без подписи о тов. Анисимове В. Н. просит рассмотреть материалы этого письма и о результатах проверки сообщить в отдел по специальностям медицинских наук ВАК СССР.

Начальник отдела по специальностям медицинских наук

Ю. Е. Выренков

Таким образом, суть анонимки (письма без подписи – по терминологии ВАК) сводилась к тому, что я в своей диссертации без разрешения заимствовал материалы лаборатории эндокринологии, то есть, попросту, украл всё у Дильмана. Умилила подпись – «сотрудники НИИ онкологии». Удивило, что написавшие письмо «сотрудники» адресовали его вполне конкретному начальнику и знали его фамилию. И совершенно диким показалось сообщаемое автором этого «подмётного» письма, что я украл всё у Дильмана. Всем, кто хоть немного знал Владимира Михайловича, было хорошо известно, что он выступал против своих оппонентов всегда открыто, громя своей эрудицией и железной логикой, и никогда не стал бы писать анонимку. Страшно себе представить, что бы он сделал с «уворовавшим» его идеи и тем более при нём же их доложившим как свои! Он, конечно, открыто бы написал в ВАК, что и делал; был случай, когда Владимир Михайлович ездил выступать даже на президиум ВАК, чтобы «завалить» докторскую одного из учеников В. Г. Баранова, своего многолетнего оппонента. Что угодно, но не анонимку! Но, может, побоялся гнева директора – все-таки моим консультантом был Николай Павлович? Хотя и это сомнительно, ничего и никого он не боялся.

Вопрос – кто автор, прикрывшийся классическим «сотрудники», – занимал меня очень. Мы это со всех сторон обсуждали с Лихачёвым и Окуловым, но ответа не находили. Н. П. сказал, чтобы я не думал на эту тему, поскольку все тайное становится явным, автор сам себя обнаружит. А нужно готовиться к ответу в ВАК. На ближайшем заседании учёного совета Н. П. сообщил о произошедшем, зачитал анонимку и приказ о назначении комиссии по проверке материалов моей диссертации и подготовке письма в ВАК по существу дела. Председателем комиссии назначен был профессор В. А. Филов, членами – профессора Т. А. Коростелёва, Д. П. Берёзкин и А. М. Дядькова. Институт забурлил – такого не было много лет.

Партбюро экспериментального сектора Института во главе с секретарем О. Ф. Чепиком пишет письмо в ВАК, в котором заявляет, что знает меня со студенческих лет, всю работу я выполнял на глазах у коллектива и самостоятельно и что партийная организация возмущена гнусной клеветой на своего товарища и ручается за то, что он ничего ни у кого никогда не «заимствовал». В. М. Дильман был поставлен анонимкой в неловкое положение: анонимщик, зная мои сложные отношения с ним, бросил тень на него и его лабораторию, одновременно отводя от себя подозрения. Древний приём! По тексту можно было предположить, что анонимку написали «возмущенные» сотрудники лаборатории эндокринологии. Ко мне подходили М. Остроумова, Е. Цырлина, Ю. Бобров, Л. Берштейн и убеждали: «Старик, ты же понимаешь, что мы не могли написать анонимку!» Я их, как мог, успокаивал, поскольку и в самых черных мыслях не мог такое предположить со стороны эндокринологов. Короче, в ВАК пошло письмо, подписанное В. М. Дильманом и его ведущими сотрудниками, в котором они клеймили анонимщика и заявляли о моей кристальной добропорядочности в отношениях с лабораторией эндокринологии. И что уж, конечно, я в своей диссертации не использовал ничего, что не было сделано мною лично.

Наконец, по итогам «расследования» состоялось заседание учёного совета Института, которое вел Николай Павлович. В зале полный кворум и вообще нет свободных мест. Такое событие все же большая редкость! Зачитывается снова письмо из ВАК, анонимка, приказ о создании комиссии. Выступает ее председатель профессор В. А. Филов и зачитывает акт комиссии, заканчивающийся словами: «Комиссия заключает, что обвинения в адрес В. Н. Анисимова, содержащиеся в анонимном письме в ВАК, являются необоснованными и носят клеветнический характер». В прениях – О. Ф. Чепик и многие еще, точно даже не помню. Но вот отчётливо помню, что столько было сказано хороших слов и в мой адрес, и по поводу моей работы, что даже возникло некоторое чувство признательности неизвестному доброжелателю, столь «остроумно» способствовавшему росту моей популярности в Институте и за его пределами.

Бумаги ушли в ВАК, близился Новый год, из ВАКа – ни гугу. Новый, 1985 год, как обычно, встречаем дома, приходят самые близкие друзья – Лихачёвы, Бахаревы, Павленки, кто-то еще. «Веселье», как на поминках, все стараются меня утешить. Я держусь бодрячком. 4 января спускаюсь вниз, к почтовому ящику – там открытка из ВАКа – ваша диссертация утверждена президиумом ВАК 27 декабря 1984 года. Ура! Тут же позвонил Н. П., Алику, Валерию, другим друзьям. Вера в торжество справедливости не поколеблена! Правда, смущало, почему в стране с самым справедливым общественным строем все же рассматривают анонимки?

Поиски автора анонимки продолжались довольно долго. Прибегли даже к помощи текстологической экспертизы: нашлись знакомые в Московском институте криминалистики, которым послали текст анонимки и образцы текстов, напечатанных возможными авторами и заведомыми неавторами для контроля. Подписи все убрали, поставив номера. Всё как в двойном слепом исследовании. Я сомневался, что будет какой-нибудь толк, ведь «доброжелатель» мог запросто прийти в нашу лабораторию и напечатать на нашей пишущей машинке текст. Но всё знающий Лихачёв сказал, что «там» оценивают сочетания слов, особенности силы удара на различных буквах и еще всякие тонкости, непостижимые нашему медицинскому разумению. Короче, автор был установлен, приватный ответ мы получили, но, увы, официальное заключение эксперты дают только при наличии запроса из следственных или судебных органов. Поэтому полученная нами информация остается не оглашенной до сих пор и, полагаю, уже никогда не будет предана гласности по разным причинам. Хотя признаюсь, что множество мелких фактов, сложенных вместе, ещё ранее, до результатов текстологической экспертизы, привели меня, и не только меня, к однозначному заключению об авторе анонимки. Пусть это останется на его совести, хотя у каждого об этом предмете своё представление. Каждому воздастся по делам его. Зависть – это ведь тяжкое испытание и наказание, прежде всего для самого завистника. Не зря говорят, что настоящий друг проверяется не в беде, когда естественное чувство нормального человека – помочь в неё попавшему, а в радости. Радоваться чужому успеху, даже когда у самого все в порядке, – не каждый может. Рыбаки говорят, что приятно, когда клюёт у соседа и у тебя, но вот когда у тебя клюёт, а у соседа нет, это ни с чем не сравнимый кайф. Замечу, что этот автор анонимки, который до недавнего времени работал в Институте, хотя и достиг известных степеней и должностей, к чему всю жизнь стремился, в науке ничего серьезного не сделал. И, похоже, он это сам знал… Бог ему судья!

Совещание в Кембридже

В марте 1985 года в Кембридже состоялось совещание Рабочей группы по проекту МПХБ «Принципы оценки риска для потомства в связи с воздействием химических веществ в период новорожденности и раннего детства», в котором мне довелось участвовать. Международная программа химической безопасности (МПХБ; IPCS – International Program of Chemical Safety) была образована тремя организациями ООН – Программой ООН по окружающей среде (ЮНЕП), Международной организацией труда (МОТ) и Всемирной организацией здравоохранения (ВОЗ).

Это была моя первая поездка в Англию. Я прилетел в Лондон 18 марта, переночевал в каком-то отеле возле Гайд-парка, зарезервированном для меня организаторами совещания, и наутро добрался до вокзала Виктория, сел в поезд и через полтора часа был в Кембридже. Совещание проходило в одном из многочисленных колледжей этого очаровательного университетского городка. Поселили нас в общежитии студентов, которые в это время были на каникулах. В одной из аудиторий колледжа проходили заседания. Работали обычно с восьми часов утра до шести часов вечера, прерываясь на ланч и кофе-чай. По вечерам был ужин в столовой колледжа, где мы сидели за длинными дубовыми столами, предназначенными для преподавателей. Замечу, что студенты ужинали в этом же зале. Среди участников совещания знакомых было мало – только Ричард Диксон из Национального института охраны окружающей среды в Северной Каролине и профессор Иржи Паржижек, работавший в женевском офисе МПХБ. Его жена – профессор Яна Паржижкова – принимала участие в Международной конференции «Физиологическое понятие возрастной нормы», проходившей в Ленинграде в 1974 году. Все свободное время, хотя его было совсем мало, я тратил на осмотр Кембриджа. Изумительная красота древних колледжей, их история, начинавшаяся в XIII–XIV веках, имена ученых, которые в них работали и преподавали, создавали необыкновенное ощущение приобщения к вечности, к цивилизации. Запомнились Королевский колледж (Кинг-колледж), где я случайно попал на репетицию студенческого хора, Колледж Святой Троицы (Тринити-колледж), в котором работал сам сэр Исаак Ньютон, учились короли Англии. А в Сидней-Сассекс-колледже, в котором проходило совещание, учился Оливер Кромвель, и там было захоронено его сердце. По опыту поездки в Прагу зимой 1981 года, я сообразил взять с собой в Англию две бутылки водки «Московской» в экспортном исполнении. Но кому подарить, мне в голову не приходило. Я обратился за советом к Иржи Паржижеку – все-таки он был руководителем проекта от МПХБ и к тому же представителем братского чешского народа. Иржи посоветовал взять одну бутылку на приём, который предстоял вечером накануне завершения совещания.

– Может, взять две бутылки? Они же всего по 0,7 литра, – искренне удивился я.

– Одной будет достаточно, – сказал многоопытный Иржи. – Подаришь ее председателю совещания – профессору Элизабет Виддовсон, работающей в Кембридже.

– Одну так одну, – пожал плечами я и подарил вторую бутылку Иржи, который зажмурился, как кот, от удовольствия и искренне поблагодарил за подарок.

Наконец, настал вечер приёма, который состоялся не в общей столовой, а в кабинете мастера (директора) колледжа. Потемневшие от времени портреты мастеров висели на обитых зеленым сукном стенах небольшого зала. Я вручил принесённую с собой бутылку профессору Виддовсон, которая поблагодарила меня и передала ее почтенному джентльмену, руководившему группой официантов. Он не поставил бутылку на стол, а унес куда-то. Двадцать четыре участника совещания расположились за одним столом, чередовались блюда, произносились какие-то тосты, бокалы наполнялись французским вином из бутылок, стоявших на боковом столе, официантами, располагавшимися за высокими спинками дубовых стульев. «А „моей” бутылки так и не поставили, – заметил про себя я. – Наверняка почтенная дама решила, что это персональный подарок ей». Подали десерт, стали убирать со стола посуду. Бутылка так и не появлялась. «Наверное, это виноват мой плохой английский», – объяснял я себе ситуацию. Наконец, со стола убрали все тарелки и фужеры, распахнулись двухстворчатые двери и появился в сопровождении всех официантов главный стюард с серебряным подносом, на котором стояли узкие бокалы тончайшего венецианского стекла на высоких ножках, а также завернутая в белоснежную салфетку запотевшая бутылка с заветной «Московской». Джентльмен торжественно продефилировал к креслу, за которым восседала Виддовсон, поставил перед ней бокал, налил в него из бутылки, молча с торжественным видом обошел вокруг стола, водружая перед каждым участником банкета бокал и наполняя его водкой. Это выглядело каким-то священным ритуалом. Председательница произнесла торжественный тост за успешное завершение совещания и пригубила бокал. Так же поступили присутствующие, всем своим видом показывая, что наслаждаются замечательным напитком, так удачно украсившим завершение банкета.

Когда бокалы опустели, стюард взял бутылку и снова обошел полный круг, наливая каждому. К моему изумлению, хватило как раз еще на 24 порции. Несложный расчет показывает, что емкость бокалов не превышала 18–20 мл, так как каждому досталось в общей сложности не более 30 мл благородного русского напитка. Все радостно продолжили смаковать мой презент.

– Ну, что я говорил! Смотри, как хорошо получилось, – наклонился к моему уху сидевший справа от меня Иржи Паржижек. Я скромно молчал, несколько обеспокоенный соседом слева – японским профессором, глаза которого стали еще у́же и который явно не мог справиться со второй порцией водки. Я вспомнил о генетически обусловленном отсутствии алкогольдегидрогеназы у представителей некоторых азиатских народов и еще раз воздал должное опыту Иржи, который, отвечая за проведение совещания от МПХБ, так тонко побеспокоился о здоровье его участников – вторая бутылка была бы смертельной для некоторых из них.

Наутро мы с профессором Вольфгангом Клингером из Йены, работавшим там в Институте фармакологии и токсикологии, уехали в Лондон, почти целый день бродили по городу, выпили пива в каком-то пабе в Сохо, переночевали в одном отеле и вместе поехали на метро в аэропорт Хитроу – наши рейсы были рядом по времени. С профессором Клингером мне довелось встретиться еще раз в 1988 году, когда я был в командировке в Йене, он пригласил меня к себе домой. Мы еще раз с удовольствием вспоминали поездку в Кембридж и совместную прогулку по Лондону. Бутылка традиционного русского напитка, которую я прихватил с собой, приятно подчеркнула тепло наших воспоминаний.

Пора готовить смену

Поездка в сказочный город Брюгге весной 1986 года, куда меня пригласили на конференцию «Концепции и теории канцерогенеза», осталась в памяти не только образами старинных зданий, каналов, столь знакомых по картинам Брейгеля, но и двумя запомнившимися событиями. Одно из них произошло на подготовительном этапе, а именно на «выездной» комиссии в Сестрорецком райкоме КПСС. Председатель комиссии, состоявшая в чине секретаря райкома, с копной соломенных волос на голове, уложенных в замысловатую плетенку, очень модную среди работников торговли, зачитав мою характеристику, строго спросила, почему я собираюсь ехать в Бельгию, ведь только в прошлом году я побывал в ГДР.

– Мне пришло приглашение выступить с докладом, – растерянно ответил я.

– А что, в Институте больше некому поехать? – обратилась гранд-дама уже к секретарю парторганизации Института, сопровождавшему «выезжантов». – У нас незаменимых нет. Смену готовить нужно! – наставительно поучала она нас.

Мне было тогда 40 лет…

Второе событие связано с моим выступлением на конференции. У меня были подготовлены слайды и несколько страниц напечатанного на пишущей машинке текста, в котором была разметка слайдов. Выступавшие передо мной солидные профессора спокойно читали по бумажке свои доклады. Я проглядывал свои листочки и очень волновался – мой английский оставлял желать лучшего. Опыта докладов на международных конференциях у меня практически не было. И вот объявляют мой доклад. Я поднимаюсь с места, и тут В. С. Турусов, сидевший рядом, отбирает у меня мои листочки с текстом и говорит: «Попробуй без бумажки!» Пришлось подняться на трибуну без шпаргалки и ориентироваться по слайдам. «Можешь ведь! – похвалил меня Владимир Станиславович, когда я рухнул без сил на свое место. – И впредь докладывай без бумажки», – напутствовал он меня, когда вечером мы «обмывали» мое «крещение» в небольшом ресторанчике на ратушной площади. Так я и поступаю с той поры. Помню, почти таким же методом меня отец учил плавать…

Монография «Канцерогенез и старение»

Публикация моего обзора в «Успехах в изучении рака» и выход в 1985 году изданной МАИР в Лионе в серии «Научные публикации МАИР» книги «Возрастные факторы канцерогенеза» не остались незамеченными за рубежом. Я получил из солидного американского издательства «CRC Press» приглашение написать главу на тему «старение и рак» для предполагаемой к изданию книги по проблеме и в случае моего согласия прислать план такой главы. Я ответил согласием и приложил подробный план такой главы. Через месяц получаю ответ, с которым немедленно пошел к Николаю Павловичу. В письме содержалось предложение написать монографию, использовав предложенный мной план главы. На мой вопрос, что ответить издательству, Н. П. отреагировал цитатой из известного анекдота: «Что там думать, прыгать надо! Такое два раза не предлагают». В письме издательства указывалось, что в случае согласия я должен прислать развернутый план-проспект с кратким описанием содержания каждой главы будущей книги, список своих работ по теме, а также указать имена и адреса пяти возможных рецензентов книги и свой CV. Требуемые материалы были отправлены в издательство. Не прошло и месяца, как пришло письмо, из которого следовало, что все указанные мной рецензенты и ещё пятеро, выбранные издательством «CRC Press», высоко оценили представленные мною материалы, на основании чего издательство приняло решение включить в свой план на 1987 год издание моей книги «Канцерогенез и старение». К письму прилагался договор и инструкция для авторов монографий, издаваемых «CRC Press», Inc.

Работа предстояла огромная. Компьютеров и Интернета не было, многие журналы отсутствовали в библиотеках страны, нужно было получать разрешение на использование рисунков и графиков из зарубежных издательств и от авторов статей. Всё написать по-русски, затем перевести на английский, пройти весь путь от проблемной комиссии и учёного совета своего Института до коллегии Минздрава и так далее. У меня до сих пор сохранилась картотека на 1144 библиографические ссылки, вошедшие в монографию, и русский текст монографии с предисловием Н. П. Напалкова. Русскоязычная версия была принята в издательство «Медицина» в Москве, но так и не дождалась своей очереди на публикацию – очевидно, находились более важные темы или авторы…

Тем не менее в январе 1988 года я получил из США увесистую бандероль с еще пахнущими типографской краской двумя томами своей книги[59] в двух экземплярах. Практически одновременно пришло письмо из ВААП – Всесоюзного агентства по охране авторских прав, извещавшего меня, что оно давно и беззаветно защищает мои права, за что часть гонорара, переведенного из издательства на моё имя, пойдет на возмещение расходов по защите моих прав, а оставшееся я могу положить на валютный счет во Внешторгбанк, исключительно в его Московское отделение. При этом снимать деньги со счета можно будет только перед поездкой за рубеж, имея загранпаспорт, визу и разрешение Минздрава, подав его не ранее чем за трое суток (или, может быть, даже одни) до выезда. В общем, из присланного письма стало понятно, что денежек мне не видать. Другой возможностью было получить чеки Внешторгбанка, на которые можно было приобретать товары в магазинах «Березка», – их называли «березовые рубли». У входа в этот рай с заграничными товарами можно было обменять обычные рубли на «березовые» с большой пользой для менял… Я спросил у Н. П., какой вариант выбрать, – и он однозначно сказал, что первый вариант безнадежен – правила составлены таким образом, что деньги практически никогда нельзя получить. Итак, я поблагодарил своих благодетелей письменно, затем поехал в Москву в ВААП, расположенный на Малой Бронной недалеко от ул. Горького (ныне Тверской), вернулся в Питер и намеревался осуществить свою мечту – приобрести «Таврию» – непритязательный плод запорожского автогиганта. На «Жигули» денег не хватало: защиту моих авторских прав, видимо, благодетели оценивали очень дорого. Много позднее В. П. Скулачёв, у которого в том же году вышла примерно такого же объема книга в Англии, рассказал мне, что благодаря родственным связям одной его сотрудницы с кем-то в означенном выше Внешторгбанке он сумел чудом получить оставшийся после секвестрации ВААПом гонорар в валюте, которого хватило на двухэтажный дом из бруса с затейливой башенкой, поставленный рядом с оставшейся от родителей подмосковной дачей. Но у меня сотрудников с такими связями не было, а несколько тысяч «березовых» рублей, которые достались мне после «дележа» с ВААП, угрожали превратиться в дым. Как раз в это время в газетах прошли публикации, призывавшие к восстановлению социальной справедливости и упразднению валютных спецмагазинов. Сигнал был распознан, и владельцы «березовых» рублей бросились скупать все подряд, немедленно сделав дефицитом всё, что в этих магазинах было. Люди с ночи занимали очереди, чтобы попасть в магазины «Березка», которых на весь Ленинград было аж два. Мечтать о приобретении чудо-автомобиля уже не приходилось – на них даже через «Березку» шла запись на несколько лет вперед. Лишь благодаря моему брату, который умел разговаривать с представителями торговли, удалось приобрести японский телевизор Sanyo, который честно служит мне уже 30 лет, ни разу не побывав в ремонте и сохранив первозданную яркость и чистоту красок.

Итак, книга была получена, я с гордостью показал ее Николаю Павловичу, который искренне меня поздравил и сказал, что теперь можно подумать о «членкорстве». В журнале Национального института рака США вышла рецензия на книгу[60], в которой ее назвали «компендиумом» сведений по проблеме и подчеркнули, что автору удалось избежать тенденциозности и сохранить объективность при анализе огромного фактического материала. Бывая в командировках в США, при посещении библиотек я не отказывал себе в удовольствии убедиться, что практически во всех университетских библиотеках эта книга была в каталогах основного фонда. Хорошую рецензию на книгу написал В. С. Турусов, и она была опубликована в журнале «Вопросы онкологии»[61].

Выход обзора в «Успехах в изучении рака», книги, изданной в Лионе, и, наконец, издание двухтомника в США индуцировали ряд приглашений прислать новый обзор, принять участие в международных конференциях по проблеме «старение и рак». «Первой ласточкой» было приглашение выступить с пленарной лекцией на конгрессе онкологов ГДР в Берлине в 1985 году. Приглашены на конгресс были также директор Института клинической и экспериментальной медицины чл.-корр. АМН СССР П. А. Боговский из Таллина и директор Института экспериментальной и клинической терапии АМН СССР в Сухуми академик АМН СССР Б. А. Лапин. Принимавший нас накануне открытия конгресса у себя дома директор Института раковых исследований в Берлин-Бухе профессор Стефан Таннебергер сказал за ужином, что ему особенно приятно пригласить на конгресс маститых ученых, не только известных своими работами, но и владеющих немецким языком. В крайнем смущении я сказал, что не могу себя сравнивать с двумя мэтрами экспериментальной онкологии, действительно являющимися выдающимися учеными, и к тому же совсем не знаю немецкого языка. На это Таннебергер заметил, что поводом к приглашению явилась публикация моего обзора в журнале «Успехи в изучении рака».

В Группе советских войск в Германии, в части, располагавшейся недалеко от Берлина, в то время служил мой брат Дмитрий. После школы он пошел по стопам отца, окончил военное училище, стал специалистом по ракетному вооружению, служил сначала под Уссурийском на Дальнем Востоке, а затем был переведен в Германию. Я списался с ним заранее, и в один из дней сел в электричку на Александер-платц, пересел на указанной мне станции на дрезину и через какой-то час уже обнимал брата. Он привез меня в закрытый городок, построенный нашими военными строителями так, что на его территории ничто не указывало, что ты находишься в Германии. Дмитрий представил меня командиру части – симпатичному молодому полковнику. Несколько часов общения с братом, включавшими обед с несколькими его друзьями-сослуживцами, пролетели быстро. В военном «Урале» он отвез меня на станцию. Через много лет брат рассказал мне, что мой визит был уникальным событием в его сверхсекретной части, разрешение на это специально запрашивали. Видимо, я прошел проверку спецслужб, раз поездка состоялась.

Последний Всесоюзный съезд онкологов

В 1986 году в Ленинграде состоялся IV Всесоюзный съезд онкологов. Н. П. Напалков возглавлял в то время Всесоюзное общество онкологов и был председателем оргкомитета. Ему предстояло на съезде прочесть пленарную лекцию об эволюции концепций опухолевого роста. Задолго до съезда он собрал своих учеников. «В современных руководствах все цитируют не первоисточники, а доступные издания, где нередко встречаются неточности цитирования», – сказал он нам и поручил просмотреть работы классиков. Мне «достались» Гиппократ и Авиценна, Марку Забежинскому – Вирхов. В Библиотеке Академии наук я нашёл немецкое издание трудов Гиппократа, где давался параллельный перевод греческого текста на английский язык, а также пятитомное издание «Канона медицины» Авиценны (Абу Али Ибн-Сины). Должен сказать, что с большим удовольствием проштудировал объемистые фолианты, выписав из них немало цитат, актуальность которых не утрачена до сих пор. Например, у Гиппократа я нашёл выражение: «Диета, которая обильна, опасна. Те, кто от природы жирны, – ближе к смерти, чем те, которые тощи». И ещё: «Если у кого рак бывает скрытым, то таких лучше не лечить, ибо испытавшие лечение скоро гибнут, а не лечившиеся живут более продолжительное время»

Съезд проходил в гостинице «Ленинград», был организован прекрасно. Николай Павлович сделал блестящий доклад, который был затем опубликован в «Вопросах онкологии» в соавторстве с его учениками[62]. В один из дней работы съезда в обеденный перерыв в большом зале делегатам был показан кинофильм «Праздник Нептуна» тогда еще никому не известного режиссёра Юрия Мамина. Не часто в те годы можно было слышать такой гомерический хохот зрителей. Оказалось, что Н. П. договорился с «Ленфильмом», чтобы этот фильм, еще не вышедший на экраны, смогли посмотреть онкологи всей огромной страны. До распада СССР оставалось меньше пяти лет…

Геронтологический проект МПХБ

Когда вышла вторая книжка МПХБ, в работе над которой я принимал участие, – «Принципы оценки риска для потомства в связи с воздействием химических веществ в период новорожденности и раннего детства. Гигиенические критерии состояния окружающей среды 59» (Женева: ВОЗ, 1986)[63], Николай Павлович спросил меня, каким мне видится продолжение нашего участия в проектах МПХБ. Ответ был готов – совершенно очевидно, что необходимо написать документ, посвященный принципам оценки эффектов химического воздействия на пожилых людей. Видимо, вполне удовлетворенный ответом, Н. П. поручил мне подготовить предложения по этому проекту – основные положения, которые должны будут лечь в основу документа, включая его актуальность, обоснование необходимости его разработки, список возможных экспертов, календарный план проекта, ожидаемые результаты. Я довольно быстро представил ему необходимые материалы, он их отредактировал и отправил в ВОЗ. Через некоторое время он позвонил мне из Женевы и сказал, что проект утвержден и меня приглашают в Женеву в ВОЗ на встречу с руководителем МПХБ профессором Морисом Мерсье для обсуждения деталей проекта. Так я первый раз оказался в Женеве. Город поразил своей красотой, расположенным в центре огромным озером с высоченным фонтаном, грядой белоснежных пиков Альп, среди которых выделялся Монблан, чистотой и удивительным спокойствием его жителей, значительную долю которых составляли служащие многочисленных учреждений Организации Объединенных Наций – ВОЗ, ЮНЕП, МОТ, Всемирного торгового союза и т. д.

Профессор Мерсье принял меня очень тепло – мы были уже знакомы, поскольку я участвовал в двух его проектах. В проекте по пожилым мне была уготована другая роль – координатора (руководителя). Мы проговорили все детали нового проекта. Мерсье был доволен подготовленными мной материалами. Он представил меня своим сотрудникам, с которыми мне предстояло взаимодействовать, прежде всего милой китаянке Бин Чен. Мерсье поинтересовался, кого из представленного мной списка экспертов я бы хотел видеть в качестве соруководителя проекта. Я предложил Линду Бирнбаум, которую хорошо знал по работам и участию в конференциях, посвященных старению и раку. Линда была в то время руководителем Отдела токсикологии в ЕРА (U. S. Environment Protection Agency) – могущественном Агентстве охраны окружающей среды США. Мерсье одобрил мой выбор, и работа закипела.

Уже в сентябре 1988 года в Санкт-Петербурге было проведено совещание по вопросам планирования, на котором эксперты пришли к выводу, что имеется достаточно эпидемиологических, клинических и экспериментальных данных для подготовки руководства в серии «Гигиенические критерии состояния окружающей среды» по оценке химических эффектов на стареющую популяцию. Был разработан план книги, определены предполагаемые авторы разделов.

В течение 1989 года были написаны соответствующие разделы. Мы с Линдой Бирнбаум, основываясь на них, подготовили первый вариант книги. В начале 1990 года мы провели в Женеве три недели, работая над окончательной редакцией первого варианта. Текст книги был разослан всем авторам разделов и в различные сотрудничающие с МПХБ организации и институты. После чего меня снова пригласили в Женеву, где я в течение двух-трёх недель подготовил второй вариант книги, включив в него комментарии и отзывы, полученные на первый вариант. Наконец, в начале декабря 1991 года в Женеве состоялось рабочее совещание, на котором был принят окончательный вариант. В 1993 году руководство «Принципы оценки эффектов химического воздействия на популяцию пожилых людей. Гигиенические критерии состояния окружающей среды 144»[64] было опубликовано на английском языке в Женеве, а в 1994 году – там же вышел его перевод на русский язык[65]. Я до сих пор периодически обращаюсь к этой небольшого объема книге. Ведь каждая фраза в ней была обсуждена комитетом экспертов, среди которых были, вне всякого сомнения, ведущие специалисты современной геронтологии. Что и говорить, для меня работа над этой книгой и знакомство с выдающимися учеными, а среди них были такие «звезды первой величины», как Никола Фабрис (Италия), Эд Мазоро, Дон Инграм, Джордж Мартин, Алан Ричардсон, Джордж Рот (США), Кениши Китани (Япония) и Ян Вийг (Нидерланды), были огромной честью и бесценной школой. Опыт, который тогда был приобретён, оказался весьма полезным в дальнейшем, особенно в пору работы над Программой ООН по исследованиям старения в XXI веке (об этом см. ниже).

Новое назначение

Вскоре произошло другое важное событие в моей жизни. Как-то Н. П. вызвал меня к себе в дирекцию и после обычных расспросов о делах, семье и детях как бы между прочим сказал, что ему «надоело заниматься швабрами». Он велел готовить документы для конкурса на должность руководителя лаборатории. До его отъезда на долгие 12 лет в Женеву оставалось чуть более года. Мы тогда еще не знали, что Н. П. Напалкову предложили высокую должность Генерального ассистент-директора ВОЗ. Так я стал заведовать лабораторией, созданной в 1924 году Н. Н. Петровым, первым заведующим которой была его ученица Н. А. Кроткина, а с 1963 года – Н. П. Напалков.

Пришло письмо из США от профессора Б. Эршлера с приглашением написать новый обзор в специальный выпуск «Рак у пожилых» журнала «Seminars in Oncology». Статья была написана и вышла в 1989 году[66]. Потом пришло письмо из Оргкомитета XV Всемирного онкологического конгресса, который должен был состояться в августе 1990 года в Гамбурге (ФРГ), с предложением организовать и возглавить на конгрессе симпозиум «Рак и старение». За ним последовало приглашение на конференцию «Рак у пожилых», которая состоялась в феврале 1990 года в городе Тампа в штате Флорида (США). Там я познакомился лично с ведущими специалистами в этой области – Людовико Балдуччи, Биллом Эршлером, Генри Питотом, Харви Коэном, Томом Слагой, Розмари Янчик. На следующий день после моего доклада ко мне подошел Билл Эршлер, директор Института старения при Университете Мэдисона в штате Иллинойс, и пригласил прочесть лекцию в его институте. Я поблагодарил за приглашение и спросил, как быть с билетами и визой.

– Американцы дают визу, по которой можно беспрепятственно находиться на территории США по крайней мере месяц, а с билетами проблем не будет – мы об этом позаботимся, – ответил Билл.

– Кто это мы? – удивился я. Мне после Тампы нужно было лишь посетить лабораторию Джерри Райса, находившуюся в отделении Национального института рака во Фредерике (штат Мэриленд).

– Сейчас узнаешь, – сказал Билл и достал лист бумаги, на котором было написано мое имя и подробное расписание моего дальнейшего пребывания в США. Оказывается, еще несколько участников конференции решили пригласить меня с лекциями, согласовали график между собой и с международным отделом Национального института старения США, забронировали авиабилеты, гостиницы (все это за один день) и уже после всего этого обратились ко мне с предложением, от которого невозможно было отказаться.

Итак, маршрут мой после Тампы выглядел так: из Тампы я лечу в город Чапел-Хилл в Северной Каролине, где читаю лекцию в Агентстве охраны окружающей среды США (U. S. Environment Protection Agency) по приглашению Линды Бирнбаум. Затем читаю лекцию в отделе онкологии Университета Дюка в Дурэме, что недалеко от Чапел-Хилла, куда меня пригласил Харви Коэн. Затем меня ждет Том Слага в Центре научных исследований Центра изучения рака им. Андерсона в Смитвилле (штат Техас), после него мой маршрут на север, в Университет Мэдисона (штат Иллинойс), где моим хозяином будет сам Билл Эршлер, а затем, уже перед возвращением в Россию, я лечу в Вашингтон, где читаю лекцию у Джерри Райса. Я был потрясен оперативностью моих новых американских друзей – ведь они даже успели согласовать вопрос с дирекцией Национального института рака. Поездка была просто феерическая. Я увидел настоящую и разную Америку, был принят в домах своих гостеприимных хозяев, познакомился со многими, известными мне ранее лишь по работам, учёными. Некоторые из них стали моими друзьями и соавторами. Б. Эршлер пригласил меня написать главу в руководство по гериатрической онкологии[67], которое затем вышло двумя изданиями под названием «Исчерпывающая гериатрическая онкология»[68],[69]. В Мэдисоне я посетил знаменитую Лабораторию исследований рака им. МакЭрдла, где встречался и беседовал с её директором Генри Питотом, супругами Пюльман, нобелевским лауреатом Говардом Тёминым. На лекциях и при встречах мне задавали множество вопросов, горячо обсуждали результаты моих собственных опытов и данные, которые я привлекал для аргументации своих предположений и выводов о связи между старением и канцерогенезом. Мне было всё страшно интересно, я впитывал, как губка, новую информацию, знакомился с принятой в лабораториях США технологией проведения хронических экспериментов, протоколами, методами.

На вулкане

В мае того же 1990 года В. М. Дильман и я приняли участие во II Конференции «Рак и старение: физиологическое старение и его замедление. Теоретические подходы и рациональные вмешательства», организованную Вальтером Пьерпаоли. Конференция проходила на острове Стромболи, расположенном к северу от Сицилии и знаменитом своим постоянно «дышащим» и выплевывающим лаву, дым и пепел вулканом, а также фильмом Росселини «Стромболи», в котором он снимал Ингрид Бергман. В память о бурном романе актрисы и режиссера на скромном домике, в котором они останавливались во время съемок фильма, установлена мемориальная мраморная доска. Пьерпаоли, живший близ города Белинцона («итальянская Швейцария»), купил заброшенный дом на Стромболи, реставрировал его и решил регулярно проводить на этом экзотическом острове, который любили посещать туристы, научные конференции по раку и старению. Участники конференции прилетали в Рим, затем на автобусе ехали до Неаполя, откуда небольшой, но мощный корабль на подводных крыльях, построенный по советской лицензии, выходил из гавани в открытое море. Через час он «пролетал» мимо острова Капри, на котором поправляли свое здоровье Максим Горький и Владимир Ленин, а еще спустя три часа подходил к пристани острова-вулкана, грозно нависавшего над небольшим поселком из белых домов с плоскими крышами, цепочкой вытянувшихся вдоль берега, и двумя католическими костёлами. Небольшая, но уютная, увитая виноградом и цветами гостиница «Сиренетта» на пять дней принимала участников конференции. На открытом воздухе стояли столики для завтраков, обедов и ужинов, в небольшом зале проходили научные заседания. Черный вулканический песок, изумительно чистое море необычного изумрудного цвета, обволакивающая сицилийская музыка, возможность утром до завтрака, в обед и вечером окунуться в море, поплавать, вместе с очень высоким уровнем докладов участников конференции создавали ощущение нереальности происходящего.

Состав участников конференции 1990 года был также «звёздным»: Ричард Катлер, Джон Мартин, Жорес Медведев, Ян Вийг, Эд Мазоро, Джон Папаконстантину, Никола Фабрис, Джордж Рот. Я жил в одном номере с Владимиром Винницким из Киевского института проблем онкологии АН УССР. Приехал Владимир Лесников – сотрудник профессора НИИ экспериментальной медицины АМН СССР Елены Андреевны Корневой, работавший с Пьерпаоли в итальянском Национальном центре по изучению старения в Анконе. Владимир имел «золотые руки» – он умел удалять эпифизы у молодых и старых крыс и трансплантировать их реципиентам разного возраста. В один из дней Вальтер пригласил всех участников к себе на дачу, показал дом типичной средиземноморской архитектуры с плоской крышей. С крыши, овеваемые легким бризом, мы любовались вулканом и морем, грядой островов, тянувшихся цепочкой до самой Сицилии, пили терпкое домашнее сицилийское вино. На стене висела гитара, принадлежавшая дочери Вальтера. Он разрешил мне взять её, и допоздна три Владимира (Лесников, Винницкий и я), Марина Лесникова, жена Вальтера ленинградка Лиза и старавшийся подпевать нам Джордж Рот оглашали сицилийскую ночь непривычными для жителей Стромболи и большинства участников русскими песнями. Вальтер утверждает, что он записал этот концерт на видеомагнитофон и у него где-то есть пленка, вот только найти её он никак не может. В 2003 году, когда я гостил пару дней у Джорджа Рота в его в доме в штате Вирджиния, он все просил меня спеть «Отчи чиорные, отчи страстныя…».

Вальтер Пьерпаоли вместе с Джорджем Маэстрони в 1987 году опубликовали статью, в которой впервые было показано, что введение в ночные часы мышам мелатонина увеличивает продолжительность их жизни[70]. Я думаю, подтолкнул его к изучению влияния мелатонина на продолжительность жизни В. М. Дильман, который рассказал Вальтеру о наших результатах с экстрактом эпифиза (эпиталамином) во время одной из их встреч в 1984–1985 годах, когда Пьерпаоли приезжал в Ленинград в лабораторию Е. А. Корневой. Вальтер изучал роль тимуса в старении и его связь с нервной системой и гипоталамусом в частности. Наши работы с экстрактом эпифиза начали публиковаться на русском языке начиная с 1973 года, а на английском языке были опубликованы впервые в 1979 году[71]. В 1991 году в «Анналах Нью-Йоркской Академии наук», а в 1994 году – в «Трудах Национальной академии наук США» вышли статьи В. Пьерпаоли с соавторами, где геропротекторный эффект мелатонина был подтвержден на разных линиях мышей[72],[73].

Вальтер Пьерпаоли продолжил традицию Стромболийских конференций.

В 2000 году состоялась III, в 2004 году – IV, а в 2010 году – V конференция, на которые я неизменно получал приглашения и с удовольствием принимал в них участие. Следует отметить высокий научный уровень конференций. Вальтер попросил меня рекомендовать ему в качестве докладчиков ряд ведущих российских ученых. Так, в IV конференции приняли участие В. П. Скулачёв, Л. М. Берштейн, А. А. Болдырев и А. М. Оловников, а в V – А. А. Болдырев с двумя ученицами, также выступившими с докладами, В. М. Михельсон, А. В. Арутюнян и Л. М. Козина. Было трогательно услышать в выступлении В. Пьерпаоли на церемонии открытия добрые слова в адрес выдающегося российского ученого Владимира Михайловича Дильмана.

Бронза из Ричи

В III Стромболийской конференции принимал участие профессор Нистико, возглавлявший кафедру фармакологии Университета Калабрии. Он пригласил известного нейроэндокринолога профессора Джанковича из Белграда, чету американских специалистов по апоптозу профессоров Локшина, дед которого жил в Одессе, и его жену Зару, родившуюся в Иране, и меня после завершения Стромболийской конференции задержаться на три-четыре дня в Италии с тем, чтобы выступить с докладами на небольшой конференции в его университете. Вопросы с проживанием, заменой рейсов на самолеты и так далее он, разумеется, брал на себя. Было, конечно, трудно отказаться от такого предложения. И вот уже знакомый корабль на подводных крыльях, покинув гостеприимный Стромболи и зайдя по дороге на остров Липари и в Мессину, проходит между двумя живописными скалами – Сциллой и Харибдой. Именно здесь хитроумный Одиссей выпустил голубку, чтобы обмануть роковые скалы и дать возможность аргонавтам продолжить свой путь за золотым руном в Колхиду. Спустя какое-то время мы причалили в порту столицы провинции – городе Реджио-ди-Калабрия. Профессор Нистико предупредил, что, прежде чем мы направимся в отель, нам предстоит посетить местный, как мы бы сказали, краеведческий музей. К нашему удивлению, когда мы подъехали к музею, он оказался закрыт, несмотря на воскресный день. Из надписи на прикрепленной доске на стене здания с расписанием работы следовало, что в воскресенье музей не работает. Однако это нисколько не смутило нашего гида, тут же позвонившего куда-то. Через несколько минут появился служитель, открывший нам музей, заполненный предметами античной культуры. Он быстро повёл нас по музею и привёл в самый большой зал, в центре которого стояла необыкновенной красоты более чем двухметровая бронзовая статуя обнаженного мужчины. На голове гиганта был надет шлем, из-под которого выбивались пряди бронзовых волос. Служитель рассказал, что в 1970-х годах аквалангисты, ныряя у берегов Калабрии, нашли на большой глубине несколько бронзовых скульптур, одна из которых – именно её мы и видим – сохранилась целиком и лучше других. Учёные, исследовавшие поднятые из морской пучины объекты, были крайне озадачены находкой, так как скульптуры были отлиты из бронзы, но полые внутри и не имели сварных швов или иных признаков соединения деталей в одно целое. Озадачивал и уровень знания неведомыми мастерами пластической анатомии, который превосходил искусство великого Микеланджело. Датировка возраста скульптур показала, что он превышает 4,5 тысячи лет, то есть они были изготовлены художниками неведомой культуры, жившими в Калабрии ещё до этрусков. Получив в подарок красочную брошюру с историей открытия и реставрации «Бронзы из Ричи», мы сели в дожидавшийся нас микроавтобус и отправились по живописнейшей дороге в отель. По дороге меня восхитили названия городков, написанные на дорожных указателях, – Милето, Кротоне, которые напоминали о многовековой культуре, процветавшей на этой благословенной земле.

Наконец, попетляв по серпантину горных дорог, спустились снова к побережью, где у самого моря в небольшой бухте нас ожидал уютный отель, принадлежавший, как выяснилось, родной сестре профессора Нистико. Профессор сказал, чтобы мы отдыхали, заказывали в ресторане всё, что только нам захочется, и что завтра утром, в одиннадцать часов, за нами придёт тот же микроавтобус, который доставит нас в университет. Ужин был великолепный, море теплое и ласковое. Мы наслаждались морем, тишиной и покоем. На следующий день часам к двенадцати подъехал автобус, отвёз нас в новенький, только что построенный корпус университета, в честь чего и была устроена конференция, на которую в качестве почетных гостей была приглашена наша интернациональная группа. После конференции нас ожидал приём в доме профессора Нистико. Собственно, это была вилла с большим домом античной архитектуры и несколькими домами меньшего размера, обвитыми неведомыми мне цветами и виноградом. Вся огромная территория была усажена пальмами и фруктовыми деревьями, увешанными лимонами, персиками и грейпфрутами. Как поведал нам ассистент профессора, вилла принадлежала семье Калуччи, членом которой был профессор Нистико. Семья Калуччи владела несколькими отелями, обширными плантациями цитрусовых и является крупнейшим в Калабрии производителем и поставщиком консервированных компотов из прекрасных плодов Южной Италии. Увесистая банка с персиковым компотом «Калуччи» в фирменной коробке была вручена гостеприимными хозяевами каждому из гостей перед расставанием. Отказаться было невозможно. Через много лет я на одной из конференций встретил опекавшего нас молодого ассистента профессора Нистико. Он рассказал, что Нистико стал то ли мэром Реджио-ди-Калабрия, то ли губернатором провинции. Что ж, «в каждой избушке – свои погремушки». В Италии учёные становятся политиками, а в России политики обзаводятся учёными степенями и званиями.

XV Всемирный онкологический конгресс

В августе 1990 году в Гамбурге состоялся XV Всемирный онкологический конгресс, на который поехала довольно значительная делегация из России, в общей сложности человек 30–40. Только из нашего Института онкологии им. Н. Н. Петрова было более 15 человек. Нас с А. Лихачёвым поселили в отеле SAS рядом с Дворцом конгрессов, где проходили основные заседания. Симпозиум «Старение и рак», который мне было поручено организовать и провести Программным комитетом конгресса, прошел очень удачно. Докладчиками были Линда Бирнбаум, Петер Эббесен, Пол Касберг, Том Кирквуд, Алексей Лихачёв, Т. Оно и я. Аудитория была полной, все доклады вызвали оживленную дискуссию.

А. Лихачёв, как знаток «западной» жизни, показывал мне город и сказал, что нужно обязательно посетить Риппербан. Я не знал, что это такое, но сразу понял, когда мы вечером туда пришли. Это была знаменитая улица «красных фонарей», где в витринах сидели полураздетые представительницы самой древней профессии. На каждом углу стояли такие же девицы, которым, видимо, не досталось места в витринах.

– Давай-ка узнаем, сколько это стоит, – сказал Алексей.

Славная девушка в обтягивающих полосатых брючках прощебетала, что за 100 марок любому из нас она гарантирует райское наслаждение в течение получаса. Удовлетворившись этой важной информацией, мы откланялись и вернулись к своему отелю. У входа мы встретили группу коллег из своего Института, которой, энергично жестикулируя, что-то интересное рассказывал известный маммолог профессор Я. Л. Бавли. Мы подошли поближе. Яков Лазаревич увлеченно описывал свой недавний визит на Риппербан и как раз упомянул, что одна девица, к которой он, хохмы ради, приценивался, согласилась уделить ему внимание за целых 50 марок за полчаса. Мы, возмущенные такой явной несправедливостью, уточнили, как выглядела девица и где состоялась беседа Бавли с ней. Стало ясно, что это была та же самая жрица любви.

– Странно, – сказал Алексей, – с нас она запросила в два раза больше.

– Ну, это понятно, – тут же отреагировал Яков Лазаревич. – Вы же лет на десять меня моложе, вот и амортизация дороже, – под общий хохот закончил он.

После конгресса мы с Лихачёвым поехали в Гейдельберг, где находился Немецкий центр исследований рака, – нас пригласил руководитель отдела канцерогенеза проф. Д. Шмель. Он проводил там юбилейную конференцию по оценке канцерогенного риска, на которую были приглашены также Ричард Долл и еще несколько участников конгресса в Гамбурге. Гейдельберг – старинный университетский город с протекающей через него рекой Некар и живописными развалинами средневекового замка. Конференция проходила в течение двух дней в старинном здании Гейдельбергской академии наук. В ней принимала участие принцесса Таиланда, которая сделала доклад, написанный, как сказал Лихачёв, её советницей по имени Матурос. На приём в одном из лучших ресторанов города принцесса приехала в сопровождении своей советницы и охраны, вела себя непринужденно, произнесла на хорошем английском языке тост, а в заключение пригласила участников конференции приехать на следующий год в Бангкок на конференцию, которую устраивает Министерство науки Таиланда под её патронатом. Алексей проявил решительность, подошел к принцессе, вызвав напряженность во взглядах и фигурах охранников, представился и сказал, что был бы рад принять участие в этой конференции. Принцесса передала Матурос визитную карточку Лихачёва и ответила, что позаботится о том, чтобы приглашение было послано в срок. Я не решился беспокоить принцессу, полагая, что напишу из Петербурга о своем желании посетить Таиланд. Потом закрутился с работой, вовремя не написал, в общем, так и упустил шанс побывать в этой стране. Храбрый же Лихачёв дважды побывал там по приглашениям принцессы, которые не забывала присылать ему симпатичная Матуроска, как ласково ее называл мой товарищ и коллега.

Сицилийские встречи

В октябре этого же года я выступал с докладом в Ачиреале (Сицилия) на конференции, громко называвшейся II Международным конгрессом по биоонкологии. Участников было немного – не более ста человек. Из знакомых был только Вальтер Пьерпаоли, с которым мы много говорили о мелатонине. Интересным человеком оказался известный онкоиммунолог Жорж Матэ, который меня расспрашивал о Лысенко и о том, как и кем финансируется в СССР наука. Конференция запомнилась тем, что ни одно мероприятие – заседания, обеды, приёмы – не начинались вовремя. Как-то нам сказали, что ужин будет где-то возле Этны, а перед этим в каком-то городке состоится церемония награждения премией, которую сицилийское правительство присудило нескольким ученым, участвовавшим в конференции. Все приехавшие на конференцию участники в назначенные 17.00 стояли у отеля, где сиротливо ожидал их один из трех автобусов. Минут через сорок появились остальные заказанные автобусы. Еще через полчаса появились организаторы конгресса. Не прошло и тридцати минут с момента их появления, как мы, наконец, поехали. Ехали около часа, уже стемнело. Приехали в какой-то городишко, где в здании мэрии состоялась церемония награждения. Среди удостоенных награды были Ж. Матэ, В. Пьерпаоли, какая-то американская дама (фамилию я не запомнил) и неожиданно для меня я. Мне вручили красивую, сделанную из серебристого металла доску, на которой было выгравировано по-английски: «XXIV премия Казали присуждена Вальтеру Анисимову за выдающиеся заслуги в изучении старения и рака. Катанья, Сицилия, 1990». Я поблагодарил за высокую честь, немного удивившись тому, что имя мое указано неверно. То же случилось и с Пьерпаоли, заявившим, что его обозвали Владимиром Пьерпаоли, и хотя он не считает это имя хуже своего, но нужно попросить хозяев исправить досадное недоразумение. Он забрал мою доску с красивой коробкой, в которую она была упакована, присоединил свою и отдал кому-то из членов оргкомитета, клятвенно заверившего нас, что всё будет исправлено и через день, самое большое – два, награды найдут своих героев. Ни на следующий день, ни через месяц, ни даже ко времени написания этих строк (спустя почти четверть века) мы с Пьерпаоли так своих досок и не дождались. В память об этой истории сохранилась фотография, на которой я демонстрирую только что врученный мне диплом коллегам.

После церемонии награждения мы еще куда-то ехали по горам в течение часа или двух. Наконец, в кромешной темноте в каком-то населенном пункте подъехали к ресторанчику, где нас явно не ждали, поскольку столы не были накрыты. Смертельно усталые, мы вернулись в отель часа в два ночи. Утром все зарубежные участники конференции в 9.00 были в зале заседаний. Хозяева, включая технический персонал, начали подтягиваться к десяти. Именно там я узнал о старинной итальянской поговорке: «В Милане опаздывают на пять минут, в Риме – на пятнадцать минут, на Сицилии – на час или навсегда!»

В один из дней, программа которого была посвящена исключительно клиническим вопросам, договорившись с организаторами, небольшая группа участников конференции поехала на микроавтобусе в Сиракузы. Запомнились хорошо сохранившийся греческий амфитеатр и руины римского театра, «уши Дионисия» – пещера со стоянкой неолитического человека, катакомбы, в которых замуровывали живьем первых христиан. Колоритный монах, продававший билеты в катакомбы, одной рукой брал деньги у посетителей, а второй рукой имитировал, что отрывает билеты. Потом он клал билет себе в карман и показывал, что можно пройти в храм, где был вход в катакомбы. Мы бродили по площадям древнего города, камни которого помнят самого Архимеда, разглядывали сувениры и всякое старье на живописных базарчиках, и приходили мысли о бренности быстротекущей жизни и краткости века человеческого…

«Собачья» онкология

Сразу после конференции в Ачиреале я полетел в Геную, где мне предстояло прочесть лекцию в Национальном институте рака. Принимавший меня старый знакомый «канцерогенщик» профессор Лоренцо Росси удивил своим новым увлечением – он консультировал ветеринарную клинику. «Собаки и кошки живут с человеком, едят часто ту же еду, что и их хозяева, дышат тем же воздухом, пьют ту же воду. Продолжительность их жизни значительно меньше человечьей, и изменения в частоте опухолей у домашних питомцев могут значительно раньше сигнализировать об изменениях в окружающей человека среде, чем это заметят эпидемиологи рака. Притом за лечение питомцев их владельцы неплохо платят», – добавил он, пояснив мне причины своего интереса к сравнительной онкологии Лоренцо. Идея Лоренцо мне настолько понравилась, что я загорелся осуществить ее в Питере. И сам «его величество случай» продвинул это дело. Вскоре после моего возвращения в Ленинград мы с Аликом Лихачёвым поехали по каким-то делам в Москву. В купе с нами ехал почтенный пожилой джентльмен, который представился ректором Ветеринарной академии. Я рассказал ему о новом увлечении Л. Росси, и ректор, оценив перспективы, тут же сказал, что у него есть ученик с говорящей фамилией Котов, который немедленно может заняться этой нетривиальной темой. Мы обменялись визитными карточками. Котов оказался толковым и энергичным молодым человеком, настолько энергичным, что примерно через год исчез с горизонта, перестав звонить, как выяснилось, он поехал туристом куда-то в Европу и не вернулся.

Я как-то рассказал обо всем этом Кайдо Пауловичу Хансону, которого назначили директором Института после отъезда Н. П. Напалкова на работу в Женеву. Он оценил идею и порекомендовал не отказываться от нее, даже предложил встретиться с ректором Ветеринарной академии. Сказано – сделано. Мы встретились с ректором Борисом Степановичем Семеновым, познакомившим нас с очень толковым аспирантом своей кафедры Олегом Суховольским. Олег быстро подготовил и уже в 1994 году блестяще защитил кандидатскую диссертацию по опухолям молочной железы у собак. В том же году мы с Кайдо Пауловичем летали в Геную заключать договор о сотрудничестве между Национальным институтом рака и нашим Институтом. Одним из пунктов научной тематики была сравнительная онкология – опухоли домашних животных. Олег Суховольский быстро стал ведущим специалистом в стране в этой области, в 2002 году защитил при моей консультации уже докторскую диссертацию «Комплексное лечение новообразований молочной железы и кожи у собак» и стал профессором Ветеринарной академии.

Школа в Венеции

Европейская школа по онкологии, штаб-квартира которой находится в Милане, регулярно проводит самые различные курсы по клиническим аспектам онкологии. В октябре 1990 году в Венеции проводился курс «Рак у пожилых», куда меня пригласили в качестве лектора. Лекции проходили на небольшом островке архипелага. Лекторы и слушатели каждый день на катере добирались от причала у площади Сан-Марко до острова, а вечером возвращались назад. Лекторы жили в отеле «Лондра» на набережной Делла Скьявони, рядом с Дворцом дожей и тюрьмой Карчери. В этом отеле останавливался П. И. Чайковский, чему была посвящена небольшая экспозиция в холле отеля. Она включала портрет молодого Петра Ильича и факсимиле его письма фон Мекк, в котором можно было прочесть: «Сегодня слышал чудную песню гондольера» – и несколько нот на расчерченном от руки нотном стане…

Я с большим интересом слушал лекции ведущих специалистов по разным аспектам проблемы. Собственно, лекторы также учились друг у друга. Установились добрые контакты с Лаззаро Репетто, Питером Бойлом, позднее ставшим директором МАИР, Сильвио Монфардини, который имел свою квартиру в Венеции. В один из вечеров он пригласил к себе нескольких коллег. Нам подали катер, так как попасть в дом к нему можно было только по воде. В свободное от занятий время я бродил по сказочному городу. Запомнился концерт в церкви, где служил сам Антонио Вивальди. Исполняли «Времена года», и казалось, что душа композитора незримо присутствует в зале…

Глава 6. Свет и тени

Я загадкою этой захвачен

С самых юных и влюбчивых лет:

Для чего же он нам предназначен,

Белой ночи таинственный свет?

Загадка белых ночей

Работы, посвященные роли светового режима, несколько раз попадали в круг моих научных интересов, но как-то не становились основными для меня. Впервые я узнал о том, что при содержании крыс в условиях постоянного освещения у них развиваются ановуляция, фолликулярные кисты яичников, персистирующий эструс, а затем новообразования молочной железы, матки и яичников, из книги «Фолликулярные кисты яичника и дисгормональные опухоли», вышедшей в 1966 году[74]. Автором её была Е. А. Ирд – сотрудница лаборатории экспериментальной эндокринологии Института экспериментальной и клинической онкологии АМН СССР – ныне Российский онкологический научный центр им. Н. Н. Блохина РАМН. С её руководителем – профессором Н. И. Лазаревым я не был знаком. Его работы очень критиковал (и небезосновательно) В. М. Дильман. Книга же Е. А. Ирд стала для меня настольной, особенно в период работы над кандидатской диссертацией. Она до сих пор весьма актуальна, и я не знаю более исчерпывающего анализа этой проблемы, который был бы сделан кем-либо в мире в последующие годы. Я познакомился с Евгенией Алексеевной и с ее коллегой Ириной Оровной Смирновой, работавшей в той же лаборатории. В своей кандидатской диссертации, защищенной в 1966 году, Смирнова установила, что при содержании самок крыс в условиях постоянного (24 часа в сутки) освещения у них развиваются фолликулярные кисты яичников, синдром персистирующего эструса и, как следствие, гиперпластические процессы в молочной железе и матке[75]. С Ириной Оровной у меня установились добрые отношения, которые мы поддерживали многие годы.

В том же 1966 году в Киеве сотрудником Института проблем онкологии АН УССР Игорем Константиновичем Хаецким была защищена кандидатская диссертация, при выполнении которой он установил, что постоянное освещение крыс, начатое после введения канцерогена 7,12-диметилбенз(а)антрацена (ДМБА), существенно усиливает канцерогенез молочной железы[76]. К сожалению, основные результаты этих двух диссертаций были опубликованы лишь в сборниках тезисов докладов или книгах, выпущенных малым тиражом, и мало кому были знакомы. Поэтому пионерские работы этих авторов, существенно опередившие исследования по этой проблеме на Западе, оставались длительное время практически неизвестными мировому научному сообществу.

И еще одна серия работ, опубликованная уже во второй половине следующего десятилетия (1974–1979) и выполненная Асланбеком Кураласовичем Кураласовым в Алма-Атинском институте онкологии, также сыграла весьма значительную роль в исследованиях нашей лаборатории. Кураласов установил, что при содержании крыс в полной темноте (красный фонарь включался только во время ухода за животными) тормозится развитие перевиваемого и индуцированного ДМБА рака молочной железы. Более того, Кураласов пытался лечить больных раком молочной железы в условиях темноты и даже опубликовал в трудах советско-германской научной конференции в 1979 году первые положительные результаты клинических наблюдений. В 1990 году А. К. Кураласов защитил в ОНЦ АМН СССР в Москве докторскую диссертацию по влиянию световой депривации на развитие рака[77]. Но, как это часто случалось, ни одной его работы не было опубликовано за рубежом, и они также оставались неизвестны международному сообществу.

Джемал Бениашвили и Чеширский Кот

В 1991 году в журнале «Cancer Letters» вышла статья Джемала Бениашвили, в которой было показано, что длительное воздействие электромагнитных полей (ЭМП) низкой частоты потенцирует канцерогенный эффект N-нитрозометилмочевины у самок крыс[78]. Крысам трижды с недельными перерывами между инъекциями внутривенно вводили это вещество. Начиная с первого введения канцерогена, часть животных подвергали дополнительному воздействию ЭМП (50 Гц, 220 вольт): деревянные клетки с крысами были обернуты обычным электрическим проводом, который на три часа ежедневно включали в розетку. Джемала Бениашвили, руководившего отделом экспериментальной онкологии Онкологического научного центра Минздрава Грузии, расположенного на горе Лиси в Тбилиси, хорошо знали все «канцерогенщики» страны – он защитил блестящую докторскую диссертацию по трансплацентарному канцерогенезу на кроликах. Уникальность работы состояла прежде всего в её потрясающем объёме – в работе было использовано несколько сот кроликов, это было не под силу столичным институтам. В ответ на наши расспросы, как ему удалось раздобыть столько кроликов для экспериментов, Джемал, скромно потупив глаза, отвечал с очаровательным грузинским акцентом:

– Э… понимаешь, у меня в горах есть друг – директор кроличьей фермы. Я попросил его для науки дать несколько кроликов, он ответил: «Бери целый корпус на ферме, для науки ничего не жалко!»

Затем Джемал построил в своем отделе клетки для обезьян, привёз их из Сухуми, где был обезьяний питомник и Институт экспериментальной и клинической патологии АМН СССР, организованный в 1958 году и до настоящего дня возглавляемый академиком Борисом Аркадьевичем Лапиным, и выполнил серию работ по химическому канцерогенезу, индуцируемому нитрозосоединениями у обезьян. С ним активно сотрудничал А. Лихачёв, выполнивший и опубликовавший с Джемалом несколько статей о роли репарации ДНК, алкилированной нитрозаминами, в канцерогенезе опухолей пищевода и желудка. Когда в 1987 году в издательстве «CRC Press» вышла моя книга «Канцерогенез и старение», издательство попросило меня рекомендовать хороших авторов из СССР или любой другой страны. Такова была политика издательства, причем если предложение после обязательной процедуры рецензирования заявки на публикацию принималось и книгу печатали, то рекомендовавший её мог заказать любую книгу из обширного издательского каталога и получал её бесплатно. Я тогда рекомендовал Джемала, книга которого «Экспериментальные опухоли у обезьян»[79] была опубликована в 1994 году. Когда спустя много лет, будучи в Мэдисоне, я посетил приматологический центр, руководитель лаборатории патологии очень хвалил мне эту книгу.

Джемала любили все – он был очень сердечным, добрым, гостеприимным человеком, хорошим патологом, прекрасным фотографом и замечательным другом. Он часто приезжал к нам в Питер, всегда бывал дома у меня, А. Лихачёва, М. Забежинского, привозил «Хванчкару» и еще какое-нибудь грузинское вино. На наши протесты по поводу непомерного числа бутылок, которые он неизвестно каким способом умудрялся провозить самолётом, он неизменно отвечал:

– Э… слушай, это – не вино, это антиканцероген!

Замечу, что в те годы ещё никто не писал об антиканцерогенном действии красного вина и тем более никто не знал о ресвератроле – мощном естественном антиоксиданте, содержащемся в виноградных кожуре и косточках и, естественно, в хорошем вине!

Вернемся к рассказу о канцерогенности ЭМП. Статья Д. Бениашвили стала сенсацией и дала толчок целому направлению в экологической онкологии. Появились работы в США (Р. Стивенса, Л. Андерсона, Б. Вильсона), Германии (В. Лошера и М. Мевиссен), ряда итальянских групп, в которых были воспроизведены результаты Бениашвили. Появились эпидемиологические данные об увеличении частоты лейкозов и опухолей мозга у лиц, живущих вблизи высоковольтных линий передач. В США начались судебные иски заболевших раком к Агентству по энергетике и электрическим компаниям, часть которых была удовлетворена. В 1990 году в США вышла книга под редакцией упомянутых выше исследователей, посвященная возможной роли низкочастотных ЭМП в возникновении рака[80]. Книга открывалась главой с интригующим названием «Московский сигнал». Из этой главы я узнал, что в 1966 году российские исследователи Т. П. Асанова и А. И. Раков опубликовали на русском языке в каком-то отечественном сборнике работ статью о возникновении неврологических заболеваний и снижении либидо у рабочих высоковольтных электрических подстанций. Тогда этой работе не придали серьезного значения. Однако через десять лет о ней вспомнили в связи с двумя нашумевшими историями. Одна была вызвана серьезными заболеваниями персонала, обслуживающего станции низкочастотной связи с подводными лодками, и рассматривалась на самом высоком уровне – на слушаниях в Конгрессе США. Другая – напомнила о нелучших временах в отношениях между СССР и США: создании секретного проекта «Пандора», разрабатываемого Госдепартаментом США в связи с советскими подслушивающими устройствами, которые, как было напечатано в журнале «Тайм», будучи наведёнными на здание американского посольства в Москве, подрывали здоровье дипломатов. Именно в эти годы в ряде стран началось серьезное изучение влияние ЭМП на биологические объекты, в том числе на человека, и появились убедительные доказательства их неблагоприятного действия.

В один из своих приездов в Ленинград Д. Бениашвили показал мне свою только что вышедшую статью в «Cancer Letters» и спросил, что я думаю о статье. Она мне очень понравилась. Мне встречались публикации об угнетающем влиянии ЭМП на продукцию мелатонина. Я рассказал Джемалу о работах Игоря Хаецкого в Киеве и И. О. Смирновой в Москве по постоянному освещению и Кураласова – по темноте.

– Неплохо бы объединить оба воздействия – ЭМП и постоянное освещение, – рассуждал я, – и измерить уровень в крови мелатонина и пролактина. В качестве позитивного и негативного контролей должны быть стандартное освещение и полная темнота.

– У нас же нет наборов для определения мелатонина и пролактина и не на что купить, – пессимистично сказал на это Джемал. Наборы для радиоиммунологического или иммуноферментного анализа мелатонина и пролактина были только зарубежного производства и стоили бешеных денег, которых у нас, конечно же, не было.

– А что, если собрать кровь, лиофилизировать ее, отвезти в Тюбинген в лабораторию Дерека Гупты и у него все это проанализировать? – предложил я.

Дело в том, что у меня сложились хорошие отношения с известным специалистом по мелатонину Дереком Гуптой – профессором университета в городе Тюбингене, руководившим лабораторией нейроэндокринологии, и его учениками Христианом и Хеллой Бартш, изучавшими функцию эпифиза при раке и влияние мелатонина на развитие опухолей. В 1987 году Дерек Гупта организовал в Тюбингене конференцию «Эпифиз и рак». Организаторы «отловили» наши с Морозовым и Хавинсоном работы по экстракту эпифиза и пригласили меня с докладом, чтобы определиться, с чем и с кем они имеют дело. Там я впервые познакомился практически со всеми ведущими специалистами в этой области – американцами Ричардом Рейтером, Дэвидом Блэском, Ричардом Стивенсом, Бари Уильсоном, Лари Андерсоном, аргентинцем Даниелем Кардинали, итальянцем Паоло Лиссони, швейцарцами Вальтером Пьерпаоли, Джорджем Маэстрони и А. Конти, Лолитой Котари из Бомбея и многими другими, с кем у меня до сих пор поддерживаются добрые отношения. После моего доклада был перерыв на кофе, и участники вышли на площадку перед зданием, в котором проводилась конференция. Ко мне подошел Дэвид Блэск, поздравил с выступлением и сказал, что раньше всегда думал, что на научные конференции Россия посылает только агентов КГБ, а теперь убедился, что приезжают и нормальные учёные.

В один из дней конференции состоялся приём в мэрии Тюбингена. Дерек Гупта, представляя мэру участников, когда дошла очередь до меня, неожиданно рассказал такую байку: «Будучи в Ленинграде, я гулял по Летнему саду, присел отдохнуть на скамейку и обратился к сидевшему рядом пожилому джентльмену: „Извините, пожалуйста, могу ли я узнать, где вы родились?” Джентльмен ответил, что в Санкт-Петербурге. Тогда я спросил его, где он получил своё образование? „В Петрограде”, – последовал ответ. „Простите, а в каком же городе вы живете?” – „В Ленинграде”… „Тысяча извинений за моё любопытство и назойливость, но не скажете ли вы, где намерены провести остаток жизни?” Джентльмен ответил с улыбкой: „В Санкт-Петербурге”».

Гупта пригласил меня в Тюбинген в 1989 году на II Конференцию «Эпифиз и рак». Затем он вместе с женой Бхатти – профессором истории – были в гостях у меня в Ленинграде, уже вернувшем свое первоначальное имя Санкт-Петербург. Тогда я спросил Дерека, каково его следующее предсказание, поскольку первое сбылось. Он ответил, подумав: «Распад СССР».

По моей рекомендации Дерек пригласил к себе в лабораторию Сергея Ревского, получившего Гумбольдтовскую стипендию для научной стажировки в Германии. Сергей успешно работал у него несколько лет, а затем перебрался в США. Короче, мы согласовали план исследования, я договорился с Гуптой и уже через год, получив от Бениашвили сыворотки крови от крыс разных групп, лиофилизировал их и в 1991 году смог поехать в Тюбинген, чтобы определить уровни в крови мелатонина и пролактина. Результаты опыта были достаточно убедительны: при одновременном воздействии постоянного освещения и ЭМП (50 Гц) рак молочной железы, индуцируемый у крыс введением нитрозометилмочевины, развивался быстрее, чем в условиях только постоянного освещения или стандартной смены света и темноты. При этом концентрация мелатонина в крови существенно снижалась, а пролактина – увеличивалась. Статьи с различными фрагментами этой большой работы, в которых соавторами были Д. Бениашвили, Д. Гупта и я, были опубликованы в 1993–1995 годах в журналах «Вопросы онкологии», «Биофизика» и «Advances in Pineal Research», a также вошли отдельной главой в книгу «Патофизиология иммунонейроэндокринных связей», изданную под редакцией Гупты в Гейдельберге в 1994 году[81],[82],[83],[84],[85].

Одновременно в нашей лаборатории были начаты опыты по изучению роли циркадианных ритмов в канцерогенезе. В диссертационной работе, которой руководили профессор Н. Н. Петрищев и я, аспирант кафедры патологической физиологии I ЛМИ Михаил Дубина (ныне академик РАН) установил, что введение крысам 1,2-диметилгидразина поздно вечером (в 22 часа) индуцирует существенно меньшее число опухолей толстой кишки, чем введение этого же канцерогена в таких же дозах, но в утренние часы[86]. Аспирантка Ростовского университета Оксана Жукова, стажировавшаяся в нашей лаборатории, показала, что световая депривация (ослепление или содержание в темноте) тормозит развитие перевиваемых и индуцированных опухолей у крыс и мышей[87],[88]. В этих опытах мы собирали кровь, лиофилизировали сыворотку, а потом, во время командировки в Тюбинген, мы с Христианом и Хеллой Бартш определяли в образцах концентрацию мелатонина. Аспирант кафедры биологии I ЛМИ Сергей Мусатов, которого мне порекомендовал заведующий кафедрой В. С. Михеев, занялся изучением мутагенности мелатонина и его антимутагенными свойствами. В тот период НИИ онкологии посетила делегация французских ученых. Один из визитёров профессор университета города Каенна Франсуа Сишель заинтересовался нашими работами по мелатонину. Мы договорились с ним, что Мусатов приедет в Каэнн на несколько месяцев поработать в этом направлении. Результатом этой поездки было несколько совместных статей в «Mutation Research» и «Cancer Letters», которые вошли в диссертацию Сергея Мусатова[89],[90],[91].

Компьютеры и рак

Примерно в то же время началась наша «эпопея» по изучению влияния излучений видеодисплеев персональных компьютеров на развитие опухолей. Всё началось с утреннего радио, которое я в то время обычно слушал за завтраком. После последних известий диктор рассказывал о всякой всячине, среди которой иногда попадались интересные факты. В одно прекрасное утро диктор поведала об опасности для здоровья излучений компьютеров и утверждала, что американские учёные доказали увеличение риска рака у пользователей, проводивших много часов за работой, а вот экранные фильтры защищают нас от рака. Мне не попадались в научной литературе статьи о влиянии видеодисплеев компьютеров на опухоли. Но сама идея предупредить развитие новообразования фильтром, ослабляющим воздействие излучения, показалась весьма интересной. Через пару дней мы с женой пошли на концерт в Большой зал филармонии и по дороге зашли в Дом радио на углу Малой Садовой и Итальянской улиц. Я спросил вахтера, как найти телефон диктора такой-то программы (я записал её название и время передачи), и через минуту знакомый голос сообщил мне, что информация о компьютерах и раке почерпнута из статьи в последнем номере газеты «Московские новости». На следующий день газета была у меня в руках. Статья «Компьютеры вызывают рак» была написана довольно бойко и читалась с большим интересом. В конце статьи приводился телефон некоей московской фирмы, предлагающей лучшие в мире экранные фильтры «Эргостар». Я позвонил по указанному телефону, представился и спросил – откуда известно, что излучение компьютера способствует развитию рака, а фильтры защищают?

– Это журналист где-то нашёл такие данные, – последовал ответ.

– А вас не заинтересовало бы исследование этого вопроса? – обратился я к своему собеседнику. – Вы представляете, как вырастут продажи фильтров, если будет заключение НИИ онкологии им. проф. Н. Н. Петрова о том, что они действительно защищают от рака!

Реакция была моментальной: приезжайте, обсудим! Через неделю я поехал по каким-то делам в Москву, позвонил в фирму, продающую экранные фильтры, нашел её в каком-то офисном здании на окраине Москвы. В большой комнате сидели за компьютерами и без них симпатичные молодые люди. Они поведали мне о том, что большинство из них физики, кандидаты наук, знания которых не нужны нашей перестраивающейся стране, а уезжать в силиконовые долины за океан им как-то не хочется, вот они и нашли себе занятие, чтобы продержаться пару-другую лет, пока перестроившаяся Родина призовет их к делу, которому их учили в МГУ и МФТИ. Я также кратко повторил свою идею, направленную на радикальное увеличение доходов их фирмы. Все-таки кандидаты физико-математических наук в России чего-то стоят – через три минуты мне сказали, что идея понята и принята: две коробки с фильтрами совершенно безвозмездно они передают нашей лаборатории и даже готовы доставить их к поезду. Здесь уже мне пришлось поддержать престиж медицинской науки. Я объяснил физикам, что опыты нужно ставить на мышках, потребуется долго, возможно год-полтора, облучать их видеодисплеями, оснащенными столь замечательными фильтрами и – для сравнения – видеодисплеями без фильтров. А ещё мышек нужно купить в питомнике и кормить, при этом кормить нужно также и экспериментаторов, которым Минздрав не дает денег ни на мышек, ни на корма, ни на собственный прокорм. Физики так же быстро ухватили логику моих рассуждений, подтвердив уровень своей подготовки. «О’кей, – сказали они, – звучит ризонобл, но этот вопрос решает наш главный офис в Питере, который непосредственно работает с австрийской фирмой „Эргостар”. Мы же только продаем их в столице». Меня снабдили телефоном, и через пару дней я уже входил в полуподвальчик дома в переулке Антоненко, рядом с Мариинским дворцом. Меня принял директор фирмы «Петростар» Петр Белаш – интеллигентный, с хорошими манерами молодой человек, оказавшийся также кандидатом физико-математических наук, что позволяло ему и его коллегам-физикам найти себе достойное дело, пока перестраивающееся отечество востребует их знания тонкого строения материи. Подготовка физиков в Ленинграде, очевидно, не уступает московской школе, поскольку Петру понадобилось не более трёх минут, чтобы оценить мою замечательную идею и принять решение.

– Вы можете написать на двух-трёх страницах проект – техническое задание и смету на НИР? Я переведу его на английский и отправлю в Австрию – в штаб-квартиру фирмы, с которой мы работаем.

На следующий день на стол Петра Белаша положили несколько страничек на английском языке (не могли же медики ударить в грязь лицом), переданных по факсу с проектом. Петр позвонил мне: «О’кей, я передам это сегодня же своим партнерам». Через две недели звонит Петр и приглашает приехать за фильтрами – фирма оценила и одобрила проект. Так наша лаборатория повернулась лицом к рынку – это был для нас первый договор, который был заключен с частной, более того, иностранной фирмой.

Наше сотрудничество продолжалось несколько лет. «Петростар» снабдил нас мониторами и экранными фильтрами, мы выполнили ряд интересных исследований, результаты которых были опубликованы как в отечественных, так и в международных научных журналах. Выполнивший большую часть этих экспериментов выпускник I ЛМИ Евгений Муратов, проходивший ординатуру в нашей лаборатории, в 1997 году блестяще защитил кандидатскую диссертацию, скромно называвшуюся «Влияние излучений персонального компьютера на развитие новообразований в эксперименте». Было установлено, что у крыс после облучения цветным видеомонитором концентрация мелатонина в крови уменьшалась, пролактина увеличивалась, а перевиваемые и индуцированные химическими канцерогенами опухоли у мышей росли быстрее, если их облучали один час в сутки видеодисплеем[92],[93]. При постановке задачи возник вопрос – как расположить экран и клетки с животными. Решение было найдено быстро: с двух стульев были сняты сиденья, в образовавшихся отверстиях зафиксированы мониторы экраном вниз (один – с экранным фильтром фирмы «Эргостар», другой – без фильтра), между двумя стульями стоял системный блок. Под стулья ставили клетки с животными – оказалось, что от дна клетки до экрана монитора ровно такое же расстояние (измеренное мной лично), как от моего носа до экрана монитора, когда я работаю на компьютере в своем кабинете. Кто-то из коллег, с изумлением взирая на это чудо технической мысли, ядовито поинтересовался, указав на мерцающий экран дисплея: а от содержания текста результаты зависят? С апломбом профессора Преображенского я ответил: «Мы мышам не даём читать онлайн-газеты, а только наши статьи. Впрочем, если найдется спонсор, мы готовы сравнить эффект текстов из газеты „Московский комсомолец” и „Советская Россия”».

Николай Павлович как-то рассказывал нам, молодым его сотрудникам, что когда в 1958 году он побывал в лаборатории нобелевского лауреата Чарльза Хаггинса, бывшего тогда директором знаменитой Бен-Мэй лаборатории, над её входом висел плакат – «Discovery is our business». Мы с Лихачёвым тут же написали этот лозунг на листе ватмана и повесили над входом в комнату, в которой сидели. Заметив плакат, Н. П. велел снять его как не соответствующий реалиям передовой советской науки, чуждой погоне за чистоганом. И вот не прошло и десяти лет, как мы могли бы повесить снова этот лозунг, знаменуя еще не осознанный нами трагизм надвигающихся на нашу науку перемен. Но об этом немного позднее…

Августовский вечер в Гаграх

Жизнь, до краёв наполненная работой, конференциями, поездками, казалось, не оставляла времени ни на что более. Однако удивительным образом время растягивалось до невероятных пределов, вмещая занятия с детьми, общение с друзьями, довольно частые посещения театров и концертов в Большом и Малом залах филармонии. Драматические события происходили в стране, с приходом к власти М. С. Горбачёва кипевшей от переполнявших сил и эмоций. Мы жили этими проблемами, приветствуя эпоху перемен, почему-то получившую название «перестройка».

В начале августа 1991 года мы с женой поехали отдыхать в Гагры – чудесное курортное место в Абхазии. Совершенно случайно у знаменитого магазина «Бочка», где продавали чудные грузинские вина, я встретил своего старого товарища по стройкам Анатолия Павленко, который с женой и дочкой также приехал отдыхать в это благословенное место. С того памятного дня мы почти все время проводили вместе. И вот наступил день – 19 августа. У меня с собой был маленький, но достаточно мощный транзисторный радиоприемник, купленный в Женеве, который был единственным источником информации о драматических событиях, происходивших в столицах. Половина пляжа, забыв о море, сидела рядом с нами, напряженно вслушиваясь в репортажи ВВС, «Немецкой волны», «Голоса Америки». Вечером мы пришли в «Дом писателей», где в зале стоял большой телевизор, передававший «Лебединое озеро» и выступление ГКЧП. Наутро я дозвонился до лаборатории, спросил, как обстановка в Питере, что там такое происходит. Никогда не забуду слова Марка Забежинского: «Ничего особенного, обыкновенный военный переворот!»

Возвращались мы из отпуска уже в другую страну… На моём рабочем столе в кабинете меня ожидала гора почты и всяческих бумаг. Одна из них меня поразила. Это был поспешно изданный приказ по Институту, подписанный заместителем директора Института С. В. Канаевым, в котором перечислялись меры по неукоснительному обеспечению указаний ГКЧП, ограничению доступа к множительной технике, включая опечатывание пишущих машинок, запреты на собрания и ограничения в передвижениях и свободе слова. Мне рассказали, что был заранее составлен даже список сотрудников, часто выезжавших за рубеж, имевших контакты с иностранцами и подлежащих аресту. Я этого списка, к сожалению, сам не видел, но меня заверили, что я в этом списке точно был. Интересно было бы узнать, шпионом какой вражеской страны меня записали…

На гагринском пляже я начал писать статью о сходстве коммунистической системы и злокачественных новообразований. В статье проводил аналогию между свойствами и поведением этих двух феноменов, намечал методы лечения и профилактики. Забегая вперед, скажу, что статья была опубликована лишь в 1993 году в журнале «Врач» под данным редакцией названием «Апофеоз малигнизации (медико-политические аналогии)»[94]. Во время одной из зарубежных поездок я рассказал об этой статье коллегам. Один из них был заместителем главного редактора журнала «Environment Health Perspectives», издаваемого Национальным институтом охраны окружающей среды в Северной Каролине (США). Он предложил напечатать статью в своем журнале и даже заверил меня, что у них есть хорошие переводчики. Я послал ему статью, через пару месяцев получил из издательства гранки статьи на английском языке. Перевод был прекрасный, опечаток практически не было, и статья должна была быть вскоре опубликована. Однако прошло полгода, год, статья всё не выходила. Я написал своему корреспонденту запрос о судьбе статьи. Ответ меня ошеломил – заместитель главного редактора сообщил мне, что статью не разрешили печатать (?!), извинялся за причиненные неудобства и посоветовал направить статью в журнал «Тайм». Разъяснения, кто не разрешил публикацию, так и не были получены. Я последовал совету и отправил статью в «Тайм». В ответном письме редактор сообщил, что статья им очень понравилась, но журнал публикует только статьи, написанные исключительно штатными журналистами журнала. Не знал я, что цензура всё-таки существует и в «свободном» мире…

Конференция «Теории канцерогенеза»

В августе 1992 года в Осло проходила конференция «Теории канцерогенеза», организованная выдающимся норвежским патологом и онкологом Олафом Иверсеном. Из россиян получили приглашения чл.-кор. РАН Юрий Маркович Васильев из Московского онкоцентра, Сергей Андреев – математик из Института химической физики РАН, представивший стендовый доклад по своей математической модели канцерогенеза, и я также со стендовым докладом о канцерогенезе и старении. Интересно, что лекцию на эту тему читал Ричард Вейндрук из Висконсинского университета в Мэдисоне (США), с которым мы были хорошо знакомы. Рик занимался влиянием ограниченной по калорийности диеты на продолжительность жизни и не был специалистом по канцерогенезу. В марте 1990 года я был у него в лаборатории и даже провёл семинар о взаимоотношении старения и канцерогенеза. Он был крайне смущен тем обстоятельством, что организаторы поручили ему, а не мне выступить с пленарной лекцией на эту тему, и начал доклад с реверанса в мою сторону, а в течение доклада несколько раз ссылался на мои работы. После каждой лекции было предусмотрено достаточно времени для дискуссии, так что у меня была возможность выступить с изложением своих взглядов на проблему. Председательствовавший на этом заседании Гарри Уильямс – директор института в Валгалле близ Нью-Йорка, занимающегося канцерогенезом, но почему-то называвшегося «Американский фонд здоровья», задал мне вопрос:

– Владимир, скажи, что такое старение?

– Гарри, а что такое рак? – отреагировал я, вызвав смех и аплодисменты в зале.

Сергея и меня поселили в доме кого-то из членов оргкомитета, и мы пешком ходили на заседания, вместе в свободное время бродили по городу, чем-то напоминающему Хельсинки и Петербург. Поразил парк Вигеланда – колоссальный гимн жизни и человеку. В один из вечеров мы с Сергеем возвращались после прогулки по центру города, когда начался сильный дождь.

– У меня тут адресок один есть, давай зайдем, переждем ливень, – сказал Сергей. – Это здесь в двух шагах.

Мы позвонили, открыла средних лет женщина, Сергей назвал имя человека, который дал ему этот адрес, и женщина гостеприимно проводила нас в просторный холл, усадила на диван, предложила горячий чай и, сказав, что освободится через десять минут, дала посмотреть какую-то книгу и вышла в другую комнату. Мы огляделись – обычная жилая квартира. Однако на стене в глубине холла, в котором мы располагались, висело большое изображение человека с нанесенными на него какими-то разноцветными кружочками, некоторые из которых соединялись линиями.

– Куда мы пришли и что это за дом? – спросил я своего товарища.

Он сказал, что есть один индийский гуру, который общается со своими учениками и последователями по всему свету, а также с высшими силами («космосом») посредством лучей света. Он в Москве знаком с одним последователем означенного гуру, который и дал ему адрес своих «единоверцев» в Осло.

Я подошел к картине, на которой меня заинтересовала точка, куда сходились все связи и линии, расположенная как раз в месте, где, я точно знаю, должен быть эпифиз. Я полистал книжку, которую дала нам хозяйка квартиры. В основном все выглядело систематизированной галиматьей, замешанной на индийском эпосе, – каким-то мистическим бредом. Взгляд зацепился за раздел, в котором описывалось строение эндокринной системы. Там было указано, что координирующую роль в организме играет шишковидная железа. Изложено было правильно, но к чему это? Тут подошла хозяйка, отпустившая своего пациента, которого, как она нам рассказала, соединяла с гуру, дистанционно лечившего его, передавая лечебное воздействие с помощью лучей света. Я просил ее, что за точка в центре головы человека на схеме, висящей на стене, куда сходятся все линии.

– Это главная точка, через которую идет световой луч и через которую идут все сигналы, – последовал ответ.

Я спросил ее, знает ли она, что эта точка – проекция эпифиза. Про эпифиз она, конечно же, ничего не знала.

– Но ведь в книге вашего гуру прямо написано, что центральная точка, через которую передаются световые сигналы, находится в эпифизе.

– Я не врач, – застенчиво сказала целительница, – для меня это сложно.

Мы откланялись. Сколько же невежества и мистики ловкие люди выплескивают на обывателя, преследуя свои, как правило, корыстные цели. На современном телевидении в лучшее время идут передачи о достижении бессмертия, «прорывах» в познании старения и природы рака, рекламируются снадобья от всех болезней и эликсиры молодости, приготовленные «магистрами» и «докторами» оккультных наук, членами «международных» академий со штаб-квартирой где-нибудь в Урюпинске.

Поездка в Японию. Мыши-«ликвидаторы»

Кайдо Паулович Хансон познакомил меня со своей ученицей – доктором биологических наук Ириной Евгеньевной Воробцовой – симпатичной и очень энергичной женщиной, руководившей лабораторией в соседнем рентгенорадиологическом институте. Ее аспирантка Лейла Алиякпарова – красивая и очень толковая девушка из Караганды – изучала нарушения в хромосомах у потомства самцов мышей, облученных перед спариванием с необлученными самками. Было важно проследить частоту опухолей у потомства и чувствительность потомства к действию опухолевых промоторов. Совсем недавно произошла трагедия в Чернобыле, шли огромные международные исследования по оценке риска развития опухолей у пострадавших при аварии или проживающих на территориях, «накрытых» радиоактивными облаками, и никто еще не задумывался над тем, что ожидает потомков ликвидаторов. Ирина Евгеньевна предложила мне быть соруководителем диссертации Лейлы с тем, чтобы она с помощью нашей лаборатории могла оценить риск развития опухолей у потомства двух поколений, облученных перед спариванием самцов мышей. При этом часть потомства предполагалось подвергнуть воздействию промотора кожного канцерогенеза с длинным названием 12-О-тетрадеканоил-форбол-13-ацетат (ТФА), или уретана, вызывавшего у мышей опухоли легких. Лейла энергично принялась за работу, и результаты не заставили себя долго ждать. Они однозначно свидетельствовали о том, что облучение самца перед спариванием с необлученной самкой увеличивает чувствительность потомства двух поколений к действию канцерогенов и опухолевых промоторов. При этом эффект был пропорционален дозе облучения. Получены были доказательства трансзиготной передачи предрасположенности к развитию опухоли по «отцовской линии», что позволило объяснить эпидемиологические данные о повышенной частоте новообразований у детей, чьи отцы работали на атомных электростанциях в Англии. Результаты этих исследований были опубликованы в журнале «Mutation Research» и других достойных журналах[95],[96],[97] и часто цитировались. Лейла блестяще защитила диссертацию, устроилась работать в фармацевтическую фирму, стала часто ездить в Милан, где была штаб-квартира этой фирмы, а потом и вовсе вышла замуж за итальянца… Увы, довольно частый путь способных и симпатичных российских девушек. Недавно (в 2007–2008 гг.) в литературе и СМИ прошла информация о высокой частоте опухолей у потомков чернобыльских ликвидаторов. Мы с Лейлой уже в 1991 году знали, что так будет…

Ирина Евгеньевна Воробцова и ее работы хорошо известны радиобиологам, но в связи с этими данными пару раз и меня приглашали на радиобиологические конференции. Одна из них, по биологическим эффектам малых доз радиации, состоялась в июле 1992 года в древней столице Японии Киото. Организаторы дали мне грант на поездку, который не включал дорогу. Билет на самолет из Москвы до Токио стоил довольно дорого, у меня таких денег не было. Институт, конечно же, не оплачивал ничего. И тут меня посетила мысль долететь до Хабаровска родным «Аэрофлотом» – билеты на внутренние рейсы стоили тогда смешные деньги, а из Хабаровска до Ниигаты часто летали чартерными рейсами туристы-дальневосточники. Я прилетел в родной мне Хабаровск, остановился у старых друзей, побродил по милым сердцу местам, сходил к утесу на высоком берегу Амура, прочел лекцию для врачей краевого онкодиспансера, о которой заранее договорился. Спустя день или два я уже был в Японии.

Всё было необычно – левостороннее движение, иероглифы, белые перчатки у водителей такси и белоснежные подголовники для пассажиров, изумительная чистота на улицах и четкость транспорта. Скоростной поезд быстро домчал меня до Токио, я пересел на другой поезд – и вот уже ступаю по улицам древнего Киото. В отеле при регистрации я встретил Бориса Животовского – ученика К. П. Хансона, получившего с ним в «команде» Государственную премию СССР за исследования программированной клеточной гибели лимфоцитов при воздействии радиации. Борис тогда уже работал в Каролинском институте в Стокгольме в лаборатории Стена Оррениуса, члена Нобелевского комитета и крупнейшего специалиста по апоптозу. Добавлю, что Борис Животовский выполнил ряд выдающихся работ в этой области и уже несколько лет возглавляет отдел, которым руководил Оррениус. Мы оба обрадовались встрече и провели немало времени в прогулках по Киото, посещая замечательные синтоистские храмы.

Конференция была очень интересной – я впервые был на международной «тусовке» радиобиологов. Там я познакомился с прилетевшим из Москвы академиком РАМН Анатолием Федоровичем Цыбом, директором Научного центра медицинской радиологии в Обнинске, с которым были несколько его сотрудников, а также с профессором Ажубом Ибрагимовичем Газиевым из Института биофизики РАН в Пущино. Я хорошо знал работы Газиева по репарации ДНК у облученных в разном возрасте животных. У нас с ним как-то сразу установились добрые приязненные отношения. Москвичи были удивлены, увидев меня на конференции, поскольку в самолете с ними меня не было, а рейсы из Москвы в Токио тогда были раз или два в неделю. И потом долго не могли успокоиться, обсуждая, как это я догадался лететь через Хабаровск – такой маршрут обошелся существенно дешевле.

Мой доклад был хорошо принят и даже был отмечен высокой наградой – кимоно, которое по возвращении я подарил сыну. Запомнился праздник «Гион» – японский карнавал. По улицам молодые люди везли, впрягшись в постромки, огромные колесницы, на которых стояли нарядные девушки и юноши в очень красивых традиционных костюмах. Из Киото я на два дня съездил в Осаку, куда меня пригласил профессор Т. Номура, занимавшийся трансплацентарным и трансзиготным канцерогенезом. Мы с ним обменивались работами, я посылал ему приглашение на конференцию по трансплацентарному и многогенерационному канцерогенезу, организованную нами с А. Лихачёвым при поддержке МАИР в Ленинграде в 1988 году. Поселили меня в новой гостинице. Из окна открывалась панорама всемирной выставки. Особенно впечатляла монорельсовая эстакада, по которой бесшумно летали поезда на магнитной подушке.

Университетский научный центр был тоже весь «с иголочки». Особенно Номура гордился стерильным виварием, о котором нам приходилось лишь мечтать. Семинар мой прошел удачно, было интересное обсуждение, после которого все вместе сфотографировались, а потом, как это принято, Номура пригласил меня и своих сотрудников в ресторан, где я приобщился к японской кухне. Забавно, но на сохранившейся фотографии меня не отличить от японца!

Из Осаки я приехал поездом в Токио, где по приглашению известного иммунолога профессора Хирокавы посетил Институт геронтологии. Хирокава был учеником самого Т. Макинодана, перебравшегося на постоянную работу в США, занимался особенностями противоопухолевого иммунитета у мышей разного возраста и сделал прекрасный доклад на конференции «Возрастные аспекты канцерогенеза» в Ленинграде в 1983 году. Прошло десять лет, и вот мы встретились уже в Токио. После семинара, на котором я прочел лекцию, основанную на результатах наших последних работ по проблеме «старение и канцерогенез», мы очень долго обсуждали с профессором Хирокавой вопрос о причинах различий в скорости роста опухолей разного происхождения в молодом и старом организме. Билл Эршлер в Мэдисоне описывал снижение скорости роста опухолей, трансплантированных старым мышам, по сравнению с ростом тех же опухолей, привитых молодым животным. В наших опытах опухоли разного гистогенеза вели себя по-разному – некоторые росли быстрее при прививке молодым мышам, другие – у старых животных. Хирокава полагал, что опухоли разного происхождения обладают различной иммуногенностью, что может, безусловно, сказываться на темпе их развития в разном возрасте.

Я рассказал Хирокаве о чудо-виварии, только что виденном в Осаке, и спросил его как иммунолога, оправдана ли такая стерильность при содержании лабораторных животных?

– Ведь люди не живут в стерильной среде, – сказал я. – Можно ли будет переносить данные, полученные в таких искусственных условиях, на человека?

Ответ Хирокавы меня озадачил: он полагал, что мы подобны мышам, живущим «за барьером», пьём обеззараженную воду, едим тщательно приготовленную и обработанную термически пищу. Следуя заветам Ильи Мечникова, заселяем свой кишечник кефирной палочкой. Мы гораздо ближе по характеру взаимоотношений с окружающей средой к тому, что имеет место в «барьерном» виварии, и менее сходны с животными, обитающими в дикой природе.

Возвратившись из Японии, я поручил студентке I ЛМИ Ольге Гвардиной, пришедшей заниматься наукой в нашу лабораторию, получить потомство от молодых и старых самцов крыс, спаривая их с молодыми самками. Когда потомство было получено, части потомков молодых и старых самцов мы внутривенно ввели нитрозометилмочевину. Продолжительность жизни и частота развития спонтанных опухолей у потомков молодых и старых самцов крыс не различались, однако чувствительность к канцерогену оказалась намного выше у потомства старых крыс. Результаты этого опыта были опубликованы нами в журнале «Mutation Research»[98], и в 1995 году я их докладывал в Амстердаме на III Европейском геронтологическом конгрессе. Кари Хемминки, работавший в шведском канцер-регистре, показал, что у детей, отцы которых в момент зачатия были старше 45 лет, а матери были моложе, злокачественные новообразования развиваются чаще, чем у потомства молодых отцов… Выводы читатель может сделать сам.

Геронтологическое общество

В 1991 или 1992 году приехала по каким-то своим делам в Институт онкологии моя однокурсница Элла Пушкова. Она была в кабинете у В. Окулова, когда меня какой-то вопрос привёл к нему. Мы давно не виделись. Лиля (так мы все её звали) рассказала о своих планах создания гериатрического центра в городе. Тогда я узнал, что она была ассистентом и завучем кафедры гериатрии ГИДУВа. Лиля спросила, чем занимаюсь я. Мой рассказ о своей работе её крайне заинтересовал. Она пригласила меня к себе домой на празднование проводов Масленицы. В её просторной профессорской квартире в доме на Малоохтинской набережной ежегодно на масленицу собиралась группа наших однокурсников.

«Ты знаком с моей мамой?» – спросила Лиля, прощаясь. Так, вскоре, дома у Лили я познакомился с ее матерью – Ириной Измайловной Лихницкой, председателем Ленинградского городского общества геронтологов и гериатров. Ирина Измайловна в свои тогда далеко за 80 лет была необыкновенно энергичным, ясно мыслящим и активно работающим человеком, профессором Института усовершенствования врачей-экспертов. Она попросила зайти меня к ней в комнату, расспросила о моей работе, предложила сделать доклад на заседании общества геронтологов. В пору моего «сидения» в лаборатории Дильмана он как-то взял своих сотрудников на какое-то заседание этого общества, которое собиралось в маленьком конференц-зале поликлиники на ул. Софьи Перовской, как в те годы называлась Малая Конюшенная. В зале была пара десятков старушек, которые довольно равнодушно отреагировали на доклад Владимира Михайловича, и продолжения его контакта с геронтологическим обществом не последовало. Я согласился с предложением Ирины Измайловны и через какое-то время в том же зале сделал доклад о своей работе. Зал был заполнен. Среди тех же старушек я заметил довольно большое число лиц молодого и зрелого возраста. После доклада было много вопросов. Моё выступление, очевидно, понравилось, и Лиля предложила мне прочесть лекцию для слушателей кафедры гериатрии. С той поры в течение более чем десяти лет я читал лекции о теориях старения, о геропротекторах, о старении и раке слушателям кафедры, а также студентам 6-го курса родного I ЛМИ.

Как-то Лиля Пушкова пригласила меня посетить гериатрический центр, который располагался на Ленинском проспекте и был, по сути, небольшой гериатрической поликлиникой. Лиля с гордостью показывала отремонтированные помещения и с энтузиазмом рассказывала о важности создания гериатрической службы в городе и своих планах организации в ее составе специализированного гериатрического стационара. Видимо, именно тогда у нас с ней родилась идея возродить Геронтологическое общество в стране. Я участвовал в работе III, IV и V всесоюзных съездов геронтологов и гериатров в Киеве (1976), Кишиневе (1982) и Тбилиси (1988), выступал с докладами на разных конференциях по геронтологии – в Харькове, Минске, Москве, Ленинграде. Всё это придавало мне уверенности в том, что я имею моральное право выступить с такой инициативой. Мы решили написать письмо с призывом об организации Российского научно-медицинского общества геронтологов и гериатров, обращенным к медицинской общественности, и опубликовать его в «Медицинской газете» и журнале «Врач». Письмо подписали И. И. Лихницкая, её ученик канд. мед. наук Р. Ш. Бахтияров, многие годы бывший ученым секретарем Ленинградского общества геронтологов и гериатров, и я.

Вот это письмо:

«Уважаемые коллеги!

В связи с распадом СССР произошли изменения в структуре ряда научно-медицинских обществ, в том числе в научно-медицинском обществе геронтологов и гериатров. Всесоюзная организация общества прекратила свое существование. Создалась ситуация, когда в подавляющем большинстве городов, краев, областей и республик на территории России не оказалось местных объединений геронтологов, способных поддер-жать идею о необходимости организации Российского общества геронтологов и гериатров и структурно войти в него.

Вместе с тем проблемы геронтологии и гериатрии как в медицинском, так и в социальном плане становятся все более актуальными для самых различных государственных, общественных и иных структур. В связи с существенным увеличением в структуре населения доли лиц пожилого возраста возникло множество проблем, для разрешения которых требуется мобилизация всех специалистов, компетентных в этих вопросах.

В этих условиях городское общество геронтологов и гериатров Санкт-Петербурга, существующее с 1957 г. и активно действующее в настоящее время, считает уместным выступить с инициативой создания Российского общества на основе региональных и городских обществ, объединяющих ученых и специалистов-практиков, работающих в различных городах Российской Федерации и располагающих опытом разработки биомедицинских и медико-социальных аспектов геронтологии.

Мы считаем возможным предпринять эти шаги, исходя из опыта, накопленного Санкт-Петербургским обществом за 36 лет его существования. На протяжении этого периода на заседаниях общества и совместно с другими научно-медицинскими обществами города систематически обсуждались итоги научных исследований. Членами общества, в настоящее время объединяющего более 50 человек, опубликованы многие работы и монографии, касающиеся медицинских и медико-социальных аспектов геронтологии, осуществляется экспертиза городских и региональных медико-социальных программ помощи пожилым, ведется большая просветительская работа с населением города.

Проблемы геронтологии и гериатрии в нашем городе в научном и практическом аспектах разрабатываются в городском гериатрическом центре, на кафедре гериатрии ГИДУВ, в отделении геронтопсихиатрии Психоневрологического института им. В. М. Бехтерева РАМН, НИИ онкологии им. Н. Н. Петрова МЗ РФ, НИИ экспериментальной медицины РАМН, Институте мозга человека РАН, Институте физиологии им. И. П. Павлова РАН, Санкт-Петербургском институте усовершенствования врачей-экспертов, Санкт-Петербургском университете, Экономико-математическом институте РАН, медицинских вузах города и других организациях медицинского и медико-социального профиля. В декабре 1992 г. в Санкт-Петербурге создан Институт биорегуляции и геронтологии.

Мы полагаем, что создание Российского общества геронтологов и гериатров отвечает требованиям времени, и надеемся, что наша инициатива найдет отклик среди коллег в различных городах и регионах России. Мы были бы рады обменяться с Вами соображениями на этот счет. Для этого предлагаем воспользоваться нашим адресом (188646, г. Санкт-Петербург, пос. Песочный-2, ул. Ленинградская, 68).

Принято на заседании Санкт-Петербургского научного общества геронтологов и гериатров 26 марта 1993 г.

Председатель правления

Санкт-Петербургского общества геронтологов

и гериатров профессор И. Лихницкая

Зам. председателя общества

доктор медицинских наук В. Анисимов

Ученый секретарь Р. Бахтияров»

В истории становления и развития геронтологии в России можно выделить несколько узловых моментов. Прежде всего это выход в свет книги И. И. Мечникова «Этюды оптимизма» (1903 г.), в которой был впервые введен термин «геронтология» и заложены ее основы как научной дисциплины о биологии и физиологии старения. В 20-е годы XX века работами Н. А. Белова, А. А. Богданова, С. А. Воронова, М. С. Мильмана, И. И. Шмальгаузена был пробужден интерес к исследованию самих процессов старения организма и поставлен вопрос о возможности увеличения продолжительности жизни животных и человека. 1930–1940-е годы характеризуются становлением первых отечественных геронтологических школ в стране – киевской, харьковской (А. А. Богомолец, А. В. Нагорный, И. Н. Буланкин) и ленинградской школы (З. Г. Френкель, Э. С. Бауэр, В. Г. Баранов). В 1938 году в Киеве состоялась первая научная конференция по проблемам старения. В 1957 году в Ленинграде по инициативе З. Г. Френкеля создается первое в стране городское научное общество геронтологов и гериатров. В 1958 году было организовано НИИ геронтологии АМН СССР в Киеве и на его базе научные советы АМН и АН СССР по геронтологии. В 1963 году в Киеве состоялась I Всесоюзная конференция (съезд) по геронтологии и гериатрии и учреждено Всесоюзное научно-медицинское общество геронтологов и гериатров, успешно функционировавшее до конца 1980-х годов. Этот период характеризуется активным развитием геронтологии как на Украине (Д. Ф. Чеботарев, В. В. Фролькис, В. Н. Никитин), так и в других регионах страны – в Ленинграде (И. И. Лихницкая, Н. С. Косинская, М. Д. Александрова, В. М. Дильман), Москве (И. А. Аршавский, Н. М. Эмануэль, Б. Ф. Ванюшин, И. В. Давыдовский), Тбилиси (Н. Н. Кипшидзе), Кишиневе (В. Х. Анестедиади), Минске (Т. Л. Дубина). Состоялись четыре всесоюзных съезда (1972, 1976, 1982, 1988), была организована первая в России кафедра гериатрии в Ленинградском ГИДУВе (1986), начал выходить журнал «Проблемы старения и долголетия» (Киев, 1990).

Распад СССР привел к полной дезинтеграции всесоюзных структур и практически полному прекращению систематических исследований по геронтологии и гериатрии на территории Российской Федерации. Практически заново пришлось создавать как объединения специалистов, так и научно-исследовательские и практические учреждения этого профиля. В Нижнем Новгороде создается первый областной геронтологический центр (1989), в Санкт-Петербурге Э. С. Пушкова создает Городской гериатрический центр (1994). В 1992 году в Санкт-Петербурге В. Х. Хавинсоном был организован Институт биорегуляции и геронтологии. В. Хавинсон стал третьим «концессионером».

Всемирный геронтологический конгресс в Будапеште

XV Всемирный геронтологический конгресс Международной ассоциации геронтологии проходил 4–9 июля 1993 года в Будапеште. Ему предшествовал V конгресс Международной ассоциации биомедицинской геронтологии, которую возглавлял Д. Харман – создатель свободнорадикальной теории старения. Я впервые поехал на Всемирный конгресс геронтологов, и мне это мероприятие очень понравилось. Там я познакомился с профессором кафедры патологической анатомии В. В. Ермиловым из Волгограда, занимавшимся патоморфозом катаракты при старении. Пожалуй, никого больше из россиян на съезде в Будапеште я не видел, возможно, их там и не было. Приехали в Будапешт В. В. Безруков, О. В. Коркушко и еще несколько человек из Киева, с которыми я был знаком. Я активно посещал различные заседания, сделал свой доклад о роли избирательного повреждения ДНК 5-бромодезоксиуридином в старении и возникновении рака. Встретил ряд коллег, которых знал по другим международным конференциям, главным образом по «старению и раку», а также по участию в Международной программе химической безопасности «Принципы оценки эффектов химического воздействия на популяцию пожилых людей». Познакомился лично со многими исследователями, которые были известны мне лишь по работам. В Будапеште я узнал, что Россия утратила членство в Международной ассоциации геронтологии (МАГ), как его утратили и другие республики бывшего СССР. В. В. Безруков сказал мне, что прием может состояться лишь на очередном конгрессе МАГ, который будет проходить в 1997 году в Аделаиде (Австралия), но для этого нужно учредить и зарегистрировать заново общество в своих новых странах.

В России ситуация была еще более плачевной, чем на Украине, где остался единственный на территории Советского Союза Институт геронтологии АМН СССР. В состав Научного совета по геронтологии АН СССР и АМН СССР, штаб-квартира которого находилась в Киеве, на базе НИИ геронтологии АМН СССР, входили около 50 человек, из них было только трое россиян (А. А. Адамян, С. И. Гаврилова и я), все остальные были жителями других республик СССР, а в состав Бюро входили только киевляне.

Китай

В октябре 1993 года мне довелось побывать в Китае. Я получил приглашение оргкомитета сделать доклад о канцерогенном влиянии излучений персональных компьютеров на организм на международной конференции по биологическим эффектам малых доз радиации в городе Чангчуне, примерно в 1000 километрах к северо-востоку от Пекина. Прилетев в Пекин из Москвы в первой половине дня, я остановился в гостинице «Rainbow» (что значит «радуга») недалеко от центра огромного города. Рейс на Чангчунь был только на следующий день, и я пошёл осматривать город. В гостинице мне дали карту города, и я пешком отправился к площади Тяняньмэнь. Эта часть города в то время была застроена невысокими невзрачными домами, первые этажи которых были заняты торговавшими всякой всячиной лавчонками, ресторанчиками, в которых подавалась незнакомая еда. Улицы были запружены куда-то спешащей толпой, по проезжей части катили переполненные автобусы и многочисленные велосипедисты. Наконец, я дошел до площади, в центре которой возвышался мавзолей Мао Цзэдуна, к которому стояла огромная очередь, как когда-то в Москве стояла очередь в Мавзолей Ленина. На очередь с огромного портрета смотрел сам Мао. Портрет висел на сложенной из красного кирпича стене, окружавшей огромную территорию «Запретного города» – императорского дворца, к которой примыкала площадь. Я прошел в ворота в стене и провел несколько часов, осматривая его дворцы, площади, каменное войско, удивляясь грандиозности сооружения.

Через иллюминатор самолета «Боинг-737», на котором на следующее утро я летел в Чангчунь, где проходила конференция, можно было видеть участки Великой Китайской стены. Меня встретили и отвезли в гостиницу, расположенную в довольно живописном парке, в которой жили зарубежные участники конференции. В ней же проходила и сама конференция. Двухмиллионный город с широкими проспектами, красивыми парками, многочисленными, выкрашенными бронзовой краской памятниками Великому кормчему был застроен современными довольно обшарпанными панельными домами, ничем внешне не отличавшимися от наших новостроек тех лет. Китайские участники жили в других гостиницах, и их привозили и увозили даже на обед автобусами. Было очень заметно, что иностранцев старались изолировать от общения с китайцами. Лишь директор института профессор Лиу, секретарь парткома и, видимо, руководитель международного отдела везде сопровождали иностранных учёных. Даже во время официального приема столы, за которыми сидели китайские участники конференции, были расставлены в отдалении от столов зарубежных специалистов. Еда была обильной, но, на мой взгляд, невкусной. Никто из гостей не смог выпить китайской водки, запах которой, на мой взгляд, был намного противнее, чем запах плохо очищенного самогона. Вечером после банкета по приглашению одного из английских коллег, припасшего бутылку доброго шотландского виски, несколько иностранных участников собрались в его номере немного расслабиться. Работавшая в МАГАТЭ болгарка сказала, что пребывание в Чангчуне вернуло её по ощущениям на двадцать лет назад, в эпоху социализма. Мне были очень хорошо понятны её чувства, поскольку для меня они были ещё совсем свежи…

Как-то вся лаборатория эндокринологии собралась дома у Елены Львович. Поводом был чей-то день рождения, но основным «блюдом» был Борис Борисович Вахтин. Борис Борисович был крупным ученым-востоковедом, специалистом по Китаю. Я хорошо знал его брата – Юрия Борисовича Вахтина, заведующего лабораторией в Институте цитологии РАН, с которым я довольно долго сотрудничал. Оба они были сыновьями известной советской писательницы Веры Пановой. Борис Борисович рассказывал о своих поездках в Китай, который только что пережил «культурную революцию». Многое в его рассказе забылось, но некоторые эпизоды помнятся до сих пор очень ярко. Начал он свой рассказ с истории про воробьев. Приехавших на научную конференцию учёных поселили в каком-то живописном парке в старой роскошной гостинице.

– Я имею привычку вставать рано и утречком немного погулять на свежем воздухе, – рассказывал Борис Борисович. – Неспешно шёл по тропинке, когда вдруг на холме среди прекрасной природы увидел одного из ведущих ученых Китая, по приглашению которого я и приехал на эту конференцию, за очень странным занятием. Он стоял на вершине холма и размахивал длинной палкой. «Что вы делаете, Учитель, в столь ранний час?» – обратился я к нему. – «Я гоняю воробьев! Я должен стоять на этом холме и с 5 утра до 7 гонять воробьев». – «Но здесь нет ни одного воробья!» – воскликнул я. «Это не имеет никакого значения», – ответствовал седобородый профессор.

Я знал из наших газет, – продолжал Борис Борисович, – что Мао Цзэдун решил, что воробьи съедают слишком много зерна, и все население Китая по графику повсеместно размахивало палками, чтобы не дать воробьям сесть, – от усталости они падали замертво. Урожаю это не помогло, так как в отсутствие воробьев быстро расплодились гусеницы, наносившие урожаю еще больший вред. Но меня, – сказал Борис Борисович, – поразила не столько бессмыслица самого метода борьбы за урожай, сколько то, что учёный с мировым именем безропотно занимался этим. Если его можно заставить гонять воробьев, его можно заставить делать всё что угодно! Я не провожу никаких аналогий! – завершил он эту историю.

Но аналогии сами напрашивались: кто из нас, живших в то время, не помнит, как коллективы научно-исследовательских институтов, включая профессоров, посылались по разнарядке райкома партии на уборку урожая в «подшефные» колхозы и совхозы, а затем на овощные базы перебирать и сортировать гнилую картошку, капусту и морковку. И сотни тысяч специалистов по всей стране безропотно выполняли это идиотское требование, отрываясь от основной своей работы. Я думаю, что делалось это не в целях спасения урожая, а с «воспитательной» целью, чтобы показать интеллигенции её настоящее место в стране победившего социализма и диктатуры пролетариата. Труд физический в советском обществе ценился всегда выше труда умственного. К сожалению, в современном нашем государстве, строящем «светлое капиталистическое будущее», труд учёного ценится еще ниже, чем при коммунистическом режиме. Сейчас, конечно, нас не посылают на овощную базу, но официальная заработная плата профессора, доктора наук, руководителя научного подразделения в моем родном НИИ онкологии примерно такая же, как у санитарки в клинике Института. Нам просто указывают наше место в новом «постперестроечном» обществе…

Вторая история, рассказанная Б. Б. Вахтиным, была посвящена «ганьбу» – системе партийной иерархии в компартии Китая. Система состояла во множестве разрядов, рангов, каждый из которых включал строго определенный набор привилегий и льгот. Занять более высокую ступень можно было, только доказав свою преданность партии. Основным способом сделать это было доносительство. Разоблачив скрытого врага, лучше всего брата, родителей, жену или друга, член партии мог рассчитывать перейти в более высокий ранг. «Я не провожу никаких аналогий, – вновь подчеркнул Борис Борисович. – Но люди старшего, да и моего поколения хорошо были знакомы с этой системой, которая была „нормой жизни” в самой передовой стране мира…»

Когда рак свистнет

К середине 1995 года ситуация в нашем Институте (впрочем, и в других тоже) стала совсем критической. Финансирование практически прекратилось. Дирекция предложила научным сотрудникам переходить на половину ставки, чтобы избежать увольнений. Животных нечем было кормить, не закупались реактивы, расходные материалы. Мы часто собирались своей «командой» – А. Лихачёв, В. Окулов и я, обсуждали ситуацию, ругали начальство и искали выход из сложившегося положения. Искать хоздоговорные заказы было бессмысленно, так как по существовавшим правилам на зарплату нельзя было выделять деньги из средств по хоздоговорам. Единственным и реальным спасением были гранты Международного научного фонда, учрежденного Джоржем Соросом. Условием получения гранта Сороса было наличие публикаций в реферируемых журналах с приличным импакт-фактором. Чего-чего, а этого «добра» у нас было в достатке – мы все регулярно публиковались в зарубежных журналах. Гранты были небольшие, но они не облагались налогами и решение об их присуждении принималось учёными-экспертами, а не чиновниками Минздрава или академий. Это обстоятельство особенно возмущало столичных титулованных бонз от науки, привыкших к тому, что львиная доля всех средств, выделяемых на науку, доставалась им. Уж в чем только не обвиняли Сороса наши деятели – и в шпионаже, и в разрушении российской науки, видимо, полагая, что отсутствие финансирования идет ей только на пользу.

Не помню, кому из нас троих пришла идея написать открытое письмо онкологам США с предложением установить прямое сотрудничество, а не через Минздрав, который все получаемые валютные средства забирал на собственные нужды, вернее, на поездки за рубеж чиновников. Сказано – сделано. Сели, написали черновик на русском языке. Долго правили. Затем стали решать, кто подпишет. Легко согласились К. М. Пожарисский и В. А. Александров – «птенцы гнезда Петрова» – напалковской лаборатории. После некоторых колебаний согласился подписать и Л. М. Берштейн – зав. лаборатории эндокринологии. Письмо мы перевели на английский язык, и его увёз в США приезжавший в отпуск С. Ю. Ревской, который работал в то время в Университете Пенсильвании в Филадельфии. 15 августа 1995 года письмо ушло в редакцию «The Journal of National Cancer Institute» на имя главного редактора журнала Б. С. Креймера. Копии были направлены директору Национального института рака США Э. Дж. Сондику, заместителю директора этого института Дж. Райсу, директору департамента иностранных дел Национального института рака Ф. Велшу и исполнительному директору Американской ассоциации исследователей рака М. Фоти.

Вот полный перевод на русский язык нашего письма:

НИИ онкологии им. проф. Н. Н. Петрова, Санкт-Петербург, призывает к совместным научным исследованиям

Это письмо продиктовано нашей глубокой озабоченностью ситуацией, которая сложилась в области изучения рака в России и, в частности, в старейшем российском онкологическом учреждении, в НИИ онкологии им. проф. Н. Н. Петрова. Экономическая ситуация в России в течение последних лет привела к значительному сокращению финансирования фундаментальной науки, включая исследования рака. Выделенные федеральным бюджетом средства на 1995 год составляют всего 547,9 млн рублей (примерно 122 000 долларов США). Эти средства предназначены для финансовой поддержки более 200 ученых и лаборантов. Средняя заработная плата составляет сумму, эквивалентную 61 доллару в месяц (руководитель лаборатории получает зарплату, эквивалентную 105 долларам), в то время как стоимость жизни в России сейчас сравнима с таковой в Соединенных Штатах. Ничего не выделяется на закупку реактивов, оборудования, лабораторных животных и т. д. Лишь энтузиазм нашего персонала предотвращает неизбежное снижение научного потенциала института.

Н. Н. Петров, А. И. Серебров, С. А. Холдин, А. И. Раков, Л. Ф. Ларионов, Н. В. Лазарев, Л. М. Шабад, В. М. Дильман и многие другие учёные с международной репутацией работали в этом институте. В настоящее время здесь работает большая группа учёных, вклад которых в изучение рака хорошо известен коллегам из других стран. Многие из этих учёных имеют опыт совместных исследований с международными организациями здравоохранения (ВОЗ), Международным агентством по изучению рака и с научно-исследовательскими институтами и университетами США, Европы и Японии. Учёные института получали международные стипендии от МАИР, Национального института рака США, ВОЗ, Международного научного фонда и других организаций. Многие являются членами Европейской и Американской ассоциаций исследователей рака.

Среди приоритетов Правительства и Парламента ничто не указывает на то, что финансирование фундаментальных исследований будет увеличено в обозримом будущем. Такая финансовая ситуация приведет к полному прекращению исследований рака в России с отрицательными последствиями для международного научного сообщества.

Уже сейчас имеет место «утечка мозгов» из нашего института, многие молодые исследователи ушли в бизнес или уехали в другие страны. Мы хотим оставаться и работать в России. Поэтому мы обращаемся к международному научному сообществу рассмотреть возможность предоставления грантов для совместных исследований с нашим институтом. Это письмо не следует рассматривать как призыв к гуманитарной помощи. Наша квалификация и опыт сотрудничества с международными научными центрами позволит нам принять ваши предложения или предложить новые проекты для совместных исследований и выполнить их надлежащим образом. Мы надеемся на отклик и на совместную работу с международным сообществом исследователей рака.

Сотрудники НИИ онкологии им. Н. Н. Петрова:

В. А. Александров, докт. мед. наук, профессор,

руководитель лаборатории предклинических испытаний;

В. Н. Анисимов, докт. мед. наук,

руководитель лаборатории экспериментальных опухолей;

Л. М. Берштейн, докт. мед. наук,

руководитель лаборатории эндокринологии;

А. Я. Лихачёв, докт. мед. наук,

руководитель лаборатории онкоэкологии;

В. Б. Окулов, докт. мед. наук, профессор,

руководитель лаборатории экспериментальной

и клинической онкоиммунологии;

К. М. Пожарисский, докт. мед. наук, профессор,

руководитель лаборатории патологической анатомии.

15 сентября 1995 года на мое имя пришел факс, подписанный Федерико Велшем.

Глубокоуважаемый доктор Анисимов,

Благодарю Вас за присланную мне копию вашего письма от 15 августа доктору Барнетту С. Креймеру. Я получил его, когда был в отпуске, поэтому задержался с ответом.

Я сочувствую вашему бедственному положению. Но вы должны понять, что получить поддержку от Национального института рака США можно только одним путем – через нормальный процесс рецензирования аппликации. С оригиналом этого письма я направляю вам комплекты аппликационных форм на гранты. На сегодняшний день мы получили очень мало, если вообще получили, заявок на гранты от учёных бывшего Советского Союза. Только немногие приехавшие в США учёные из стран бывшего Советского Союза и работающие здесь научились правильно писать заявки на гранты и заполнять все формы. Они получили грантовую поддержку. В настоящее время ни один учёный из этих не получил достаточно высокой оценки рецензентов своей заявки, чтобы получить финансовую поддержку. Я надеюсь, что ваши заявки изменят ситуацию. Тем не менее без подачи заявки нет никаких шансов получить финансирование.

Я посылаю вам также копии инструкции по подаче заявок на гранты по международному сотрудничеству фонда Фогарти. Эти дополнительные гранты могут быть запрошены американскими грантообладателями по поручению их зарубежных коллег.

Успеха в получении гранта добивается один из пяти заявителей из американских учёных. Такая же пропорция обычна для учёных из тех стран, у которых английский язык широко распространен, таких как Канада, Великобритания, Скандинавские страны, Израиль, Австралия и т. д. Учёные из других стран не столь успешны.

Я полагаю, что я могу поддержать ваше стремление подать заявку на грантовую поддержку, но также предупредить, что вы должны знать о своих шансах их получить. Удачи каждому из вас. С наилучшими пожеланиями,

Искренне ваш Федерико Велш,

Помощник директора

по иностранным делам

Национальный институт рака США,

Бетезда, Мэриленд 20892.

Копия: доктору Креймеру

Письмо ушло, а ситуация только ухудшалась. А. Лихачёв предложил устроить «утечку информации» о нашем письме. У него соседом по даче был собственный корреспондент «Российской газеты» по Санкт-Петербургу С. Алёхин. Он опубликовал небольшую заметку в очень популярной в то время газете «Московские новости» (№ 59, 3–10 сентября 1995 г.).

Кошелек или рак

Российские ученые-онкологи шлют письмо о помощи главному редактору американского журнала

Старейший в России онкологический институт имени Н. Н. Петрова опасно болен. Диагноз – финансовое истощение, чреватое необратимым распадом научного коллектива. Даром что выполненные здесь работы существенно углубили представления о «болезни века», продвинули ее профилактику и лечение – ныне по воле Минздравмедпрома институт получит (если не считать обещанной бюджетникам прибавки) менее 550 млн рублей на научную часть. Этого едва хватит на зарплату сотрудников: ничего не остается для закупки реактивов, оборудования, животных, кормов для них и т. д. На «пятиминутках» всерьёз обсуждают, нельзя ли приобрести мешок крупы для животных из средств клинического фонда. Выясняется, что нельзя.

Альтернативные источники финансирования часто уже не спасают. Ведущие специалисты вынуждены брать фиктивные больничные листы с целью экономии институтского фонда зарплаты. Кстати, месячное жалованье научного сотрудника составляет примерно 61 доллар, руководителя лаборатории – 105 долларов.

Отчаявшись получить помощь в своем Отечестве, шестеро докторов наук, руководителей лабораторий решились на нестандартный шаг. Через главного редактора «Журнала Национального института рака» доктора Барнетта Креймера они обратились к Национальному институту рака США и Американской ассоциации исследователей рака с открытым письмом, в котором честно предупредили об угрозе полного прекращения онкологических исследований в России, что будет иметь негативные последствия и для мирового научного сообщества.

Обнищавшие онкологи настоятельно просят коллег рассмотреть возможность прямого сотрудничества со своим институтом и выделения специального гранта для совместного изучения рака.

А. С.

Итак, письмо ушло в США, в «Московских новостях» опубликована заметка «Кошелек или рак», к нам в институт приехал спецкор «Российской газеты» С. Алёхин, который побеседовал с каждым из «подписантов» и выразил пожелание встретиться с директором. Кайдо Паулович Хансон был в отпуске и жил в это время на даче в Солнечном, совсем недалеко от Песочной. Мобильных телефонов тогда еще не было, и я поехал на своём жигулёнке к нему на дачу. Кто-то из его сотрудников объяснил мне, как его найти. Приехал. Кайдо Паулович встретил меня тепло. Мы с ним были в добрых отношениях. Однако, когда я рассказал ему о цели своего визита и поведал, что мы написали такое письмо, дал ему текст и сказал, что с ним хочет встретиться корреспондент, настроение у него явно испортилось. «Зря вы всё это затеяли, – сказал он мне, – ничего хорошего из всего этого не выйдет, а институту будет только хуже!»

У нас была своя точка зрения – хуже быть не может… Как в классическом советском анекдоте: пессимист считает, что хуже быть не может, а оптимист утверждает – может, может! В данном случае оптимистом был Кайдо Паулович, и, как показали ближайшие события, он оказался прав.

Время шло, наше письмо американцы не печатали. 12 ноября 1995 года в «Санкт-Петербургских ведомостях» появилась большая статья известной журналистки Ольги Гридасовой «Опухоль» с подзаголовком: «К 2000 году учёные надеются победить онкологический недуг. Но будут ли среди победителей представители России?» В статье – интервью с директором института К. П. Хансоном.

Вот некоторые выдержки из этого интервью:

«В этом году научная часть НИИ, – рассказывает Кайдо Паулович, – финансируется в несколько раз хуже, чем в прошлом… Финансы идут лишь только по статьям „зарплата” и „начисления” на неё, и хватает тех денег лишь на выплату половинных размеров наших и без того мизерных окладов.

– Я всё чаще и сам прихожу к ужасному выводу: никому наша наука не нужна, а значит, никого не заботит и культура страны, которая без науки – ничто. А без ученых постепенно и клиники превратятся в рядовые больницы, если не погибнут вообще.

– Я объясняю равнодушие политиков к судьбе науки, – говорит профессор Хансон, – в основном их ограниченностью. К тому же, так сильно желание удержаться у власти сегодня, наука же – всегда дело будущего.

Хансон при каждом удобном случае пытается убедить городские власти в одной, в общем-то немудреной, истине: медицинские научные центры Петербурга – столь же ценные для него „объекты”, как Эрмитаж или Русский музей. Ни без тех, ни без других не быть ему великим городом… Опухоль равнодушия к науке рождает невежество».

В конце ноября в Москве в Онкоцентре должны были состояться заседания Экспертного совета по злокачественным новообразованиям при Президиуме РАМН, на которых подводились итоги экспертной оценки проектов по онкологии, финансировавшиеся дополнительно Миннауки и, несмотря на более чем скромные размеры грантов, все же как-то выручавшие онкологов. Членами Экспертного совета из нашего Института на тот момент были К. М. Пожарисский, Л. М. Берштейн и я. Но буквально в пятницу, за два дня до нашего отъезда в Москву, по Институту разнеслась весть – едет какая-то грозная минздравовская комиссия с комплексной проверкой всей деятельности Института. В понедельник нагрянула комиссия во главе с заместителем министра здравоохранения РФ В. Н. Шабалиным. Всех заведующих предупредили, чтобы были на месте, можем понадобиться. Во второй половине дня секретарь директора вызвала к нему всех «подписантов». Все пришли, кроме А. Я. Лихачёва, который был то ли в отпуске, то ли в командировке. Собрались в приёмной, ждём. Наконец, пригласили в кабинет директора, где, кроме Кайдо Пауловича, находились В. Н. Шабалин и несколько членов комиссии, в том числе В. И. Борисов – зам. директора по науке Московского онкологического института им. Герцена.

Шабалин сразу задал тон беседе, вернее, допросу, с комсомольско-партийной прямотой заявив, что члены комиссии возмущены тем, что мы обратились с протянутой рукой к американцам.

– Родина дала вам всё бесплатно: образование, позволила защитить диссертации и стать руководителями лабораторий знаменитого и старейшего в стране Института онкологии! – услужливо подпевал председателю комиссии коллега-онколог из Москвы.

– Вы читали статью корреспондента Алёхина в «Российской газете»? – спросил Шабалин. – Вот она, – и протянул нам несколько машинописных листков. К ним был приколот и лист с переводом нашего письма на русский язык.

По правилам официальной правительственной газеты, статью перед публикацией в полном соответствии с баснями дедушки Крылова направляли на визирование в министерство, по чьему ведомству проходила критическая статья, в нашем случае – в Минздрав. Конечно же, Минздрав не мог потерпеть такой вольности от сотрудников подчиненного учреждения, тем более что мы обнародовали в своем письме бюджет Института по науке.

Статьи Алёхина мы раньше не видели и быстро просмотрели ее.

– Вот в статье написано, что в лабораторном корпусе – пустые коридоры и никто не работает, – сказал В. Н. Шабалин, – если это правда, может, нам нужно закрыть такие лаборатории, которые ничего не делают?

Смысл этой фразы был совершенно очевиден. Прикрыть лаборатории «подписантов» – и проблемы нет. Мы стали говорить, что корреспондент несколько аггравировал ситуацию – мы все же работаем, несмотря на отсутствие финансирования, и в этом-то он совершенно прав.

– Вот и напишите, что корреспондент написал неправду, что вы работаете, – гнул свою линию Шабалин. Последующие часа два шло все возрастающее давление на нас. Комиссия настаивала на том, чтобы мы отозвали письмо из американского журнала (оно же ещё не опубликовано), написали заявление в газету, что корреспондент не прав, что мы осознали всю предательскую сущность своего поступка (с протянутой рукой – и к кому – к стратегическому противнику!). Особенно активны были Шабалин и Борисов, что-то им поддакивала какая-то женщина из членов комиссии, по-моему, главбух какого-то НИИ. Остальные все время молчали. Подавленно молчал Кайдо Паулович, всем своим видом показывая, что был прав, предупреждая нас о том, что ничего хорошего из нашего письма не выйдет. Мы, как могли, отбивались. Была полная иллюзия, что мы вернулись к приснопамятным временам и нас допрашивают как изменников Родины… Вечером, как уже упоминалось выше, трое из нас должны были уезжать в Москву на заседание Экспертного совета. Комиссия это знала и сознательно затягивала время.

– Мы тут посовещаемся, – сказал, наконец, Шабалин, – а вы пойдите в другую комнату и изложите письменно, какие позиции в статье Алёхина не соответствуют действительности.

Посовещавшись, мы решили, что нужно дождаться возращения Лихачёва, который единственный из нас контактировал с корреспондентом, затем встретиться с Алёхиным, чтобы совместными усилиями доработать статью перед тем, как ее публиковать.

– Ну, написали заявление? – зашёл к нам Шабалин.

Мы высказали ему свою точку зрения.

– Вот и напишите это!

Вот это письмо (копию мы предусмотрительно сняли сами):

В «Российскую газету»

Мы, группа ученых НИИ онкологии им проф. Н. Н. Петрова, ознакомились с проектом статьи «Пока рак не свистнет», подготовленной к публикации в Вашей газете. Считаем, что, наряду с объективно изложенными фактами, в ней имеются материалы, которые не соответствуют действительности и наносят моральный ущерб институту. Поэтому просим воздержаться от ее опубликования до согласования с доктором А. Я. Лихачёвым, на которого ссылается Ваш корреспондент.

Докт. мед. наук В. Н. Анисимов,

проф. В. Я. Александров,

проф. К. М. Пожарисский, проф. В. Б. Окулов,

докт. мед. наук Л. М. Берштейн

28 ноября 1995 г.

Мы наивно полагали, что этого письма достаточно, чтобы задержать публикацию статьи до возвращения Лихачёва, через которого можно было связаться с Алёхиным и доработать статью. Мы не знали, что именно в этот день статья с ответом Минздрава была опубликована. Члены комиссии же это знали и «выбивали» из нас «опровержение», чтобы дискредитировать корреспондента и нас заодно. Добавлю, что много позднее В. Н. Шабалин где-то «на разборе полётов» заявил, что у него есть письмо от «тех самых писателей», которые от всего, мол, отказались…

Но это уже будет позднее. Мы же отдали комиссии письмо и уехали. Повторю, что в тот день мы еще не знали, что именно 28 ноября в «Российской газете» была опубликована статья С. Алёхина «Беда в доме беды» (в рукописи, с которой нас знакомил Шабалин, она называлась «Когда рак свистнет»). Привожу ее полностью, поскольку статья дает полное представление о некрасивой игре, которую вело с нами Министерство здравоохранения, которое фактически признало катастрофической ситуацию с финансированием научных исследований (см. ниже ответ, присланный Министерством в редакцию газеты).

«Российская газета», 28 ноября 1995 г.

Беда в доме беды

Почему онкологи Питера ищут помощь за океаном

В вагоне электрички, встретив старого знакомого, на вопрос, куда держу путь, я ответил коротко: на Песочную. И тут же тень тревоги промелькнула на его лице. Для петербуржцев название этой пригородной станции уже давно ассоциируется со старейшим в мире онкологическим институтом имени Н. Н. Петрова. Узнав же причину моей поездки, собеседник успокоился: «Дай Бог ездить нам туда только по делам…»

Но дела тоже бывают разные. Во всемирно известный институт отправился я отнюдь не для того, чтобы рассказать об уникальной операции или крупном научном открытии. Предстояло встретиться с доведенными до отчаяния учеными, чьи статьи печатают крупнейшие научные журналы, чьи лекции с вниманием слушают в университетах Америки и Европы. Здесь же, в России, они, по сути, остались никому не нужными. Заработная плата профессоров, докторов наук ныне значительно меньше, чем заработок медсестры, работающей в крупной клинике на полторы ставки. Но об этом чуть позже.

Коридоры корпуса, где расположена научная часть института, несмотря на разгар рабочего дня, встретили пугающей гулкой пустотой. Всюду закрытые двери лабораторий, не слышно разговоров, не видно людей. Пригласивший меня заведующий одной из лабораторий доктор медицинских наук профессор Алексей Яковлевич Лихачёв протянул три странички текста и тяжело вздохнул: «Вот прочтите. В российские инстанции, пожалуй, уже обращаться просто бессмысленно». Итак, шесть докторов медицинских наук, руководители ведущих лабораторий института, профессора решили обратиться к главному редактору «Журнала Национального института рака США», доктору Б. Креймеру. Одновременно копии своего письма они отправили руководителям Национального института рака США и Американской ассоциации исследователей рака.

А теперь позвольте процитировать несколько выдержек из этого, пронизанного отчаянием, послания (приводится текст письма).

«Если бы наш мэр, – вздыхает профессор Лихачёв, – заботился о нас так же, как его московский коллега, тогда и не стали бы мы писать письмо за океан. Но разве непонятно, что научные медицинские центры Петербурга нужно также спасать, как исторические и культурные».

Самостоятельно Петербургу онкологический институт, конечно, не потянуть. Деньги-то идут из федерального бюджета. Но это лишь крохи. В нынешнем году научная часть получила при стремительно растущей инфляции на 62 миллиона рублей меньше, чем в 1994 году. Хватает лишь на половину зарплаты, ученым предлагают переходить на полставки, о полнокровных научных исследованиях здесь уже не мечтают. Известнейшим ученым-онкологам даже некому теперь передавать свой опыт – у них уже просто нет учеников. Похоже, что опаснейший недуг, который пытаются здесь лечить, поразил сегодня саму онкологическую науку в Санкт-Петербурге. И если диагноз в общем-то ясен, то вопрос о том, кто ее будет лечить, «да и намерен ли вообще», остается открытым.

Когда этот материал был готов к печати, из Америки в Санкт-Петербург пришло известие о том, что в одном из ближайших номеров американского онкологического журнала будет опубликовано письмо русских ученых. Американцев оно повергло в шок. Неужели и вправду мы дожили до того, что русскую онкологическую науку будут спасать из-за океана?

С. Алёхин, соб. кор., Петербург.

Этот материал наш петербургский корреспондент С. Алёхин прислал в редакцию более месяца назад. Почему же мы публикуем его статью только сегодня?

Мы решили прежде всего ознакомить министра с содержанием статьи. Э. Нечаев с возмущением узнал о решении петербургских онкологов обратиться к американским ученым. Он решил сам прокомментировать эту статью. Но в течение очень длительного времени от него не пришло никакого ответа. А затем пришел ответ от заместителя министра. Почувствуйте разницу между тем, что мы ждали, и тем, что получили. Цитируем дословно:

«Уважаемый Анатолий Петрович! (редактор газеты)

Мы внимательно ознакомились с материалами статьи, предложенной для опубликования в „Российской газете” и касающейся трудной экономической ситуации, сложившейся в НИИ онкологии им. Н. Н. Петрова (г. Санкт-Петербург).

К сожалению, бюджетные средства выделяются в недостаточном количестве не только НИИ онкологии, но и всем другим научно-исследовательским учреждениям отрасли. Минздравмедпром России распределяет финансовые средства всем подведомственным НИИ на конкурсной основе, по договорам на создание научно-технической продукции медицинского назначения. Помимо этого, многие институты находят внебюджетные источники финансирования, поскольку бюджетные ассигнования Минфином РФ выделяются только по статье „заработная плата”.

Администрация и сотрудники института не обращались ранее ни в правительство РФ, ни в Минздравмедпром России. Одновременно сообщаем, что материалы предполагаемой статьи будут рассмотрены в конце ноября текущего года в ходе плановой комиссионной проверки научно-исследовательской и финансовой деятельности института. О результатах работы комиссии и принятых мерах по оказанию необходимой помощи коллективу НИИ онкологии им. Н. Н. Петрова мы сообщим Вам дополнительно.

Зам. министра В. Н. Шабалин».

Каждый день звонил в министерство и оправдывался перед главным редактором

Станислав Оганян,

редактор отдела социальных проблем

Утром мы были в Москве. Перед началом заседания в Онкоцентре мы рассказали о ситуации коллегам. «Ну, мы подобное уже проходили. Мы с вами!» – сказал Юрий Маркович Васильев. Его активно поддержали Г. И. Абелев, В. С. Турусов и другие члены совета, что, конечно же, придало нам бодрости.

Вечером мы втроём (К. М. Пожарисский, Л. М. Берштейн и я) сидели в моем номере в гостинице Онкоцентра, пили чай и обсуждали события последних двух дней. Примерно в девять часов вечера зазвонил телефон. Это был Валерий Окулов: «Ну, как дела? Когда возвращаетесь? Послезавтра – заседание учёного совета Института, на котором будет зачитано заключение комиссии. Ситуация критическая, и перспективы у нас самые печальные, – закончил он нерадостным тоном, – обязательно приезжайте все на Совет – будем отбиваться вместе…»

Понятно, что наше настроение от этого звонка не улучшилось. Ну, что могут сделать с нами? Ну, закроют лаборатории Александрова, Лихачёва и мою. Лаборатории патологической анатомии, эндокринологии и иммунологии не закроют – они работают на клинику, а от экспериментаторов какая польза, одни расходы… Могут уволить подписантов – это не смертельно – каждый из нас был профессионалом в своем деле, и мы знали, что не пропадём. Пили чай, вполглаза смотрели программу новостей по ТВ. Как обычно, по средам, в вечернем выпуске сообщалось об очередной встрече президента России Б. Н. Ельцина и премьер-министра В. С. Черномырдина. Мы оживились – Виктор Степанович часто радовал соотечественников своими самобытными высказываниями. Но то, что мы услышали из его уст в самом конце репортажа, поразило нас своей неожиданностью: министр здравоохранения Нечаев освобожден от своей должности «в связи с переходом на другую работу»! Вот это да! Понятно, что чаем мы не ограничились.

Утром следующего дня, когда мы пришли в зал, где заседала экспертная комиссия по фундаментальной онкологии, нас встретили ликующими голосами: «Ну, орлы, самого Нечаева сняли!» Разделяя общую радость от того, что уволили, наконец-то, человека мало компетентного и известного своим, мягко говоря, некорректным манипулированием государственными средствами, отпускаемыми на здравоохранение, мы все же недоумевали: «А мы-то при чём?» Юрий Маркович Васильев размахивал газетой: «Вы газеты-то сегодняшние читали? Нет? Так почитайте», – и положил перед нами свежий номер «Известий» от 30 ноября.

Итак, «Известия», 30 ноября 1995 г., Светлана Туторская:

Об освобожденном – по делу – Нечаеве. Президент освободил от должности министра здравоохранения и медицинской промышленности Эдуарда Нечаева «в связи с переходом на другую работу».

«В самом начале 1993 года наша газета представляла читателям Эдуарда Нечаева как нового министра здравоохранения. Тогда „в надежде славы и добра” люди, знавшие Нечаева по совместной работе, говорили о том, что, может быть, приход военного медика к руководству Минздравом (а удачные прецеденты были – вспомнить только министра Ефима Смирнова) поспособствует большей исполнительской дисциплине, большему порядку в организации здравоохранения.

Увы, благим надеждам, связанным с наведением порядка, не суждено было сбыться. Будем справедливы, при том позорно нищенском финансировании медицины, что мы имеем (по одним данным – 1,7 процента ВВП, по другим – 3 процента), задача добиваться хорошей медицинской помощи просто нереальна. Закончившийся пару дней назад Пироговский съезд врачей еще раз заявил об этом в обращении к президенту Борису Ельцину и правительству.

Но сейчас важно другое, каковы были личные усилия того, кто стоял у руля здравоохранения? Они были противоречивы, хаотичны и весьма часто не согласовывались с законом. О чем и приходилось время от времени сообщать читателям. Попытки закрывать ведущие, известные далеко за пределами страны, научно-лечебные центры под предлогом перепрофилирования и реорганизации, неумные, мягко говоря, закупки некачественной субстанции анальгина в Болгарии при возможности сделать свою хорошую субстанцию на заводе в Усолье-Сибирском и просроченного препарата против дифтерии, который невозможно было применять. Настоящая война, иначе это не назовешь, с больными диабетом, которым в приказном порядке навязывали не прошедший клинических испытаний свиной инсулин, что уже вызвало немало тяжелых осложнений. Неразбериха в расходовании финансов подчиненными, в которой министр не проявил принципиальности. Вернее, он проявил ее постфактум, когда предметом уголовного расследования стала деятельность начальника планово-финансового отдела Минздравмедпрома Александра Ширшова, а сам он взят под арест вслед за начальником хозяйственного управления Сергеем Петренко – беспрецедентные для этого ведомства события.

И вот, когда уже для министра, видимо, начали „гаснуть свечи”, он захотел активно участвовать в Пироговском съезде врачей. Около тысячи врачей приехали изо всех градов и весей, несмотря на предшествовавшие угрозы Минздрава „разобраться” с каждым, кто приедет. Многие видели министра впервые и, видимо, надеялись на интересный диалог, несмотря ни на что. Но они не услышали ответа на наболевшие вопросы, им нечему было поучиться. Не считать же конструктивным диалогом обвинения залу, что в нем „подставные” делегаты (на съезд делегатов избирали на местах), что оппонент министра действует по подсказке ЦРУ. Другим оппонентам тоже „отвесили всем по увесистым серьгам”. И наконец, о чем говорит вся Москва, как мог министр, как мог врач оскорбить человека, больного, доктора наук, председателя Диабетической ассоциации?

Оскорбить так, что, не привыкший объясняться на матерном наречии, затрудняюсь воспроизвести текст. Так получилось, что на съезде врачей, который стал последней возможностью общения министра с коллегами, он не поднялся до истинно коллегиального разговора о бедах нашего здравоохранения, о том, как их преодолеть в трудное для общества время. Он погасил в рядовых врачах какие бы то ни было проблески надежды на такое общение, ради которого многие проделали долгий путь. А жаль.

О том, на какую работу переходит министр, в Минздравмедпроме ничего не знают. В РАМН ссылаются на слухи, что это будет дипломатическая работа. Помощник министра Михаил Казаков заявил, что новая работа Нечаева не будет связана с медициной.

Наиболее реальные кандидатуры на пост министра – его заместитель Александр Царегородцев, бывший министр здравоохранения Игорь Денисов, ректор Московской медицинской академии Михаил Пальцев, руководитель Международного фонда охраны здоровья матери и ребенка Александр Баранов. Все это люди известные, на чьем счету нет непорядочных дел. Но нужен неординарный деятель, настоящий организатор, умеющий объединить людей и желающий отдавать свои силы благу народа».

Итак, не способного к нормальной работе человека не просто снимают с работы, а в полном соответствии с традициями номенклатуры переводят на другую работу, скорее всего, не менее хлебную… Фраза из заметки С. Туторской «попытки закрывать ведущие, известные далеко за пределами страны, научно-лечебные центры под предлогом перепрофилирования и реорганизации…» ясно указывала на то, что «наше дело» и статья «Беда в доме беды», опубликованная в правительственной газете накануне объявления об отставке, оказались последней каплей, переполнившей безразмерное терпение и снисходительность Ельцина и Черномырдина к «художествам» бравого генерала от медицины, успешно, с солдатской прямотой разваливавшего отечественное здравоохранение.

Мы возвращались в Питер совершенно с другим настроением, чувствовали себя победителями… В пятницу, 1 декабря, зал учёного совета был переполнен и возбужденно гудел. Пришли даже многие из тех, кто никогда не присутствовал на его заседаниях. За столом президиума – К. П. Хансон, В. Н. Шабалин и кто-то еще из членов комиссии. Наконец, заседание началось. Председатель грозной комиссии зачитал подготовленную справку о результатах проверки деятельности НИИ онкологии им. проф. Н. Н. Петрова 27–30 ноября 1995 года. Нет нужды приводить полностью этот шедевр аналитической мысли, изложенный на четырнадцати страницах машинописи.

Вот лишь несколько выдержек из этого документа.

«Комиссией было установлено:

– что НИИ организован в 1926 г… занимает помещения… земельный участок… основной целью является… имеет клинику… в штате Института… По разделу „Наука”… из них…

Финансирование осуществляется… – Научная тематика Института охватывает…» И далее в таком же духе: «Институт является базой… единственным учреждением в России, где… Обращает на себя внимание высокий технологический уровень… Несомненный научный и практический интерес представляют наработки по созданию… на международном уровне…»

В общем, красота, да и только. Но вот докладчик переходит к финансовому состоянию Института. Здесь фанфар было меньше:

«В 1994 г. потребность НИИ в финансировании НИР удовлетворена на 60 %, а в 1995 г. – на 39 %» (в нашем письме как раз об этом и говорилось!). Не будем утомлять читателя пересказом деталей бухгалтерской проверки, выявившей «крупные недостатки», например переплату четверти ставки санитарке одного из хирургических отделений. Ни слова об обращении «отщепенцев» и «непатриотов» «с протянутой рукой» к американцам за жалкой подачкой!

И вот, наконец, зачитываются выводы комиссии:

«Научно-исследовательский институт онкологии им. проф. Н. Н. Петрова является ведущим научно-исследовательским учреждением в Российской Федерации, где широко… Институт является одним из немногочисленных… в котором осуществляется… разработаны оригинальные методики… В целом комиссия дает положительную оценку деятельности Института».

Затем началось перечисление выявленных «крупных недостатков», среди которых отмечено, что «помещения института устарели, не соответствуют… нуждаются в безотлагательном капитальном ремонте и современном техническом оснащении» (но ведь ни копейки на это министерство не выделяли ни тогда, ни еще десять лет после этого!). Указывалось на схожесть задач хоздоговорных тем и выполняемых по основному плану (как будто бы Минздрав выделял средства на выполнение этих самых тем основного плана! А отчеты-то требовал!). Нас пожурили за отсутствие современной диагностической аппаратуры, компьютерного рентгеновского и магнитно-резонансного томографов (снова лицемерие – Институт «выбивал» из Министерства средства на их приобретение многие годы, причем первый компьютерный томограф будет куплен лишь через десять лет после описываемых событий!).

«Институт не проводит сертификацию наработанных компьютерных программных продуктов и не обеспечивает их широкую реализацию в практике» (как будто Министерство не знает, что за сертификацию нужно платить чиновникам большие деньги, которые эти же чиновники Институту не выделили). «Запланированные методические рекомендации до настоящего времени находятся в машинописном варианте без утверждения Министерством» (как будто это Министерство выделяло деньги на издание этих рекомендаций – печатайте на свои!).

Были указаны и прочие столь же «серьезные» упущения. И снова – ни гугу о главном, ради чего приехала комиссия, ни слова о нашем письме или публикации в газете!

Зал возбужденно гудел, главным образом силами сотрудников экспериментального корпуса, наиболее угнетённых ситуацией тех лет… Коллеги поздравляли нас как героев. Мы чувствовали себя окрыленными победой, хотя и неполной пока – само-то письмо ещё не было напечатано. Оно появилось буквально через несколько дней, 6 декабря 1995 года[99].

Весной 1996 года я снова полетел в США. Предстояло прочесть лекции в Национальном институте охраны окружающей среды (Рисерч Триангл Парк, Северная Каролина), а затем ещё в нескольких институтах США. На следующий день после приезда вечером в моём гостиничном номере раздался звонок.

– Привет, Владимир! Это говорит Федерико Велш. Как поживаешь, как устроился?

– Все о’кей, – ответил я, несказанно удивленный звонку: я ведь не сообщал в Национальный институт рака о своем визите, тем более что конференцию организовывал не NCI.

– Не мог бы ты заехать ко мне на денек в Бетесду? Есть что обсудить. Вопрос с билетами и отелем я решу.

– О’кей, – все, что мог ответить я, продолжая оставаться в недоумении о причине столь неожиданного приглашения.

На следующий день из администрации гостиницы сообщили, что мне пришли билеты на самолет. И вот я уже в отеле, который заказал мне Велш. Не успел я расположиться, зазвонил телефон.

– Привет, Владимир! Как добрался? Это Федерико. Когда сможешь прийти? Здесь десять минут пешком. – Я сказал, что максимум через полчаса буду у него.

– Позвони мне из вестибюля нашего корпуса, когда подойдешь, – я скажу, где мы встретимся.

Через тридцать минут я звоню по телефону, который мне указал Велш.

– Подожди меня в кресле рядом с телефоном, я сейчас спущусь.

Через минут пять появился улыбающийся Велш, присел на соседнее кресло и стал заинтересованно расспрашивать о моей поездке, где я был, с кем общался, что нового в Санкт-Петербурге. Мимо ходили многочисленные визитеры и пациенты – вестибюль был в здании, в котором, наряду с административными службами NCI, была поликлиника. Беседу можно было бы назвать совсем задушевной, но я никак не мог понять, почему меня пригласил Велш – руководитель международного отдела самого большого в системе Национальных институтов здоровья США Института рака. Наконец, Фредерико с самым невинным видом спросил:

– Владимир, ты получил ответ на ваше письмо в JNCI («Журнал Национального института рака США») и от меня письмо и формы заявок на гранты?

– Твое письмо и формы получил, большое спасибо.

– Скажи, вам очень было нужно, чтобы письмо напечатали? Это действительно поможет вашему Институту?

Все стало понятным. Наше письмо получило политическую окраску, и руководство NCI, видимо, было в затруднении: публикация письма, которое, совершенно очевидно, авторы не согласовывали с руководством Института и Минздрава, могло вызвать неоднозначную реакцию российской стороны на самом высоком уровне. В России вовсю шли перемены, и косвенная критика правительства Ельцина, содержавшаяся в нашем письме, пускай и в столь скромной форме, при публикации письма в официальном журнале государственного института США косвенно могла означать поддержку этой критики.

– Дорогой Федерико, ситуация только ухудшается. Публикация письма, может, и не изменила бы радикально ситуацию, но оказала бы нам моральную и, мы надеемся, реальную поддержку.

– О’кей.

Он крепко пожал мне руку, и мы расстались. Наутро я уехал в Балтимор, где меня ждали Дональд Инграм и Джордж Рот в Геронтологическом центре Национального института старения США. По дороге я перебирал в памяти события предыдущего дня и встречу с Велшем. Почти все встало на свои места. Только одно оставалось мне непонятным и непонятно до сих пор – почему могущественный руководитель Международного отдела NCI выбрал местом встречи шумный и переполненный посетителями вестибюль административного здания, а не удобный и тихий кабинет в своем офисе в этом же здании. Насмотревшись еще в советское время шпионских фильмов, я расценил эту странность как стремление Велша иметь разговор тет-а-тет, поскольку избежать «прослушки» в его офисе, как я глубокомысленно полагал, было невозможно, а могущественное ЦРУ очень хотело знать не только о планах «подписантов», но и о реакции на них даже таких важных людей, как Федерико Велш… Когда я по возвращении рассказал это всё коллегам-подписантам, они согласились с моим предположением. Сейчас же, по прошествии времени, я думаю, что эти мысли свидетельствовали, скорее, о моей и нашей общей «мании величия». Вполне может быть, у Велша было какое-то совещание или какой-то визитёр, и он спустился для быстроты дела на пять минут для того, чтобы задать два коротких вопроса. Все-таки хорошие фильмы делали в те годы. До сих пор цитаты из «Семнадцати мгновений…» и «Мертвого сезона» нет-нет да и проскочат в наших разговорах… Хотя, если учесть, что Вэлш – функционер очень высокого государственного уровня (до назначения в НИР он был советником президента Мексики), любое предположение имеет право на жизнь.

Основной целью этой поездки в США было установление персональных контактов с американскими учеными и обсуждение возможности выполнения совместных проектов. Мои коллеги-«подписанты» снабдили меня своими предложениями. График был достаточно плотный: три лекции в Национальном институте охраны окружающей среды, Рисерч Триангл Парк, Северная Каролина (26 апреля, 1 и 2 мая), переговоры с директором института К. Барретом, одним из руководителей Национальной токсикологической программы США Гэри Борманом; затем встреча с Ф. Вэлшем в Бетесде, поездом в Филадельфию на семинар в Университете Пенсильвании, где тогда работал С. Ревской; 9 мая лекция в Геронтологическом центре Национального института старения в Балтиморе, обсуждение с Дж. Ротом и Д. Инграмом планов совместных исследований; 14 мая – лекция в Национальной лаборатории рака им. МакЭрдла в Мэдисоне (штат Висконсин), встречи с директором лаборатории проф. Генри Питотом, Биллом Эршлером, Ричардом Вейндруком, посещение их лабораторий, посещение лаборатории приматологии, обсуждение возможного сотрудничества; затем перелет на Западное побережье в городок Паско (штат Вашингтон), посещение Тихоокеанской северо-западной национальной лаборатории и 17 мая лекция; перелет в Бостон – 20 мая лекция в Гарвардской медицинской школе, переговоры с Яном Вийком о совместных опытах с 5-бромодезоксиуридином; затем Нью-Йорк – 22 мая лекция в госпитале Маунт-Синай, переговоры с руководителем международных программ Американской ассоциации исследователей рака (забыл фамилию) и, наконец, лекция в Американском фонде здоровья в Валгалле (штат Нью-Йорк), переговоры с научным директором Фонда Гэри Уильямсом. Должен сказать, что везде, где я был, американские ученые были знакомы с нашим письмом в «Journal National Cancer Institute», живо интересовались положением в российской науке. Во время этой поездки возник ряд контактов, которые получили свое вполне конкретное продолжение.

В пустыне Паско

Подробнее расскажу о посещении в 1996 году городка Ричланд в штате Вашингтон, куда меня пригласили Ричард Стивенс и Ларри Андерсон, руководившие проектом по изучению влияния низкочастотных электромагнитных полей (ЭМП) на развитие опухолей. Баттеле-Пасифик-лаборатория была расположена в пустыне Паско, где также находился один из крупнейших ядерных центров США. Когда мы с Риком Стивенсом приехали в лабораторию, первым делом меня сфотографировали анфас и в профиль, повесив бирку на грудь с двумя этими фотографиями и именем, проинструктировали, чтобы я ходил только по определенным дорожкам, имевшим специальную разметку, и с сопровождающим. Рик сказал, что я, наверное, первый русский, который посетил этот центр. Ричард и Ларри показали мне прекрасно оборудованные стенды, на которых проводилось воздействие ЭМП с частотой 60 Гц на крыс, с тщательной дозиметрией всех параметров излучений, включая напряженность магнитного поля. Семинар прошел очень интересно, мне задали множество вопросов по методикам экспозиции, дозиметрии, почему и как мы ставили опыты, чем был обусловлен выбор моделей. Р. Стивенс очень интересовался работами советских ученых по проблеме ЭМП и постоянного освещения. Он писал книгу на эту тему и попросил меня прислать ему подробные рефераты работ И. О. Смирновой, И. К. Хаецкого, А. Кураласова. Поскольку они были большей частью опубликованы не в журналах, а в сборниках, то были практически недоступны зарубежным исследователям. Рефераты были мной подготовлены и отосланы. Ричард поблагодарил меня, но ни в вышедшей через год книге[100], ни в одной его статье ссылок на эти работы, как и на наши с Бениашвили работы, я не обнаружил.

В 1998 году Национальное агентство и Институт по охране окружающей среды США организовали в городе Фениксе (штат Аризона) грандиозное совещание по влиянию ЭМП на развитие опухолей. Были приглашены все, кто что-либо сделал в этой области и имел серьезные публикации. Получил приглашение и я. В совещании принимали участие многие мои старые знакомые – Р. Рейтер, Р. Стивенс, Л. Андерсон, Д. Вард, В. Лошер, Д. Бласк, Б. Уильсон и другие. Удивительное дело – в работах американских ученых воздействие ЭМП не оказывало влияния на развитие индуцированного химическими канцерогенами рака молочной железы, тогда как европейские специалисты, как правило, наблюдали усиление канцерогенеза. Одним из необъяснимых феноменов была низкая воспроизводимость результатов, полученных на одной модели канцерогенеза, одинаковой линии крыс и даже на одной установке при одинаковых условиях экспозиции. Неоднократно повторявший свои опыты доктор Лошер из Ганновера впал в глубокую депрессию из-за этого феномена, который Р. Рейтер остроумно назвал «феноменом Чеширского Кота». «Иногда мы, подобно Алисе в Стране Чудес, отчетливо наблюдаем определенные эффекты ЭМП, в то время как в других аналогичных экспериментах они менее очевидны или вообще исчезают», – писал он в одной из своих статей. Видимо, в Новом Свете Чеширскому Коту не очень нравилось, потому что он предпочитал появляться чаще в Старом… Складывалось впечатление, что перед американскими специалистами поставлена задача не допустить признания канцерогенной опасности для человека низкочастотных ЭМП.

Примерно в 1996–1998 годах в нашу лабораторию пришла Елена Зарипова, практический гинеколог, проходившая клиническую ординатуру в Институте на онкогинекологическом отделении. Она хотела заниматься наукой и защитить диссертацию. В лаборатории в то время исследовали эффекты нового индуктора интерферона, названного «Циклофероном». Я предложил Лене посмотреть – будет ли «Циклоферон» тормозить канцерогенез шейки матки у мышей, поскольку было известно, что инфицированность вирусом папилломы является важнейшим фактором риска рака шейки матки у женщин. (В 2008 году директор Немецкого научного центра исследования рака профессор Гарольд цур Хаузен получил Нобелевскую премию за открытие этого факта.) Лена энергично взялась за работу, быстро подружилась с нашими сотрудниками и сотрудницами. Как-то за общим чаепитием Лена сказала, что она недавно переехала из Ростова в Петрозаводск (перевели мужа-военного) и что её крайне удивило на Севере, так это очень высокая частота ановуляции, нарушений цикла и мастопатий у женщин. В Ростове такого она никогда не видела.

– Всё понятно, – объяснял я Лене. – Белые ночи плюс зимой везде горит свет – подавляется продукция мелатонина, как следствие – ановуляция.

– А где это написано? – спросила Лена. Я стал смотреть литературу и, к своему удивлению, обнаружил, что вопрос этот практически не исследован. Вскоре ко мне пришла за какой-то консультацией доцент кафедры акушерства и гинекологии I ЛМИ. Я задал ей вопрос: «Что известно о влиянии белых ночей на овуляцию?» – и рассказал о своей идее исследовать глубже эту проблему. Коллеге вопрос показался интересным, но такими сведениями она не располагала.

– Нет ли у вас студента, который хотел бы заняться этой темой? – спросил я её.

– Студента нет, но есть на нашей базе хороший молодой человек, только что поступивший в аспирантуру и еще не определившийся с темой.

Так в лаборатории появился аспирант кафедры акушерства Дмитрий Батурин. Я предложил ему заняться этой темой. Мы встретились с его научным руководителем – академиком РАМН Эдуардом Карповичем Айламазяном, который заведовал кафедрой акушерства и гинекологии и был также директором Института акушерства и гинекологии им. Д. О. Отта РАМН. Эдуарду Карповичу это направление показалось интересным, и он даже предложил, чтобы Дима большую часть времени своей аспирантуры уделял мышкам, приезжая в Песочную, а я был соруководителем его диссертационной работы.

Работу начали с того, что поместили мышей в условия постоянного освещения и стали смотреть, что у них будет с эстральным циклом. Как и ожидалось, у мышей в этих условиях быстрее выключалась репродуктивная функция, быстрее и с большей частотой развивались различные опухоли, и они жили меньше, чем мыши, которые находились в условиях обычного режима освещения: 12 часов свет и 12 часов темнота. Тот же эффект мы наблюдали у мышей с пересаженным им геном HER– 2/ neu. При этом у этих мышей ускорялось развитие опухолей молочных желез. Применение мелатонина или эпиталона существенно тормозило развитие новообразований. Ткани опухоли были заморожены, и я отвёз их в Итальянский национальный институт по изучению старения в город Анкону, где Мауро Провинциали с сотрудниками оценили в них экспрессию онкогена. Совместная с итальянскими коллегами статья вышла в «Neuroendocrinology Letters» в 2000 году[101], причем редакция журнала предварила эту публикацию специальным пресс-релизом, разослав его в крупнейшие информационные агентства мира. Редакция «International Journal of Cancer», куда была направлена другая статья[102] из этой серии работ, поместила анонс на обложку и напечатала «горячий» (hot-spot) комментарий о нашей работе. Пока шли эксперименты на мышах, Дмитрий проанализировал сведения о частоте рака в разных странах в зависимости от широты их расположения. Неоценимым источником таких данных являются публикации МАИР «Рак на пяти континентах», которые регулярно получала библиотека нашего Института. Нужно было только взять школьный атлас и расположить страны по широтному принципу. Результат оказался интересным: частота рака молочной железы, эндометрия и толстой кишки отчетливо увеличивалась в странах, тяготеющих к полюсам, и была минимальной в экваториальных странах. В отношении рака шейки матки и желудка такой закономерности не прослеживалось[103]. Мы понимали, что множество других факторов – уровень доходов, особенности диеты, индустриализация и так далее – могли влиять на это распределение. Ведь хорошо известно, что расположенные ближе к полюсам страны в обоих полушариях экономически более развиты, чем, скажем, страны экваториальной Африки или Латинской Америки. Но данные экспериментов, выполненных Д. Батуриным и ранее нами совместно с Д. Ш. Бениашвили, убеждали нас в том, что «в этом что-то есть». Дмитрий в 2004 году успешно защитил кандидатскую диссертацию, которая в значительной мере продвинула нас в понимании роли светового режима в развитии опухолей.

Глава 7. Стареть не будем!

Загадка вечности и века —

Кто отмеряет наши дни,

Что заставляет человека

Расти, стареть, затем уйти?

Кто месяцы считает, годы?

Ответ поищем у природы.

Даёшь Учредительное собрание!

В 1992 году в Москве по инициативе канд. мед. наук Л. Д. Иткиной, работавшей врачом-гериатром в Центральной поликлинике и числившейся главным внештатным специалистом по геронтологии и гериатрии Минздравмедпрома РФ, была создана московская, ставшая затем межрегиональной, Ассоциация «Геронтология и гериатрия». Она объединяла главным образом практических врачей, работающих в области гериатрии и в госпиталях ветеранов Великой Отечественной войны. Президентом этой ассоциации и была Иткина. И. И. Лихницкая была вице-президентом Ассоциации, и от неё мы знали, что основной формой деятельности этой организации были семинары по повышению квалификации врачей обычной сети в области гериатрии. В наиболее экономически (и научно) развитых странах (США, Великобритании, Италии, Германии, Франции и других), наряду с гериатрами, то есть врачами, пациентами которых являются люди пожилого и старческого возраста, крупные коллективы ученых работают в области биологии старения, разрабатывают средства предупреждения преждевременного старения. Значительное внимание уделяется вопросам демографии и социальным аспектам пожилого населения. Не случайно в состав исполкома Международной ассоциации геронтологов входит три секции: биологии старения, клинической геронтологии (гериатрии) и секция поведенческих и социальных наук о старении. Нам представлялось необходимым следовать именно такому объединению специалистов всех этих направлений.

Я познакомил Э. Пушкову с В. Хавинсоном, мы обсудили план действий, и дело пошло. Наметили дату проведения учредительной конференции – 31 марта 1994 года. Лиля договорилась с пансионатом в Стрельне, что они предоставят номера для приезжих делегатов. Составили списки людей, которые занимались геронтологией и гериатрией – кого мы знали лично по разным конференциям, кого – по публикациям. Разослали приглашения. В. Хавинсон предложил пригласить в качестве патрона конференции академика РАМН Ф. И. Комарова, который был в то время вице-президентом РАМН и активно поддерживал исследования по пептидным биорегуляторам. Лиля Пушкова заручилась поддержкой профессора А. В. Шаброва – ректора Санкт-Петербургской медицинской академии им. И. И. Мечникова. Пригласили Д. Д. Венедиктова, бывшего зам. министра здравоохранения, а в описываемое время – научного руководителя неведомого нам Института проблем гуманизма, здоровья и милосердия и возглавлявшего какой-то фонд. Конечно же, пригласили Л. Д. Иткину. Из Новосибирска приехал директор НИИ терапии СО РАМН академик РАМН Ю. П. Никитин, которого мы «вычислили» по его интересным работам по долгожительству в Сибири. К конференции Р. Ш. Бахтияров подготовил в Публичной библиотеке выставку о З. Г. Френкеле, я – выставку работ российских ученых по геронтологии и гериатрии, которую мы разместили в фойе конференц-зала пансионата, где проходило мероприятие. Конференция прошла великолепно. Приехали около 100 человек из семи городов России. Открывал конференцию Федор Иванович Комаров. Выбрали правление, которое по его предложению избрало президентом меня, вице-президентами – академика РАМН Ю. П. Никитина, В. Х. Хавинсона, ученицу академика Н. М. Эмануэля из Института химической физики РАН докт. биол. наук Л. К. Обухову, учеными секретарями стали Э. С. Пушкова и ученица В. М. Дильмана – Е. В. Цырлина.

Запомнился вопрос, который задал мне тогда приехавший на конференцию Леонид Гаврилов, перебравшийся с женой Натальей из Москвы в США, где они работали (и сейчас работают) в Иллинойском университете в Чикаго. Так вот, Леонид, имея в виду организацию Геронтологического общества, спросил, зачем мне всё это нужно? Я ответил ему, что время пришло, и задал встречный вопрос: если не мы, то кто это сделал бы? Ответа на мой вопрос я не получил.

Организационных проблем было множество. Нужно было подготовить и утвердить Устав общества, зарегистрировать и открыть счет в банке. Памятуя, что Всесоюзное общество геронтологов и гериатров входило в систему научно-медицинских обществ, находившихся под патронатом Министерства здравоохранения СССР, мы написали письмо о создании Геронтологического общества в Минздрав, но ответа не получили. Минздраву, который возглавлял в то время генерал медицинской службы Нечаев, было не до научных обществ. Обращение в РАМН также осталось без ответа. Добрый совет дал Ф. И. Комаров, который посоветовал обратиться в РАН. В. Хавинсон был знаком с Ириной Александровной Максимовой, заместителем академика-секретаря Отделения физиологии РАН академика П. В. Симонова. Её хорошо знала Л. К. Обухова, с которой раньше работала Ирина Александровна. Максимова, переговорив с Павлом Васильевичем, включила в программу заседаний бюро Отделения физиологии вопрос о создании Геронтологического общества при РАН. Мы подготовили необходимые материалы, приехали в назначенный срок в Москву. Накануне решающего дня я был в гостях у В. С. Турусова, которому рассказал о предстоящем событии.

– А ты знаком с Павлом Васильевичем? – неожиданно спросил Турусов. – Мы с Павликом старинные друзья еще по Военно-медицинской академии. Я сейчас ему позвоню!

Сказано – сделано. Тут же состоялся разговор по телефону. Владимир Станиславович потом мне рассказал, что Симонов задал ему только один вопрос – порядочный ли человек Анисимов. Видимо, ответ его удовлетворил.

Заседание бюро Отделения физиологии, на которое пригласили В. Х. Хавинсона, Л. К. Обухову и меня, прошло без проблем. Я сделал краткое сообщение о состоянии геронтологии в стране, истории вопроса и состоявшейся в марте 1994 года учредительной конференции. Выступили с поддержкой академики Ю. В. Наточин и П. В. Симонов, возражений или сомнений в целесообразности создания Геронтологического общества при РАН никто не высказал, и решение было принято.

Без сомнения, создание Геронтологического общества, объединившего ведущих ученых-геронтологов и гериатров страны вне зависимости от их ведомственной принадлежности, стало переломным моментом в новейшей истории российской геронтологии. В 1994 году была создана кафедра геронтологии и гериатрии Российской медицинской академии последипломного образования в Москве. В 1995 году приказом Минздрава РФ утверждена новая врачебная специальность «врач-гериатр», вышли первый номер журнала «Клиническая геронтология» (Москва) и руководство для врачей «Практическая гериатрия» (Самара). В 1996 году Геронтологическое общество вошло в состав Европейского отделения Международной ассоциации геронтологии. В том же году на базе Самарского областного госпиталя ветеранов войн был открыт НИИ «Международный центр по проблемам пожилых». С 1996 года начал регулярно выходить «Вестник Геронтологического общества РАН». В 1997 году в Москве организован НИИ геронтологии Минздрава РФ, в Отделении клинической медицины РАМН впервые состоялись выборы по специальности «геронтология и гериатрия» (В. С. Гасилин). В августе 1997 года на XVI Всемирном конгрессе геронтологии в Аделаиде (Австралия) Геронтологическое общество принято в Международную ассоциацию геронтологии (МАГ), а его представители вошли в Совет МАГ. В 1997 году вышли учебник «Геронтология и гериатрия», 1-й том ежегодника «Успехи геронтологии» (Санкт-Петербург) и 1-й номер журнала «Психология зрелости и старения» (Москва), начал выходить реферативный сборник «Геронтология и гериатрия». В 1998 году создан и начал работать Межведомственный научный совет по геронтологии и гериатрии РАМН и МЗ РФ, на базе областных госпиталей ветеранов войн организованы Международные центры по делам пожилых в Ульяновске и Ярославле. В 1999 году состоялся I Российский съезд геронтологов и гериатров. Но об этом позже…

5-бромдезоксиуридин (БДУ)

Вещество с таким мудреным названием представляет собой синтетический аналог тимидина. Включаясь вместо тимидина в ДНК, БДУ, вследствие равенства ван-дер-ваальсовых радиусов атома брома и метильной группы тимидина, не «узнается» ферментами репарации и длительно присутствует в различных органах и тканях организма[104], что меняет комплементарность и приводит к точечным мутациям и нестабильности генома в целом. При относительно редком включении БДУ на место цитозина во время дальнейших репликаций ДНК он может «исправить» свою пару, присоединив вместо гуанина, образующего в норме пару с цитидином, аденин. А. Лихачёв, работая в МАИР над проблемой роли репарации в канцерогенезе, изучал особенности повреждения и репарации ДНК при воздействии БДУ и предложил мне исследовать его потенциально канцерогенное действие, которое не было как следует изучено. Мы решили поставить опыты с неонатальным введением БДУ, чтобы ответить на принципиальный вопрос – достаточно ли избирательной мутации в ДНК, чтобы инициировать неопластический процесс. В 1981 году английская исследовательница Валда Крэддок (V. Craddock) сообщила, что БДУ не канцерогенен, но ускоряет старение у крыс[105]. Однако в ее опытах в группах было всего от шести до пятнадцати животных, что явно недостаточно как для суждения о канцерогенности, так и о его влиянии на старение.

В 1985 году мы начали обширные эксперименты в этом направлении. БДУ в разных дозах вводили новорожденным крысам, а затем потомство подвергали одному из воздействий: введению НММ, рентгеновскому облучению, кастрации с последующей пересадкой яичника в хвост для индукции у них постоянного эструса, односторонней нефрэктомии. Введение одного БДУ сокращало продолжительность жизни животных, ускоряло выключение эстральной функции, угнетало иммунитет и существенно увеличивало частоту развития спонтанных и особенно индуцированных вторым агентом опухолей. Это был серьезный результат. Впервые удалось получить доказательства того, что избирательного повреждения ДНК достаточно для инициации опухолевого процесса и ускорения старения. Так и было написано в статье, опубликованной в журнале «Cancer Research»[106].

В лабораторию поступила в аспирантуру выпускница I ЛМИ Галина Осипова, с которой мы существенно расширили эти исследования. Были поставлены опыты с разными дозами БДУ с использованием мышей и двухстадийных моделей канцерогенеза, когда новорожденным животным вводили БДУ в качестве инициирующего агента, а затем применяли в качестве промотора эстрадиол, уретан, ТФА или НММ в разных дозах. Во всех опытах неизменно БДУ повышал чувствительность к действию второго агента, причем эффект сохранялся в двух поколениях. Результаты этих экспериментов были опубликованы в серии статей, вышедших как в отечественных журналах, так и в международных, таких как «Cancer Letters», «Mutation Research» и других[107],[108],[109],[110],[111],[112]. Проект по БДУ дважды был поддержан грантами Международного научного фонда. Г. Осипова написала и защитила прекрасную кандидатскую диссертацию. Однако, к сожалению, затем ушла работать в фармацевтическую фирму – зар-плата научного сотрудника её никак не устраивала…

Прошло несколько лет, и на одной из конференций, кажется в Севилье, я увидел стендовый доклад, который назывался «5-Бромдезоксиуридин индуцирует клеточное старение in vitro». Работа была из Японии, и очаровательная девушка, стоявшая у постера, долго раскланивалась со мной, когда я представился и задал ряд вопросов по её работе. Через несколько месяцев было опубликовано несколько статей в престижных журналах, в которых эти данные были представлены в деталях. Было приятно, что наши результаты in vivo получили полное подтверждение в работах in vitro. Замечу, что, в отличие от американских ученых, которые крайне редко цитируют работы своих предшественников из других стран (чаще вообще не цитируют), японцы ведут себя значительно корректнее.

Работавший в НИИ экспериментальной медицины бывший сотрудник лаборатории Г. Б. Плисса Валерий Елисеев познакомил меня с В. М. Прокопенко – старшим научным сотрудником лаборатории перинатальной биохимии НИИ акушерства и гинекологии им. Д. О. Отта РАМН, с которой мы выявили антиоксидантные свойства эпиталамина[113], [114]. Коллега Прокопенко – Татьяна Опарина, участвовавшая в этих экспериментах, рассказала о работе своему мужу Сергею Мыльникову – доценту кафедры генетики ЛГУ. Сергей работал с дрозофилами. Мы встретились с ним, и он согласился исследовать влияние мелатонина и эпиталамина на продолжительность жизни и свободнорадикальные процессы у плодовых мух[115]. Эти исследования требовали расширения и подтверждения, и я привлек к сотрудничеству проф. Л. К. Обухову из Института химической физики РАН, которая вместе со своим учеником Д. М. Измайловым не только подтвердила основные результаты Мыльникова, но и существенно их дополнила. Тогда же состоялось наше знакомство с заведующим лабораторией перинатальной биохимии профессором Александром Вартановичем Арутюняном, с которым мы сотрудничаем уже многие годы. Супруга Арутюняна – Людмила Семеновна Козина стала ученым секретарем диссертационного совета в институте Хавинсона.

Окно в Европу

В 1995 году в Амстердаме состоялся III Европейский геронтологический конгресс. Впервые на международный конгресс мы поехали с В. Хавинсоном. Раньше, когда он был полковником медицинской службы и даже стал начальником созданной им лаборатории пептидной биорегуляции при Военно-медицинской академии, в заграничные командировки его не пускали. Запомнились прекрасный город, его дома, каналы, Национальный музей, памятники и особые достопримечательности, конечно же, квартал «красных фонарей» – где, как в зверинце, за стеклянными витринами сидели полуобнаженные жрицы любви на любой вкус и цвет. На конгрессе я сделал доклад об ускоренном старении, вызванном 5-бромодезоксиуридином, у крыс и мышей.

В Амстердаме мы познакомились с Андрусом Вийдиком, работавшим в Дании и бывшим в то время президентом Датского геронтологического общества. Я был знаком ранее с его женой Моникой Скалицки, работавшей в Вене и занимавшейся изучением влияния физических упражнений на продолжительность жизни крыс. Во время поездки в Вену в 1994 году я посетил ее лабораторию в Венской ветеринарной академии. В Амстердаме президентом Европейского отделения МАГ был избран профессор Марио Пассери, заведовавший кафедрой гериатрии в клинике Университета Пармы (Италия), – замечательный организатор, хороший специалист и интеллигентный человек. Пожалуй, в пору президентства Пассери в Европейском отделении МАГ был расцвет активности геронтологии в Европе, всецело обязанный его таланту и организаторским способностям.

Одним из первых успешных мероприятий, организованных М. Пассери, было совещание президентов национальных геронтологических обществ стран Европейского региона, которое состоялось в Парме в конце марта 1996 года. На него были приглашены представители 28 государств Европы, в том числе еще не принятых официально в МАГ. Особенно это касалось стран бывшего СССР. Получили приглашения и приехали на совещание В. В. Безруков, Н. Н. Кипшидзе, я и кто-то ещё из бывших «наших», кажется, доктор из Таджикистана. В работе совещания приняли участие руководитель отдела геронтологии ВОЗ бразилец Алекс Калаш, члены исполкома ЕРО МАГ. Мы подняли вопрос о приёме геронтологических обществ бывшего СССР в МАГ. По предложению М. Пассери общества России, Украины и Грузии были приняты в качестве ассоциированных членов ЕРО МАГ. Окончательно вопрос о вступлении в МАГ в соответствии с уставом МАГ был решен на очередном конгрессе МАГ в Аделаиде в 1997 году.

Если Господь попущает

В октябре 1996 года киевский Институт геронтологии организовал конференцию по геропротекторам в Одессе. Жили все в гостинице «Аркадия» на 16-й станции Большого Фонтана – звучит как музыка! Была чудная золотая осень. Я пешком ходил из гостиницы до Института глазных болезней им. Филатова, где проходили заседания. Конференция была замечательная. Запомнилось несколько эпизодов. На одном заседании я задал какой-то вопрос выступавшей с докладом молодой сотруднице Одесского мединститута. Председательствовавшему на заседании необъятных размеров академику-одесситу показалось, что я нападаю на докладчицу, которая была его ученицей. Он налился кровью и буквально заорал на меня, при этом вся тирада была на украинском языке, хотя все доклады делались на русском. Я сначала опешил от неадекватности такой реакции на мой скромный вопрос, к тому же не вполне понял, что так возмутило в моем вопросе уважаемого председателя, и, не владея украинской мовой, обратился к нему на английском с просьбой уточнить, что он имеет в виду. Надо было видеть, как почтенный академик хватал ртом воздух, как хохотали Г. М. Бутенко, В. В. Безруков и другие! Академик, видимо, совсем не знал английского языка. Вечером в замечательном Доме ученых состоялся «товарищеский ужин», на котором одесский академик подошел извиняться – мол, не знал, что я президент Российского геронтологического общества. А если бы был не президент, то что – можно орать?

Запомнилось посещение Оперного театра, где гастролировала китайская опера, а также замечательная автобусная экскурсия «Литературная Одесса». Прощаясь с нами, а на экскурсию поехали человек двадцать, экскурсовод сказала, что давно в ее практике не было столь внимательно и заинтересованно слушавшей ее группы. Я до этого только однажды был полдня в Одессе с детьми и Леной по дороге из Кишинёва в Затоку, куда мы ездили на море. За несколько дней конференции я был просто очарован городом, его улицами, парками, морем и людьми. Посетил «Гамбринус» на Дерибасовской. Пешком возвращался в гостиницу, и сложилось:

Октябрь в Одессе

В Одессе осень. Воздух чист.

Шуршит листвой бульвар Французский.

И обожгло мою ладонь

Пожатие ладони узкой.

Здесь, тихой музыки полны,

Стоят дома с загадкой окон.

И чувство странное вины,

Когда смотрю на светлый локон.

Здесь всё – гармония. На лист

Сами собой слетают стансы,

И чаек крик над головой

Звучит забавным диссонансом.

И, сознавая связь времён,

Крепя в душе приязни узы,

Я слышу, как, спустясь с небес,

Кружатся в тихом вальсе музы.

Нескучным оказалось возвращение из Одессы. Поезда ходили полупустые. Я ехал в четырёхместном купе до Питера в полном одиночестве. А вот два соседних купе были заняты каким-то высоким церковным чином и сопровождавшей его свитой из священников более низких званий. Они непрерывно сновали по коридору вагона. Дорога предстояла долгая. Спустя какое-то время я отловил молодого священнослужителя и спросил, кого они сопровождают. «Владыка Псковский и Великолукский совершал паломничество в Святую землю и морем возвратился в Одессу, а теперь едет домой в Псков», – был ответ. Я дал юноше свою визитную карточку и попросил передать владыке – у меня к нему, мол, есть вопрос.

– Владыка устал с дороги и почивает, – пришёл ко мне служка.

– Что ж, ехать почти двое суток, когда захочет, скажете.

Через минут десять в дверь купе постучали. «Владыка сейчас придёт», – сообщил послушник. Видно, любопытство разобрало его – что за вопрос может быть у профессора онкологии. Владыка – ещё не старый, но осанистый мужчина с окладистой бородой, в облачении – вошёл в купе, поздоровался, удобно сел и спросил, что за вопрос у меня к нему. Я поблагодарил его за то, что он счел возможным уделить мне время, сказал, что возвращаюсь из Одессы, где был на конференции по средствам продления жизни. А вопрос мой состоит в следующем. В Ветхом Завете сказано: «И будет лет тебе 120» (Быт., 6:3). Не против ли промысла Божьего будет, что учёные пытаются продлить жизнь человека? Можно ли этим заниматься? Владыка надолго задумался и ответствовал совершенно замечательно: «Если Господь вам попущает, то можно!»

Мы чинно поговорили о проблемах науки геронтологии, и владыка удалился почивать. После этого все его спутники с неизменной приязнью приветствовали меня при встречах в коридоре вагона. А один из них, назвавшийся отцом Олегом, затеял разговор и спросил, не знаю ли я врачей-священников в прошлом и настоящем. У него в Пскове при храме организован музей, где он собирает материалы по этой теме. Кто-то мне говорил, что Владыка Петербургский и Ладожский Владимир – кандидат медицинских наук. Конечно, я знал о митрополите Луке – знаменитом профессоре-хирурге и при этом генерале Войно-Ясенецком, чья книга «Очерки гнойной хирургии» была известна каждому врачу. Мне как-то попалась его философская книга, где митрополит Лука рассуждал о том, что душа человека помещается в сердце его. Я немного знаком с отцом Дмитрием – кандидатом химических наук в прошлой, светской жизни, а в описываемое время священнослужителем храма при Иоанновском монастыре, что стоит на реке Карповке в Петербурге. Настоятелем храма был отец Николай, тоже кандидат, но уже физико-математических наук. Один из моих учеников, два года бывший клиническим ординатором в нашей лаборатории и запомнившийся тем, что в перестроечные годы собрал целый шкаф коммунистической литературы (речи Л. И. Брежнева, труды других членов Политбюро, справочники партийного работника и тому подобные раритеты), стал священником Успенского храма, что на набережной Невы возле Горного института на Васильевском острове. Узнал я о таком чудесном перевоплощении от своей родственницы, сын которой венчался в этом храме. На фотографиях церемонии, которые она мне показывала, я увидел своего ученика в бороде, облачении, свершающего обряд венчания. «Это отец Александр», – пояснила мне родственница. Так я узнал о судьбе не нашедшего себя в науке клинического ординатора. Отец Олег протянул мне свою визитную карточку: «Если узнаете что нового по этому вопросу, сообщите, пожалуйста, – здесь мой e-mail указан».

50-летие по-военному

25 ноября 1996 года В. Хавинсону исполнялось 50 лет. Это событие он решил отметить проведением международной научной конференции «Геронтологические аспекты пептидной регуляции функций». «Газпром», видимо, тогда не считал деньги и хорошо поддерживал исследования по пептидам. Мероприятие было поставлено на широкую ногу. Был снят элитный санаторий «Белые ночи» в Сестрорецке. Приехал Ф. И. Комаров, многие сотрудничающие с Хавинсоном ученые из других городов. Владимир попросил меня пригласить для участия в конференции кого-нибудь из известных зарубежных ученых. Откликнулись на приглашение и приехали Билл Эршлер из Норфолка и Ив Туиту из Парижа, В. В. Безруков из Киева. Научная программа была на высоте. Но «гвоздем» конференции был, конечно, приём, состоявшийся в Каминном зале санатория, целиком посвященный юбиляру. Тогда я впервые столкнулся с этой стороной организаторского таланта Хавинсона. Режиссура мероприятия была необычной. Были приглашены артисты высокого класса, среди которых блистала прима Мариинской оперы Галина Богачёва, вела вечер известная петербургская телеведущая Ирина Тайманова. Началось всё с зачитывания поздравительных телеграмм юбиляру от высокого начальства, начиная с Минздрава, РАМН и Минобороны, Комитета здравоохранения города. Затем в строгой «военной» иерархии шли выступления академиков, директоров институтов и высокопоставленных гостей. Чтобы присутствующим не было скучно, поздравления перемежались выступлениями артистов.

Признаюсь, что на такого типа мероприятиях мне не приходилось бывать. Размах чествования произвел впечатление на многих участников конференции, приглашенных на банкет, включая зарубежных. Как потом удовлетворенно комментировал Хавинсон – главная цель была достигнута. Главной целью было продемонстрировать, что пептидное «дело» имеет могущественных покровителей, не жалеющих средств на поддержку этого «дела» и его лидера. «Никакая наука без денег невозможна, – любит повторять Владимир Хацкелевич, – а деньги дают свободу творчеству». Что ж, в принципе, он прав. 90 % науки, во всяком случае в России, делается на энтузиазме ученых. И само ее существование (пока) в нашей стране доказывает именно это. Ведь нельзя же назвать нормальным финансированием, если бюджет всей Российской академии наук не превышает уровня одного лишь Национального института рака США.

100-летие Анны Аслан

В конце мая 1997 года мы с В. Хавинсоном полетели в Бухарест, куда были приглашены выступить с докладами на II Национальном конгрессе геронтологов и гериатров, приуроченном к 100-летию ученицы академика К. Пархона профессора Анны Аслан (Пархон вместе с ней в 1952 году основал первый в Европе Институт геронтологии). Анна Аслан была изобретательницей «Геровитала» – знаменитого препарата, по данным румынских исследователей, обладавшего способностью омолаживать и увеличивать продолжительность жизни. «Геровитал» приносил Румынии доходы, наверное, превышавшие доходы от плохой румынской нефти. В. В. Безруков или кто-то из бывших на конгрессе киевлян рассказал нам, что созданием Института геронтологии в Киеве Советский Союз обязан в какой-то мере Анне Аслан. Когда Никита Сергеевич Хрущёв, возглавлявший партийно-правительственную делегацию, посетил в 1957 году своего друга Николае Чаушеску, тот с гордостью показывал советским друзьям достижения социализма на румынской земле, среди которых первый в Европе Институт геронтологии занимал не последнее место. Говорили, что в нем проходили лечение Франко, Миттеран и даже Мао Цзэдун, который по принципиальным соображениям не выезжал из Поднебесной – ему «Геровитал» регулярно направляли в качестве подарка от коммунистов Румынии. Хрущёв был настолько впечатлен достижениями румынских геронтологов (видимо, портреты омолодившихся висели в нужном порядке), что он спросил сопровождавших его лиц: «Почему в СССР нет такого института? Надо бы организовать в Москве».

– А почему не в Киеве? – сказал член делегации, первый секретарь ЦК компартии Украины товарищ Щербицкий. – У нас и климат лучше, и учёные не хуже. Вот был главный геронтолог Богомолец, жалко, умер.

На том и порешили. Так в 1958 году в Киеве был организован первый и единственный в СССР НИИ геронтологии АМН СССР.

Вернемся в Бухарест 1997 года. Мы с Хавинсоном запланировали посетить институты геронтологии и эндокринологии. В последнем работали Е. Дамиан и М. Ионеску, опубликовавшие большое число работ по биологическим эффектам пептидных экстрактов эпифиза. Интересовали нас и результаты применения «Геровитала» в опытах на животных – они печатались лишь в румынских журналах, которые отсутствовали в российских библиотеках. Посещение Института эндокринологии было неудачным – никого из ученых, работавших с пептидами эпифиза, на месте не оказалось, были лишь технические работники, плохо понимавшие по-английски. Помещения имели весьма запущенный вид – на полках стояли какие-то колбы, явно давно не используемые, не было никакого оборудования…

В тот же день мы пошли в Институт геронтологии. Доктор Габриель Прада, с которым я был знаком по многим геронтологическим конференциям, провел нас по клиникам, показал музей Анны Аслан, где были вывешены серии фотографий знаменитых людей, прошедших курсы омоложения «Геровиталом» в этом институте. «Вот фотография человека до первого курса лечения, вот здесь он же после второго, а вот тут после пятого», – поясняла нам сотрудница института, водившая нас по клинике. Мне очень хотелось задать вопрос, а не инвертирован ли порядок фотографий, поскольку эффект был столь разителен, что, казалось, их просто повесили в обратном возрасту порядке. Это мнение только укрепилось, когда мы посетили виварий. Я попросил коллегу познакомить нас с экспериментаторами: мне хотелось расспросить их, как «Геровитал» влияет на развитие спонтанных опухолей, и получить оттиски работ по геропротекторному действию препарата. Он привел нас к заместителю директора института – почтенной даме, которая сказала, что была ученицей Аслан и участвовала в опытах по продлению жизни. Я попросил её дать оттиски работ, поскольку в России ни одна библиотека этих журналов не получала. Дама несколько засмущалась и сказала, что не помнит, где эти результаты были опубликованы, и если найдёт, то обязательно пришлёт. Видимо, найти оттиски не удалось, поскольку до сих пор их не прислали. Поняв, что статей нам не получить, я попросил коллегу показать виварий. К моему удивлению, дама согласилась и привела нас в захламленную каким-то запылившимся оборудованием комнату, где крысы сидели в самодельных огромных клетках на 30–50 животных без вентиляции. Поразило то, что в той же комнате стояли клетки с мышами. Даже неспециалисту с первой минуты становилось понятно, что в таком виварии животные долго не проживут. В. Хавинсон любит вспоминать этот визит в институт Анны Аслан, когда рассказывает о замечательном виварии НИИ онкологии им. Н. Н. Петрова, где были установлены геро-протекторные эффекты его пептидов.

В США были поставлены опыты по проверке влияния «Геровитала H3» (это просто препарат новокаина (прокаина) с добавкой витаминов) на продолжительность жизни лабораторных крыс, и получили лишь ее десятипроцентное увеличение. Было также выявлено угнетающее действие «Геровитала» на активность моноаминоксидазы, с чем можно было бы связать его эффекты, если бы он действительно был эффективен. На прощание всем зарубежным участникам конгресса подарили по набору продукции Института геронтологии – «Геровитал», или «Аславитал» (по имени юбилярши), в таблетках, мазях, ампулах для инъекций, а также прекрасно изданную книгу о жизненном пути и славных достижениях знаменитого румынского геронтолога академика Анны Аслан. Мы, конечно, поблагодарили, но, помнится, весь увесистый комплект препаратов в гостинице я оставил на добрую память и для омоложения симпатичной горничной, убиравшей мой номер. Не берусь утверждать, но мне почему-то кажется, что так же поступили В. Хавинсон и другие гости конгресса.

Самарские лекции

В Самару на геронтологическую конференцию я поехал впервые в июне 1997 года. Главного врача Самарского госпиталя для ветеранов войн – Олега Григорьевича Яковлева – я уже знал по встречам в Москве. Он произвел на меня впечатление чрезвычайно энергичного человека и оказался неплохим организатором: на базе своего госпиталя сумел создать в 1996 году Самарский НИИ «Международный центр по проблемам пожилых». При поддержке профессора Г. П. Котельникова – в то время проректора Самарского медицинского университета – Яковлев привлек к работе в институте ведущих специалистов из университета. При институте он учредил Попечительский совет, в состав которого входили многие влиятельные люди богатейшего региона, а возглавлял Совет губернатор Самарской области К. А. Титов. Это позволило оснастить госпиталь самым современным оборудованием. О. Г. Яковлев привлек к сотрудничеству работника МИД А. Я. Некрасова. С его помощью установил контакты с Институтом старения ООН на Мальте, слетал в Женеву, в ВОЗ, где также заручился поддержкой Н. П. Напалкова, работавшего тогда Генеральным ассистент-директором ВОЗ и курировавшего вопросы, относящиеся к проблемам пожилых. На базе госпиталя работала первая в России преддипломная кафедра гериатрии, которой заведовала очень интеллигентная и симпатичная Наталья Олеговна Захарова.

В Самаре я никогда не был и с большим удовольствием туда полетел. Еще одним поводом для поездки было посещение Тольятти, расположенного всего в ста километрах от Самары, крупнейшего индустриального города, знаменитого прежде всего своим автозаводом, выпускавшим советский вариант «Фиата-125», именовавшийся «Жигулями» и «Ладой». В Тольятти жили две мои родные тётки – сестры отца – Татьяна Александровна Бажутина и Евгения Александровна Гребенникова и мои двоюродные братья Александр Бажутин и Юрий Гребенников, с которыми я очень дружен. В Тольятти их всех привел неуёмный характер нашего общего деда – Александра Павловича Анисимова, строившего «с колышка» Куйбышевскую ГЭС, а затем Волжский автозавод. В Тольятти последний раз я был в 1966 году – на свадьбе Юрия. Город тогда назывался Комсомольском-на-Волге, став впоследствии Комсомольским районом Тольятти.

Конференция в Самаре была прекрасно организована – большинство участников располагались на теплоходе «Валериан Куйбышев», пришвартованном у набережной, с которой открывался великолепный вид на Волгу и город, раскинувшийся на высоком левом берегу. Большой неожиданностью для меня было участие в конференции Н. П. Напалкова, которого пригласили организаторы, что, несомненно, существенно повышало статус всего мероприятия. Приглашенные зарубежные гости, несмотря на титулы, которыми именовали их хозяева, в международной геронтологии и гериатрии не были известны и влиянием не пользовались.

Замечу, то обстоятельство, что меня избрали президентом Геронтологического общества РАН, крайне «заботило» многих – как самарцев, так и москвичей. О. Г. Яковлев в первый же вечер на теплоходе пригласил меня в свою каюту, предложил выпить рюмочку коньячка и без обиняков спросил, как это так, что президентом Геронтологического общества стал не директор какого-либо НИИ, не академик, да ещё из Петербурга, а не из Москвы. В его голове никак не укладывалось такое несоответствие позиции президента Общества, имеющего общероссийское значение, и моего статуса не академика, а «простого профессора» и заведующего лабораторией нестоличного института, не имеющего непосредственного отношения к геронтологии (лаборатория тогда именовалась «лабораторией экспериментальных опухолей»).

В первый же рабочий день конференции вечером был назначен так называемый «товарищеский ужин», который должен был состояться на теплоходе. Так как участников мероприятия было больше, чем мог вместить один ресторан, ужин происходил в двух ресторанах – на верхней и средней палубах корабля. Организаторы, видимо, очень серьезно подходили к решению задачи разделения участников на VIP-персон и «прочих». В верхний ресторан получили приглашения прежде всего иностранные гости, московские академики, профессора и местная «элита» – руководство самарского здравоохранения и медицинского университета. Мне выдали приглашение в нижний ресторан, что нисколько меня не огорчило. Однако Н. П., который, конечно же, знал толк в дипломатии, «отловил» меня, когда я уже собирался спуститься из фойе на среднюю палубу, подозвал и в присутствии О. Г. Яковлева и Г. П. Котельникова громко обратился ко мне: «Привет, Володя, куда это ты направился? Пойдем, сядешь со мной, чтобы мне скучно не было!» – взял за руку и усадил рядом с собой там, где сидели самые почетные гости. Помню, что напротив меня сидели директор РНИИ геронтологии Мин-здрава РФ академик РАМН В. Н. Шабалин и вице-президент РАМН академик А. И. Мартынов, работавший в «Кремлёвке». С В. Н. Шабалиным мы были знакомы по «делу подписантов» письма в журнал Национального института рака США (см. главу 6, раздел «Когда рак свистнет»). Многоопытный Шабалин сразу отреагировал на происходящее и, улучив минутку, когда Н. П. куда-то отошел, сказал мне: «Владимир Николаевич, надеюсь, сейчас-то нам с вами нечего делить?» Я понял его фразу как форму извинения за прошедшую историю, в которой он выполнял задание министерства, будучи его функционером, и призыв забыть прошлое. Прошлое, конечно, не забыть, но с той конференции в Самаре у меня сложились добрые и деловые отношения с тёзкой, ни разу не омраченные воспоминаниями о той истории, будто её и не было.

О. Г. Яковлев же был просто потрясен тем уровнем дружеского расположения Николая Павловича ко мне, которое тот демонстрировал, явно желая, чтобы это было замечено окружающими, прежде всего самарцами и москвичами. Олег Григорьевич не удержался и спросил меня, схватив за рукав, когда мы вышли из-за стола, откуда я знаю Напалкова. Я скромно ответил, что Н. П. – мой учитель и оставил меня руководить его лабораторией, когда уехал на высокий пост в Женеву. Нужно было видеть изумленное лицо Олега Григорьевича – такого поворота он явно не ожидал.

После конференции я провел три замечательных дня в гостях у своего двоюродного брата Юрия Гребенникова. Он жил в собственном доме на берегу Волги в Морквашах – поселке на живописнейшем правом берегу, в сердце Жигулевских гор. С прибрежных скал, на которые мы забирались, открывался потрясающий вид на волжские просторы, справа высился скалистый утес Степана Разина (по легенде, он сидел на нем и думу думал), слева – подпирала Волгу циклопическая плотина Куйбышевской ГЭС. Понятно, что на следующий год я снова полетел в Самару на «Самарские лекции». Но до этого было еще множество событий, среди которых важнейшим был XVI Всемирный геронтологический конгресс.

Вступление России в Международную ассоциацию геронтологии

XVI Всемирный геронтологический конгресс, проходивший 19–23 августа 1997 года в Аделаиде в Австралии, был очень успешным. Ему по традиции предшествовал VII конгресс Международной ассоциации биомедицинской геронтологии. Поскольку Россия, как и все республики бывшего СССР, в связи с распадом страны утратила членство в МАГ, его нужно было возобновлять. Мы направили в исполком Международной ассоциации геронтологии документы, необходимые для вступления Геронтологического общества РАН в МАГ. Документы приняли без замечаний, и мы полагали, что проблем с приёмом в Аделаиде не будет. Но всё оказалось не так просто – об это немного ниже.

В Аделаиду путь лежал через Цюрих и Сингапур. Я летел вдвоем с Ленаром Васильевичем Козловым, полковником медицинской службы в отставке, а ныне преуспевающим бизнесменом, тесно сотрудничающим с Хавинсоном по части продвижения в практику пептидных препаратов. Козлов хотел посетить Австралию и даже подал какие-то тезисы, опубликованные в трудах конгресса. Билеты почему-то взяли на рейс швейцарской авиакомпании «Swiss Air». В Цюрихе была пересадка на рейс в Сингапур, и нужно было ждать несколько часов. У нас была транзитная виза, и мы с удовольствием погуляли по этому прекрасному городу, который очень любил Владимир Ильич Ленин, а Ленар Васильевич ласково называл «Зюрих нашей родины». Вылетели мы из Цюриха во второй половине дня, 13 часов полета в «Джумбо» («Боинге-747») – и вот мы уже в аэропорту Сингапура. До вылета в Аделаиду было семь часов, мы пошли бродить по зданию аэропорта – несомненно, одному из современных чудес света. Чего там только не было – висячие сады, рестораны, огромные магазины, зоны отдыха, бассейн, в котором мы смыли усталость от перелёта. В один счастливый момент мой взгляд задержался на девушке-китаянке, стоявшей за стойкой с объявлением: «Туры в Сингапур». Из объявления следовало, что все желающие транзитные пассажиры могут совершенно бесплатно совершить четырёхчасовую экскурсию в город-государство Сингапур.

Не воспользоваться такой возможностью было бы неправильно – не маяться же в здании аэропорта, несмотря на все его достоинства! И вот мы уже мчимся в комфортабельном автобусе по шоссе, обрамленному пальмами, на горизонте встают фантастической красоты и высоты небоскребы, затем садимся на катер и плывем по каналам, рассматривая старый китайский город, дома колониальной эпохи. Время пролетело совершенно незаметно. Мы снова в аэропорту, легкий ланч и чашечка сакэ в суши-ресторане – и мы уже на пути в Аделаиду на самолете сингапурской авиакомпании, запомнившейся изумительной красоты юными стюардессами в национальных костюмах и замечательным сервисом. Еще семь часов полёта – и мы у антиподов.

Аделаида расположена на южном побережье Австралии, середина августа там соответствует нашей весне, было достаточно тепло, цвела сакура, и можно было обойтись без верхней одежды. Добрались на такси до своего отеля, расположились. Через некоторое время к нам присоединились прилетевшие другим рейсом В. Х. Хавинсон, сотрудницы его института Дина Соловьева и Светлана Трофимова, а также бизнесмен из Тольятти Олег Абрамов. На следующий день начались заседания Хармановского конгресса биомедицинской геронтологии. Как всегда, было много хороших докладов. Я познакомился с профессором Леннане из Мельбурна, который внес значительный вклад в развитие митохондриальной теории старения, и его сотрудником Сергеем Коваленко, россиянином, много лет работавшим у Леннане.

Запомнился доклад чилийского профессора, очень ярко рассказывавшего об антиоксидантных свойствах красного вина, которые он изучал на добровольцах молодого и пожилого возраста. Он демонстрировал групповые фотографии мучеников науки, которые в течение двух недель подрывали своё здоровье воздействием прекрасного чилийского вина, существенно снизив уровень продуктов перекисного окисления липидов и белков в своей крови, содержащей явно повышенный уровень алкоголя. Кто-то из зала спросил – обладает ли антиоксидантными свойствами белое вино. «Да, но хуже красного вина», – был ответ. Я не удержался и с места спросил, а что известно о русской водке? Ответ последовал незамедлительно: «О, рашен водка – вне конкуренции!»

Симпозиум «Старение и рак» Научным комитетом конгресса было поручено подготовить мне. В качестве сопредседателя я пригласил Людовико Балдуччи из Университета Южной Флориды в г. Тампе. Симпозиум прошел очень хорошо. На конгрессе было множество блестящих лекций, интереснейших заседаний. Я встретил много старых знакомых. Приятно было пообщаться с Артуром Эверитом – известнейшим австралийским геронтологом, посещавшим дважды лабораторию В. М. Дильмана в Ленинграде. Эверит познакомил меня с Рони Холидеем – классиком современной геронтологии. Встретил Харви Коэна из Университета Дюка, в отделе которого я дважды читал лекции при посещении Северной Каролины, да и он был у нас в Питере, даже у меня дома. Много и приятно общались с Ричардом Рейтером, которого я познакомил с В. Хавинсоном, ходили вместе в ресторан есть кенгурятину. На конгресс приехали Л. Б. Лазебник из Москвы, группа самарцев – Г. П. Котельников, О. Г. Яковлев и ещё кто-то из его института, Серго Рыбаченко – начальник Московского областного госпиталя ветеранов войн, Людмила Михайловна Белозёрова – специалист по определению биологического возраста у людей, возглавлявшая Пермское отделение нашего общества. Были и киевляне, возглавляемые директором киевского Института геронтологии В. В. Безруковым, приехал директор НИИ терапии в Тбилиси академик АМН СССР Н. Н. Кипшидзе. Ожидали заседания Совета МАГ, на котором должны были принять в её состав Украину, Грузию и Россию.

Наконец, наступил исторический день – 21 августа. Мы с В. В. Безруковым пришли на заседание Совета, и я неожиданно встретил там Серго Рыбаченко. На мой удивленный вопрос о цели его присутствия на заседании он буквально ошеломил меня, сказав, что представляет здесь Межрегиональную ассоциацию «Геронтология и гериатрия», возглавляемую Л. Д. Иткиной, которая также подала заявку на вступление в МАГ. Я об этом ничего не знал. Ситуация была не вполне приятная. Профессор Эдит Береги, передавшая на церемонии открытия конгресса в Аделаиде свои полномочия президента МАГ профессору Гари Эндрюсу, зачитала список поданных аппликаций на вступление в МАГ, среди которых значились Геронтологическое общество Российской академии наук и Ассоциация «Геронтология и гериатрия». Начались жаркие дебаты. Дело в том, что по уставу МАГ каждая страна имела право быть представленной в МАГ только одной ассоциацией (обществом). Только Великобритания была представлена тремя обществами, которые существовали на момент организации МАГ в 1950 году. Даже в Германии, в которой изначально существовало пять различных гериатрических и геронтологических обществ, произошло объединение их в одно, вошедшее в МАГ. Представитель Германии заявил, что если России можно иметь представительство двух обществ, как предлагали некоторые страны, мотивируя, что страна уж очень большая, то чем Германия хуже? Шум поднялся страшный. Кто-то из делегатов латиноамериканских стран (кажется, Колумбии) заявил, что у них в стране три геронтологических общества и в условиях демократии каждое имеет право на членство в МАГ. Было принято решение не менять Устав и не вносить смуту в МАГ, поскольку прием нескольких обществ от одной страны неизбежно приведет к дроблению национальных обществ и ассоциаций: амбиции лидеров – страшная вещь. Вспомним, к чему привели амбиции региональных «вождей» в некогда могучем СССР. Э. Береги предложила дать по пять минут представителям двух претендующих на членство в МАГ российских организаций, чтобы они рассказали о своих обществах, их целях, задачах и деятельности. Первому пришлось выступать мне. Я рассказал, что общество организовано в 1994 году, имеет 7 региональных отделений, более 200 членов, объединяет биологов старения, клиницистов-гериатров, социальных работников и демографов, выпускает «Вестник Геронтологического общества РАН», готовит к выпуску первый номер журнала «Успехи геронтологии», проводит многочисленные мультидисциплинарные научные конференции, имеет контакты с Европейским отделением МАГ и будет радо принять в свой состав всех членов Межрегиональной ассоциации «Геронтология и гериатрия». Затем слово предоставили С. Рыбаченко. Он немного говорил по-английски, но, видимо, от волнения не смог ничего вымолвить и растерянно оглянулся на нас с Безруковым, с которым мы сидели рядом. Владислав развел руками – он представлял другую страну. Тогда встал я и сказал, что готов переводить выступление. Рыбаченко доложил о деятельности своей Ассоциации, подчеркнув, что она также носит мультидисциплинарный характер и в неё входят не только практические работники, но даже профессора, и они тоже намечают издавать журнал. Я старался по мере сил дословно переводить его выступление. Ситуация опять повисла в воздухе. И здесь решающую роль сыграл президент Европейского отделения МАГ профессор Марио Пассери. Он попросил слова и в краткой, но ёмкой речи заявил, что был в России и лично знакомился с состоянием дел в российской геронтологии, знает только об активной деятельности Геронтологического общества Российской академии наук, которую он оценивает как полностью соответствующую уставу МАГ, персонально знает ее руководителей, посещал Институт биорегуляции и геронтологии в Петербурге и Городской гериатрический центр, охарактеризовал их как учреждения международного уровня, но ничего не знает о деятельности второй организации, претендующей на членство в МАГ. От имени Европейского отделения МАГ он предложил поддержать кандидатуру возглавляемого Анисимовым Общества и просить его сделать всё возможное для приёма в свое общество членов Ассоциации, представляемой доктором Рыбаченко. При голосовании подавляющим большинством голосов Геронтологическое общество при РАН было принято в МАГ, а я вошел в Совет МАГ и Совет его Европейского отделения. Меня все поздравляли, подошел расстроенный С. Рыбаченко, пожал мне руку, поздравил с приёмом в МАГ и поблагодарил за помощь. Вечером на приёме президентов национальных обществ, на которое был приглашен и Рыбаченко, ко мне подошла президент одного из геронтологических обществ Великобритании, сердечно поздравила с избранием и сказала, что на неё и многих коллег из других стран произвело большое впечатление, что я стал помогать своим конкурентам. «Немногие так поступили бы в подобной ситуации», – сказала она, пожав мне руку. Хотелось ответить, что так поступают все советские люди. Но пионерский галстук я оставил дома, Страны Советов уже не существует и такие «атавизмы» активно искореняются новой действительностью. Но я не стал всего этого говорить – британцам всё равно не понять…

В октябре 1997 года в Париже состоялся Международный конгресс по хронобиологии, на который я получил приглашение от президента конгресса Ива Туиту. На конгрессе я впервые познакомился с москвичами С. И. Рапопортом, Н. К. Малиновской и Р. М. Заславской, а также профессором-фармакологом из Ставрополя Э. Б. Арушаняном, работы которых по мелатонину мне были хорошо знакомы. Мы с Леной, сопровождавшей меня в этой поездке, как-то быстро подружились с милыми, интеллигентными коллегами, к тому же отличавшимися завидным чувством юмора.

В декабре 1997 года Хавинсон, Дина Соловьева и я полетели в Венецию на конференцию по биологии старения, организованную ЕРО МАГ и AFAR (Американская федерация исследований старения). Организаторы поселили нас в роскошном старинном отеле рядом с Большим каналом и площадью Сан-Марко. Конференция запомнилась личным знакомством с известным американским патологом В. Кристофало. Я хорошо знал его работы по пролиферативной активности тканей при старении. Мне импонировало его критическое отношение к попыткам прямого переноса данных по репликативному старению in vitro на ситуацию in vivo. Беседа с Кристофало и его доклад лишний раз убедили меня в том, что полученные нами данные о возрастной динамике пролиферативной активности эпителия толстой кишки и некоторых других тканей в опытах на крысах и интерпретация их вполне корректны, а наши позиции полностью совпадают. Другим запомнившимся событием этой конференции была блестящая лекция жены К. Франчески профессора Виты Фортунати. Темой лекции было отражение образа пожилого человека в искусстве и литературе разных веков и разных культур. Вита была деканом филологического факультета Болонского университета. Лекция была прочитана в великолепном дворце, стоявшем на Гранд-канале, и предваряла приём, который состоялся сразу после лекции. Изумительные интерьеры, старинная мебель и картины, вид из огромных окон на канал создавали особую непередаваемую атмосферу, ощущение нереальности происходящего.

Юбилей И. И. Лихницкой

В декабре 1997 года исполнялось 90 лет Ирине Измайловне Лихницкой – патриарху, вернее, матриарху российской геронтологии. Ведь именно она в 1957 году вместе с академиком З. Г. Френкелем основала первое на территории СССР городское Научное общество геронтологов и гериатров, которое бессменно возглавляла практически до самой своей смерти, не дожив двух лет и двух недель до своего столетия. Посовещавшись с Э. Пушковой и В. Хавинсоном, мы решили организовать научную конференцию, посвященную 40-летию Ленинградского общества и 90-летию Ирины Измайловны. Конференцию провели в Доме ученых на Дворцовой набережной. Программу уложили в один день. От имени Геронтологического общества я вручил Ирине Измайловне огромный букет и диплом Почетного члена Геронтологического общества. Можно было только восхищаться тем, с каким достоинством держалась Ирина Измайловна во время церемонии поздравлений! Она стоя выслушала все поздравления, лишь слегка опираясь на спинку стула, категорически отказавшись присесть, а затем в пятнадцатиминутном, блестящем по содержанию и безукоризненном по форме выступлении поблагодарила присутствующих и выступавших за поздравления и подчеркнула, что счастлива видеть, что дело, которому она посвятила свою жизнь, успешно развивается в стране, и она горда тем, что внесла свой скромный вклад, воспитав дочь, которая также посвятила себя этому делу.

Римские каникулы

В начале 1998 года мне пришло приглашение принять участие в международной конференции «Рак у пожилых», которая должна была состояться 4–10 октября в Риме. Приглашение было весьма лестным – мне предложили выступить с пленарной лекцией, оргкомитет брал на себя все расходы по поездке. На конференцию я поехал с женой. Пока я заседал, Лена самостоятельно знакомилась с Римом и даже, добравшись до Ватикана, видела Папу Иоанна Павла II. Мне удалось несколько вечеров провести с ней в прогулках по Вечному городу. Из Рима мы перелетели в Болонью. Нас встретил Паоло Джиротти – муж Камиллы Данильченко, с которой я познакомился в доме Клаудио Франчески и Виты Фортунати. Вита – профессор кафедры английского языка Болонского университета, в то время была деканом филологического факультета. Её подруга Камилла – профессор того же факультета, преподавала восемь славянских языков. История этой женщины и ее союза с Паоло заслуживает специального рассказа.

Отец Камиллы боролся с басмачами в Узбекистане, там прошло ее детство. Он погиб на фронте в Великой Отечественной войне и был посмертно удостоен звания Героя Советского Союза. Камилла поступила на филфак МГУ. На 3-м или 4-м курсе ее послали в Болгарию изучать болгарский и церковнославянский языки. Перед отъездом она перенесла личную трагедию – погиб её жених, летчик-испытатель. Учить язык Кирилла и Мефодия пришлось в Духовной академии. Она все занятия просиживала за занавеской, куда только и могли её допустить – женщин в Духовную академию не пускали. Однажды Камилла ехала автостопом куда-то по своим делам в Болгарии. Из остановившегося автомобиля вышел молодой человек, поразительно похожий на её погибшего жениха. Они познакомились. Паоло – так звали юношу – был итальянским инженером, монтировавшим какое-то оборудование в Болгарии. Вспыхнувшее чувство было таким сильным, что, когда стажировка Камиллы закончилась и нужно было возвращаться в Москву, они решили пожениться. Пришли к священнику. Он сказал им, что, если их обвенчает, его лишат сана, поскольку она комсомолка из Советского Союза, а он – итальянец, католик из капиталистической страны. Видя отчаяние, охватившее влюбленных, он всё же совершил таинство венчания, объяснив молодым, что браки, заключенные в Болгарии, признаются в Италии, так как болгарский царь был женат на итальянской принцессе. В Москве её брак не одобрили – выйти замуж за иностранца-«капиталиста» приравнивалось к измене Родине. Семья Паоло, в которой были и герои Сопротивления (я сам видел на стене ратуши в Болонье портреты пяти членов семьи Джиротти, расстрелянных немцами), и кардинал, не приняла Камиллу – девчонку из России. Они жили трудно, но счастливо. Камилла была спортивная девушка – лихо гоняла на мотоцикле. Где-то она прочитала об отборе гонщиков для участия в ралли «Париж – Дакар». Она тайно от Паоло приняла участие в конкурсе и, к своему удивлению, была зачислена в команду «Опеля». Со своей напарницей-голландкой она неожиданно для всех заняла второе место в гонке. Паоло узнал об этом подвиге только из газет. Жизнь продолжалась, Камилла оказалась настолько способной к языкам, что стала преподавать. Она составила болгарско-итальянский словарь, за что была избрана членом-корреспондентом Болгарской академии наук, а потом стала профессором самого старого университета Европы в Болонье, основанного в 1054 году. Говорят, что талант плейотропен, то есть если человек талантлив, то он талантлив во многих областях. Камилла писала и переводила стихи, пишет замечательные картины маслом. Её выставки проходили в разных городах Италии. В их необычном доме постройки XIII века в старой части Болоньи на улице Маскарелла, по легенде принадлежавшем самому святому Доминику, было много картин, книг и необыкновенная атмосфера любви и благожелательности. Камилла прекрасно готовила – её плов по-узбекски был выше всяких похвал. В один из моих приездов в Болонью Вита Фортунати и познакомила меня с зашедшей к ней подругой. Нужно сказать, что в Болонье я обычно останавливался в доме у гостеприимного Клаудио Франчески – у них с Витой была большая квартира, дети выросли и жили со своими семьями отдельно. В этот же приезд Камилла настояла, чтобы мы с Леной остановились у неё в доме. Нет слов, Камилла показала нам Болонью, как не показал бы ни один гид. Не забыть её эмоциональных рассказов, подробностей, которые мог знать лишь профессиональный историк и искусствовед. Мы, конечно же, побывали и в гостях у Клаудио и Виты. Три дня в Болонье пролетели как миг, мы сели в поезд и отправились в Венецию. Там был конечный пункт нашей первой поездки в Италию.

Я нашел неплохой отель в городке на материковом конце дамбы, соединявшей материк с островом Венеция. Оставив вещи в гостинице, мы сели в электричку – и вот мы в Венеции. Для меня это было уже третье посещение волшебного города. На правах опытного чичероне я уверенно вёл Лену по лабиринтам, и вот мы на площади Сан-Марко, залитой водой, с мостками, по которым осторожно передвигаются туристы – было наводнение. Впрочем, через пару часов вода спала, тут же из всех кафе вынесли и накрыли столики, и мы выпили по чашечке капучино, наслаждаясь видом на собор Святого Марка, Дворец дожей, Гранд-канал, остров Сан-Джордже-Маджоре… Два дня в Венеции – как счастливый сон и сказка. Но всё проходит. И вот катер везет нас в аэропорт. Ариведерчи, Италия! До новых встреч!

Венецианских улиц маски,

Витрин огонь и мишура.

И я мечтаю вновь о сказке.

Всё как вчера, всё как вчера…

Огонь в окне венецианском —

Как манит он, как манит он.

Воспоминания о ласке,

Как сладкий сон, как сладкий сон…

Мыши из Италии, или Как я стал контрабандистом

Специального рассказа заслуживает история появления в нашей лаборатории трансгенных HER-2/neu мышей. В сентябре 1998 года в Парме (Италия) Марио Пассери собрал совещание президентов национальных геронтологических обществ европейских стран. Были приглашены и мы с В. Х. Хавинсоном. Во время работы этого совещания состоялось заседание исполкома Европейского отделения МАГ, на котором было утверждено решение Биологической секции о проведении в августе 2000 года в Санкт-Петербурге II Европейского конгресса по биогеронтологии. Президентом конгресса утвердили меня, заместителем – В. Хавинсона. По приглашению проф. М. Пассери мы познакомились с работой гериатрической клиники при Университете Пармы, которой он руководил. На один день я по приглашению К. Франчески съездил в Анкону, в итальянский Национальный институт по изучению старения – мы договорились обсудить с ним планы совместных исследований. Среди прочих дел мне хотелось осмотреть новый виварий, оборудованный в недавно отремонтированном помещении института. При посещении вивария моё внимание привлёк один из стеллажей, все клетки которого были заполнены белыми мышами, буквально «увешанными» гроздьями опухолей молочной железы.

– Что это за мыши и что вы с ними делаете? – спросил я сопровождавшего меня заведующего виварием.

– Этих трансгенных мышей с геном рака молочной железы HER-2/neu мы получили из Джексоновской лаборатории США, опухоли у них развиваются очень рано – уже в возрасте четырёх-пяти месяцев, а уже к десятому месяцу жизни они погибают, имея до восьми-десяти опухолей у одной мыши. Что делать с ними, мы ещё не решили, доктор Провинциали только собирается делать вакцину против этого онкогена, – пояснил он мне.

– А вы можете дать нам несколько самок и самцов на разводку? – спросил я, подумав, что уж в нашей лаборатории мы быстро нашли бы им дело!

Ответ был положительный. Были тут же оформлены все сопроводительные документы на транспортировку мышей в Петербург, К. Франчески утвердил и подписал их. На следующее утро я вернулся в Парму, где меня дожидался В. Хавинсон. В руках у меня была клетка с четырьмя самочками и двумя самцами, которым суждено было стать родоначальниками «петербургского» колена трансгенных мышей с таким благозвучным названием HER-2/neu.

Из Пармы мы приехали в Милан, сели без проблем в самолет (бумаги на мышей были в полном порядке) и прилетели в родной Пулковский аэропорт. Проходим паспортный контроль, ожидаем, когда привезут багаж. И здесь меня «бес толкает в ребро»: я иду с клеткой с мышами в туалет, достаю мышей и рассаживаю их по карманам своей куртки.

– Зачем ты это делаешь? – спросил изумлённый моими действиями Хавинсон.

Я объяснил, что в 1996 году, когда после моего визита в Бостон, в Гарвардскую школу медицины к Яну Вийку, он мне прислал мутантных мышей с трансгенным вектором LacZ для изучения мутагенеза in vitro при воздействии 5-бромдезоксиуридина, несмотря на полный порядок с бумагами, я натерпелся горя, столкнувшись с нравами таможенной службы. Тогда мне чудом удалось, с помощью работавшего на Пулковской таможне знакомого, в тот же день, когда мыши прилетели из США, получить их «на ответственное хранение», чтобы они не погибли от голода, жажды и холода (дело было зимой) на грузовом складе Пулковской таможни. Потом более месяца я ездил в авиагородок, где располагалось это замечательное учреждение, как на работу, привозя каждый раз новые бумаги из Института, потребность в которых возникала по мере того, как я или мои сотрудники привозили справки, затребованные накануне. Мне потом объяснили путь, который чудесным образом невероятно ускорял и упрощал оформление поступившего груза, но у меня не было опыта в этом, увы, ставшем тривиальным в современной России способе «договориться с таможней» или любой «разрешительной» организацией.

Недрогнувшей рукой я спокойно поставил пустую клетку вместе со своим чемоданом на транспортер рентгеновского контроля, прошел через таможенный контроль, и вот мы уже в родном городе. В ожидавшей нас машине я пересадил мышей из карманов куртки в клетку. С тех пор В. Хавинсон очень любит рассказывать на разных научных и не научных сборищах, как «мы с Анисимовым привезли контрабандой трансгенных мышей из Италии». Контрабанды не было, так как все документы были в полном порядке, а небольшое нарушение процедуры сэкономило мне месяц жизни и вагон нервной энергии…

Дома, куда я привёз клетку с мышами, наш кот Маркиз пришел в чрезвычайное возбуждение от мышиного запаха и все порывался познакомиться поближе с итальянскими гостями. Я твердо объяснил Маркизу, что гостям с дороги нужно отдохнуть. Рано утром клетку с мышами увёз в Песочный, чем, вероятно, очень огорчил галантного и гостеприимного Маркиза.

Мыши прекрасно перенесли дорогу, дали обильное потомство и вот уже 15 лет позволяют нашей лаборатории выживать, поскольку результаты многочисленных опытов, выполненных с использованием этих мышей, мы публикуем в престижных международных журналах, что дает возможность получать гранты как отечественные, так и зарубежные. Сотрудники лаборатории нежно называют их «итальянцами», хотя «родоначальники» их в США. Впрочем, так же, как все современные люди – потомки африканской Евы, жившей в незапамятные времена в дремучих джунглях Сахары, так и все лабораторные мыши – потомки своей мышиной «Евы».

«Аквафор»

Однажды позвонил мой старый знакомый профессор Константин Яковлевич Гуревич – полковник медицинской службы в отставке, руководивший в ВМА отделением эфферентной терапии, а ныне возглавляющий аналогичный городской центр. Он рассказал, что в городе создан новый уникальный угольный сорбент, который может оказаться весьма полезным для применения в аппаратах искусственной почки. Для сертификации сорбента, поскольку его получают путем особого отжига волокон вискозы, требовалось определить в нём содержание канцерогенных веществ. Могу ли я посодействовать в этом деле? Павел Поликарпович Дикун, в лаборатории которого были налажены все необходимые для такого исследования методы, с удовольствием взялся исследовать новый сорбент. Недели через две он пришел ко мне в кабинет чрезвычайно взволнованный.

– В моей практике я ещё не встречал сорбента с такой высокой сорбирующей способностью, – сказал Павел Поликарпович.

В модельных опытах он сорбирует полициклические ароматические углеводороды на 100 %, а уровень нитрозосоединений снижает на один-два порядка. Более того, сорбент оказался суицидным, то есть не отдавал в среду вещества после полного им насыщения. Передавая отчёт об исследовании приехавшему за ним в Институт молодому человеку, я спросил, где ещё применяется или может найти применение этот уникальный сорбент. «Он уже широко используется в бытовых фильтрах для очистки воды „Аквафор”», – последовал ответ.

– А ведь ваш сорбент может оказаться весьма эффективным для профилактики рака. Мы можем это выяснить. Передайте, пожалуйста, моё предложение руководству фирмы «Аквафор».

– Я являюсь вице-президентом фирмы. Наша фирма российско-американская. Через неделю вернётся из Нью-Йорка мой американский партнёр, я переговорю с ним. Мы обязательно рассмотрим ваше предложение и сообщим о нашем решении.

Так мы познакомились с Александром Иосифовичем Либерманом, кандидатом химических наук, окончившим Ленинградский технологический институт. Он вскоре позвонил и пригласил на совещание в клинику Гуревича, который был консультантом их фирмы. На совещании меня познакомили с Джозефом Шмидтом, выпускником Колумбийского университета, защитившим там же диссертацию на степень PhD по химии. Шмидт хорошо, с небольшим акцентом говорил по-русски. Его ребенком вывезли из СССР эмигрировавшие в США родители. Меня попросили обосновать моё предложение.

Я рассказал, что в нашей лаборатории моими коллегами К. М. Пожарисским и А. Я. Лихачёвым было установлено, что при подкожном введении крысам сильного канцерогенного нитрозосоединения 1,2-диметилгидразина он метаболизируется в печени в так называемые проксимальные канцерогены, которые выводятся из печени с желчью, попадают в просвет кишки, где реабсорбируются кишечным эпителием, образуют аддукты с ДНК, алкилируют гуанин в О^6-позиции, что инициирует канцерогенез в толстой кишке. Опухоли, морфологически сходные с аденокарциномами толстой кишки человека, у крыс в этой модели развиваются практически в ста процентах случаев уже через четыре-шесть месяцев после начала введения канцерогена. Есть все основания предполагать, что если одновременно с началом введения канцерогена крысам с кашей вводить этот замечательный сорбент, то частота опухолей будет существенно меньше, чем у контрольных крыс, которым будут давать кашу без добавления сорбента. Химиков в России и США учат хорошо. Джозеф и Александр сразу поняли и оценили идею. «А как это приложимо к человеку?» – задал вопрос Гуревич. «Большинство канцерогенов попадает к нам в организм с водой и пищей. Новый сорбент, даже если его принимать в малых дозах (одна-две чайных ложки), поглотит больше канцерогенов, чем широко применяемые активированный уголь или полифепан, которого нужно съесть не менее семидесяти граммов за один приём». – «Ничего не скажешь – убедительно», – отреагировал Константин.

– Сколько времени займет исследование и при каких ещё локализациях опухолей может оказаться эффективным наш сорбент? – задал свои вопросы до этого молчавший Шмидт.

– Сам опыт занимает ровно шесть месяцев, и два-три месяца уйдет на морфологическое исследование материала, статистическую обработку результатов и написание отчета. Что касается других локализаций, то можно ожидать снижения риска рака желудка, молочной железы, легких, мочевого пузыря и даже увеличения продолжительности жизни.

Последнее особенно всех заинтересовало. Я рассказал о работах, выполненных в киевском Институте геронтологии под руководством академика В. В. Фролькиса, в которых энтеросорбент увеличивал продолжительность жизни крыс. Джозеф Шмидт подвел итоги беседы.

– Всё, что вы рассказали, крайне интересно. Я думаю, что мы начнём наше сотрудничество. Я скоро должен снова лететь в Нью-Йорк. Не могли бы вы написать свой проект со ссылками на оригинальные работы и передать мне его до отъезда? Я бы хотел обсудить ваши предложения с моими консультантами в Колумбийском университете».

Проект был срочно подготовлен в письменной форме и доставлен в фирму. Недели через две позвонил Либерман и сообщил, что рецензенты в США высоко оценили наш проект и рекомендовали его к исполнению. Был заключен договор между НИИ онкологии им. проф. Н. Н. Петрова и фирмой «Аквафор» на выполнение научно-исследовательской работы по препарату «Аквален» (под таким названием сорбент был зарегистрирован в США и России). Наши предположения полностью подтвердились. Эксперименты с химическими канцерогенами показали высокую эффективность «Аквалена» в предупреждении рака толстой кишки и желудка, индуцируемых, соответственно, 1,2-диметилгидразином и N-метил-N-нитро-N-нитрозогуанидином у крыс, а также спонтанных опухолей молочной железы у мышей. Препарат также увеличивал среднюю продолжительность жизни животных. Нами был получен патент на средство, предупреждающее рак толстой кишки, а затем в журнале «Cancer Letters» издательства «Эльзевир» были опубликованы три статьи с результатами этих опытов[116],[117],[118]. Публикации в солидном международном журнале самым положительным образом сказались на конкурентоспособности фильтров для питьевой воды «Аквафор», которые в своей категории завоевали ряд отечественных и международных призов, лицензии на производство фильтров купили Китай и Швейцария. Фирма уже пятнадцать лет бесплатно заменяет фильтры для питьевой воды в нашей лаборатории и в виварии. Когда я вижу в метро или на улице рекламу фильтров «Аквафор», я подмигиваю им и желаю удачи. Само собой разумеется, что у себя дома мы пользуемся фильтрами только этой марки.

Глава 8. Мадридский план

Люблю научные ристалища, дискуссий пыл,

Блеск аргументов, вдохновенье в лицах,

Чтоб оппоненты выбились из сил

И уступили истине, оставив плен амбиций.

Школа Гиппократа

Так получилось, что я дважды побывал на греческом острове Кос, расположенном в Эгейском море недалеко от другого знаменитого острова Родос. Первый раз это случилось в 1996 году, когда я получил приглашение принять участие в международном конгрессе по онкологии, организованном директором греческого Национального института онкологии профессором Димитросом Спандидисом. Димитрос был также главным редактором журнала «International Journal of Oncology» и собрал тогда на съезд членов редакционного совета этого журнала. Как раз в те годы я входил в их число. Из Афин до острова Кос нужно было лететь еще час на самолете греческой компании. Участники конгресса жили в одной из гостиниц, расположенных на берегу моря, там же проходили и научные заседания. На второй или третий день после обеда всех участников конгресса посадили в автобусы и повезли в Асклепион – комплекс руин античных храмов и сооружений. Именно там две тысячи лет тому назад располагалась знаменитая школа медицины, в которой работал и преподавал великий Гиппократ. Нам показали театрализованное представление, в котором по грандиозной лестнице с холма спускались одетые в белые хитоны юноши и девушки, игравшие на флейтах. Затем под музыку по лестнице спустился актер, изображавший Гиппократа. Он нес свиток, на котором написана знаменитая клятва врача, известная как «клятва Гиппократа». Актер зачитал нам ее на древнегреческом и английском языках. В городке нам показали на огромный развесистый платан, обнесенный специальной изгородью. По легенде, под эти платаном Гиппократ читал лекции своим ученикам. Рядом располагалась сувенирная лавка, где продавались любых размеров гипсовые, крашенные бронзовой краской, из металла, из дерева бесчисленные бюсты и скульптуры в полный рост, изображавшие великого грека. Показалось немного странным, что на бюстах Гиппократ был лысым и с бородой, тогда как на скульптурах в полный рост его украшала густая шевелюра. На стенах лавки были развешаны в застекленных рамках тексты клятвы Гиппократа на нескольких языках. Тексты были украшены его портретом и высушенным зеленым листом с легендарного платана. К сожалению, текста на русском языке не было, и я приобрел клятву на английском языке. Купил также два бюстика – для себя и в подарок Хавинсону, которому в ноябре того года исполнялось 50 лет. Выйдя из лавки, я подошел к платану и подобрал несколько опавших листьев, которые высушил, привез домой и раздарил коллегам.

Во второй раз мне довелось побывать на острове Кос в сентябре 2005 года, когда там состоялся симпозиум по профилактической гериатрии, организованный Атанасом Бенетосом. Также была организована экскурсия в Асклепион, состоялось представление с выходом Гиппократа и чтением знаменитой клятвы. Всё так же стоял и ронял свои драгоценные листья Гиппократов платан. Одно изменение я заметил в сувенирной лавке у платана – появилась клятва Гиппократа и на русском языке, что, безусловно, свидетельствовало о растущем потоке туристов-россиян на легендарный остров.

Летняя школа в Техасе

В июне 1998 года я полетел в США, в Сан-Антонио, куда был приглашен в качестве слушателя и лектора на летние курсы по экспериментальной геронтологии, организованные Национальным институтом старения США, Геронтологическим обществом Америки и Центром по исследованию старения Университета Техаса. Мероприятие проходило в семидесяти милях от Сан-Антонио, на берегу довольно большого искусственного озера, образованного плотиной, перекрывшей какую-то речку. Участников разместили в кампусе, очень напоминающем наши пионерские лагеря. По лагерю ходили совсем ручные благородные олени-попрошайки и целые выводки гусей.

Среди участников были хорошо известные мне по работам и встречам на разных конференциях Алан Ричардсон, Джон Куртзингер, Джудит Кампизи, Ричард Миллер, Джон Нельсон, Руди Танци. Были прочитаны пленарные полуторачасовые лекции по актуальным проблемам геронтологии. Очень интересно проходили ежедневные семинары, на которых все участники курсов делали доклады о своих текущих исследованиях; подчас бурно, но всегда доброжелательно обсуждали достоинства и недостатки проектов, высказывали интересные идеи и предложения о сотрудничестве.

Как раз в 1998 году под редакцией Балдуччи, Эршлера и Линча вышло восьмисотстраничное руководство по гериатрической онкологии «Comprehensive Geriatric Oncology», где рядом были расположены главы, написанные Джуди Кампизи и мной[119],[120]. Во время Школы мы с ней много обсуждали взаимоотношения старения и рака in vitro и in vivo. Некоторые возникшие в этих беседах мысли реализовались позднее во вполне конкретные работы. Предметом дискуссий с Ричардом Миллером были проблемы тестирования фармакологических средств с предполагаемой геропротекторной активностью. Дело в том, что, в отличие от онкологии, где существовали довольно четко регламентированные протоколы испытаний фармакологических препаратов на канцерогенную безопасность, утвержденные в США Food and Drug Administration, а в России Фармакологическим комитетом, в геронтологии не было стандартного протокола таких исследований. Я рассказывал Миллеру о том, как испытывают вещества на канцерогенность, и, как мне показалось, довольно убедительно говорил о необходимости применения аналогичных принципов при испытании геропротекторов. Во всяком случае примерно через год после наших бесед Ричард Миллер организовал совещание по этому вопросу в Национальном институте старения, результатом которого было принятие программы таких испытаний. Я в те годы неоднократно писал о необходимости организации международной программы по оценке эффективности и безопасности геропротекторов, построенной по принципам Программы оценки канцерогенности для человека химических веществ, с 1970-х годов осуществляемой Международным агентством по изучению рака. В 2007 году в США было издано руководство «Биология старения. Методы и протоколы», в котором была написанная М. А. Забежинским, И. Г. Попович и мной глава, посвященная методике тестирования геропротекторов на мышах, обобщавшая более чем тридцатилетний опыт нашей лаборатории[121]. В 2013 году вышло второе издание этого важного руководства с нашей существенно дополненной главой[122].

Очень полезным для всех участников школы был семинар, посвященный особенностям подготовки заявок на гранты по биологии старения. Семинар вел Хуберт Уорнер, руководивший одним из отделов Национального института старения, координирующим все исследования по биологии старения в США. Непринужденная и дружеская атмосфера школы, беседы за полночь, посещение ранчо с «настоящими ковбоями» и песнями под гитару, плавание на яхте по озеру сблизили молодых и не очень «школьников», создали ощущение «команды», разгадывающей одну из основных загадок природы – причину старения и долголетия.

Эльсинор

Уже одно имя этого города вызывает щемящее чувство тревоги и потери. Именно здесь, верят все, кто ходил по камням площади внутри замка, по его мрачным залам, жил и страдал Гамлет, принц датский, обессмертивший город и его создателя. Именно в Эльсиноре в конце августа 1998 года состоялся I Европейский конгресс по биогеронтологии, в котором приняли участие около сотни специалистов со всего света. Девиз конгресса «От молекулярной генетики до популяционных исследований» вполне соответствовал широте охвата интересов его участников. Россия была представлена тремя докладами. Конгресс прошёл достаточно скромно, однако на нем произошло событие, которое сыграло значительную роль в развитии геронтологии в нашей стране. В первый же день ко мне подошел председатель оргкомитета конгресса Андрус Вийдик и от имени секции биологии и исполкома Европейского отделения МАГ предложил Российскому геронтологическому обществу провести следующий конгресс по биогеронтологии в Санкт-Петербурге в 2000 году. Не скажу, что это предложение явилось для меня большой неожиданностью. Геронтология в России была на подъёме, в разных городах проходило множество конференций, к нам приезжали ведущие геронтологи мира и Европы, в частности президент МАГ Гари Эндрюс и президент Европейского отделения МАГ Марио Пассери. На них произвели большое впечатление Городской гериатрический центр и Институт биорегуляции и геронтологии. Начали издаваться журналы по геронтологии: в Москве – «Клиническая геронтология», в Санкт-Петербурге – «Успехи геронтологии», в следующем году предстоял I Российский съезд геронтологов и гериатров. Перед отъездом в Данию мы с В. Хавинсоном и Э. Пушковой обсуждали возможность проведения какой-нибудь крупной международной конференции в Петербурге – все возможности для этого у нас к этому времени уже были. И, конечно, предложение Вийдика оказалось весьма кстати. На заключительном заседании о нашем предложении провести конгресс в Санкт-Петербурге было публично заявлено, что вызвало большой энтузиазм и аплодисменты аудитории. Перед отъездом мы со Славой Морозовым посетили замок и поразились тому, как удалось Козинцеву, который никогда не был в Эльсиноре, так точно передать в своем гениальном фильме атмосферу этого мрачного сооружения на берегу холодного моря. Возвращались в Питер мы с чувством выполненного долга. На вопрос Гамлета: «Но что у вас за дело в Эльсиноре?» (акт 1-й, сцена 2) мы имели вполне четкий ответ.

I Российский съезд геронтологов и гериатров

На очередной конференции «Самарские лекции», состоявшейся весной 1998 года, было принято важное решение о проведении в Самаре в 1999 году I Российского съезда геронтологов и гериатров. О. Г. Яковлев, как я уже упоминал, был блестящим организатором и сумел заручиться поддержкой Самарского губернатора и Минздрава России. И вот съезд грянул… Открытие состоялось 20 июня 1999 года в зале Самарской филармонии, часть заседаний проходила на уже знакомом теплоходе «Валериан Куйбышев», другая – в Госпитале для ветеранов войн. Располагавшийся на сцене президиум возглавлял губернатор, высокие чины из Минздрава, московские и самарские академики. Вел церемонию какой-то местный артист. Первым слово взял губернатор, который популярно поведал делегатам съезда о том, что Самара – родина слонов, пардон, российской геронтологии, как он с «ребятами» съездил на Мальту и в Женеву и там принял судьбоносное решение об организации на самарской земле Международного центра по проблемам пожилых, который впервые собрал всех геронтологов страны и… далее в том же духе. О том, что в России работали Мечников, Боткин, Коренчевский, Белов, Френкель и многие другие ученые, бывшие гордостью не только отечественной, но и мировой геронтологии, состоялось четыре Всесоюзных съезда геронтологов и гериатров, наконец, с 1958 года существовал НИИ геронтологии АМН СССР, конечно, в речи Титова сказано не было… После приветствий от Минздрава и РАМН состоялось награждение премиями и медалями Межведомственного научного совета по геронтологии и гериатрии. За достижения в области прикладной геронтологии медалями и премиями были награждены начальник Комитета здравоохранения администрации Самарской области Р. А. Галкин, ректор Самарского медицинского университета Г. П. Котельников и генеральный директор самарского НИИ «Международный центр по проблемам пожилых» О. Г. Яковлев. За достижения в фундаментальной геронтологии премию и медаль получил А. И. Оловников. Признаюсь, что мне пришлось приложить много усилий, чтобы это случилось, объясняя членам Совета, что такое теломера и теломераза и почему заслуги скромного кандидата биологических наук из Москвы перед российской геронтологией не уступают заслугам начальника Самарского здравоохранения. Премиями самарского НИИ «Международный центр по проблемам пожилых» и медалями им. Т. И. Ерошевского (самарский офтальмолог) были награждены Л. И. Дворецкий (Москва), Г. Л. Ратнер (Самара), В. Н. Шабалин и С. Н. Шатохина (Москва). Затем состоялся праздничный концерт. Гвоздём программы был вокально-танцевальный ансамбль, откровенно подражавший варьете «Мулен Руж», однако в исполнении канкана явно ему уступавший.

На следующий день началась обычная работа съезда. Научная программа была весьма насыщенной и, к сожалению, не оставляла времени для вопросов докладчикам и какой-либо дискуссии. Пожалуй, наиболее ярким событием съезда была лекция главного гериатра Санкт-Петербурга Э. С. Пушковой «Геронтотехнологии», вызвавшая живейший интерес аудитории. В ней были представлены не только самые современные представления о задачах, организации и методах оказания медико-социальной помощи пожилым, но и продемонстрированы возможности их практической реализации на примере пятимиллионного города.

В последний день состоялось обсуждение резолюции съезда. Ключевым вопросом стал пункт об организации нового Российского научно-практического общества геронтологов и гериатров РАМН и Минздрава РФ, которое затем, по идее его создателей, должно быть преобразовано в Ассоциацию. Недоумение аудитории вызвало полное игнорирование в резолюции факта существования и активной деятельности уже в течение более пяти лет Геронтологического общества РАН, имеющего 28 региональных отделений и объединяющего ученых, врачей, педагогов, социальных работников и других специалистов вне их ведомственной подчиненности. Геронтологическое общество регулярно освещало на страницах «Вестника» ход подготовки к съезду, выпустило специальный номер «Вестника», посвященный съезду. К его началу вышел 3-й выпуск журнала «Успехи геронтологии». Представители многих регионов России высказывали свои сомнения в целесообразности организации еще одного геронтологического общества, что вносит определенный элемент ведомственного подхода и раскола в еще только набирающее силу развитие геронтологии в стране. Было проигнорировано предложение активизировать деятельность созданной в 1992 году Межрегиональной ассоциации «Геронтология и гериатрия» (по признанию ее вице-президента О. Г. Яковлева, существовавшей в последние годы практически лишь на бумаге). Протест аудитории вызвала попытка организаторов нового общества, призванного объединить практически работающих в гериатрии специалистов, не включить в состав нового правления главного гериатра Санкт-Петербурга Э. С. Пушкову, которая имела наиболее реальные достижения в решении проблем организации медико-социальной помощи пожилым в стране. Рейтинговым голосованием вопрос был однозначно решен в пользу Э. С. Пушковой. Съезд все же принял решение о создании нового Общества. В состав правления вошли пятнадцать человек, президентом общества был избран академик РАМН В. С. Гасилин.

Съезд оставил сложное и неоднозначное впечатление. Безусловно, следует подчеркнуть прекрасную организацию бытовой стороны проведения съезда. Четко работали службы встречи и размещения участников, хорошо работали транспорт и другие службы. Многочисленные экскурсии познакомили участников с достопримечательностями Самары. Одним из странных сюрпризов съезда стала водка «Долгожитель», которая, по-видимому, способствует долгожительству. Из других запомнившихся событий на съезде можно упомянуть прогулку на теплоходе по Волге, экскурсию в бункер Сталина, а также замечательный концерт хора Минина в зале Филармонии, потрясающе исполнившего «Перезвоны» Валерия Гаврилина. Возвратившись в свою каюту на теплоходе, под большим впечатлением от этого гениального произведения, я на одном дыхании написал стихотворение «Не гаси свечу»:

Не гаси свечу

«Перезвонам» В. Гаврилина посвящается

1

Не гаси свечу, укрепи на доске,

Укрепи на доске да пусти по реке.

Злой волной качнёт, будет ветер дуть.

То судьбы твоей обозначен путь.

Долгий путь? Как знать, жизнь некоротка.

Прямо ль поплывёшь иль свернёшь в рукав.

А в рукав свернёшь, тихий омут там.

Ты судьбе поверь, но не верь словам.

У твоей реки путь стрелой прямой.

Предназначен, знать, он тебе судьбой.

Не собьёт волной, долго плыть доске,

Не гаси свечу, доверяй реке.

2

Не гаси свечу – пусть свеча горит.

А в моей груди сердце так болит…

Я в глазах твоих, заглянув, утону.

Но без света их заблужусь, пропаду…

На ветру большом защити свечу.

Слаб огонь пока, я о том молчу.

Защитишь его, пищу дашь и мощь —

Обратится в день без просвета ночь.

Так и жизнь моя – как свеча горит.

И задуть её ветер злой грозит.

Не гаси свечу – есть ещё дела,

И сгореть пора, видно, не пришла.

Огради любовь ты от глаз дурных,

Глаз дурных да людей плохих.

Жар в душе храни, крылья не спали.

Коль пришла любовь – вслед за ней лети.

3

Догорает свеча, занялся рассвет,

Но душе моей всё покоя нет.

Не гашу свечу, пусть сгорит дотла.

Не нашёл в ночи нужные слова.

Жизни смысл сокрыт в тех простых словах.

Не раскрыть мне их в суетных делах.

Знаю, в них, словах, спрятана любовь.

Снова ночи жду, поищу их вновь…

4

Догорела свеча, как любовь моя.

Не сыскать её мне при свете дня.

Не сберёг, потерял, утекла с рекой,

Как же жить теперь без тебя, друг мой?

Где найду покой для души своей,

Потерял с тобой веру я в людей.

Подойду к реке, опущу венок,

Пусть укажет он моей жизни срок.

Мне ответит река – унесло водой,

Захлестнуло венок твой крутой волной.

Верю я реке – если ночь без дня,

Нужно ль дальше жить без любви огня…

После завершения съезда нас с Джорджем Ротом и его женой Мэри-Джейн забрал Юрий Гребенников на микроавтобусе, и мы покатили в Тольятти. Юрий, широкая душа, пригласил меня с Джорджем погостить у него пару деньков. Перед самым въездом в город водитель остановил машину – мотор перегрелся, открыл капот и побежал в придорожное кафе за водой. Все вышли размяться. Джордж подошел к открытому капоту и с удивлением воззрился на двигатель: «Я уже лет двадцать не видел карбюраторных моторов в автомашинах!» Через полчаса, перебравшись по гигантской плотине Куйбышевской ГЭС на правый берег Волги, мы, наконец, подъехали к дому Юрия. Вечером приехал Саша Бажутин с женой, были шашлыки, много водки и песен под гитару, включая, конечно, «Очи черные», которые с Джорджем мы полюбили петь еще в Стромболи. Было очень весело и легко. Наутро пошли на прогулку – взобрались на скалу, с которой открывалась захватывающая дух панорама на Волгу и плотину ГЭС. Перед обедом вышли на Волгу на Юрином катере. Внезапно, как это бывает у Жигулей, небо за несколько минут затянуло тучами. Поднялись огромные волны. Мощный катер бросало как щепку. Видно было, что Мэри-Джейн с Джоржем не на шутку испугались. Юрий, хорошо знакомый с капризами местной природы, тут же направил катер с подветренной стороны одного из островков, расположенных ниже плотины. Какое-то время мы переждали, шквал прекратился так же внезапно, как и налетел, тучи куда-то умчались, снова засияло солнце, мы вернулись в Моркваши к причалу. Тут же Юра купил у рыбаков несколько судачков и стерлядей, от вида которых Джордж пришел в полный восторг – «Рашен стуржен!». Пока все это готовилось к очередному пиршеству, Саша повел Мэри-Джейн к фонтанчику перед домом, у которого согласно заведенной традиции фотографировались все вновь посещавшие дом дамы – им вручалось весло, и фотография очередной «Девушки с веслом» помещалась в специальный альбом.

Тепло попрощавшись с гостеприимным домом на берегу Волги, мы отправились в аэропорт Курумоч, расположенный между Тольятти и Самарой, и спустя пару часов уже были в Санкт-Петербурге, где нас ждали Пушкин, Павловск, Эрмитаж и катание по заливу на яхте, которую арендовал в то время Хавинсон. Джордж в течение многих лет при каждой нашей встрече вспоминал ту свою фееричную поездку в Россию и неизменно передавал привет Юрию и Волге.

Берлинский конгресс геронтологов

7–11 июля 1999 года в Берлине должен был состояться IV Европейский геронтологический конгресс. Мы с В. Хавинсоном от имени Геронтологического общества пригласили избранного в Аделаиде президентом МАГ профессора Гари Эндрюса по дороге из далекой Австралии в Европу побывать в Санкт-Петербурге и познакомиться с работой Общества, Института биорегуляции и геронтологии и Городского гериатрического центра. Гари первый раз был в Петербурге, и, конечно же, прием был проведен по высшему разряду. Были и посещения Эрмитажа, Пушкина, Петропавловского собора, Мариинского театра, Большого зала филармонии, катания на катере по каналам и Неве. Хавинсон предложил Эндрюсу пройти стандартное обследование, которое в его институте делают амбулаторным пациентам. Как потом говорил сам Эндрюс, такого уровня он не видел ни в одной австралийской клинике. Не меньшее впечатление на него произвело и посещение Городского гериатрического центра, который, по его мнению, не уступает по уровню поставленной работы и оборудованию лучшим гериатрическим центрам мира. 6 июля мы с Г. Эндрюсом, В. Хавинсоном и ещё несколькими питерцами вылетели в Берлин.

IV Европейский геронтологический конгресс проходил во Дворце конгрессов в Западном Берлине. В его работе принимали участие довольно много россиян. Мне запомнилось несколько встреч, сыгравших значительную роль в моей дальнейшей научной жизни. Во-первых, в Берлине я познакомился с Анатолием Яшиным. Доктор физико-математических наук, он начинал свою научную карьеру в Институте проблем управления РАН в Москве, где трудился в одной лаборатории с небезызвестным бизнесменом и политиком Б. А. Березовским, затем долго работал в США с Джимом Вопелем, а в середине 1990-х годов вместе с Джимом организовал в Ростоке (Германия) Институт демографических исследований общества имени Макса Планка. Вопель стал директором института, а Яшин возглавил отдел передовых математических методов. Будучи блестящими математиками, они много сделали для внедрения математических методов и компьютерного моделирования в демографические исследования. В 2004 году Дж. Вопель был избран членом Национальной академии наук США. Буквально за несколько лет институт в Ростоке стал Меккой для всех демографов мира. В лаборатории Яшина обсчитывались результаты многих геронтологических экспериментов, выполнявшихся в ведущих лабораториях США и стран Европы. А. И. Яшин планировал серьезно заняться проблемой старения и рака, был знаком с работами нашей лаборатории и пригласил меня к сотрудничеству. Для начала – приехать в Росток и прочесть в Институте имени Макса Планка лекцию по проблеме. Так началось наше многолетнее сотрудничество и искренняя дружба.

Уже в октябре 1999 года я был в Ростоке с кратким ознакомительным визитом. Росток оказался симпатичным живописным городом, уютно расположившимся на берегах полноводной реки Варнов. Яшин познакомил меня со своими сотрудниками и коллегами. Среди них были работавшие в Институте имени Макса Планка по контракту Александр Бегун, выполнявший диссертацию на степень доктора философии, киевлянин Сергей Бойко, недавно окончившая механико-математический факультет Киевского университета Анна Семенченко, а также приехавшие на один-два месяца математики из Москвы профессор Василий Николаевич Новосельцев и его жена канд. физ. – мат. наук Жанна Анатольевна, канд. техн. наук Анатолий Иванович Михальский из Института проблем управления РАН, молодой доктор физ.-мат. наук из Ульяновского университета Александр Бутов, его аспиранты Дима Жданов и Костя Арбеев и другие. Видимо, лекция прошла хорошо – меня тут же пригласили приехать уже на месяц в следующем году. Дж. Вопель и А. Яшин предложили мне написать вместе с ними книгу «Cancer Rates Over Age, Time, and Place», что, наверное, следует перевести как «Изменения частоты рака в зависимости от возраста, времени и места». Идея показалась мне интересной, но я не хотел браться за написание эпидемиологического раздела книги. Яшин попросил подыскать в России молодого специалиста, который согласился бы поехать на работу в Институт имени Макса Планка на один-два года для работы над этой монографией. Я предложил несколько кандидатур, из которых Яшин отобрал генетика канд. биол. наук Светлану Украинцеву, работавшую в Медико-генетическом центре РАМН в Москве. Спустя несколько лет она вышла замуж за А. Яшина.

«Судьбоносной» оказалась встреча в Берлине с Александром Сидоренко. Мы с ним познакомились в 1976 году на съезде геронтологов в Киеве, когда он работал в Институте геронтологии в лаборатории Г. М. Бутенко и занимался иммунологией старения, защитил кандидатскую диссертацию. Мы часто виделись на многочисленных геронтологических конференциях. В один прекрасный день его судьба коренным образом изменилась. Заболел директор института академик Д. Ф. Чеботарев, и тогда из Отдела (программы) по проблемам старения ООН, располагавшегося в те годы в Вене, отозвали возглавлявшего этот Отдел В. В. Безрукова, которого и назначили директором Института геронтологии. На место Безрукова командировали Александра Сидоренко. Вскоре офис Программы старения перевели в Нью-Йорк, где находится Штаб-квартира ООН. Так Саша стал «американцем». Мы несколько лет не виделись и искренне были рады встрече в Берлине. Сидоренко рассказал мне о планах его Программы совместно с МАГ подготовить «Программу по исследованиям старения в XXI веке», которая легла бы в основу Международного плана действий в отношении старения. Этот план предстояло принять в 2002 году в Мадриде на Всемирной ассамблее по старению. Они с Гари Эндрюсом подбирали команду для подготовки этих документов и предложили мне участвовать в работе международной группы экспертов. Конечно же, основную роль в решении пригласить меня в «команду» экспертов сыграло то обстоятельство, что я имел опыт работы в Международной программе химической безопасности ВОЗ, участвовал в трех проектах этой программы, а в последнем из них («Принципы оценки безопасности химических веществ для пожилых людей») был одним из руководителей проекта.

Программа научных исследований по проблемам старения в XXI веке

Первое совещание по этому грандиозному проекту состоялось в феврале 1999 года в Нью-Йорке, и в нём я не участвовал. Моя работа в этом проекте началась после Берлинского конгресса. Я принял участие во втором совещании, которое проходило в Штаб-квартире ООН в Нью-Йорке 10–12 ноября 1999 года. В нем участвовали, наряду с А. Сидоренко и Г. Эндрюсом, Г. М. Бутенко, Алан Уолкер и Том Кирквуд из Англии, Жан-Мария Робин из Франции, Тони Антонучи и Кевин Кинсела из США, индиец П. Рамамурти, Ирена Хоскинс из Женевы, представлявшая Программу старения ВОЗ, и еще несколько специалистов из разных стран.

К началу совещания руководители попросили подготовить рабочие документы по разным направлениям Программы. Мне был поручен раздел «Фундаментальные исследования по ассоциированным с возрастом заболеваниям», Тому Кирквуду – «Биомедицинские науки и старение человека: возможности и вызовы». Всех участников совещания разбили на группы по интересам, и интенсивнейшая работа шла в этих «командах». Ежедневно утром и вечером все собирались вместе и докладывали о проделанной за день работе. В результате был подготовлен первый черновой вариант Программы, работа над которым продолжалась вплоть до декабря 2001 года, когда на совещании в курортном городке Сальсомаджиоре, близ Пармы в Италии, комитет экспертов принял её окончательную редакцию. Я считаю нашей с Томом Кирквудом общей заслугой то, что в Программу были включены пункты о необходимости фундаментальных исследований по биологии старения, которым большинство экспертов, работая в областях прежде всего социальной геронтологии, демографии и гериатрии, не уделяли должного внимания. На последнем заседании совещания я предложил опубликовать Программу в нашем журнале «Успехи геронтологии», что было с благодарностью принято. Документ на английском языке был опубликован летом 2001 года в 7-м выпуске журнала[123]. Лишь через несколько месяцев Программа была издана Штаб-квартирой ООН в Нью-Йорке.

Генетика старения и пептиды

Нам с В. Х. Хавинсоном было ясно, что необходимо изучить влияние пептидов на экспрессию генов. Здесь мог помочь мой друг профессор Евгений Иосифович Шварц – тёзка знаменитого драматурга. Евгений заведовал отделом молекулярной биологии в ПИЯФе – Петербургском институте ядерной физики РАН в Гатчине, а также кафедрой генетики в Педиатрической медицинской академии. Шварц был одним из ведущих специалистов страны по молекулярной генетике, публиковался преимущественно в международных журналах. У Шварца начинал свой путь в науке мой сын Сергей, который работал у него с 3-го курса института. Знания и навыки, которые получил Сергей в лаборатории Шварца, сыграли, на мой взгляд, решающую роль в выборе им научной специальности и, наверное, во всей его последующей научной карьере.

Шварц весьма скептически относился к работам Хавинсона, и мне с трудом удалось уговорить его встретиться с Владимиром. Обаяние же Хавинсона и научное любопытство Шварца преодолели его скепсис. Началось их реальное сотрудничество, закончившееся диссертацией Дины Соловьевой и введением генетического паспорта в систему профилактики преждевременного старения, разрабатываемую в Институте биорегуляции и геронтологии. После безвременной кончины Е. И. Шварца от инфаркта миокарда, исследования по этому направлению были продолжены под руководством проф. В. Г. Горбуновой.

Важнейшие данные о способности синтетического пептида эпиталона подавлять экспрессию онкогена HER-2/neu были получены нами совместно с Клаудио Франчески и Мауро Провинциали из итальянского Национального института изучения старения в Анконе, откуда и были привезены трансгенные мыши с этим онкогеном[124]. По договоренности с Ирмгард Иренберг-Фибигер, в её лабораторию молекулярной геронтологии при Женевском университете поехал Игорь Бондарев, который установил способность эпиталона вызывать элонгацию теломер и преодолевать лимит Хейфлика в культуре эмбриональных фибробластов человека[125].

Одними из важнейших результатов стали данные, полученные моим сыном Сергеем, который несколько лет работал в Балтиморе в Геронтологическом исследовательском центре Национального института старения, входящего в систему Национального института здоровья США. Мне удалось договориться с Эдом Лакаттой – заведующим отделом молекулярной кардиологии, где работал Сергей, и его непосредственным научным руководителем Кеном Богилером о совместном эксперименте по исследованию ряда синтетических пептидов и мелатонина на экспрессию генов в тканях мышей. В нашей лаборатории шёл эксперимент по изучению влияния эпиталона, вилона и мелатонина на продолжительность жизни у мышей СВА[126]. В дополнительной серии опытов мыши получили указанные препараты, а также пептид из коры головного мозга кортексин и пептид сердца. У животных были взяты и заморожены печень и головной мозг и отправлены в Балтимор, где Сергей, используя микрочиповую технологию, показал специфичность действия пептидов и мелатонина на экспрессию генов. Было исследовано 15247 генов, что в то время было рекордным. Работа стоила американцам несколько сот тысяч долларов. Результаты были опубликованы в нескольких статьях, вошли в изданную издательством РАМН монографию[127],[128],[129],[130] и легли в основу кандидатской диссертации Сергея.

Монте-Карло. Медицина антистарения

В 2000 году мне впервые довелось попасть на конференцию по антистарению. Конференция проходила 23–25 июня 2001 года в Монте-Карло (Княжество Монако). В её работе приняли участие более 150 специалистов из разных стран мира – от США до Японии. Конференция проходила под патронажем и при активном участии принцессы Анжелы фон Гогенцоллерн, была построена необычно и больше напоминала Школу по проблемам антистарения. Одним из организаторов конференции был Вард Дин (W. Dean) – соавтор В. М. Дильмана по изданной в США книге «Нейроэндокринная теория старения» и автор монографии «Биологический возраст – методы определения», которую мне кто-то прислал из США. Я получил от Дина пригласительное письмо, в котором среди прочего указывалось, что оргкомитет берёт на себя все расходы по поездке. Отказываться не было причин, время проведения конференции удачно складывалось с предстоящей поездкой в Лион в МАИР на какое-то совещание по канцерогенезу, и вот я уже из окна скоростного поезда Лион – Канны любуюсь прекрасными пейзажами Южной Франции. Промелькнула Ницца, открылось море. Из Канн на электричке добрался до Монако. Поразило здание вокзала. Собственно, самого здания и не было – огромный зал, куда прибывают поезда, был вырублен в скале. Гранд-отель «Монте-Карло», в котором поселили участников конференции, располагался на самом берегу моря. С другой стороны отеля был прекрасный парк, через который было рукой подать до самого известного в мире казино. Заселившись в номер, я пошел прогуляться и осмотреть окрестности. Первыми, кого я увидел на эспланаде перед отелем, были Вальтер Пьерпаоли с Лизой. Они приехали накануне. Город поразил красотой своих дворцов и зданий, роскошью магазинов, чистотой и какой-то особой атмосферой праздника.

Сама конференция проходила во Дворце конгрессов Гримальди и сопровождалась грандиозной выставкой фармацевтических и косметологических фирм, а также компаний, занимающихся фитнесом. В своей вводной лекции и двух последующих, посвященных этой проблеме, В. Дин неоднократно подчеркивал вклад В. М. Дильмана в познание механизмов старения и развитие новых подходов к профилактике преждевременного старения. Интересно, что Дин активно продвигает идею использования антидиабетических бигуанидов в качестве геропротекторов. Профессор Д. Харман, которому исполнилось тогда 85 лет (он родился в 1916 году), представил блестящий обзор современного состояния созданной им свободнорадикальной теории старения. Во время конференции состоялась церемония вручения доктору Харману специальной награды за его выдающийся вклад в науку. Награду он получил из рук принцессы Анжелы. В лекции доктора Д. Клейнсика (США), работавшего вместе с Дж. Бьёркстеном – создателем одной из известных теорий старения, усматривавшей роль межмолекулярных сшивок в старении макромолекул, был дан обзор современного состояния этой теории, в частности роль гликозилирования в этих процессах. Доктор М. Кириазис (Великобритания) привел данные о механизмах действия дипептида карнозина, рассказал о его эффективности в качестве геропротектора. В лекции были высоко оценены работы российских исследователей карнозина – А. А. Болдырева и М. Бабижаева, которые, в частности, создали на основе карнозина прекрасный препарат для профилактики и лечения катаракты. Лекция В. Пьерпаоли (Швейцария) была посвящена истории мелатонина и установлению его геропротекторного эффекта. Автор отметил, что многие стороны влияния шишковидной железы на организм нельзя объяснить действием только мелатонина. Интерес слушателей вызвали новые данные этого исследователя о способности мелатонина восстанавливать циклическую деятельность яичников у женщин в менопаузе. В моей лекции были представлены новые данные о геропротекторных и антиканцерогенных свойствах созданных в Санкт-Петербурге синтетических пептидов эпифиза и тимуса, в частности их способности увеличивать продолжительность жизни мышей и плодовых мушек, угнетать развитие спонтанных новообразований у обычных и трансгенных мышей и тормозить канцерогенез толстой кишки у крыс. В заключение состоялся круглый стол, на котором лекторы отвечали на многочисленные вопросы слушателей. Бо́льшую часть докладчиков на конференции составляли специалисты по так называемой медицине антистарения (антивозрастной медицине, как её иногда неудачно называют у нас в стране), включая косметологов, пластических хирургов и так далее. Было много и простых слушателей, в подавляющем большинстве своем состоятельных увядающих дамочек, желающих омолодиться или хотя бы замедлить неизбежное старение…

Нужно сказать, что среди геронтологов – людей, занимающихся биологией старения и продолжительности жизни, существует известное предубеждение против медицины антистарения, прежде всего основанное на недоверии к откровенной коммерческой направленности этой быстро развивающейся дисциплины, претендующей на научность и самостоятельность. Л. Хейфлик даже назвал одну из своих полемических статей «Медицина антистарения как оксюморон»[131]. Целый выпуск «J. Gerontology: Biological Sciences /Medical Sciences» был посвящен «разоблачению» ненаучности и вредности этой области медицины, основная цель которой – дать человеку тело хотя бы с внешними признаками молодости. Среди средств антистарения – многие известные геропротекторы, такие как мелатонин, дегидроэпиандростерон и депренил. В этот же ряд включают «Геровитал», гормон роста, антиоксиданты, витамины А, Е, В6, коэнзим Q10, омега-жирные кислоты, глюкокортикоиды, андрогены и анаболики, в последние годы – стволовые клетки и т. д. Эффективность и безопасность многих из рекомендуемых препаратов и снадобий толком никогда не проверялись даже на животных, не говоря уже о людях. Мне приходилось упоминать выше об опасности длительного применения гормона роста, особенно у пожилых, поскольку он, стимулируя рост латентных иммортализированных клеток, может вызывать рост новообразований. Не были забыты и «доказательства» эффективности чуда румынской геронтологии – препарата «Геровитал-Н3», представляющего собой новокаин с добавкой витаминов.

На рынке появляются и весьма агрессивно рекламируются всякие снадобья типа «кремлевских таблеток», всевозможных «нейтрализаторов» мифических вредоносных биополей. К такой продукции ясно, как следует относиться. А вот как быть со стремлением сохранить хорошую фигуру, свежесть кожи и крепость мышц, убрать морщины с лица, целлюлит и дряблый живот? Пластическая хирургия, современная косметология и фитнес творят мелкие чудеса, позволяя нам обманываться самим и обманывать других своим моложавым видом. Ловкие люди, дельцы от медицины хорошо знают психологию людей и зарабатывают на этом. Доходы фармакологических фирм, производящих средства антистарения, составляют многие миллиарды долларов, ежегодные съезды Американской академии медицины антистарения собирают тысячи участников и слушателей. Набирают силы и конгрессы по антистарению, эстетической и восстановительной медицине в Европе, Азии, на Среднем и Ближнем Востоке, в нашей стране.

Нужно ли бороться с этим направлением, отстаивая чистоту научной геронтологии? Мне представляется, что борьба со стремлением людей к сохранению вечной молодости бесперспективна и также безнадежна, как и стремление отменить старение или увеличить продолжительность жизни до пятисот и даже тысячи лет, что грезится кембриджскому мечтателю Обри ди Грею. Нужно очистить это направление от прилипал, шарлатанов, явных и неявных жуликов (вне зависимости от того, облечены ли они званиями «народных целителей», академиков РАМН или размножившихся, как тараканы, многочисленных «международных» академий со штаб-квартирой в каком-нибудь Тмутараканске) и на основании принципов доказательной медицины дать ясные рекомендации по безопасному и эффективному применению тех или иных средств или препаратов. Достичь этого возможно только одним путем – не устраняться от участия в таких конференциях и конгрессах, не отталкивать людей снобизмом творцов «высокой» науки, а занимать активную позицию, читать лекции, выступать с докладами на таких конференциях, участвовать в них не в роли пассивных слушателей, а вступать в публичные дискуссии, разоблачать лжеучёных, давать объективную информацию о побочных эффектах и возможных осложнениях применения тех или иных средств. Другими словами – не бороться, а возглавить! «Удушить в объятьях», как говорит один из моих друзей.

Должен сказать, что в России конференции по этому направлению, поначалу имевшие отчетливый привкус чисто рекламных мероприятий по одурачиванию населения, все больше приобретают вполне корректный научный характер. В качестве лекторов приглашаются серьезные ученые, которые существенно повысили как статус, так и уровень этих мероприятий. Устроители таких конференций, среди которых много искренне увлеченных людей, поняли, что геронтологи хотят помочь внести объективность в общем-то благое дело, и стали приглашать их войти в оргкомитеты, активно формировать программы конференций. Мой личный опыт участия в таких конференциях в нашей стране, проходивших в Москве, Екатеринбурге, Владивостоке, свидетельствует о перспективности именно такого подхода. Конференции, которые организовывали за последние пять-семь лет Е. Василевская, Е. Чайковская (Москва), И. Белякова (Екатеринбург), Л. Чупряева (Владивосток), заслуживают самой высокой оценки.

Особо следует отметить конгрессы по эстетической медицине, регулярно проводящиеся в Москве профессором О. С. Пановой, в которых в качестве лекторов принимают участие ведущие специалисты страны. На одном из таких съездов, кажется, в 2008 году, мне довелось вести заседание с известным иммунологом академиком РАН Р. В. Петровым, среди прочих своих многочисленных занятий ещё и научным руководителем фонда «Наука долголетия». На VI Европейском конгрессе МАГ в июле 2007 года в Санкт-Петербурге в программу конгресса по моему предложению был включён симпозиум «Медицина антистарения: мифы и реальность», в программе которого были доклады К. Франчески, Т. Кирквуда, Ж.-П. Байенса, Д. Кучинотты и мой.

Следует сказать, что европейские геронтологи, по сравнению с североамериканскими, намного чаще и легче контактируют в последние годы со специалистами по медицине антистарения, участвуют в их конференциях и конгрессах. В течение последних нескольких лет я принял участие в нескольких таких конгрессах, ежегодно проводящихся в Милане, а также во II конгрессе Европейской ассоциации медицины антистарения в Женеве (ноябрь 2009 г.). Во время работы последнего состоялось заседание исполкома Европейского отделения МАГ, в котором я представлял Россию. Очевидно сближение европейских геронтологов и гериатров, с одной стороны, и специалистов по медицине антистарения – с другой. Кстати, на этом конгрессе выступил с докладом «Метформин как средство антистарения» молодой профессор-швейцарец Лотон, который наблюдает уже более пятисот пациентов, не страдающих сахарным диабетом и получающих этот препарат для предупреждения преждевременного старения. Приятно было видеть на его слайдах ссылки на работы, выполненные в нашей лаборатории. Когда в перерыве я подошёл к нему поздравить с прекрасным докладом, профессор сказал, что знает все наши работы по антидиабетическим бигуанидам и они послужили отправной точкой для начала его проекта в клинике. Вот и практическое внедрение фундаментальных разработок геронтологов-экспериментаторов! Не прошло и сорока лет со времени публикации работ В. М. Дильмана, в которых он предлагал использовать эти препараты для увеличения продолжительности жизни, и тридцать лет со дня публикации нашей с ним статьи в журнале «Gerontology» о геропротекторном и антиканцерогенном действии «Фенформина» у мышей. Что ж, подчас нужно время, чтобы идея овладела массами, как говорил кто-то из классиков марксизма!

II Европейский конгресс по биогеронтологии в Санкт-Петербурге

В соответствии с решением, принятым в 1998 году в Эльсиноре на I Европейском конгрессе по биогеронтологии, II конгресс должен был состояться в Санкт-Петербурге 25–28 августа 2000 года. Подготовка шла в течение всех двух лет, начиная буквально со дня возвращения из древней столицы «Датского королевства». Конгресс проходил в гостинице «Санкт-Петербург», расположенной у Невы рядом с корпусами Военно-медицинской академии. Напротив, у Нахимовского училища, на Малой Неве стоит на вечной стоянке революционный крейсер «Аврора». Всю основную организационную работу по проведению конгресса возглавили В. Хавинсон и О. Михайлова. Я же отвечал за подготовку научной программы. С Ольгой Николаевной мы были знакомы с 1982 года, когда она пришла после окончания факультета иностранных языков Педагогического института им. Герцена в международный отдел НИИ онкологии. Она заметно выделялась среди своих коллег по отделу красотой, организованностью и интеллектом. Не случайно Н. П. Напалков посылал её в Женеву на курсы Всемирной организации здравоохранения, сделал ее своим личным референтом. Когда после отъезда Николая Павловича в Женеву международная активность Института существенно снизилась, Ольга ушла в какую-то туристическую фирму. Как-то её близкая подруга, ведущий научный сотрудник нашей лаборатории Ирина Григорьевна Попович, обмолвилась, что Ольга Николаевна ищет работу – по какой-то причине она ушла из своего бизнеса. У Хавинсона в институте международные дела вела Дина Соловьева, красивая и неплохо знавшая английский язык девушка. Она была врачом по образованию, выполнила хорошую работу по генетике старения, но с непрерывно увеличивавшимся уровнем международной активности она явно не справлялась. Была очевидна необходимость привлечения к этой работе профессионала. Тут как нельзя кстати оказалась подсказка Ирины: у меня не было сомнений в том, что Ольга Николаевна – лучшая кандидатура на должность руководителя международного отдела в институте Хавинсона. Я переговорил с ней и познакомил её с Хавинсоном. В кратчайшие сроки она стала незаменимым человеком в его институте, являясь в настоящее время исполнительным директором института и ученым секретарём Геронтологического общества. Ольга под моим руководством выполнила и блестяще защитила кандидатскую диссертацию. Нужно сказать, что официальным оппонентом у Ольги Николаевны был её первый наставник – Н. П. Напалков. Его огромный международный авторитет, безусловно, способствовал быстрому утверждению в ВАК этой нетривиальной диссертации. По её материалам Ольгой была написана и опубликована монография «Развитие геронтологии в России: роль международного сотрудничества»[132]. Уверен, что только исключительно высокой квалификации, деловым качествам, интеллекту, безупречной порядочности, интеллигентности и личному обаянию Ольги Николаевны мы обязаны успешному проведению как этого, так и многих других конгрессов, конференций и совещаний, которые мы вместе организовывали.

Торжественное открытие конгресса состоялось в концертном зале гостиницы «Санкт-Петербург». Открывал его полномочный представитель президента РФ в Северо-Западном федеральном округе В. В. Черкесов. Конгресс приветствовали руководитель программы старения ООН А. Сидоренко, от РАН – вице-президент РАН академик Р. В. Петров, от РАМН – вице-президент РАМН академик РАМН Б. И. Ткаченко, президент МАГ Г. Эндрюс, президент Европейского отделения МАГ М. Пассери и другие официальные лица. Завершало церемонию открытия мое выступление как президента конгресса. Я поблагодарил Международную ассоциацию геронтологии и ее Европейское отделение за высокую честь проведения II Европейского конгресса по биогеронтологии, оказанную российской науке, Геронтологическому обществу и выразил уверенность в том, что, несмотря на бедственное положение, в котором находится наука в России уже на протяжении почти столетия, проведение столь крупного форума в России, в Санкт-Петербурге, является свидетельством ее реальных достижений и даст мощный новый импульс развитию геронтологии в стране. Конгресс прошел замечательно. Отчеты о нём были опубликованы в «Вестнике Геронтологического общества», «Успехах геронтологии», «Mechanisms and Development»[133],[134].

После завершения работы конгресса в мой адрес пришло множество писем от участников, как отечественных, так и зарубежных, высоко оценивавших его организацию и научный уровень. Нам было чем гордиться: до настоящего времени ни один Европейский конгресс по биогеронтологии (а они созываются каждые два года) не может превзойти наш по всем показателям, что неизменно отмечают побывавшие в 2000 году в Петербурге коллеги из многих стран. Мне запомнилась фраза, оброненная Диком Кнуком – директором Института старения в Лейдене, когда я дома принимал его и еще нескольких гостей из Европы:

– Владимир, теперь я понимаю, почему ты не уезжаешь! Петербург – прекраснейший город, и у тебя есть дело, ради которого стоит жить.

Успешное проведение II Европейского конгресса по биогеронтологии способствовало повышению внимания руководства РАМН к геронтологии. Ещё в 1997 году впервые в истории РАМН состоялось избрание академиком РАМН по специальности «гериатрия» В. С. Гасилина. Гериатрия только в 1995 году была введена в номенклатуру врачебных специальностей. Директор организованного в 1997 году РНИИ геронтологии Минздрава В. Н. Шабалин был академиком РАМН, и избрание Гасилина означало, что геронтология вошла и будет в сфере интересов РАМН и Минздрава. Конечно же, было немного обидно, что не петербуржец стал первым академиком по гериатрии. Директор любого института, входящего в систему РАМН, имеет бо́льшие шансы стать членом-корреспондентом и академиком РАМН, чем любой самый выдающийся ученый. В значительной мере РАМН превратилась в совет директоров институтов. В. Хавинсон сумел убедить председателя президиума СЗО РАМН академика РАМН Б. И. Ткаченко в том, что научно-методическое руководство Институтом биорегуляции и геронтологии со стороны СЗО РАМН не несёт никаких материальных затрат отделению, а скорее, отвечает его интересам, так как число институтов РАМН в Петербурге было весьма невелико: НИИ экспериментальной медицины, НИИ акушерства и гинекологии им. Д. О. Отта и НИИ гриппа. Институт Хавинсона далеко опережал другие институты по научной продукции, прежде всего числу патентов, в том числе зарубежных. Под эгидой института выходили многочисленные монографии, печаталось большое число статей. Консенсус был достигнут, и с 1999 года институт стал именоваться Санкт-Петербургским институтом биорегуляции и геронтологии СЗО РАМН. В конце 2000 года В. Х. Хавинсон был избран членом-корреспондентом РАМН по специальности «геронтология».

Кандидаты в доктора по геронтологии и гериатрии

Научная специальность «Геронтология и гериатрия» – 14.00.53 была введена приказом министра промышленности, науки и технологий РФ № 47 ДСП от 31 января 2001 года. Было организовано два диссертационных совета по защите диссертаций кандидата и доктора наук по новой специальности, выдана лицензия на подготовку специалистов в аспирантуре. В течение многих лет НИИ геронтологии АМН СССР безуспешно пытался «пробить» введение этой научной специальности. Помню, что этот вопрос поднимался на Всесоюзных съездах геронтологов и гериатров в Кишиневе и Тбилиси. Конечно, демографическая ситуация с 1980-х годов за 20 лет существенно изменилась – население страны значительно «постарело», и потребность в специалистах стала возрастать. Фактором, безусловно продвинувшим решение проблемы с введением научной специальности «геронтология и гериатрия», был факт существования к тому времени уже четырёх специализированных научно-исследовательских учреждений этого профиля: Санкт-Петербургского института биорегуляции и геронтологии Северо-Западного отделения РАМН (создан в 1992 году), Российского НИИ геронтологии Минздрава РФ (основан в 1997 году), Самарского НИИ «Международный центр по проблемам пожилых» (основан в 1996 году), позднее был организован Институт социальной геронтологии в Москве. В 1995 году введена клиническая медицинская специальность «врач-гериатр», в стране действовало около десяти кафедр геронтологии и гериатрии на факультетах повышения квалификации и в медицинских академиях последипломного образования, в ряде университетов началась подготовка по специальности «социальная геронтология», в 1998 году был создан и начал работать Межведомственный научный совет по геронтологии и гериатрии РАМН и Минздрава РФ, в РАМН в 1997 году впервые состоялись выборы по специальности «геронтология и гериатрия».

Другим моментом, способствующим принятию такого решения, было, на мой взгляд, то обстоятельство, что в «Вестнике Геронтологического общества РАН», первый номер которого вышел в ноябре 1996 года, регулярно печатались отчеты о проходивших в разных регионах страны многочисленных научных и научно-практических конференциях, прямо или косвенно относящихся к геронтологии и гериатрии, отчеты об участии российских ученых в таких конференциях за рубежом, списки диссертаций, защищавшихся по самым разнообразным специальностям – от организации здравоохранения до молекулярной биологии по медицинским и биологическим наукам, а также по социальным и психологическим наукам. В «Вестнике» также публиковалась информация о монографиях, книгах, сборниках работ по различным аспектам геронтологии и гериатрии. В пакете документов, которые мы подготовили для Минобрнауки, был список из двух сотен диссертаций за 1996–2000 годы, защищенных по более чем тридцати научным специальностям. Прилагались также списки прошедших за последние пять лет научных конференций по геронтологии и гериатрии, опубликованных за пять лет книг по специальности. Конечно, сыграло свою роль и то обстоятельство, что с 1996 года в Москве начал регулярно издаваться журнал «Клиническая геронтология», а с 1997 года в Санкт-Петербурге – журнал «Успехи геронтологии», быстро завоевавшие популярность среди специалистов, занимающихся проблемами пожилых. Стали выходить журнал «Психология зрелости и старения», ежегодник «Профилактика старения», реферативный сборник ВИНИТИ «Геронтология и гериатрия» (все три издания в Москве), в Самаре в 1996 году учредили журнал «Старшее поколение», в 1999 году состоялся I Российский съезд геронтологов и гериатров. Таким образом, к 2001 году вопрос о введении научной специальности окончательно «созрел» – сложилась научно-организационная база для развития геронтологии и гериатрии в виде специализированных НИИ, созданы и издаются специализированные научные журналы и сборники, информационно обеспечивая как научные исследования, так и подготовку кадров. Ну, и ко всему еще – огромная, преодолевающая все препятствия энергия и личное обаяние В. Х. Хавинсона, нашедшего подходы к лицам, принимающим решения. Замечу, что за прошедшие десять лет в стране стали кандидатами медицинских или биологических наук по специальности 14.00.53 «Геронтология и гериатрия» около двухсот человек, а докторами наук – более тридцати человек.

Над Канадой небо сине…

Интересной была поездка на XVII Всемирный геронтологический конгресс, который проходил с 1 по 6 июля 2001 года в Ванкувере (Канада). Добирались мы туда вдвоем с А. В. Арутюняном необычным маршрутом – самолетом до Сиэтла (штат Вашингтон), а уже из Сиэтла автобусом в Ванкувер. Несколько часов дороги были вознаграждены великолепными видами природы и гор. Сам Ванкувер – очень живописный портовый город, чем-то напоминающий Владивосток. Конгресс был грандиозный. Он собрал более 4000 участников. Необычно прошла церемония открытия конгресса, начавшаяся с торжественного внесения знамен 62 стран-членов Международной ассоциации геронтологии (МАГ), которые несли президенты национальных геронтологических обществ, и их представления участникам конгресса. Знамя России нес я как президент Геронтологического общества РАН. В течение пяти последующих дней был заслушан ряд пленарных лекций, состоялось в общей сложности более пятисот заседаний в форме симпозиумов, круглых столов, стендовых сессий. Достойно была представлена на конгрессе российская геронтология. В. Х. Хавинсон руководил симпозиумом «Пептидная регуляция старения», я – симпозиумом «Канцерогенез и старение», секционные заседания вели А. В. Арутюнян, В. К. Кольтовер, с устными докладами на различных заседаниях выступили В. Н. Шабалин, А. В. Халявкин, В. Ф. Семенков. На заседании, которое вел Виталий Кольтовер, произошла забавная история. После доклада Алика Халявкина стали задавать вопросы. Один из них задал почтенный джентльмен, сидевший в последнем ряду аудитории. Алик отвечал уверенно, сославшись на мнение Хейфлика по указанному вопросу. «Спасибо, – сказал джентльмен, – я и есть Хейфлик!»

Симпозиум «Канцерогенез и старение» прошел весьма успешно. В своем докладе профессор Балдуччи подчеркнул, что проблема рака у пожилых приобретает все возрастающее значение в связи с увеличением средней продолжительности жизни человека. Особенности диагностики, клинического течения процесса у лиц старшего возраста позволяют сегодня существенно расширить возможности комбинированной терапии таких больных, включая хирургический метод. Доктор Ю. Су (Корея) на модели канцерогенеза, индуцируемого метилметаносульфонатом у крыс разного возраста, продемонстрировала, что способность тканей активировать протеинкиназы, участвующие в реализации апоптоза, играет существенную роль в резистентости к возникновению рака, причем с возрастом эффективность апоптоза существенно снижается. В блестящем докладе доктора Яна Вийга (США) был дан обзор современных данных о роли нестабильности генома в возникновении рака и в процессе старения. Особый интерес представили данные докладчика о генном полиморфизме у столетних, имеющих низкий риск развития рака. Завершал симпозиум мой доклад, в котором были рассмотрены молекулярные и регуляторные механизмы возрастных изменений чувствительности различных тканей к эндогенным и экзогенным канцерогенным факторам.

Невозможно даже кратко рассказать обо всех заседаниях и ярких докладах, которые состоялись на конгрессе. Отмечу некоторые из них. В своем докладе Л. Хейфлик подчеркнул, что концентрация «геронтологических» средств в направлении борьбы с болезнями старения не способствует пониманию фундаментальных закономерностей старения, точно так же как улучшение методов лечения детских инфекционных болезней не прибавляет наших знаний о нормальном развитии ребенка. В докладе «Паттерн улучшения выживания в последнем веке изменился: что это нам говорит о старении» А. И. Яшин представил данные по изменению динамики кривых выживания в Японии, США и развитых странах Европы в XX веке и показал, что сначала увеличение средней продолжительности жизни шло за счет ректангуляризации кривой выживания, а во второй половине XX века – из-за ее параллельного сдвига вправо. Интересные данные были представлены в докладе Элизабет Кордер. Исходя из статистических данных 1982 года, когда в США было 1,3 млн лиц старше 65 лет, страдающих тяжелой деменцией, был сделан прогноз о том, что в 1999 году их число увеличится до 1,9 млн. Однако в действительности их оказалось всего 0,9 млн. Причины, приведшие к загадочной «потере» миллиона дементных стариков, выясняются. В докладе «Окислительный стресс, теломеры и сосудистая деменция» Томас фон Зглиницки показал, что длина теломер в моноцитах периферической крови у лиц с сосудистой деменцией короче, чем у здоровых контрольной группы, что может использоваться в качестве дополнительного критерия для дифференциальной диагностики. Оригинально построил свое сообщение на специальном пленарном заседании, посвященном долголетию и здоровью, глава программы ВОЗ по старению и здоровью Алекс Калаш. На конкретном примере судьбы девочки, родившейся в 1900 году в Бразилии, он «прошел» с ней через весь XX век, попутно показывая, какие опасности угрожали здоровью и жизни людей, как медицина, успехи науки и социальная поддержка помогли ей дожить до 2001 года. Доклад иллюстрировался фотографиями из альбома этой особы, которая, как выяснилось в конце, оказалась 101-летней бабушкой докладчика. Несомненно, XVII Конгресс МАГ стал крупнейшим событием мировой геронтологии последних лет. Участие в нем российских геронтологов явилось важным подтверждением научной и практической значимости достижений российских ученых в области профилактики и лечения возрастных заболеваний.

Конгрессу МАГ предшествовал очередной конгресс Международной ассоциации биомедицинской геронтологии (IABG). Председателем и душой конгресса являлся профессор Д. Харман – один из старейших и ведущих геронтологов мира, автор популярной свободнорадикальной концепции старения, предложенной еще в 1956 году. Он выступил с докладом о роли старения в патогенезе болезни Альцгеймера. В течение четырёх дней на девяти заседаниях было сделано около пятидесяти устных и более двадцати стендовых докладов. Интересно, что если в первом докладе гарвардского ученого T. T. Пёрлза прозвучала скептическая нота относительно возможности радикального вмешательства в процесс старения, то в докладе кембриджца Обри ди Грея, сделанного в день завершения конгресса от имени интернациональной команды исследователей, были уже намечены подходы к такому вмешательству. Большой интерес у участников конгресса вызвал доклад В. П. Скулачёва «Феномены программируемой гибели: от органеллы до организма», в котором он распространил феномен запрограммированной клеточной гибели (апоптоз) на другие уровни биологической организации (от митоптоза – самоликвидации митохондрий – до феноптоза – самоликвидации организма).

Всемирный геронтологический форум

В марте 2002 года в Валенсии (Испания) состоялся Всемирный геронтологический форум, на котором, наряду с обширной научной программой, состоялось совещание экспертов, работавших в рамках Программы ООН по исследованиям старения в XXI веке. В программу внесли последние коррективы, и через две недели, в апреле 2002 года, в Мадриде на Всемирной ассамблее по старению она была доложена и принята в качестве основы Международного плана действий в отношении старения, получившего название Мадридского. Этот план, содержащий более ста параграфов, расширяет и детализирует основные направления принятого еще в 1982 году Венского плана действий в рамках Принципов ООН. МАГ поручил мне организовать и провести на форуме в Валенсии симпозиум «Что нам говорят сегодня о старении фундаментальные исследования по биологии», собравший большую аудиторию. Добавлю, что мое сотрудничество с Программой старения ООН в качестве эксперта с той поры не прерывается. Я участвовал в подготовке такой же программы исследований для Европейского региона, в частности в большом совещании, состоявшемся сразу после завершения работы V Европейского геронтологического конгресса, проходившего в июле 2003 года в Барселоне (Испания). Эту программу по просьбе координаторов проекта А. Сидоренко и Г. Эндрюса мы также напечатали в журнале «Успехи геронтологии»[135].

В Валенсии я познакомился с известным геронтологом Джоном Ольшанским. Он специально пришел на наш симпозиум встретиться со мной. Дело в том, что он, как один из редакторов американского «Journal of Gerontology Biology & Medicine», вёл нашу статью по влиянию мелатонина на продолжительность жизни мышей СВА. Статья очень не нравилась одному из рецензентов, который уже не знал к чему придраться, поскольку на все его замечания мы давали подробные разъяснения. Наконец, когда придраться уже было не к чему, он написал, что нашёл опечатку на первой странице рукописи. Я поблагодарил его за замечание и добавил, что в записных книжках одного очень популярного в России писателя Ильфа есть такая фраза: «Британская энциклопедия держала сорок корректур, и всё равно на титульном листе было напечатано: Британская энциклопудия». Мой ответ так понравился Ольшанскому, что, увидев мое имя в программе форума, он решил со мной познакомиться. В практике любого редактора история с «энциклопудией» обязательно встречается…

Осло-2002

XVIII Всемирный онкологический конгресс проходил в столице Норвегии Осло с 30 июня по 5 июля. Прошло ровно десять лет после моего посещения Осло – симпатичного зеленого города, местами так напоминающего Петербург. Из России было довольно много участников. Из нашего Института были К. П. Хансон, Е. Н. Имянитов и еще несколько человек, главным образом клиницистов. Запомнились блестящая пленарная лекция Роберта Вайнберга и выступление будущего Нобелевского лауреата (2008) Гарольда Цур Хаузена – директора Немецкого центра исследований рака в Гейдельберге. На конгрессе мы где-то пересеклись с профессором Цур Хаузеном и Николаем Павловичем, который приехал в Осло из Женевы. Они были хорошо знакомы, и когда Николай Павлович начал представлять меня, Цур Хаузен сказал, что знает меня и мои работы. «Кстати, – добавил профессор, обращаясь ко мне, – ваша статья получила высокую оценку рецензентов и принята в печать». Цур Хаузен был также главным редактором «International Journal of Cancer». Признаюсь, что услышать такое, да еще в присутствии Николая Павловича, было очень приятно. Мы с Л. Балдуччи были организаторами симпозиума «Рак у пожилых», который прошел вполне удачно.

На грандиозном приёме, устроенном в здании ратуши, в зале, в котором вручают Нобелевскую премию мира, состоялась церемония вручения премии Всемирного противоракового союза двум выдающимся эпидемиологам рака – Ричарду Доллу и его ученику и приемному сыну Ричарду Пито. Мне не раз доводилось встречаться с ними на разных конференциях. Во время приёма я подошел к обоим, поздравил с высокой наградой. Ричард Пито извинился, что не был на нашем симпозиуме – его выступление было в то же время в другом зале. Он продолжал интересоваться проблемой «старение и рак». Я спросил его:

– Ричард, мы знакомы почти двадцать лет, оба поседели за это время. Так есть старение или нет?

Так я напомнил ему название его же доклада на проходившей в 1983 году в Ленинграде конференции «Не существует такой вещи, как старение, и рак никак с ним не связан».

– Нет, конечно же, нет! – с улыбкой ответил Ричард. – Пока мы работаем, душа наша молода и старения не существует!

Глава 9. Ночи тёмные и белые

Отметим парадокс природы —

Короче дни, коль ночь бела.

Но прибавляют наши годы

Без света ночь и темнота.

Доктор Балу

С Андреем Владимировичем Гнездиловым я как-то особенно сблизился в 2001–2002 годах, хотя давно был знаком и с взаимной приязнью мы всегда здоровались. Он много лет работал в нашем Институте, защитил докторскую диссертацию – я даже писал отзыв на нее. А тут нужно было обсудить один научный вопрос по хоспису и геронтологии, он пригласил к себе домой – я много слышал о необычности его дома, но когда побывал – это превысило все ожидания и вообще оказалось полной неожиданностью для меня. Ощущение сказки, в которую попал, и некоторого родства между Андреем и Олегом Янковским в фильме «Тот самый Мюнхгаузен» и, наверное, Гансом Христианом Андерсеном. В общем, дом, наполненный чудесами, сказочными персонажами, игрой в чудо и верой в силу добра и любви, – какой-то островок романтики и детства, непонятно каким образом сохранившийся в жестком и совсем недобром мире… Балу, как называют друзья Андрея, показал мне куклы, заполнившие полки на стенах, стоящие по углам скульптурки фигур, вылепленные им и чудесным образом оживающие при вращении их на специальной подставке, когда на стене танцуют тени от этих фигурок, послушал старый граммофон с металлическим вертикальным диском, с выдавленными шипами, цепляющими за струны и извлекающими при этом прелестную музыку, посмотрел фотографии пламени в камине и от свечей, которые танцуют под музыку, послушал звон от бронзовых бил, рассмотрел удивительные портреты на стенах, глядя на их отражение в алхимическом зеркале – увидел улыбку Дамы в черном, хотя при прямом взгляде она совсем не улыбалась, по винтовой лестнице поднялся на чердак, где висят колокола и вид на полгорода, в углу – статуя командора в латах, а в плетеном берестяном туесе – череп и рука капитана Флинта, на полу какие-то загадочные предметы и скульптуры, на стенах – маски и не менее загадочные предметы, затем чай под музыку Баха и потрескивание поленьев в настоящем камине, и одевание в камзол и треуголку офицера петровского времени (со шпагой) или в сюртук и цилиндр Евгения Онегина (с тростью). Я не удержался и подарил ему свою последнюю книжку стихов, и он слушал мои вирши, которые я никогда не читал вслух. Музыка, чай, забытый вкус «Vana Tallin», принесенного кем-то из гостей, разговор, каких сейчас не бывает. Время пролетело мгновенно. Я пробыл у него несколько часов, так и забыв о цели моего визита и лишь пожалев о годах, в суете пропущенных и потерянных без общения с этим удивительным человеком. Я шёл к метро по улице Восстания и помню возникшее ощущение несправедливости попадания из нормального мира нормальных людей в зазеркалье, в котором мы сейчас живем.

Андрей пригласил меня приходить к нему. Я стал бывать регулярно у него, отдыхая душой на удивительных пятничных вечерах. Моя внучка Юля давно стала там своим человеком – играет на флейте и гитаре, поёт, переодевается то гусаром, то фрейлиной. С легкой руки Балу пишет стихи и сказки. Иногда я привожу сюда своих гостей из других городов, которые потом, ошеломленные, как когда-то и я, первый раз пришедший в этот дом, долго благодарят почему-то меня за то, что к ним после посещения дома Андрея вернулась вера в добро, сказку и любовь.

Школа НАТО в Анталии

Осенью 2002 года я получил приглашение из Турции от неизвестного мне ученого-биохимика Томриз Озбен принять участие в качестве лектора в Школе, темой которой были фундаментальные аспекты нейродегенеративных нарушений при старении. Школа, организованная под эгидой Федерации европейских биохимических обществ и НАТО, должна была состояться в Анталии в пятизвёздочном отеле с 26 мая по 1 июня 2003 года. Меня просили прочесть две лекции – «Рак и старение» и «Геропротекторы». Оргкомитет брал на себя все дорожные и прочие расходы. Предлагалось также рекомендовать кого-нибудь из российских ученых в качестве лектора и двух-трех молодых ученых в качестве слушателей. Я рекомендовал А. М. Оловникова в качестве лектора и двух молодых сотрудников нашей лаборатории – Ирину Алимову и Дмитрия Батурина. Слушателями Школы были молодые люди из разных стран Европы, а также Москвы, Минска и Еревана. Школа оказалась на редкость удачной. Было много весьма квалифицированных лекций, повезло и с погодой – каждый день мы купались в море. Но самым приятным было время общения с А. М. Оловниковым, с которым мы обсуждали разные проблемы – от сугубо научных до глобальных, прогуливаясь вечерами по берегу моря или парку. Через пару лет вышла книга, в которой были опубликованы лекции, прочитанные на Школе[136]. Прошло несколько лет, и Томриз снова организовала Школу НАТО в Анталии. На этот раз мне не удалось поехать. Но сотрудница нашей лаборатории Татьяна Пискунова по моей рекомендации получила грант для поездки в качестве слушателя.

Ташкент

В начале июня 2003 года по приглашению Министерства здравоохранения Узбекистана и при поддержке нефтяной компании «Лукойл» небольшая, но весьма представительная группа российских и украинских учёных приняла участие в конференции «Экологическая геронтология», состоявшейся в Ташкенте. В составе группы были вице-президент РАМН председатель Северо-Западного отделения РАМН академик РАМН Борис Иванович Ткаченко, академик РАМН Игорь Петрович Ашмарин, директор Санкт-Петербургского института биорегуляции и геронтологии СЗО РАМН член-корреспондент РАМН В. Х. Хавинсон и я как президент Геронтологического общества РАН. Украина была представлена директором НИИ геронтологии АМН Украины членом-корреспондентом АМН Украины Владиславом Викторовичем Безруковым и профессором Юрием Константиновичем Дупленко, возглавлявшим научно-организационный отдел в этом же институте. Предполагалось возродить геронтологию и гериатрию в Узбекистане, и приезд столь представительной делегации дружественных стран как нельзя лучше подчеркивал значимость и высокий уровень конференции. Принимали гостей по высшему разряду. Поселили в лучшей интуристовской высотной гостинице, построенной по американскому проекту в самом центре города. В переполненном зале Дворца конгрессов, расположенного поблизости, был весь цвет ташкентской медицинской науки.

Организатором конференции была энергичная и обаятельная Лейла Эргашевна Атаханова, завершающая работу над докторской диссертацией по особенностям климактерического синдрома и, как выяснилось очень скоро, бывшая женой премьер-министра Узбекистана. К слову, её отец был крупным ученым-гематологом, одним из основателей I Ташкентского медицинского института и учеником самого Кассирского. С приветственными словами к участникам конференции обратились министр здравоохранения Узбекистана, вице-президент Академии наук республики, ректор медицинского института. От имени российской делегации выступил Б. И. Ткаченко, от Украины – В. В. Безруков. Затем началась работа – лекции гостей, выступления узбекских учёных. Два дня пролетели незаметно, восточное гостеприимство било через край, приёмы и дастарханы были изумительные, тосты за науку, геронтологию и дружбу чередовались со здравицами в честь персонально каждого члена делегации и руководителей узбекской медицинской науки. Нам показали Старый город, от которого осталось немного после катастрофического землетрясения 1966 года, старую уцелевшую медресе, мечеть, в которой хранится драгоценный Коран, еще в дореволюционные годы спасенный для будущих поколений генерал-губернатором Кауфманом. Показали новый Ташкент, отстроенный усилиями всех республик СССР. Мы привезли в подарок узбекским коллегам комплекты журнала «Успехи геронтологии», монографии по геронтологии и гериатрии, изданные за последние годы в России. Возвращались рейсом Ташкент – Москва, а затем уже из Шереметьево добрались до Питера. Миссия была выполнена на сто процентов, как подытожил поездку Борис Иванович. У меня остались самые добрые впечатления от общения с интеллигентными и квалифицированными узбекскими коллегами. Как всегда, приятно было общаться в неформальной обстановке с Владиславом Безруковым, Игорем Петровичем Ашмариным. Даже обычно суровый Борис Иванович Ткаченко оказался общительным человеком с хорошим чувством юмора.

Через год состоялась вторая моя поездка в Ташкент. В составе делегации были директор НИИ геронтологии Минздрава РФ академик РАМН В. Н. Шабалин, его супруга профессор С. Н. Шатохина, доктор биологических наук Г. Л. Сафарова, директор НИИ геронтологии АМН Украины В. В. Безруков и мы с В. В. Хавинсоном. Организация конференции была на высоте, приёмы также по-восточному колоритны и обильны. Самым ярким и запомнившимся впечатлением от поездки было посещение знаменитого Алайского базара в старой части Ташкента, куда нас с Гаянэ Сафаровой повела Лейла Эргашевна Атаханова, оказавшаяся потрясающим гидом. Я много слышал рассказов об этом базаре от коллег по Институту онкологии, участвовавших в работе III Всесоюзного съезда онкологов, проходившего в Ташкенте в 1979 году, не раз довелось читать описания восточных базаров в художественной литературе, но совсем другое дело, когда всё это великолепие видишь своими глазами! Я не берусь это описывать, поскольку никакие слова не смогут заменить впечатления от увиденного. Поэтому могу лишь посоветовать: когда будете в Ташкенте – обязательно посетите Алайский базар!

Ростокиада

Институт демографических исследований общества имени Макса Планка в Ростоке (Германия) – совершенно замечательное учреждение. Его возглавляют периодически сменяющие друг друга два директора, работают в нём научные сотрудники из многих стран мира, включая Россию. В первые годы своего существования институт арендовал здание на Доберанерштрассе, но ему быстро построили новое прекрасное здание на высоком берегу реки. Из окон открывается прекрасный вид на реку, корабли и парусники, само здание напоминает корабль, плывущий по воде.

Институт имеет хорошо укомплектованную библиотеку, круглосуточное подключение к Интернету и подписку на электронные версии многих журналов, что позволяло нам иметь практически неограниченный доступ к любой научной литературе. Если доступа не было, любой сотрудник мог заказать в библиотеке оттиск нужной статьи, которая через два-три дня доставлялась ему работниками библиотеки.

Начиная с 2000 года в течение десяти лет я ежегодно ездил на месяц-полтора в Росток. Работа над книгой успешно продвигалась, но как-то не становилась главной в нашей тесной совместной работе. Дело в том, что в нашей лаборатории в НИИ онкологии им. Н. Н. Петрова выполнялось множество экспериментов по изучению влияния различных модифицирующих факторов и геропротекторов на канцерогенез, продолжительность жизни и показатели биологического возраста, результаты которых я обсчитывал обычными, принятыми в мировой литературе методами. В лаборатории А. И. Яшина разрабатывали и применяли новые, более мощные статистические методы и, что особенно важно, разрабатывали математические модели биологических процессов, прежде всего старения. Яшин со своей командой обычно обсчитывал результаты экспериментов на дрозофилах, средиземноморских мухах, нематодах и дрожжах. Наша же лаборатория располагала огромным материалом для математического анализа, полученным на мышах и крысах. Как раз в конце 1999 года в нашей лаборатории закончился длившийся более трёх лет эксперимент по изучению влияния мелатонина и двух синтетических пептидов – эпиталона и вилона на продолжительность жизни и развитие спонтанных опухолей у мышей линии СВА. Я привез в Росток протоколы опытов, их обсчитал Анатолий Михальский, и уже в 2001 году у нас вышли первые совместные работы в ведущих геронтологических журналах – «Mechanisms of Ageing and Development», издаваемом издательством «Эльзевир», и «Journal of Gerontology Biological Science», выходящем в США. За десять лет с А. И. Яшином и членами его команды мы опубликовали, наверное, десятка три совместных статей в лучших журналах, включая «Experimental Gerontology», «Biogerontology», «Cancer Letters» и даже «Nature Reviews Cancer». В 2006 году А. И. Яшин перебрался в Северную Каролину (США), где в Университете Дюка стал директором Центра демографических исследований, но продолжал ежегодно собирать свою «команду» в Ростоке. В команде появлялись новые люди – профессор Алексей Алексеевич Романюха – заместитель директора Института вычислительной математики РАН, привозивший на месяц одного-двух своих учеников-аспирантов, Александр Халявкин из Института биохимической физики РАН. Так сложилось, что Яшин загрузил А. Михальского другими проектами, мои данные поручил обсчитывать Анечке Семенченко – симпатичной и на редкость толковой девушке с блестящей математической подготовкой. Мы решили с Анатолием, что Аня вполне может защитить кандидатскую диссертацию по математическому моделированию в геронтологии. Возник вопрос – по какой специальности и где защищаться. В 2003 году контракт в Институте имени Макса Планка у Ани закончился, она вернулась в Киев. Я написал Анне рекомендательное письмо в киевский Институт геронтологии, однако диссертационного совета по этой специальности на Украине как не было, так и нет, а по физиологии такой материал не мог бы быть предметом защиты. Мы решили, что Аня будет защищать кандидатскую диссертацию по геронтологии в нашем совете в Санкт-Петербурге. Не буду описывать долгие бюрократические мытарства Ани (она гражданка Украины) с верификацией документов об окончании Киевского государственного университета в Миннауки РФ, перепиской с ВАКом, затребовавшим бумагу из Миннауки Украины о том, что у них в стране нет такой научной специальности. В конце концов, в 2004 году Аня блестяще защитила кандидатскую диссертацию «Количественное моделирование связи между старением, стрессом и смертностью в популяциях лабораторных животных», родила сына Павлика и работала дома, являясь постоянным соавтором работ, выходивших в нашей лаборатории. Я посылал ей по электронной почте протоколы опытов, которые она обсчитывала на самом высоком уровне.

За эти годы составилась «Ростокиада» – машинописный сборник наших шуточных стихов, в которых отражены события, имевшие место быть в славном городе Ростоке в Институте демографических исследований общества имени Макса Планка (MPIDR) во время ежегодных визитов туда российских математиков и геронтологов. Авторами были практически все члены «команды»: А. И. Михальский, А. И. Яшин, В. Н. и Ж. А. Новосельцевы и я. Некоторые опусы из этого цикла привожу ниже.

MPIDR

Хорошее имя – высокая честь.

В Ростоке один институтишко есть.

Он MPIDR’ом зовётся, директор – Вопель,

Для русских учёных открыта здесь дверь.

И, может быть, MPIDR потому знаменит,

Что Яшин здесь крепко с друзьями сидит.

Здесь дух математики, строгий расчёт,

А новым моделям – привет и почёт.

Признаюсь, немного боялся я, братцы,

Как доктор, в компанию вашу втесаться.

Но хоть не умею я брать интеграла,

Я выпить могу, и, бывает, немало.

И вы, математики, люди – как люди,

От водки «Кубанской» вам хуже не будет.

Приятно в глубинке немецкой собраться

И с Гомпертцем Беней вконец разобраться.

Старение нынче – задача задач.

И вот почему здесь биолог и врач.

Мы дружно, как рак, белый лебедь и щука,

Пытаемся сдвинуть телегу науки.

А если не сдвинем, ну что за беда,

В другой раз, наверно, приедем сюда!

29.03.2001

Кривая Гомпертца (Письмо актуарию Бенджамену Гомпертцу с семинара в MPIDR)

Здравствуй, бедный актуарий!

Смертность с деньгами считаешь,

А того ещё не знаешь,

Что в науки колумбарий,

Не хотя того, попал.

Сколько мудрых диссертаций

Защитил научный люд,

Всё пытаясь разобраться,

Почему все люди мрут.

Очень важно отличиться,

Доказать, что есть закон,

Что, коль вздумал ты родиться,

Есть и умирать резон.

Друг мой Гомпертц, не печалься,

В том заслуга ведь твоя,

Что сошлись в Ростоке братья —

Математиков семья.

Уж они-то разберутся,

По какой-такой кривой

Помирать нам всем придётся,

В том числе и нам с тобой.

Механизмы все старенья

Нам заменят уравненьем,

Спишут ряд его теорий —

Бред и цепь фантасмагорий.

Век их всех уже недолог —

Спи спокойно, геронтолог.

Даже Стрелер с Милдованом,

Хоть внесли немало смуты,

Не смогли твою кривую

Обойти на изогнутой.

Сам Халявкин внёс поправки,

Рассказал, куда идём мы.

Без старенья, мол, развязка

Ожидает нас с тобою.

Новосельцев распалялся,

Яшин веско бросил мненье.

Жар на щёках разгорался

У Светланы от волненья.

В общем, лозунг новый брошен,

Не плохой и не хороший:

«Собирайтесь под знамёна

Люди, мухи и глисты,

По закону Бенджамена

Все помрём – и я, и ты!»

И скажу тебе, мой милый,

Как ты прав, старик Гомпертц,

С интегралом, без него ты —

Всех нас ждёт один конец!

Демографический переход

Во время моих регулярных поездок в Институт демографических исследований в Ростоке мне довелось неоднократно бывать на лекциях ведущих демографов. Именно этот институт стал эпицентром развития новой научной дисциплины – биодемографии, основоположниками которой по праву можно назвать директора института Джима Вопеля (J. Vaupel) и американского ученого Джима Кари (J. Carey). Биодемография уникальна в двух отношениях. Во-первых, она является одной из немногих субдисциплин, выделившихся из социальных наук, которая охватывает биологию (например, эволюционную психологию, нейроэкономику). Однако, в отличие от других наук, которые направлены на биологические субобласти или концепции, биодемография не имеет точных биологических границ, что делает ее не только более всеобъемлющей междисциплинарной концепцией, но также имеющей глубокие биологические корни дисциплиной. Во-вторых, иерархические организации, которыми занимается как биология (клетка, орган, индивидуум), так и демография (индивидуум, когорта, популяция), формируют цепь, в которой индивидуум служит связью между низшим механистическим уровнем и высшим функциональным уровнем. Биодемография идеально предназначена для дополнения и углубления исследований по старению человека путем построения теорий, использующих математическое и статистическое моделирование, проверку гипотез экспериментальными методами, и поиска совпадений, используя генетические и эволюционные концепции.

Биодемографические исследования инвалидности являются одними из важных новых направлений не только потому, что эксперименты на лабораторных животных с повреждениями (например, на насекомых) проливают свет на универсальные свойства и характеристики процесса инвалидизации, свойственные инвалидности у человека, но также потому, что результаты исследований повреждений на животных могут дать представления о глубине, содержании и цели исследований по экологии, эволюции и поведению. Примерами исследований в этом направлении могут быть изучение естественной истории инвалидности, экспериментальные манипуляции и искусственная инвалидизация, биодемография инвалидности людей, принципы инвалидности, биодемография смерти[137],[138],[139].

Быстро развивающимся направлением биодемографии является более интенсивный математический анализ результатов исследований, включающий исследования по эволюционным теориям, математические модели мутагенеза/отбора, объединенный анализ лонгитудинальных данных, оценку рисков и таблиц дожития, анализ лонгитудинальных траекторий и генных профилей. Именно это направление активно развивают А. И. Яшин и его команда.

Наряду с биодемографией в те же годы быстро прогрессировала и отечественная демография старения, несколько «завядшая» после кончины Б. Ц. Урланиса в 1981 году.

С Гаянэ Левоновной Сафаровой мы познакомились в самолете по дороге из Ленинграда в Харьков. Я летел на конференцию по геронтологии в Харьковский государственный университет, она – на какую-то демографическую конференцию. Наши места оказались рядом, мы разговорились. Гаянэ работала в Экономико-математическом институте РАН и занималась демографическими проблемами. Я спросил, знает ли она кого-нибудь из специалистов по демографии старения. К моему удивлению, Гаянэ сказала, что в стране специально этим вопросом никто не занимается. «А почему бы вам не заполнить эту свободную нишу?» – так началось наше сотрудничество, первым этапом которого стала защита Г. Л. Сафаровой первой в стране докторской диссертации по демографии старения. Поскольку Гаянэ была кандидатом физико-математических наук, то диссертация в нашем Совете могла быть представлена по биологическим наукам. Прецедентов таких у нас не было, и мне пришла в голову мысль пригласить в качестве официального оппонента Н. П. Напалкова. Я привез Гаянэ в Институт и представил Николаю Павловичу. И диссертантка, и сама диссертация ему понравились. Н. П. дал прекрасный отзыв, что, я думаю, сыграло важную роль при утверждении ВАК диссертации. Интересно, что Н. П., которому были не чужды вопросы эпидемиологии рака, после защиты Сафаровой написал большую статью «Рак и демографический переход», опубликованную на страницах журнала «Вопросы онкологии»[140], и неоднократно выступал с докладами на эту тему на различных конференциях, включая VI Европейский геронтологический конгресс в 2007 году в Санкт-Петербурге. Высочайшая квалификация, глубокая интеллигентность и культура Гаянэ Левоновны снискали ей заслуженный авторитет как в самом Диссертационном совете, членом которого она стала вскоре после утверждения ее докторской диссертации, так и в российской геронтологии, лидером демографического направления которой, безусловно, является Гаянэ Сафарова.

На Земле обетованной

В 1996–2000 годах директором Греческого онкологического института Димитросом Спандидосом была организована серия конференций, проходивших в разных замечательных местах Греции – на острове Кос, на Крите, в пригороде Афин. На одной из конференций по канцерогенезу я познакомился с профессором Игорем Зусманом.

– Судя по вашему бейджу, вы из России, – обратился ко мне на русском языке во время ланча симпатичный седовласый джентльмен. Прочитав на его бейдже имя и фамилию и страну – Израиль, я ответил, что, судя по его бейджу и отсутствию какого-либо акцента, – он раньше жил в России. Игорь рассказал, что работал в Москве в Институте морфологии человека и в 1972 году эмигрировал в Израиль. В описываемое время он был заведующим лабораторией экспериментальной онкологии Ветеринарной школы Иерусалимского университета. Он занимался поиском средств профилактики рака толстой кишки, используя ту же модель канцерогенеза, что и мы, – введения крысам 1,2-диметилгидразина. Мы сразу перешли на «ты», и у нас сложились тёплые дружеские отношения. Мы договорились о сотрудничестве и вместе выполнили ряд интересных исследований, результаты которых опубликованы в хороших журналах. Следует упомянуть, что под эти проекты мы получили несколько грантов Министерства науки и премьер-министра Израиля, что позволило нам не только профинансировать проекты, но и обменяться визитами – Игорю посетить наш Институт, а мне – его лабораторию.

Командировка состоялась в сентябре 2003 года. Игорь показал мне лабораторию, университет, где я прочёл лекцию «Канцерогенез и старение». Перед началом я спросил Игоря, на каком языке делать доклад. Он оглядел аудиторию, улыбнулся и сказал: «Можно на русском!» Поездка в Иерусалим оставила неизгладимое впечатление. Игорь показал мне Храм Господень, Голгофу, Гефсиманский сад, Масличную гору, подворье Русской церкви, Стену Плача, гробницу царя Давида, мемориал Кеннеди, могилу Артура Рубинштейна. Сильное впечатление произвел на меня макет Иерусалима на 66-й год после Р. Х., расположенный под открытым небом на окраине города. Меня поразило то, что я, совершенно не зная плана города, руководствуясь лишь текстом романа М. А. Булгакова, правильно описал маршрут Пилата в заключающем книгу «Весенним месяцем нисаном…» стихотворении.

Всё просто: в белом плаще продраться сквозь тьму,

Накрывшую этот больной и мной ненавидимый город,

Висячие мосты пройти, минуя казематы арсенала,

И Соломонов храм, под золотою крышею просевший,

Отдав все, что имел, монеты попрошайкам, всё им мало!

Закрыв лицо, скользнуть за Гефсиманские ворота

И выйти на дорогу, что ведёт к кедронскому потоку.

Во тьме найти Афрания, шепнуть ему два слова там, у грота,

Затем вернуться и, свернув к горе, что здесь зовётся Лысой,

Дать жёстко указанья кентурионам, что дерутся за лохмотья.

Затем – на площадь, гудящую толпой, собравшейся ко сроку,

Указанному мной. Пройти её, не отвечая на секущие поводья,

Лишь на мгновенье показав, достигнув Ирода Великого дворца,

Плащом, кровавого подбоем, от алчных глаз укрытого лица,

Войти под колоннаду, сказав секретарю Каифу отложить на завтра,

И вновь спросить на греческом Его, тревожного, – ты врач?

Так почему здесь каждый сам себе, нет, не судья – палач?

Так что ж есть истина? И в чём ведущая на смерть тебя идея?

Зачем ты добрыми людьми зовёшь злодеев? Я буду тебе брат,

К тебе пришедший со своей Голгофы, я, пятый прокуратор Иудеи,

Понтийский всадник, звездочёта сын, Пилат.

Мне удалось повидаться с Джемалом Бениашвили, эмигрировавшим в Израиль после распада СССР, когда разгромили его лабораторию в Тбилиси. Он работал патологоанатомом в госпитале недалеко от Реховота, где располагалась лаборатория Зусмана. Я познакомил Джемала и Игоря, они подружились и выполнили ряд интересных совместных работ. Джемал взял тур в Эйлат – курорт на Красном море, где мы провели славные три дня в бесконечных разговорах и купаясь в море. Было 42 градуса в тени, поэтому купаться можно было только ранним утром и вечером. После возвращения из Эйлата в Реховот я посетил лабораторию Рут Мискин в знаменитом Вейцмановском институте. Рут Мискин занималась мышами с мутацией, снижающей аппетит и потребление корма, что приводило к увеличению на 20 % продолжительности их жизни. Я хорошо знал её работы, и мне хотелось узнать, что при этом происходило с частотой опухолей – в публикациях Мискин этих данных не было. К моему удивлению, Рут объяснила отсутствие таких данных тем, что у них не было патолога, который мог бы грамотно произвести аутопсию мышей и поставить под микроскопом диагноз опухоли. Еще больше я удивился, когда она сказала, что специалистов по опухолям мышей в Израиле нет. Я дал ей телефон и координаты Игоря Зусмана, лаборатория которого расположена в десяти минутах ходьбы от ворот Вейцмановского института! Они наладили сотрудничество и опубликовали несколько прекрасных совместных работ. Так что польза израильской и мировой науке от моего визита в эту страну, надеюсь, была.

Конференция в Кёльне

Примерно в январе 2002 года в журнале «Neuroendocrinology Letters» появилось объявление о проведении в мае в Кёльне II Международной конференции «Свет, эндокринная система и рак». В списке приглашенных участников были практически все ведущие специалисты в этой области, включая Р. Стивенса, Д. Блэска, Х. Барча, Р. Рейтера, Дж. Брайнарда и многих других. У нас в лаборатории полным ходом шли опыты по воздействию постоянного освещения. Было бы полезно побывать на этой конференции, где можно было получить самую последнюю информацию и обсудить результаты наших экспериментов. Организатором конференции был Томас Эррен, который сам исследований не проводит, а является, скорее, теоретиком-романтиком этой проблемы. Он пишет статьи, содержащие пространные и не всегда последовательные рассуждения о роли светового загрязнения в развитии рака. Я написал Эррену, что в апреле буду в течение месяца работать в Ростоке в Институте демографических исследований общества имени Макса Планка и хотел бы принять участие в этой важной конференции, представить наши новые данные. Вскоре пришёл ответ – меня приглашают с лекцией. И вот, закончив работу в Ростоке, я сел в поезд и добрался до Кёльна.

Конференция была очень интересная. Результаты нашей лаборатории, которые я доложил, были достаточно весомы. Я также рассказал об исследованиях, выполненных в последнюю треть XX века в Советском Союзе И. О. Смирновой, И. К. Хаецким, А. К. Кураласовым, Д. Ш. Бениашвили, о которых присутствующие понятия не имели. Знал о них только Ричард Стивенс, которому я в свое время посылал мои переводы этих работ на английский язык. Но, как это принято у американцев, Стивенс предпочитал не упоминать об этих пионерских работах. Позитивным следствием моего выступления, а также активного участия в круглом столе стало то, что научный организационный комитет конференции поручил мне написать обзорную статью по проблеме и подготовить совместно с Джонни Хансеном из Датского канцер-регистра отчет о конференции для специального выпуска журнала «Neuroendocrinology Letters», что и было выполнено в срок[141], [142].

Долго будет Карелия сниться…

В тот же период, когда эксперименты Дмитрия Батурина на мышах ещё были в полном разгаре, а именно в 2002 году, в нашей лаборатории началась еще одна грандиозная научная эпопея. Дело было так. Позвонила Лиля Пушкова и сказала, что есть одна «способная девочка» в Петрозаводске, которая работает доцентом на кафедре фармакологии медицинского факультета Петрозаводского университета, хотела бы сделать докторскую диссертацию, но нет подходящей темы.

– Не придумаешь ли чего? – сказала Лиля. – Ты же можешь!

Лиля рассказала мне, что Ирина – дочь профессора А. И. Горанского – ученика И. И. Лихницкой. Мы были знакомы с Анатолием Ивановичем, который заведовал кафедрой физиологии в Петрозаводском педагогическом институте и был председателем Карельского отделения нашего Геронтологического общества. Вскоре ко мне в лабораторию приехала Ирина Анатольевна Виноградова – очаровательная и очень четко мыслящая молодая женщина. Мы долго беседовали. Я предложил ей заняться изучением роли постоянного освещения в старении и раке. Нужно было еще исследовать влияние естественного режима освещения – ведь в Петрозаводске белые ночи еще длиннее, чем в Петербурге, и также продолжительнее полярная ночь. В литературе имеются многочисленные работы по полярной медицине – особенностям заболеваемости жителей Арктического региона, состоянию их здоровья. В основном они были посвящены проблемам адаптации к холоду и гипоксии, экстремальным условиям вахтовой работы. Однако работы по экспериментальному моделированию последствий разных световых режимов в литературе не встречались. Не было и попыток фармакологического воздействия для профилактики неблагоприятного воздействия нарушений светового режима. В качестве таких средств логично было использовать мелатонин и эпиталон – синтетический пептид, стимулировавший продукцию мелатонина. Хавинсон легко согласился выделить нужное количество эпиталона на весь опыт – возможностью безвозмездно испытать в таком огромном опыте эпиталон нельзя было пренебрегать. На вопрос, есть ли возможность содержать в университете крыс и в каком количестве, Ирина Анатольевна ответила, что виварий в университете большой, но пустует. Его даже собираются закрыть, так как опытов на животных никто не ставит. В общих чертах мы обсудили схему возможного опыта. Ирина Анатольевна уехала в Петрозаводск, пообещав подумать над моим предложением и выяснить возможности выполнения такой работы, объем которой был еще не ясен.

Через очень короткое время она позвонила и сказала, что идея работы понравилась и она готова приехать, чтобы взять какое-то количество крыс для разводки в своем виварии. Работа закипела. Крысы размножались ударными темпами, были закуплены корма, мы обсуждали по телефону и электронной почте детали эксперимента, который на глазах вырастал в грандиозный проект. Ирина оказалась блестящим организатором. Наряду с сотрудниками кафедры фармакологии, она привлекла к работе сотрудников Института биологии Карельского филиала Уральского отделения РАН, которые могли определять параметры свободнорадикального статуса, а также клинико-диагностическую лабораторию республиканской больницы, где была аппаратура для определения гормонов. Но самое главное – были привлечены студенты и организовано студенческое научное общество – около двух десятков студентов участвовали в экспериментах, помогали вести протоколы, дежурили в праздники и выходные, что очень важно в таких длительных экспериментах. В нашу лабораторию приезжала ассистент кафедры И. В. Чернова, которую обучили брать влагалищные мазки и их оценивать. Это нужно было для мониторинга эстральной (то есть овуляторной) функции яичников.

В мае 2003 года проект стартовал. Когда я зимой приехал в Петрозаводск посмотреть, как идет опыт, то был искренне восхищен увиденным. Признаюсь, что такого порядка и четкого сетевого графика выполнения манипуляций давно не приходилось видеть. В опыте было в общей сложности более тысячи крыс, поровну самцов и самок, разделенных на четыре группы. Каждая группа размещалась в отдельной комнате. В одной поддерживался стандартный световой режим: 12 часов свет, 12 часов темнота. В другой комнате круглые сутки горел свет. В третьей комнате свет никогда не включали, а окна не были завешены шторами: крысы находились в условиях естественного светового режима Северо-Западного региона – белая ночь сменялась полярной ночью. В четвертой комнате царила постоянная ночь. Тусклый красный свет, как в фотокомнате, включался лишь на время кормления и уборки клеток или манипуляций. Животные, содержавшиеся в первых трех помещениях, были разделены на три группы – контрольную и получавших мелатонин или эпиталон. В день приезда мне предстояло прочитать лекцию для сотрудников медицинского факультета о роли светового режима и мелатонина в старении и канцерогенезе. В аудитории, рассчитанной на двести человек, не было свободных мест. Пришли преподаватели, студенты и сотрудники академической лаборатории. Было очевидно, что тема вызвала интерес – ведь жители Петрозаводска сами жили в условиях не вполне нормальной смены дня и ночи. Вопросов было много, но ответы на многие из них могли быть даны только после завершения всего эксперимента.

Соловки четверть века спустя

Мое четвертое посещение Соловков состоялось в сентябре 2006 года – спустя 23 года после предыдущей поездки и через 26 лет после первой. Архангельские геронтологи из Поморского университета им. М. В. Ломоносова – проф. Р. И. Данилова и доцент Е. Ю. Голубева, докторскую диссертацию которой я консультировал, организовали международную конференцию, проходившую у них в университете и частично – на Соловках. Признаюсь честно, последнее обстоятельство было самым весомым аргументом в моём решении непременно принять участие в этой конференции. Она была прекрасно организована и порадовала высоким уровнем докладов не только зарубежных ученых из Норвегии, Швеции, Великобритании и Финляндии, но и российских участников, прежде всего архангелогородцев.

Крошечный самолетик чешского производства, поныряв среди облаков, нещадно трясся над волнами, однако всё же перенёс нас на Соловки. Нас ждал автобус, который, подпрыгивая на ухабах дороги, весело проехал мимо Кремля, проскочил поселок и подъехал к роскошному гостиничному комплексу, расположенному на окраине поселка. Комплекс состоял из нескольких двухэтажных корпусов, соединенных красивыми деревянными мостками между собой, и корпусом, в котором был ресторан. Все корпуса построены из калиброванных бревен, выкрашенных пинотексом под орех, и, если бы не дорога, по которой мы только что тряслись, можно было подумать, что мы находимся где-то в Финляндии или Норвегии. Номера со всеми удобствами, горячей водой, идеально чистые. Со вкусом оформленный деревом ресторан, деревянные тяжелые столы, резные стулья. «Да, это не келья, в которой я жил двадцать пять лет тому назад!» – подумал я, укладываясь на льняные простыни в своем номере после прекрасного ужина с французским вином и горячего душа. На следующий день после завтрака автобус с экскурсоводом повёз нас в Кремль. У ворот Кремля встретили монахов, которые не обратили на нас никакого внимания. Мы прошли под вратами «братского» корпуса и вышли во двор монастыря. «Внешне за двадцать три года мало что изменилось, – констатировал я, – разве что купола поставили с крестами. Правда, стены аккуратно побелены, двор прибран, надгробия поправлены и ухожены». Вошли в Спасо-Преображенский храм – во всю его огромную высоту сиял золотом и киноварью новый иконостас – дар какого-то московского олигарха. «Новодел, – сказал наш гид, – старых икон всего несколько нашли».

Осмотрели собор, по галерее дошли до трапезной, где была экспозиция, посвященная ГУЛАГу. Тихая музыка, фотографии с подсветкой. Экскурсовод много и со знанием дела рассказывал о СЛОНе, называл цифры и имена «сидельцев», показывал орудия пыток и материальные свидетельства силы человеческого духа. Осмотрели Успенский собор, надвратную Благовещенскую церковь, полностью восстановленную в былой красоте. Везде было скромно, чисто и со вкусом сделано. Все помещения запирались на электронный замок. Прошли по галереям на стенах, осмотрели башни. «Надо же, всё восстановлено!» – подумал я. Но гид, как бы услышав мои мысли, сказал, что еще многие постройки требуют реставрации – денег не хватает. Музей сосуществует в Кремле с монастырем, возвращенным церкви.

На следующий день после завтрака тот же автобус довез нас до лодочной станции. В киоске (!) у причала продавались сувениры с видами Соловков. Я купил себе бейсболку с видом Кремля и надписью «Соловки». Выдали вёсла. Разделившись на группы, мы сели в лодки и поплыли хорошо мне запомнившимся и узнаваемым маршрутом. В конце его дожидался автобус, который довез нас до подножия горы Секирной. Поднялись в часовню. В ней и приделе располагалась экспозиция, посвященная ГУЛАГу, – фотографии, письма узников. Гид рассказал, что при ремонте купола часовни нашли целую кипу писем заключенных, которые охрана не отправляла родным, а складывала на растопку или просто выбрасывала. В часовне находился карцер с бетонным полом, где зимой не топили, заключенных держали без одежды. Больше трёх-пяти недель здесь никто не выживал. У подножия горы, рядом с лестницей, по которой зимой спускали зэков, привязав к бревну, недавно нашли большое братское захоронение 30-х годов прошлого века.

В часовне шла реставрация, руководил которой монах, – её тоже вернули церкви. Спустившись по лестнице, мы сели в автобус, который привез нас в ботанический сад. Нам показали грот, оранжереи, ухоженные аллеи, кусты барбариса и других экзотических для Севера растений. «Вот дом садовника не до конца восстановлен», – посетовал гид. Автобус довез нас до гостиницы, где ждал обед и вечернее научное заседание. Перед ужином мы с Э. В. Карюхиным зашли в поселковый магазин, который мы с женой когда-то посещали. Конечно, это не столичный магазин и даже не магазин в Архангельске, но контраст с тем, что было четверть века тому назад, был разительный. Прошлись еще раз по внутреннему двору Кремля. В одном из храмов шла служба. Зашли, постояли, поставил свечку Николаю-угоднику – пусть замолвит за меня словечко. Вместо ужина был организован пикник на берегу Белого моря. Ветер был достаточно холодный, но «Соловецкая» водка, шашлыки и хорошая компания согрели наши тела и души.

Наутро предстоял обратный путь в Архангельск. Автобус повез нас вокруг Кремля. Проезжая мимо пирса, я обратил внимание на то, что тральщиков у причала нет. На аэродроме ветер рвал вымпел, низкие тучи надвигались с моря, пробежал по летному полю и остановился, заглушив моторы, знакомый самолетик – прилетела группа туристов. Объявили посадку. За 25 лет, прошедших с того дня, как я увидел это святое и горькое своей историей место, здесь не так много изменилось внешне, хотя перемены были очевидны. Гораздо больше перемен произошло в мире, в стране, изменились мы. Но здесь и время течёт иначе. Что значат эти 25 лет по сравнению с пятью веками, пролетевшими над Соловецкими островами с той поры, как старцы Зосима и Савватий основали здесь монастырь? Многое видели суровые стены и башни Кремля, как и прежде отражаясь в водах Белого моря и Святого озера! Прощайте, Соловки!

Кондопога

Время летит стремительно. Первая серия опытов, выполнявшихся в Петрозаводске, была близка к завершению. К середине 2005 года основные тенденции были уже ясны и получены первые результаты. Было решено организовать научную конференцию с тем, чтобы собрать вместе специалистов, занимающихся этой проблемой, обсудить полученные результаты и наметить дальнейшие направления исследований. Ирина Анатольевна Виноградова и здесь проявила свой талант организатора. Конференцию было решено провести в Кондопоге – городе на берегу Онежского озера, в шестидесяти километрах от Петрозаводска, известном своим целлюлозно-бумажным комбинатом. Кондопога приятно удивила нас очень небольшой, но весьма приличной, европейского класса, гостиницей, грандиозным Дворцом спорта и изумительным Дворцом искусств, построенным и оборудованным с большим вкусом. Зал, в котором состоялось открытие конференции, был заполнен. Открыл конференцию председатель Карельского филиала СЗО РАМН член-корреспондент РАМН И. П. Дуданов, заведующий кафедрой сосудистой хирургии на медицинском факультете Петрозаводского университета. Затем я прочел лекцию «Световой режим, мелатонин и рак». После этого состоялся органный концерт, который произвел на меня неизгладимое впечатление: в зале был установлен орган немецкого производства столь высокого качества, которому оба питерских органа – в Большом зале Филармонии и Капелле – могли бы только позавидовать.

Нам рассказали много чудес про ЦБК и его директора, который «построил коммунизм» для сотрудников своего комбината. Среди этих чудес – высокая зарплата, социальные доплаты и новые возможности для них. Например, полностью оплаченный отпуск по беременности с трёхмесячного срока до трёхлетнего возраста ребенка, причем отцу доплачивают. Квартира на льготных условиях после рождения второго ребенка, переходящая в собственность работника без оплаты после рождения третьего ребенка. Бесплатные занятия спортом в роскошном Дворце спорта. Символическая стоимость концертов во Дворце искусств. Говорили, что первые два года билеты на органные концерты раздавались на комбинате бесплатно, чтобы приучить не привыкших к органной музыке кондопожцев к Баху. Директор комбината сумел устоять перед натиском многочисленных «акул» дикого периода приватизации, жаждущих заглотнуть столь лакомое предприятие, включив в устав предприятия обязательное условие, что только работники комбината могут владеть его акциями. И только одно условие, предъявляемое уже к работникам ЦКБ, – абсолютная трезвость на работе: замеченного в «выпившем» состоянии немедленно увольняют, а его семья лишается столь привилегированного статуса.

Еще одно чудо нас ожидало на следующий день, когда начались рабочие заседания конференции, проходившие в здании поликлиники, принадлежащей ЦБК. Мраморные полы, евроремонт всего здания (выглядевшего фантастически для людей, знакомых с интерьерами многих обычных поликлиник Москвы и Петербурга) не так поразили воображение гостей, как оборудование, диагностические и лечебные возможности кондопожской медицины. С. И. Рапопорт и Н. К. Малиновская, будучи профессорами элитной Московской медицинской академии им. И. М. Сеченова, не скрывали своего восхищения увиденным. Что же касается меня, то сравнение с клиникой родного Института кондопожцы выигрывали уже с порога…

Конференция прошла очень хорошо, были прекрасные доклады. Во время перерыва ко мне подошел врач-гинеколог из больницы комбината, поблагодарил за очень интересные лекции и сказал, что теперь ему стало понятно, почему у них в регионе столько нарушений цикла у женщин, и что теперь он знает, что нужно делать. Большое впечатление произвели на приезжих выступления участников «петрозаводского» проекта, показавших столичным ученым, что можно сделать при правильной постановке дела и энтузиазме в «провинциальном» университете. Было совершенно ясно, что проект удался, результатов ожидается «море», и такого числа показателей мы бы никогда не сумели получить ни в Москве, ни в Петербурге… Особенно порадовали красочные стендовые доклады студентов, которые с горящими глазами слушали все выступления и стояли у своих постеров, ожидая вопросов профессоров.

В декабре 2008 года защитила кандидатскую диссертацию по влиянию светового режима, мелатонина и эпиталона на репродуктивную функцию самок крыс И. В. Чернова, а в феврале 2009 года блестяще защитила докторскую диссертацию И. А. Виноградова[143], незадолго до защиты утвержденная в должности заведующей кафедрой фармакологии медицинского факультета Петрозаводского университета. На очереди по крайней мере ещё одна докторская и несколько кандидатских диссертаций, которые готовятся к защите на материале выполненного опыта и его продолжений, о которых пока сказать нечего, поскольку они не завершены.

В конце 2007 года произошло важное событие. На совещании Рабочей группы МАИР сменная работа была отнесена к группе 2А, то есть возможно канцерогенной для человека. В сообщении об этом, опубликованном в «Lancet Oncology»[144], было отмечено, что это заключение было сформулировано на основании ограниченных эпидемиологических доказательств и достаточных экспериментальных данных. При этом приводилась ссылка на две наши работы[145],[146]. И уже в 2008 и 2009 годах вышли работы израильско-американской команды, показавшие полное совпадение карт распределения случаев рака молочной железы и предстательной железы с картами распределения ночной световой загрязненности[147],[148],[149]. В январском номере журнала «Environmental Health Perspectives» (2009) были опубликованы два больших комментария на эту тему, а на обложку была помещена фотография сверкающего огнями ночного города и заголовок одной из этих статей: «Утраченная темнота».

Тем удивительнее была реакция оргкомитета очередного Российского съезда онкологов, который состоялся в сентябре 2009 года в Москве. Мы подали от отдела заявку на доклад «Световой режим, мелатонин и рак». В июне я получил письмо, подписанное оргкомитетом, о том, что наш доклад принят в качестве стендового. Видимо, компетенция оргкомитета съезда, в котором основную роль играли сотрудники Московского НИИ онкологии им. П. А. Герцена, где начисто извели весь экспериментальный сектор, остается на уровне «дальнейшего улучшения хирургических методов терапии рака». Я написал письмо на имя председателя оргкомитета академика РАМН В. И. Чиссова с просьбой рассмотреть вопрос о включении нашего доклада в программу съезда в качестве пленарного с тем, чтобы ознакомить с проблемой максимальное число онкологов. Ответа, увы, не последовало… В 2012 году история повторилась в деталях, когда мы направили заявку на доклад по этой проблеме.

Юбилей мелатонина

История изучения эпифиза и мелатонина весьма интересна и поучительна. В XVII веке французский философ и естествоиспытатель Рене Декарт полагал, что эпифиз является вместилищем души человека. В 1695 году русский врач В. Юрский опубликовал трактат «De Glandula Pinealis». В 1927 году будущий ведущий советский геронтолог А. А. Богомолец написал в своей книге «Кризис эндокринологии», что «…она (пинеальная железа) лишена всякого физиологического значения и представляет собой рудимент…». В 1958 году Аарон Лернер, введя лягушкам некую субстанцию, выделенную из эпифизов (шишковидных желез) телят, открыл мелатонин – гормон, играющий роль первой скрипки в регуляции околосуточных (циркадных) ритмов организма, сна и бодрствования. В 1973 году в журнале «Вопросы онкологии» была опубликована наша статья, в которой впервые была продемонстрирована способность мелатонина тормозить рост рака молочной железы у мышей. В 1974 году Н. Т. Райхлин и его ученик И. М. Кветной использовали метод Лернера, введя лягушкам ацетоновый экстракт из аппендиксов человека, открыли внеэпифизарную продукцию мелатонина. 1980 год – Р. Рейтер выявил возрастное снижение синтеза и секреции мелатонина эпифизом, уже в 1987 году В. Пьерпаоли обнаружил, что мелатонин увеличивает продолжительность жизни мышей. В 1993 году Расс Рейтер установил, что мелатонин является самым мощным эндогенным антиоксидантом.

В 1992 году в Обнинске состоялась первая в России конференция по мелатонину, организованная И. М. Кветным, в которой приняли участие Р. Рейтер, Х. Барч, И. Бубеник, Дж. М. Браун и практически все занимавшиеся мелатонином специалисты нашей страны. На протяжении нескольких лет (с 2005 по 2008 г.) на проходивших в Москве весьма популярных ежегодных конгрессах «Человек и лекарство» академик РАМН Ф. И. Комаров и профессор С. И. Рапопорт вели симпозиумы по мелатонину, собиравшие множество слушателей.

Следует отметить, что в России интерес к эпифизу и мелатонину никогда не угасал. Им много занимались в Москве (А. В. Хелимский, Е. И. Чазов, В. А. Исаченков, Ф. И. Комаров, С. И. Рапопорт, Н. К. Малиновская, Р. М. Заславская, А. Е. Каратеев), в Ленинграде – Петербурге (М. Н. Остроумова, А. В. Арутюнян, Р. И. Коваленко, Е. В. Евсюкова, Е. Д. Бажанова, М. Ф. Баллюзек, Н. В. Поздеев, В. Н. Анисимов, И. Г. Попович), в Обнинске (И. М. Кветной, Т. В. Кветная), Новосибирске (Е. И. Науменко, М. К. Попова), в Ставрополе (Э. Б. Арушанян), Новокузнецке (В. Д. Слепушкин), Харькове (В. И. Грищенко, Е. С. Ром-Бугословская, Л. И. Бондаренко), Киеве (Ю. А. Гриневич, Н. Ф. Лабунец, О. В. Коркушко, В. Б. Шатило), Петрозаводске (И. А. Виноградова, В. А. Илюха), в Казани (С. В. Петров, Е. А. Гафарова), Сочи (Б. А. Лапин, Н. Д. Гончарова). При АМН СССР (затем РАМН) активно работает Проблемная комиссия «Хронобиология и хрономедицина», долгие годы возглавлявшаяся академиками РАМН Ф. И. Комаровым, затем Н. А. Агаджаняном, а в последнее время – профессором С. М. Чибисовым.

К юбилею мелатонина была приурочена Всероссийская научно-практическая конференция «50 лет мелатонину: итоги и перспективы исследований», которая состоялась 24–25 апреля 2008 г. в Санкт-Петербургском Доме ученых на Дворцовой набережной. В работе конференции приняли участие ведущие специалисты нашей страны в области изучения мелатонина, а также практикующие врачи – неврологи, терапевты, геронтологи, онкологи, кардиологи, гинекологи Санкт-Петербурга и Ленинградской области. Конференция имела большой успех, которому способствовало участие и поддержка Ольги Игоревны Мендель и Войчеха Менделя, представлявших фирму «Юнифарм» (США), поставлявшую в Россию мелатонин. С ними я познакомился еще на конференции в Кондопоге. С того времени у меня установились самые теплые дружеские отношения с этой симпатичной и обаятельной парой.

В 2010 году в журнале «Aging» вышла редакционная статья, в которой был дан обзор наиболее значимых работ по геронтологии в мире, опубликованных в 2009 году[150]. Среди них была упомяну та наша с И. А. Виноградовой работа[151]. Другую нашу с ней работу[152], в которой было показано, что постоянное освещение, начатое в перименопаузном возрасте, оказывает менее неблагоприятное действие на организм, чем начатое в молодом возрасте, направленную в этот же журнал, редакция предварила комментарием, написанным Христианом Барчем[153]. В нём было отмечено важное значение приоритетных работ по постоянному освещению, выполненных нашей командой.

Это направление продолжает быть одним из приоритетных, особенно в связи с возрастающим в последние годы вниманием к Арктическому региону. В содружестве с И. А. Виноградовой написаны и опубликованы две монографии[154],[155] по проблеме, был организован и успешно проведен в Петрозаводске в октябре 2013 года 2-й Российский симпозиум «Световой режим, старение и рак»[156], опубликован ряд обзоров и статей[157],[158],[159],[160],[161],[162],[163]. В нашей лаборатории начаты исследования роли часовых генов в старении и канцерогенезе[164],[165].

7 июля 2018 г. в рамках IV Петербургского Международного онкологического форума «Белые ночи – 2018» с большим успехом прошел организованный мной симпозиум «Световой десинхроноз, старение и рак». В работе симпозиума приняли участие ведущие зарубежные ученые из Франции, Германии и российские исследователи из центральной части России, Западной Сибири и Дальнего Востока. В июне 2019 г. в Лионе состоялось совещание экспертов МАИР, посвященное оценке канцерогенного риска для человека сменной работы и светового загрязнения. Его результаты представлены в статье, подготовленной 43 членами рабочей группы из 16 стран (в том числе 3 из России) и опубликованной в журнале The Lancet Oncology[166], и войдут в 124-й том монографий МАИР по оценке кацерогенного риска для человека, выход которого ожидается этой осенью.

Геронтология in silico

В 2006 году, когда стало ясно, что Яшин перебирается из Ростока в США, я предложил написать коллективную работу. Вместе придумали удачное название «Геронтология in silico», то есть «в компьютере». Составили план, подали заявку в РФФИ, которая легко прошла конкурс, мы получили издательский грант, и в 2007 году под редакцией Г. И. Марчука, В. Н. Анисимова, А. А. Романюхи, А. И. Яшина была опубликована книга «Геронтология in silico: становление новой дисциплины. Математические модели, анализ данных и вычислительные эксперименты»[167]. Первые её экземпляры А. Романюха привез в июле 2007 года на VI Европейский геронтологический конгресс в Санкт-Петербурге.

В августе 2009 года А. И. Яшин в последний раз собрал команду в Ростоке. Как раз в июле в «Nature» вышла статья, в которой было показано, что противоопухолевый антибиотик «Рапамицин» увеличивает продолжительность жизни мышей[168]. Работа выполнялась параллельно в трех лабораториях США в рамках Программы Национального института старения США по испытаниям геропротекторов. Руководитель проекта, мой старый знакомый Ричард Миллер из Мичиганского университета в Энн-Арборе, прислал А. Яшину письмо с просьбой пересчитать его методами результаты этого грандиозного эксперимента. Учитывая, что командой Яшина обсчитаны результаты многих лабораторий США, работавших с мухами, дрожжами и нематодами, а также результаты опытов на мышах и крысах, выполненных исключительно в нашей лаборатории, следует констатировать, что американцы фактически признали, что наши подходы к анализу результатов таких опытов превосходят их собственные возможности.

В Ростоке мы не только сидели за компьютерами, обсчитывали результаты опытов и писали статьи, но и непрерывно учились друг у друга. Еженедельно, а то и чаще, Яшин собирал всю команду на семинары, на которых докладывали и обсуждали текущие результаты, обсуждали проблемы математического моделирования. Для меня это было большой школой. Надеюсь, что мои медицинские и биологические комментарии к выступлениям математиков пошли им на пользу. Очень конструктивна всегда была роль Алексея Романюхи. В отличие от Яшина, Новосельцевых, Михальского и Халявкина, окончивших МФТИ, он окончил Новосибирский университет по специальности «биофизика», причем это был спецкурс по математической биологии. Алексей – кандидат биологических наук и доктор физико-математических наук, ученик академика Г. И. Марчука. Интересно, что много лет назад Романюха участвовал в обработке результатов исследований Юрия Боброва и В. М. Дильмана по возрастным изменениям в энергетическом гомеостате.

Ну и, конечно, мы все проводили много времени в приятном общении. Когда поездки в Росток приходились на летние месяцы, в выходные дни мы ездили в Варнемюнде – прелестный курортный городок, расположенный в устье реки Варнов у ее впадения в Балтийское море, загорали, купались, устраивали пикники.

Глава 10. Вспоминая Мечникова

В душе какая-то усталость,

Опустошённость и тревога.

И слов весёлых не осталось,

И в никуда ведёт дорога.

Петербург – столица европейской геронтологии

Решение о проведении VI Европейского геронтологического конгресса в Санкт-Петербурге было принято в Барселоне на проходившем в июле 2003 года V Европейском конгрессе. Еще были свежи впечатления от прошедшего с большим успехом в Петербурге же II Европейского конгресса по биогеронтологии. И когда ко мне накануне заседания Исполкома ЕРО МАГГ подошел М. Пассери и спросил, не хочет ли Геронтологическое общество РАН организовать очередной Европейский конгресс в Санкт-Петербурге, я сразу сказал, что идея мне нравится, но я должен обсудить вопрос с коллегами. Когда я сообщил Хавинсону о предложении Пассери, он сразу загорелся этой идеей и заявил, что подключит многих сильных людей в России для ее поддержки и успешной реализации.

– Соглашайся! Обсуждать ни с кем не надо, сами все сделаем.

Предложение провести конгресс в Питере – это было, конечно, очень престижно. Несмотря на огромную работу, которую предстояло выполнить, мы с Хавинсоном, в общем, реально оценивали свои силы и возможности. Приобретенный опыт по подготовке и проведению в 2000 году конгресса по биогеронтологии давал основания полагать, что нам это по силам.

Мы с Хавинсоном подошли к Пассери и сказали о своем согласии. Он был очень доволен.

– А кто наши конкуренты? – спросил я его. – Ведь у нас даже нет с собой презентации.

– Петербург не нуждается в презентации. Когда узнают о выдвижении кандидатуры Санкт-Петербурга, все другие кандидатуры будут сняты, – заявил нам с улыбкой Марио.

Так и случилось. На заседании Исполкома и Совета ЕРО МАГГ профессор М. Пассери заявил, что получил предложение от Геронтологического общества РАН провести VI Европейский конгресс МАГГ 2007 года в Санкт-Петербурге. Зал от неожиданности ахнул – в повестке дня в качестве претендентов на проведение конгресса значились лишь Тель-Авив (Израиль) и Белград (Сербия) – и разразился аплодисментами. Младен Давидович – президент Сербского геронтологического общества – тут же снял кандидатуру Белграда, заявив, что отдает свой голос Петербургу. Израильтяне, уже несколько раз пытавшиеся получить право провести Европейский конгресс, сразу сникли. Мне даже не пришлось много говорить, всё потонуло в аплодисментах и общем шуме. Голосование было пустой формальностью. Вечером того же дня на старом барселонском вокзале состоялся гала-ужин. Прямо на платформы были настелены деревянные щиты, на которых стояли накрытые белоснежными скатертями круглые столы. Во время церемонии произнесения речей в честь организаторов Барселонского конгресса и вновь избранного Исполкома ЕРО МАГГ слово предоставили мне. Мои слова о принятом Советом ЕРО МАГГ решении провести следующий Европейский геронтологический конгресс в России в Санкт-Петербурге потонули в шуме и аплодисментах. Очень многие подходили к столу, за которым сидели мы с Хавинсоном, и поздравляли нас с большим успехом.

После завершения работы конгресса я провел еще три дня в Барселоне – принял участие в работе совещания по подготовке программы исследований по старению в Европейском регионе – продолжении Программы ООН по старению в XXI веке.

Подготовка к столь серьёзному конгрессу отнимала уйму времени и сил у членов оргкомитета, прежде всего у О. Н. Михайловой, блестящие организаторские способности которой отмечал за двадцать лет до описываемого времени Н. П. Напалков. В конце концов все препятствия и сложности были преодолены и грянул конгресс. Полный отчет об этом событии был опубликован в «Вестнике Геронтологического общества РАН» № 7–8 (106–107) за июль-август 2007 года. В Конгрессе приняли участие около полутора тысяч учёных из семидесяти стран мира, включая Южную и Северную Америку, страны Азии и Ближнего Востока, Австралию и Новую Зеландию. Торжественное открытие Конгресса состоялось в Таврическом дворце. С приветствием к участникам и гостям обратились председатель Совета Федерации Федерального собрания РФ С. М. Миронов, вице-губернатор Санкт-Петербурга Л. А. Косткина, лётчик-космонавт дважды Герой Советского Союза Г. М. Гречко, президент РАМН академик М. И. Давыдов, руководитель Программы ООН по старению А. В. Сидоренко, президент МАГГ Р. М. Гимараеш. Спикер Совета Федерации Государственной думы С. М. Миронов вручил грамоту и ценные подарки академику РАМН Фёдору Григорьевичу Углову, долгожителю в профессии, известному российскому хирургу, которому исполнилось 102 года. Представителю Республики Саха (Якутия) были вручены подарки и грамота для передачи старейшей жительнице России Варваре Константиновне Семенниковой 1890 года рождения, жившей в заполярном якутском селе. Конгресс действительно прошел на высоком уровне. Церемония открытия в Таврическом дворце, фуршет после этого в большом его холле с выступлениями певцов и танцевального дивертисмента в костюмах XVIII века были великолепны. Гостиница «Прибалтийская» на Васильевском острове, где проходил конгресс и остановились большинство приезжих его участников, достаточно комфортабельна… Большое впечатление на делегатов произвело посещение Петропавловской крепости и собора, во время которого президент МАГГ Р. Гимараеш удостоился чести произвести полуденный выстрел из пушки. Великолепны были приемы в клубе «Талион» на Мойке и, конечно, гала-ужин в роскошном Мраморном зале Музея этнографии, «потрясший» не только зарубежных гостей, но, как мы видели, и российских участников конгресса. Доменико Кучинотта – казначей и член Исполкома ЕРО МАГГ, которому предстояло быть организатором VII Европейского геронтологического конгресса в 2011 году в Болонье (Италия), сказал нам, что в Болонье нет такого зала и он хотел бы арендовать Музей этнографии для банкета.

Одним из важных результатов конгресса было избрание по моему предложению В. Х. Хавинсона председателем секции «Биология старения» Европейского отделения МАГГ. Проведение трех Европейских конгрессов (по биогеронтологии в 2002 году, по клинической геронтологии в 2002 году и, наконец, VI Европейского геронтологического конгресса) давало России право претендовать на более высокий статус в Совете ЕРО МАГГ. Позиция председателя биологической секции представлялась наиболее вероятной, хотя был шанс получить для России позицию президента ЕРО МАГГ. Однако Байенс, бывший в предыдущий срок председателем клинической секции, претендовал на пост президента ЕРО, мотивируя тем, что у него последняя возможность перед пенсией поработать в Исполкоме ЕРО МАГГ. На заседании Совета ЕРО МАГГ он был избран без проблем.

– Ну что, возьметесь организовать всемирный геронтологический конгресс в Петербурге? – подначивал нас А. Сидоренко.

– А что, над этим стоит подумать. Вот отдохнем немного и начнем готовиться, – отвечали мы.

Сенека в Польше

В 2005 году я получил письмо из Варшавы от профессора Евы Сикоры, работавшей в Институте экспериментальной биологии им. Ненцкого Польской академии наук. С Евой мы познакомились в начале 1990-х годов в Анконе в один из моих приездов в Итальянский национальный центр по изучению старения. Ева приглашала меня стать соорганизатором и сопредседателем Европейской конференции «Рак и старение» (SENECA-2007) и, если я соглашусь, включиться в написание заявки на грант Европейской комиссии на проведение такой конференции. Третьим сопредседателем был приглашен известный иммунолог Грэхем Павелец из Университета Тюбингена. Саму конференцию предполагалось провести в Варшаве в октябре 2007 года и основное внимание уделить фундаментальным аспектам проблемы. Я, конечно, согласился. Прежде всего привлекала тема. Конференций по старению и раку было в последние годы много, но все они были с уклоном в клинику, тогда как фундаментальным аспектам проблемы обычно уделялось мало внимания. Получить грант Европейского сообщества было весьма престижно и сложно – сумма грантов была высока, но и конкуренция очень высокая. Работа закипела. Составили список возможных докладчиков и заручились их согласием приехать и выступить. Это было самое простое – Ева была клеточным биологом, Грэхем – онкоиммунологом, я – канцерогенщиком, и мы знали практически всех в мире ведущих специалистов в областях, которыми занимались. Список участников, быстро составленный, был воистину «звездным».

Самым сложным, к моему немалому удивлению, оказалось собственно написание самой заявки на грант и заполнение многочисленных и весьма запутанных форм заявки, включавших множество разделов и составивших внушительный том объемом более ста страниц. Наиболее сложным оказался финансовый раздел. Еве пришлось нанять специального менеджера, который смог справиться с этим шедевром европейской бюрократии. Привычные мне формы заявок Российского фонда фундаментальных исследований (РФФИ), Миннауки отличались от форм Европейского сообщества примерно также, как ВАЗ-2113 от «мерседеса». Забегая вперед, замечу, что финансовые отчеты были еще сложнее и запутаннее.

Заполнить научную часть заявки было проще всего, поскольку у каждого из «концессионеров» был приличный список публикаций, опыт организации и проведения международных конференций и конгрессов. За нами был и солидный авторитет учреждений, в которых мы работали. Короче, грант мы получили без больших проблем с очень высокой оценкой рецензентов. Уже одно то, что объявление о конференции было опубликовано в журнале «Nature», говорит о высоком статусе конференции.

И вот отгремел июльский Европейский геронтологический конгресс в Петербурге, потребовавший полной отдачи душевных и физических сил, и наступил октябрь 2007 года. Мы с Евгением Имянитовым – молодым блестящим профессором, руководителем отдела молекулярной онкологии нашего Института – гуляем по Варшаве, любуемся восстановленным из руин Старым городом, парками и дворцами. Инородным телом смотрелся днем Дворец науки и техники – «сталинская» высотка, построенная в подарок новой Польше от СССР. Поздним вечером, с подсветкой, высотка смотрелась очень даже неплохо.

Стоит ли говорить, что конференция прошла прекрасно, доклады были великолепные. В своей пленарной лекции «Связь старения и рака» на церемонии открытия конференции Том Кирквуд подчеркнул, что рак самым тесным образом связан с процессом старения на самых разных уровнях. Во-первых, частота развития рака большинства локализаций растёт с возрастом. Во-вторых, велика роль накопления молекулярных повреждений в обоих процессах. В-третьих, наблюдается существенная межвидовая корреляция между долголетием, степенью эффективности репарации ДНК и возникновением опухолей. В-четвертых, рак и старение в некотором роде противоположные процессы, поскольку старение связано с ограничением репликативного потенциала клеток, тогда как рак связан с клеточным бессмертием. Докладчик особо отметил эволюционные аспекты взаимоотношений старения и рака. Очень ярким было выступление Леонарда Хейфлика, который остановился на фундаментальных механизмах старения, взаимоотношениях программированного и стохастического старения, различиях между нормальным старением и болезнями. По его мнению, детерминанты долголетия полностью отличны от причин старения и независимы от них.

Утренняя сессия 5 октября была посвящена вопросам биодемографии. В ключевой лекции Анатолия Яшина, которую он назвал «Биодемография рака и старения: перспективы статистического моделирования», было подчеркнуто, что достижения молекулярной биологии заставляют усомниться в корректности общепринятой точки зрения о независимости смертности от рака и других причин. Он полагает, что устранение рака как причины смерти человека приведет к значительно большей прибавке лет жизни, чем предсказываемые демографами 3–3,5 года. Современные методы математического моделирования позволяют выявить и оценить вклад факторов организма и окружающей среды как в процесс старения, так и в процесс развития злокачественных новообразований. Директор МАИР Питер Бойл представил развёрнутую картину глобальных изменений в частоте и смертности от рака в разных странах и регионах в их связи с постарением населения, с экономическим развитием и стилем жизни. Доклад Кари Хемминки, в то время работавшего в Германии, был посвящен генетической эпидемиологии рака. Особую ценность представляют результаты исследований, основанных на данных Шведского семейного регистра, о продолжительности жизни и развитии рака у близнецов и приемных детей, позволяющие оценить роль как наследственных факторов, так и окружающей среды.

Докладом Яна Хоеймейкера из Лейдена, представившего обзор собственных блестящих исследований роли систем репарации ДНК в развитии старения и рака, выполненных как на мышах с различным образом модифицированными геномами, так и на людях с синдромами прогерии, открывалась сессия «Поддержание интеграции генома». Было показано, что избыточная активность механизмов, защищающих ДНК от повреждений, может защищать от рака, но ускорять старение, тогда как ослабление их – способствует раку. Дж. Шей привёл данные о том, что как существенное укорочение теломер, так и изменение их позиции могут играть большую роль в регуляции процесса клеточного старения и некоторых аспектах старения организма в целом. Евгений Имянитов использовал оригинальный подход к оценке роли генетических полиморфизмов в предрасположенности к возникновению рака легкого и молочной железы у людей, что позволило установить важную роль генетического портрета в резистентности пожилых людей к некоторым формам рака. Исключительный интерес вызвал доклад Веры Горбуновой, работающей в США, которая показала, что активность теломеразы коррелирует не с видовой продолжительностью жизни, а с массой тела: у грызунов большего размера наблюдается подавление теломеразной активности в соматических клетках. Это наблюдение позволяет понять, почему у животных с большой массой тела большая подверженность раку, а не большая продолжительность жизни.

Сессию «Клеточная смерть и клеточное старение» открывала лекция Джудит Кампизи «Клеточное старение модулирует фенотипы старения и рака». Джудит полагает, что репликативное (клеточное) старение является защитным механизмом, предотвращающим в молодом возрасте возникновение рака, но создает условия для развития опухолей в пожилом возрасте (так называемая антагонистическая плейотропия). Она высказала предположение, что стареющие клетки формируют ассоциированный со старением секреторный фенотип (SASP – senescence-associated secretory phenotype), способствующий развитию опухолей, в формировании которого имеет значение утрата р53. Замечу, что ещё в 70–80-е годы прошлого века В. М. Дильманом были представлены доказательства формирования в старческом возрасте на уровне организма синдрома канкрофилии.

Заключительная сессия конференции была посвящена взаимоотношениям организма и опухоли при старении. Свой доклад «Канцерогенез и старение двадцать лет спустя: ускользающий горизонт» я начал с обзора эволюции взглядов на причины возрастного увеличения частоты рака. Затем проанализировал события, развивающиеся при старении и раке на молекулярном, клеточном, системном, организменном и популяционном уровнях, после чего остановился на данных, свидетельствующих о накоплении в организме с возрастом клеток, находящихся на ранних стадиях многостадийного процесса канцерогенеза. В заключение обсудил возможности перспективы профилактики как преждевременного старения, так и развития спонтанных и индуцируемых факторами окружающей среды новообразований[169],[170]. Подвёл итоги Клаудио Франчески, остановившийся на приоритетах в изучении проблемы взаимоотношений старения и рака, которые в той или иной мере обсуждались на этой конференции. Основные доклады были опубликованы в специальном выпуске журнала «Mechanisms of Ageing and Development», отчеты о конференции и так называемые «позишн пейперс» напечатаны в «EMBO Reports», «Biogerontology», «The Open Longevity Journal». Было приятно встретить старых друзей и коллег. Тепло пообщались с профессором Хирокавой из Токио, который по моему приглашению участвовал ещё в конференции в Ленинграде в 1985 году. После этого мы виделись с ним в Токио в 1996 году, и вот еще десятилетие минуло… Заметил я, что как-то старалась избегать общения со мной Джудит Кампизи. Знает кошка, чье мясо съела…

В день отъезда из Варшавы за завтраком в гостинице к нам с Е. Имянитовым присоединился Л. Хейфлик – его самолет также улетал днём. Хейфлик живо интересовался состоянием российской науки. Он рассказал нам давнюю историю о том, как крупного советского геронтолога Жореса Медведева власти не пустили на Всемирный геронтологический конгресс в Киеве в 1972 году. Мы, конечно, кое-что знали об этой некрасивой истории, но совсем другое дело – своими ушами услышать свидетельство непосредственного участника событий. Л. Хейфлик не только был хорошо знаком с Ж. Медведевым, но и принял самое активное участие в развертывании кампании протеста против заключения Медведева в «психушку». Хейфлик составлял письмо-обращение к руководству СССР, подписанное видными зарубежными участниками конгресса, в котором выражалась надежда, что выдающемуся советскому геронтологу Жоресу Медведеву будет дозволено принять участие в этом конгрессе. Письмо осталось без ответа, а просьба международной научной общественности не удовлетворена. До перестройки было ещё долгих почти два десятилетия…

Мы с удовольствием вспомнили курьезную историю на Всемирном геронтологическом конгрессе в Ванкувере в 2001 году, когда Л. Хейфлик задал вопрос выступавшему с докладом А. Халявкину. Алик стал отвечать, ссылаясь на работы самого Хейфлика, которого он лично до того не знал. «Я и есть Хейфлик», – сказал Хейфлик Алику, приведя того в растерянное, а аудиторию – в весёлое состояние. Хейфлик был одним из первых американских ученых, кто признал и подчеркивал в своих работах приоритет А. М. Оловникова, предсказавшего теломеру и теломеразу. С Алексеем Оловниковым Хейфлик познакомился на том же Киевском геронтологическом конгрессе в 1972 году, где Алексей как раз излагал свою теорию маргинотомии, в которой он дал объяснение феномену «лимита Хейфлика». Беседуя с нами за утренним кофе в варшавской гостинице, Хейфлик с большой теплотой отзывался об Алексее и его гениальном предвидении, заслуживающем, по его мнению, Нобелевской премии. Прошло всего два года, и в 2009 году Нобелевский комитет отметил своей наградой открытие теломер и теломеразы, присудив её трём американским исследователям. Увы, в числе лауреатов А. М. Оловникова не оказалось.

Затем началась подготовка к проведению в Санкт-Петербурге первого Семинара ООН по формулированию и осуществлению государственной политики в области старения в странах бывшего СССР. Семинар состоялся 15–19 декабря 2008 года в Санкт-Петербурге. Он был организован Департаментом по экономическим и социальным вопросам Секретариата ООН и Санкт-Петербургским институтом биорегуляции и геронтологии. В его работе приняли участие представители министерств, ведомств и научных учреждений двенадцати стран постсоветского пространства (Армении, Азербайджана, Беларуси, Казахстана, Киргизии, Литвы, Молдавии, России, Таджикистана, Узбекистана, Украины, Эстонии). Основной целью данного мероприятия было оказание технической помощи странам Восточной Европы и Средней Азии в осуществлении на национальном уровне Мадридского международного плана действий по вопросам старения. Участникам предлагалось приобрести теоретические знания и практические навыки, необходимые для разработки, осуществления и мониторинга национальных программ в области старения. Программа семинара состояла из трех тренировочных модулей, соответствующих трём подходам к разработке и осуществлению политики и программ в области старения. Тьюторами, представлявшими Департамент ООН по экономическим и социальным вопросам (А. В. Сидоренко, О. Сережин, И. Тасева), Отделение по вопросам народонаселения Экономической комиссии ООН для Европы (А. Викат), Геронтологическое общество РАН (В. Н. Анисимов) и Санкт-Петербургский институт биорегуляции и геронтологии (В. Х. Хавинсон), были проведены лекции-собеседования, заседания круглого стола, практическая работа в малых группах. Слушателями и участниками семинара были ученые, чиновники высокого ранга, занимающиеся проблемами пожилых в своих странах. Некоторые из них обратились к нам с просьбой помочь в организации национальных геронтологических обществ и вступлении их в МАГГ. Естественно, им были высланы комплекты необходимых для этого документов, даны необходимые пояснения. Семинаром и оказанным гостеприимством наши гости были очень довольны, дело было сделано очень важное, так что чувство «глубокого удовлетворения» осталось.

В один из вечеров в дни семинара я пригласил А. Сидоренко, О. Сережина и приехавшего на семинар В. В. Безрукова к себе домой. Лена приготовила чудный ужин, у меня было припасено хорошее сицилийское вино, нашлась и бутылка водки «Соловецкая», привезенная с Соловков и удачно затерявшаяся в закромах нашей старой квартиры. Мы славно провели время, помянули наших, увы, покинувших этот мир учителей – Николая Павловича Напалкова, ушедшего из жизни 22 марта 2008 года, Владимира Вениаминовича Фролькиса. Владислав Безруков подарил нам только вышедший из печати уже второй великолепный альбом репродукций своих новых картин. До новых встреч, друзья!

Новый виварий

Как уже упоминалось ранее, строительство нового комплекса зданий Института онкологии в пос. Песочный было завершено в 1964–1965 годах, когда клиники и лаборатории окончательно переехали с Крестовского острова. В те далекие годы наш виварий был, пожалуй, одним из лучших, по крайней мере, в Ленинграде. С той поры виварий Института – основное «орудие производства» в нашей лаборатории – ни разу капитально не ремонтировался. Но время шло, здание ветшало, менялись требования к проведению экспериментов – повсеместно в мире внедрялась GLP (Good Laboratory Practice) – система стандартов, предъявляемых к условиям содержания животных, технике проведения экспериментов и так далее. Во время своих зарубежных командировок я не упускал возможности осмотреть виварии, познакомиться с организацией работы в них. Так, мне удалось побывать в вивариях Национального института рака США во Фредерике (Форт-Дитрик в штате Вирджиния), Геронтологического исследовательского центра Национального института старения США в Балтиморе, Национального института охраны окружающей среды в Рисерч Триангл Парке (штат Северная Каролина), в вивариях Университета Мичигана в Мэдисоне, Американского фонда здоровья в Валгалле (штат Нью-Йорк), Пенсильванского университета в Филадельфии, Северо-Западного университета в Чикаго, Центрального института микробиологии и токсикологии в Йене (Германия), итальянского Национального института старения в Анконе, Института токсикологии в Братиславе и Университета Кошице (Словакия).

В середине 1980-х годов К. П. Хансон, бывший в ту пору директором Института, активно поддержал наши усилия по модернизации вивария. Мы списались с финской фармацевтической фирмой «Орион», которая занималась, наряду с производством лекарств, строительством современных вивариев, соответствующих международным стандартам. Из фирмы нам прислали проспекты таких вивариев и каталоги необходимого оборудования. Я съездил в Пущино, где югославскими строителями был построен первый в стране такой виварий при филиале Института биоорганической химии им. М. М. Шемякина АН СССР, всё осмотрел, потрогал своими руками, познакомился с симпатичным и весьма квалифицированным заведующим виварием. Наконец, заручившись поддержкой Минздрава, К. П. Хансон, взяв с собой руководителя международного отдела Института М. М. Буслаеву и меня, съездил в Хельсинки на переговоры с руководством фирмы. Переговоры прошли весьма успешно. Удалось договориться об участии фирмы в реконструкции нашего вивария. Приехавшие к нам финские инженеры осмотрели его, и к 1988 году мы уже получили от них черновой проект. Минздрав выделил на реализацию проекта значительную по тем временам сумму. Мы уже предвкушали, как развернёмся в обновленном виварии, но… грянула перестройка. Политические баталии, вихри социальных и экономических потрясений захлестнули страну, Минздраву стало не до науки, и чудесный проект, на который мы возлагали столько надежд, так и остался проектом.

Затем рухнул Советский Союз, на науку совсем махнули рукой. Появилась призрачная надежда привлечь частных инвесторов, заинтересовав их возможностью хорошо зарабатывать, проводя доклинические испытания новых лекарственных препаратов. Стоимость таких испытаний за рубежом, например на канцерогенность, достигала трех миллионов долларов США. Учитывая, что стоимость рабочей силы в России относительно невелика, а квалификация персонала вполне удовлетворительная, можно рассчитывать на достаточное число заказов и приличную зарплату. Однако бизнесмены не спешили вкладывать деньги в реконструкцию вивария. Как я быстро понял, все они хотели быстро окупить свои затраты и получить прибыль не позднее трех-шести месяцев после начала проекта. Ждать три с половиной года, а именно столько времени требует полноразмерное изучение канцерогенности вещества, никак не устраивало новую генерацию бизнесменов.

Однако, как известно, не бывает правил без исключения. В один прекрасный день 2004 года мне позвонил знакомый и сказал, что со мной хочет встретиться представитель Тимура Артемьева с интересным предложением.

– А кто такой Тимур Артемьев? Я не знаком с ним, – удивился я. – И что ему от нас нужно?

– Вы не знаете Артемьева? – в свою очередь удивился звонивший. – Да его вся страна знает. Тимур Артемьев – олигарх, совладелец и вице-президент компании «Евросеть». Он молод, но не хочет стареть и готов вложить деньги в научный проект по продлению жизни. Он «вычислил» вас по работам и намерен поддержать ваши исследования. Больше ему ничего от вас не нужно.

Бескорыстный олигарх – это было что-то новенькое. Я согласился принять посланца необычного олигарха. Алексей Перегудов, так звали представителя, спортивного вида молодой человек лет тридцати, с гладко зачесанными назад и собранными в подобие конского хвоста светло-русыми волосами, ярко-синими глазами, с золотой серьгой в мочке уха, держался очень уверенно.

– Тимур Артемьев планирует создать негосударственный институт биологии старения, который будет финансироваться им лично, и предлагает вам войти в Научный совет института. Задача института – поиск и разработка средств радикального продления жизни. В Научный совет приглашены также А. М. Оловников, А. В. Халявкин, О. Ф. Гордеева, И. Н. Артюхов, А. И. Деев, В. Ф. Ситников, которые уже дали свое согласие. Мы предполагаем собрать Научный совет для решения организационных и финансовых вопросов в самое ближайшее время, удобное для вас, если вы согласитесь войти в состав Научного совета.

Почти все члены будущего совета были мне хорошо знакомы. Алексей Оловников и Александр Халявкин работали в Институте биохимической физики им. Н. М. Эмануэля РАН, Ольга Гордеева – в Институте биологии развития им. Н. К. Кольцова РАН, Анатолий Деев был доцентом Российского государственного медицинского университета и председателем Московского отделения Геронтологического общества РАН. Игорь Артюхов занимался крионикой. С профессором Ситниковым я ранее не был знаком и, чем он занимается – не знал. Тем не менее состав Научного совета вполне соответствовал его названию, дело было новое, возможно, будет какое-то финансирование исследований, тогда как на Минздрав никакой надежды не было, – рассудил я и согласился войти в состав совета, оговорив, что окончательный ответ дам после знакомства с Артемьевым и организационного заседания.

Вскоре я был в командировке в Москве и во второй половине дня в каком-то кафе на Таганке состоялись это заседание и мое знакомство с Тимуром Артемьевым. На вид ему было лет тридцать. Высокий, с грамотной, интеллигентной речью воспитанного и получившего хорошее образование человека, он произвёл на меня самое благоприятное впечатление. Поблагодарив присутствовавших учёных за оказанную ему честь и согласие сотрудничать, он кратко и чётко сформулировал свои соображения по организации института, направлению его исследований и задачам Научного совета как экспертного органа по оценке приоритетности проектов и целесообразности их финансирования. В заключение Тимур предложил избрать меня председателем совета, сообщил, что члены Научного совета будут получать вознаграждение за свой труд, которое будет составлять в целом фиксированный процент от ежегодного бюджета института, и попросил каждого высказаться по сути затронутых им вопросов, а также назвать сумму вознаграждения, в которую уважаемые члены научного совета оценивают свое участие в совете. Дискуссия развернулась достаточно жаркая. Предлагались различные схемы принятия решений о выделении грантов на исследования и даже темы будущих проектов. Назывались и суммы, которые хотели бы получать ежемесячно члены совета. На правах председателя я высказывался последним из членов Научного совета.

Суть моего видения проблемы состояла в следующих положениях. Чтобы разрабатывать новые геропротекторы и корректно оценивать их эффективность, нужно иметь соответствующую международным стандартам материальную базу, которой никто из присутствующих не располагает (Оловников и Халявкин – оба теоретики, опытов сами не ставят; Деев – преподает биофизику; Гордеева работает с культурами клеток; Ситников – главным образом клиницист; Артюхов – замораживает тела и органы; виварий НИИ онкологии нуждается в капитальной реконструкции). Создание такой базы – современного вивария в Москве или Петербурге – требует больших инвестиций, почти годового бюджета, который учредители предполагали выделить на исследования, что я и предлагаю сделать, отказавшись от ежемесячного вознаграждения. Но стратегически это оправдано, так как без неё невозможно будет никакое развитие и продвижение препаратов. За год можно построить и оборудовать виварий, за это время подготовить хорошие проекты, отрецензировать их и утвердить на совете. Вознаграждение должно быть не ежемесячным, поскольку работа членов Научного совета не будет ежедневной и регулярной, а в рамках полученных членами совета исследовательских грантов.

Не скажу, что моё выступление было всеми встречено с одобрением. Однако Т. Артемьев поддержал мои предложения. Решение было принято. События развивались стремительно. Вскоре он приехал в Институт, осмотрел наш старенький виварий, оценил объём работы. Затем встретился с профессором В. М. Моисеенко (в то время – заместителем директора Института по научной работе), обсудил с ним юридические и другие принципиальные вопросы. Артемьев поручил А. Перегудову курировать проект. Вскоре Перегудов привёз инженеров-проектировщиков, которые с учетом наших пожеланий, современных требований к вивариям и выделенных Тимуром средств на удивление быстро подготовили проект реконструкции. Здесь пригодились сохранившиеся у меня документы по проекту, который сделали еще финские инженеры. Было решено в первую очередь отремонтировать помещения, расположенные на втором и третьем этажах в одном из крыльев вивария, что позволило бы быстрее начать опыты на животных. Бригада строителей, которую также привёз Перегудов, за два-три месяца выполнила огромный объем работ, превратив развалюху в четырёхзвёздочный отель для мышей. Одновременно со строительством было выбрано необходимое для нового вивария оборудование. В Германии были закуплены самые лучшие клетки, причем все вопросы, включая их доставку и «договоренность с таможней», были решены фирмой Артемьева. Были куплены и смонтированы системы вентиляции и кондиционирования, мониторинга светового и температурного режима, холодильники, электронные весы, необходимая мебель, даже халаты и запас бахил для служителей вивария, лаборантов и научных сотрудников. Наконец, всё было готово, мыши заняли свои люкс-апартаменты. Снова приехал из Москвы Тимур Артемьев, посмотрел, что и как сделано, высказал ряд замечаний, спросил, что ещё нам необходимо для работы, принял объект у Перегудова и, пожелав нам новых успехов и достижений, отбыл в Москву. Дирекция Института, в полном составе присутствовавшая при всём этом, не могла скрыть своего восхищения видом преобразившихся помещений. По самым скромным подсчётам, только строительные работы обошлись олигарху в сумму, явно превышавшую обещанные на первую очередь реконструкции сто тысяч долларов США.

Умудрённый жизнью читатель хорошо знает, что бесплатным бывает только сыр в мышеловке. Что же попросил наш благодетель? А ровным счётом ничего! Попросил лишь побыстрее начать испытания нового геропротектора, причём дал приличный грант на выполнение этих исследований. У лаборатории началась «новая жизнь». Слухи о новом виварии в Институте онкологии быстро достигли ушей заинтересованных людей, мы получили несколько заказов на доклинические испытания новых лекарств. Но не всё заканчивается так же счастливо, как в сказке о Золушке. Партнёр Артемьева и совладелец фирмы «Евросеть» Евгений Чичваркин был обвинён в финансовых нарушениях и ещё в каких-то грехах, подпадающих под статьи Уголовного кодекса РФ, покинул страну и до сих пор скрывается от российского правосудия в туманном Лондоне. Тимур Артемьев, который был вызван следственными органами лишь в качестве свидетеля, решил не испытывать судьбу, продал свою долю «Евросети» и отбыл в том же направлении. Алексей Перегудов, который, как мы узнали, окончил два элитных московских вуза и имел дипломы физика и философа, оказался заядлым парапланеристом. Во время международных соревнований в Турции что-то случилось с его парапланом, он сильно разбился, получил многочисленные переломы и травмы, потребовавшие длительного лечения и реабилитации. Институт биологии старения как-то заглох, научный совет не собирался уже много лет. Но я часто с большой благодарностью вспоминаю Т. Артемьева и А. Перегудова, без лишних слов сделавших большое дело для нашего Института и для российской науки. Да и как забыть, если виварий, который они нам отремонтировали, работает уже несколько лет, позволяя нам выполнять исследования, результаты которых публикуют в ведущих международных журналах. Напоминает обо всём этом и подаренный мне, как и каждому члену Научного совета, фирмой «Евросеть» ноутбук, на котором я печатаю эти строки.

Все попытки дирекции Института получить финансирование на реконструкцию всего вивария, что позволило бы обеспечить потребность в выполнении доклинических испытаний новых лекарств для многих регионов страны, не встречают понимания в Минздраве. Недавно стало известно, что планируется создание шести центров доклинических испытаний коллективного пользования в разных городах. Но кто в них будет работать? Наш Институт, вернее, отдел канцерогенеза и онкогеронтологии, имеет, наверное, самый большой опыт в России, если не в мире, по проведению испытаний на канцерогенность, антиканцерогенную и геропротекторную активность лекарственных препаратов. Этот опыт нашел отражение, в частности, в том, что четверо сотрудников отдела (Г. Б. Плисс, М. А. Забежинский, я и с недавнего времени И. Г. Попович) являются членами Комитета по канцерогенным веществам Роспотребнадзора, при их активном участии разрабатываются методические рекомендации по таким испытаниям, включённые не только в отечественные, но и зарубежные руководства[171],[172]. Множество препаратов, испытанных в отделе, включены в Фармакопею и получили путевку на фармацевтический рынок («Ремантадин», «Кватерин», «Милдронат», «Леакадин», «Дейтифорин», «Циклоферон», «Амиксин», «Цитофлавин», препараты янтарной кислоты, «Тималин», «Эпиталамин», «Кортексин», «Тимоген» и др.)[173],[174],[175],[176],[177]. Мне позвонил профессор из Волгограда, который сообщил, что на базе их медицинского университета планируется создание одного из этих шести центров, и ходатайствовал о консультациях и возможности обучения у нас в отделе их сотрудников. Проконсультировать, конечно, можно. Но научиться этому за один год нельзя. Почему менеджеры из отдела науки Минздрава (или – как его сейчас назвали – Департамента научного проектирования) не реагировали на наши просьбы построить или реконструировать виварий в нашем Институте, а предпочитали строить там, где нет обученного персонала? Как-то в Институт пришла бумага, в которой нам предлагалось представить подробное технико-экономическое обоснование проекта реконструкции вивария. Видимо, в Департаменте не знают, что готовят такое обоснование инженеры и экономисты, а не врачи и биологи, что подготовка такого обоснования занимает до года и стоит больших денег, которые мы и просили выделить Институту.

Сменивший в 2010 году В. Ф. Семиглазова на посту директора НИИ онкологии им. Н. Н. Петрова профессор Алексей Михайлович Беляев держит под особым контролем реконструкцию вивария, в котором наряду с удовлетворяющими современным стандартам помещениями для лабораторных животных оборудованы операционные для разработки новых хирургических методов лечения новообразований. При его поддержке вернувшийся в родной институт из 6-летней командировки в США (North-Western University, Chicago) старший научный сотрудник нашей лаборатории Игорь Викторович Мизгирев оснастил самым современным оборудованием помещения в подвале лабораторного корпуса, где в аквариумах содержатся более 20 мутантных и трансгенных линий рыб зебрафиш (Danio rerio) в качестве модельного организма для изучения молекулярных механизмов опухолевого роста, а также разрабатывает методы интеграции этой модели в систему доклинических испытаний лекарственных препаратов.

15-летие Геронтологического общества

Приближалось 31 марта 2009 года – пятнадцатилетие Геронтологического общества. Что и говорить, сделано не так уж и мало. Вместе с В. Х. Хавинсоном и О. Н. Михайловой мы наметили план мероприятий. В него вошли проведение отчетно-выборной конференции, выпуск специального «ударного» номера «Успехов геронтологии», информация в «Вестнике». Конференцию проводили в Городском гериатрическом центре на набережной Фонтанки. На открытии были зачитаны приветствия от Отделения биологических наук, Программы старения ООН, которую прислал А. Сидоренко, ряда научных центров страны. На конференции меня переизбрали президентом Геронтологического общества еще на один срок. К юбилейной конференции вышел номер «Успехов» со статьями, которые могли бы стать украшением любого международного геронтологического журнала самого высокого уровня. Кстати, сам журнал, к моему большому удивлению, за два года существенно поднялся по импакт-фактору РИНЦ (Российский индекс цитирования). Это было достаточно неожиданно и свидетельствует как о значительном росте интереса к геронтологии в научном сообществе, так и о высоком уровне публикуемых в нем статей. Конечно, нам еще очень далеко до высоких рейтингов в международном индексе цитирования, но для того чтобы там чего-то достичь, нужно, чтобы журнал полностью переводился на английский язык. У нас же таких возможностей не было. Однако присылаемые из-за рубежа статьи мы публикуем на английском языке. Следует сказать, что за десять лет, прошедших со времени выхода первого номера журнала в 1997 году, около 20 % от всех опубликованных статей принадлежат перу зарубежных специалистов. Среди них – авторы из США, Германии, Сербии, Австралии, Чехии и других стран. Много работ присылают с Украины. С 2011 года по предложению издательства «Springer» журнал стал выходить и на английском языке.

Париж-2009

XIX Всемирный геронтологический конгресс в Париже (5–9 июня 2009 года) оставил грустное впечатление. Хотя по числу участников (более 5000) он превосходил все предыдущие конгрессы, его организация и научный уровень существенно уступали конгрессам в Аделаиде (1997) и Ванкувере (2001). Многие участники говорили мне, что Европейский геронтологический конгресс 2007 года, состоявшийся в Петербурге, был сильнее. Из России было представлено мало докладов – 26. Из множества симпозиумов, предложенных российскими учеными, симпозиум «Мелатонин, биоритмы и старение» оказался единственным, который был принят оргкомитетом конгресса и включен в программу. Он прошел весьма успешно. Аудитория была переполнена, слушатели даже стояли по стенам и сидели на полу. Сначала Ив Туиту сделал обзорный доклад о возрастных изменениях в ритме и уровне секреции мелатонина и вообще о его значении для организма. Затем Этторе Феррари представил интересные данные об уровне мелатонина у долгожителей, включая столетних. В завершение я рассказал о наших результатах по изучению геропротекторного и антиканцерогенного действия мелатонина. Большой интерес аудитории вызвали данные о влиянии постоянного освещения на продолжительность жизни и развитие опухолей. После того как симпозиум закончился, ко мне подошла очень эмоциональная докторша из Чили, которая восторженно говорила, как ей понравился симпозиум, что она услышала то, что им очень нужно, и даже попросила разрешения сфотографироваться с докладчиками. Потом многие участники конгресса весьма высоко оценивали наш симпозиум.

На конгрессе я, как обычно, встретил много знакомых и друзей. Как всегда, приятно было встретиться с Клаудио Франчески, Томом Кирквудом, Сурешом Раттаном, Томасом фон Зглиницким, Томашом Фулопом, Калебом Финчем, Леонардом Хейфликом, Акилой Авивом, Натальей и Леонидом Гавриловыми. Новый состав Исполкома МАГГ оказался хорошо знакомым. Мне приходилось ранее встречаться с вновь избранными президентом МАГГ Бруно Веласом, вице-президентом Аланом Франко и казначеем Атанасом Бенетосом. Особенно запомнилась очень хорошая конференция по превентивной гериатрии на греческом острове Кос, где мы бурно обсуждали перспективы антивозрастной медицины. К. Франчески сказал мне на конгрессе, что наши работы по «Метформину» имеют очень большое значение и этот препарат является, наверное, лучшим на сегодня геропротектором. Действительно, из многих докладов, доложенных на заседаниях, посвященных роли инсулина и инсулиноподобного фактора-1 в старении, следовало, что узловой точкой старения является чувствительность к инсулину, и, соответственно, «Метформин» является оптимальным средством для продления жизни.

Европейская академия медицины старения

В конце 2009 года я получил письмо от Атанаса Бенетоса, с которым мы неоднократно встречались на различных конференциях по геронтологии, но особенно сблизились на конференции на сказочном греческом острове Кос в Эгейском море, где в сентябре 2005 года состоялся симпозиум по профилактической гериатрии. На симпозиуме я делал доклад по мелатонину. Там же в последний день состоялся круглый стол, на котором обсуждался вопрос об отношении к медицине антистарения. Докладчиками поручили быть мне и Алану Франко. Пришлось подготовить за вечер еще один доклад, положения которого были использованы при написании статьи «Медицина антистарения: мифы и реальность»[178]. Открывая письмо Бенетоса, я думал, что он пишет о необходимости своевременной уплаты Геронтологическим обществом РАН ежегодного членского взноса в МАГГ. Однако в письме Атанас приглашал меня прочесть лекцию на любую, по моему выбору, тему слушателям Европейской академии медицины старения, готовящей профессоров гериатрии для стран Евросоюза. Занятия слушателей академии проходят в небольшом швейцарском городке Сьоне, окруженном живописнейшими горами, в двух часах езды поездом от Женевы. Учебный цикл, на который меня приглашали, должен был состояться в конце июня. Я ответил Бенетосу, что готов прочесть на его выбор одну из трех лекций – старение и рак, мелатонин как геропротектор и антиканцероген (или «Метформин» в тех же аспектах). Ответ пришел быстро – руководители Школы предпочли лекцию по мелатонину. В Сьоне я провёл только вечер накануне моей лекции, на следующий день моя лекция была третьей. Прослушав две утренние лекции и еще одну лекцию, прочитанную после меня, я убедился в том, что уровень лекций, читаемых моими коллегами на Школах по геронтологии и гериатрии, которые мы совместно с Институтом старения ООН на Мальте регулярно проводим в Санкт-Петербурге на базе Городского гериатрического центра, подчас более высокий. Особенно заметна разница, когда лекцию читает исследователь, непосредственно работающий над проблемой, о которой он рассказывает, и совсем другое дело, когда лекцию читает университетский профессор, ведущий общий курс, но не работающий сам по теме своей лекции. Что мне очень понравилось в Сьоне, так это тридцатиминутные дискуссии после каждой лекции, а затем подытоживание услышанного и усвоенного за половину дня самими слушателями с оценкой качества лекций. Надо отдать должное «студентам»: они очень метко характеризовали лекции, отмечая как достоинства, так и недостатки, отдавая предпочтение лекциям исследователей. Такая «обратная связь», уверен, весьма полезна обеим сторонам.

Вечер я провел в Женеве в гостях у А. Сидоренко. После ухода в отставку с поста координатора Программы старения ООН он переехал из Нью-Йорка в Вену, где его ждала работа в одной из структур Европейской комиссии. Я узнал о том, что Сидоренко в это время будет в Женеве, буквально накануне своего вылета в Неаполь, где мне предстояла пересадка на корабль, идущий на Стромболи, и успел связаться с ним по электронной почте. Рано утром я улетел в Петербург, сохранив в душе самые теплые чувства от посещения Сьона, гор, вечерней прогулки по Женеве и, конечно же, от общения с Александром.

Болонья-2011

VII Европейский конгресс МАГГ проходил с 14 по 17 апреля 2011 года в Болонье (Италия). Из Питера на съезд прибыла большая команда Института биорегуляции и геронтологии. Основная группа остановилась в двух гостиницах, располагавшихся рядом с Центром конгрессов на окраине Болоньи. Гаянэ Сафарова по Интернету заказала себе отель недалеко от центра. Я взял в аэропорту такси, завез Гаянэ в ее отель и через пять-десять минут уже входил в свой номер в недорогом, но весьма комфортабельном отеле «Палас», спрятавшемся на улочке с милым названием виа Монте Граппа, в двух шагах от Пьяцца Маджоре и виа Индепеденца. На моей памяти я два или три раза останавливался в этом отеле.

Работа конгресса началась утром 14 апреля с доклада Алана Уолкера, который рассказывал о проекте FUTURAGE, осуществляемом Европейским союзом. В 19 часов стартовала церемония открытия конгресса. Около двух часов длились приветствия от официальных лиц Италии, города и университета Болоньи, научные доклады Байенса и президента Итальянского геронтологического общества Мелькиори. Наконец, Байенс объявил, что Исполком ЕРО МАГГ учредил три награды «За выдающиеся достижения в изучении старения и вклад в развитие геронтологической науки в Европе», в знак общественного признания заслуг и достижений геронтологов, а также с целью повышения престижа и значимости геронтологической науки. Премии по трём номинациям – биологии старения, клинической геронтологии и социальной геронтологии – будут вручаться раз в четыре года на очередном конгрессе, причем номинировать соискателей может любая страна-член ЕРО МАГГ, кроме страны, гражданином которой является номинант. Наконец, закончив объяснять всё это, Байенс объявил, что по биологии старения награда присуждена профессору В. Н. Анисимову (Россия). Я поднялся на сцену, получил увесистую коробку с красивой медалью и тяжелую доску с дипломом, которыми была отмечена моя почти сорокалетняя увлеченность геронтологией. Признаюсь, было приятно выслушивать искренние поздравления друзей. Затем награды по клинической геронтологии вручили профессору Марио Пассери (Италия) и по социальной геронтологии профессору Алану Уолкеру (Великобритания). Кстати, их номинировало наше Геронтологическое общество. Меня же по инициативе академика Н. Н. Кипшидзе номинировало Геронтологическое общество Грузии. Как потом стало известно, у меня было четыре конкурента, у Пассери – восемь, а у Уолкера – три. Все лауреаты были избраны единогласно. Уже совсем поздно, около десяти часов вечера, начался фуршет, на котором мне наговорили кучу комплиментов и поздравлений.

15 апреля был вечер, свободный от официальных мероприятий. Меня пригласила на ужин чета Франчески, и я провел замечательное время в их гостеприимном доме. Гостями были также обаятельнейший Димитрос Клетцас и Оливер Тиссан с супругой, а также младший сын Франчески Массимо с молодой женой.

Важным событием на конгрессе в Болонье стало избрание президента ЕРО МАГГ. Наше Геронтологическое общество выдвинуло кандидатуру В. Хавинсона. У него имелись шансы быть избранным ещё в 2007 году на конгрессе в Петербурге. Жан-Пьер Байенс, который в тот период возглавлял клиническую секцию, тогда обратился с просьбой поддержать его кандидатуру в президенты, поскольку у него приближался пенсионный возраст. При этом он обещал на следующих выборах поддержать Хавинсона. Мы пошли навстречу Байенсу, и на петербургских выборах В. Хавинсон был выбран председателем Биологической секции ЕРО МАГГ. Но когда подошёл срок выдвижения кандидатов на новый срок, Байенс «забыл» о своем обещании и начал энергичную избирательную кампанию. Такой поворот дела никак не устраивал наше общество. Большую активность в поддержку нашего кандидата проявили Д. Труази и А. Штакельбергер. Естественно, что предвыборный «штаб» Хавинсона, возглавляемый О. Н. Михайловой, ещё раз проявил свои лучшие качества и доказал свою эффективность. Рассылались письма с просьбой о поддержке всем президентам национальных обществ, проводились совещания и готовились агитационные материалы – программа кандидата и его CV непрерывно шлифовались и улучшались. Байенс явно недооценил конкурента, надеясь на безусловную поддержку «тяжеловесов» – Франции, Великобритании, Испании, Германии, Италии, имевших по три-четыре голоса. Он даже увеличил численность Бельгийского общества до 560 человек, чтобы получить еще один дополнительный голос, и тормозил прием в ЕРО МАГГ Казахстана, Киргизии и Белоруссии, тем самым уменьшая число голосов в пользу России. Хавинсон непрерывно контролировал ситуацию и расклад сил, который до самого дня выборов казался равным. Узнав, что болгарин И. Петров и президент Ассоциации геронтологии Туниса не могут приехать на конгресс из-за отсутствия средств, Хавинсон нашел способ обеспечить их участие в конгрессе. И вот наступил день выборов – 16 апреля. «Хитрая лиса» Байенс зачитал свою программу, затем выступил Хавинсон. Не дав никому из делегатов – членов Совета выступить в поддержку кандидатов (а такие выступления были подготовлены нашими сторонниками), Байенс приступил к процедуре голосования, попросив французов А. Франко – вице-президента МАГГ и своего друга экс-президента ЕРО МАГГ Р. Мулиа заняться подсчетом голосов. Никакого избрания счетной комиссии не было. Надо отдать должное Франко – он подошел ко мне и попросил помочь ему с Мулиа в подсчете голосов. Понятно, что Алан сохранял лицо, обеспечивая объективность счетной комиссии. Нужно было видеть лицо Байенса, когда Мулиа сообщил ему результаты голосования – 23 : 20 в пользу Хавинсона. Вечером в старинном Палаццо Ен Ренцо, расположенном в самом центре Болоньи, на Пьяцца Маджоре состоялся торжественный обед. Огромный зал с фресками начала XI века постепенно заполнялся гостями-участниками конгресса. Грустный Байенс поздравил всех с успешным проведением конгресса, а Хавинсона – с избранием. Новый президент ЕРО МАГГ поздравил всех, твердо пообещал неуклонно вести европейскую геронтологию к новым вершинам и поблагодарил Байенса за прекрасную организацию конгресса. Разошлись поздно. На следующий день после утренних сессий состоялась церемония закрытия конгресса. Праздник закончился. Впереди всем предстояло много работы.

Ионы Скулачёва

С выдающимся российским ученым – академиком РАН Владимиром Петровичем Скулачёвым мне посчастливилось не только познакомиться, но и длительное время сотрудничать. Впервые мы встретились на II Европейском конгрессе по биогеронтологии в Санкт-Петербурге в 2000 году, куда мы его пригласили прочесть пленарную лекцию по феноптозу – запрограммированной смерти особи, названной так Скулачёвым по аналогии с запрограммированной гибелью клетки – апоптозом. По-видимому, уровень конгресса удовлетворил Владимира Петровича, поскольку он легко согласился с моим предложением выступить с докладом на секции по биологии старения на II Съезде геронтологов и гериатров России, состоявшемся в 2002 году в Москве. Вскоре после съезда Скулачёв в свою очередь пригласил меня с докладом о старении и раке на свой знаменитый семинар, который он многие годы ведёт по четвергам в возглавляемом им Институте физико-химической биологии им. А. Н. Белозерского при Московском государственном университете. «Экзамен» был сдан, и когда В. П. Скулачёв приступил к реализации своего грандиозного проекта по изучению геропротекторных свойств препарата «SkQ1» («Ионы Скулачёва»), он пригласил нашу лабораторию участвовать в проекте.

По мнению В. П. Скулачёва, в работах по применению антиоксидантов в качестве геропротекторов было несколько существенных упущений. Во-первых, нужно использовать особые антиоксиданты, нацеленные на митохондрии – «энергетические станции» клетки, которые и продуцируют основное количество свободных радикалов – активных форм кислорода (АФК). Во-вторых, эти антиоксиданты должны быть безопасными, так как, взаимодействуя с АФК, молекулы антиоксиданта сами становятся радикалами. В клетке должен существовать эффективный и надежный механизм их нейтрализации. В-третьих, поскольку антиоксиданты обладают, как правило, прооксидантными свойствами, особенно в больших концентрациях, они должны быть эффективными в очень малых дозах. И, наконец, антиоксидант должен убирать не все АФК, а только образующийся внутри митохондрии при старении их избыток. В 1960–1970-х годах В. П. Скулачёв и его коллеги в МГУ проверяли справедливость хемиосмотической гипотезы Питера Митчелла, за которую тот получил Нобелевскую премию по химии за 1978 год. Гипотеза постулировала наличие разности электрических потенциалов в мембране митохондрий. Скулачёвым было установлено, что ионы фосфония, движимые электрическим полем на митохондриальной мембране, способны избирательно проникать в митохондрии. Американский биохимик Д. Грин в 1974 году назвал такие соединения «ионами Скулачёва». В начале 1970-х годов В. П. Скулачёв, Л. С. Ягужинский и С. Е. Северин предположили, что такие проникающие в митохондрии катионы могут быть использованы для доставки в них присоединенных молекул. Уже в конце 1990-х годов англичанин М. Мэрфи создал на основании этого подхода адресованный в митохондрии антиоксидант, присоединив к липофильному иону трифенилалкилфосфония токоферол (витамин Е). Но это вещество, как и его вариант, где витамин Е был заменен на убихинон, оказалось недостаточно эффективным в низких дозах.

В 2003 году В. П. Скулачёв с коллегами использовали пластохинон – вещество из хлоропластов растений (самого насыщенного кислородом места в живой природе) для синтеза вещества SkQ1, эффективность которого в сотни раз превышала активность предыдущих аналогов. В 2004 году В. П. Скулачёв познакомился с известным российским бизнесменом Олегом Дерипаской, в результате чего была создана компания «Митотехнология», которая ведет разработку препарата. Организация этого беспрецедентного в современной России проекта уникальна. Во главе стоит Наблюдательный совет МГУ, председателем которого является ректор МГУ академик В. А. Садовничий, а в состав входят деканы: биологического факультета – академик М. П. Кирпичников, факультета фундаментальной медицины – академик В. А. Ткачук, факультета биоинженерии и биоинформатики – академик В. П. Скулачёв, профессор О. С. Виханский из Высшей школы бизнеса и Совет директоров компании «Митотехнология». Был создан главный орган научного управления проектом – его Научный совет, в который, наряду с упомянутыми выше академиками, вошли лауреат Нобелевской премии по физиологии или медицине 1999 года директор лаборатории клеточной физиологии Рокфеллеровского университета в Нью-Йорке профессор Гюнтер Блобель (G. Blobel), президент РАМН, директор Российского онкологического научного центра им. Н. Н. Блохина РАМН академик М. И. Давыдов, вице-президент Шведской королевской академии наук профессор Барбара Кэннон (B. Cannon), директор Гематологического научного центра РАМН академик А. И. Воробьёв, декан биологического факультета Стокгольмского университета профессор Ян Недергаард (J. Nedergaard) и еще ряд известных российских и зарубежных ученых. Удостоился этой чести и я. В проекте участвуют более трёхсот человек из тридцати организаций, включая институты и университеты США, Швеции, Австрии, Израиля.

В нашей лаборатории были изучены геропротекторные и антиканцерогенные свойства препарата «SkQ1». В дозе 5 нмоль/кг он заметно уменьшал возрастную смертность мышей линии SHR, особенно в первую половину их жизни. При этом существенно снижалась заболеваемость и смертность от инфекций, замедлялось старение репродуктивной системы. В то же время препарат не оказывал влияния на развитие спонтанных опухолей молочной железы у мышей SHR и у трансгенных мышей HER2/neu[179],[180],[181],[182]. Наши результаты были подтверждены исследованиями «SkQ1» на мышах разных линий в МГУ, Швеции и США, грибах-подоспорах и ветвистых рачках. Особенностью геропротекторного действия «SkQ1» является то, что не столько увеличивается максимальная продолжительность жизни, сколько улучшается ее качество.

В процессе работы регулярно проводились научные конференции – в Москве, Суздале, Стокгольме, на которых я познакомился с сотрудниками В. П. Скулачёва и многими российскими и зарубежными учеными из мало знакомой мне области – биоэнергетики. Я неоднократно бывал в гостеприимном доме Скулачёвых, из квартиры которых в одном из блоков главного здания МГУ на Воробьёвых горах открывается необыкновенный вид на Москву. Сотрудница нашей лаборатории Мария Юрова защитила прекрасную диссертацию по результатам исследования «SkQ1». В начале 2013 года была опубликована последняя наша работа по препарату[183]. Доклинические испытания были полностью и успешно завершены.

Выборы в РАН • 2011

Далёкой весной 1988 года, когда я получил из американского издательства «CRC Press» свою книгу «Канцерогенез и старение» в двух томах и показал её Николаю Павловичу, он тепло поздравил меня и сказал, что теперь можно подумать о «член-коррстве». Так получилось, что в течение последующих десяти-пятнадцати лет вопрос о выдвижении моей кандидатуры на вакансию члена-корреспондента в РАМН не поднимался ни мной, ни руководством Института, ни Н. П. Напалковым. Мне было известно, что несколько раз в те годы безуспешно баллотировался в Академию медицинских наук В. М. Дильман, нескольких голосов недобрал до избрания К. М. Пожарисский, и я не считал себя достойным кандидатом. Лишь в 2000 году, когда В. Х. Хавинсон был избран в РАМН по специальности «геронтология», ко мне стали обращаться с вопросом, почему я не баллотировался и не баллотируюсь. Всё знающий В. Х. Хавинсон говорил мне, что «под лежачий камень вода не течёт», над проблемой надо планомерно и интенсивно работать.

Академик РАМН К. П. Хансон и сменивший его на посту директора член-корреспондент РАМН В. Ф. Семиглазов направляли в Бюро СЗО РАМН ходатайства о выделении вакансии члена-корреспондента РАМН по экспериментальной онкологии и представление на меня как достойного, по их мнению, кандидата на такую вакансию. Н. П. Напалков не только направлял такие бумаги Б. И. Ткаченко, возглавлявшему в те годы СЗО РАМН, но и лично беседовал с ним. Но, несмотря на неоднократные заверения в том, что меня хорошо знают и я «давно у них на примете», до объявления такой вакансии по СЗО РАМН дело не доходило.

Весной 2011 года с академиком РАМН Генрихом Александровичем Софроновым, руководившим отделом экологии НИИЭМ РАМН, который хорошо знал и ценил наши работы по световому режиму и раку, мы представили совместный доклад в Архангельске на крупной конференции по здоровью на Севере. Мы даже отправили письмо депутату Государственной Думы известному полярнику А. Чилингарову с предложением создать Национальную программу сохранения здоровья и профилактики преждевременного старения и рака в Арктическом регионе. Письмо подписал также академик РАН и РАМН М. И. Давыдов, бывший в то время президентом РАМН. В марте 2011 года внезапно умер Б. И. Ткаченко; Г. А. Софронов сменил его на постах директора НИИ экспериментальной медицины РАМН, председателя Бюро СЗО РАМН и вице-президента РАМН. Когда стало известно о предстоящих выборах в РАМН, я обратился к Г. А. Софронову с вопросом, как он отнесется к тому, если Институт онкологии снова обратится с ходатайством о выделении вакансии члена-корреспондента для меня. Он горячо поддер-жал эту идею и даже попросил заранее подготовить все необходимые бумаги, присовокупив к ним копии писем-ходатайств Н. П. Напалкова, К. П. Хансона и В. Ф. Семиглазова, которые у меня сохранились, что и было сделано.

В конце 2011 года сложилась необычная ситуация – практически в одно время предстояли выборы в РАН и РАМН. 17 августа 2011 года в газете «Поиск» было опубликовано объявление о выборах в РАН. До этого выборы состоялись лишь в 2006 году, когда я предпринял первую попытку баллотироваться. В тот год, как мне рассказали, я вышел во второй тур голосования и для избрания мне не хватило двух или трех голосов. Весной 2011 года в РАН было соз-дано новое Отделение физиологии и фундаментальной медицины (ОФФМ), отделившееся от Отделения биологических наук (ОБН). В ОФФМ создали две секции – физиологии и фундаментальной медицины. В последней состоят, главным образом, директора крупнейших клинических институтов – от Е. И. Чазова, А. И. Воробьёва и М. И. Давыдова до И. И. Дедова и Ю. С. Сидоренко. В секцию физиологии входят не только директора академических институтов физиологического профиля, но и известные ученые. Мне всегда представлялось очевидным, что репутация ученого определяется вовсе не званиями и наградами, а его реальным вкладом в науку. В секции физиологии ученых, с именем которых можно было связать то или иное научное направление, – безусловное большинство.

В объявлении было указано, что по специальности «физиология» выделено три вакансии членов-корреспондентов; по специальностям «физиология клетки» и «физиология эндокринной системы» – по одной вакансии. Я узнал о предстоящих выборах 20 июня в Интернете, так как «Поиск» в Петербург приходил всегда на неделю позже, чем в Москву. 21 июня в нашем Институте должно было состояться последнее перед отпускным периодом заседание Ученого совета, на котором еще можно было пройти процедуру тайного голосования по выдвижению кандидатуры претендента на вакансию. Я позвонил Г. А. Софронову, который в ответ на мой вопрос, могу ли я подать документы также и в РАН, заверил, что одно другому не мешает.

Нужно сказать, что новый директор Института онкологии профессор А. М. Беляев, к которому я обратился, попросив Институт выдвинуть меня кандидатом на объявленную вакансию, без лишних слов поддержал мое выдвижение. Благодаря компьютеру у меня сохранились все заготовки для нужных бумаг с выборов 2006 года, 21 июня наш Учёный совет практически единогласно (24 – за, один недействительный, против – нет) выдвинул мою кандидатуру на вакансию члена-корреспондента РАН по «физиологии».

1 сентября 2011 года, День знаний. Стало известно, что накануне было заседание президиума СЗО РАМН. Выделили четыре места академиков и семь вакансий членов-корреспондентов, среди которых специальностей «онкология» или «геронтология» не было. Сказали, что кандидатуры тех, кто подал документы на баллотировку в РАН, даже не рассматривали. Может быть, это и правильно.

19 декабря 2011 года, накануне открытия сессии Общего собрания РАН, состоялось заседание секции физиологии ОФФМ РАН. Я работал в своем кабинете в лаборатории, когда примерно в 14 часов раздался телефонный звонок. Некто с пафосом в голосе спросил, может ли он поговорить с членом-корреспондентом РАН Владимиром Николаевичем Анисимовым? Я растерянно ответил, что Анисимов у телефона, но не член-корреспондент… «Член, член, поздравляем с избранием, – уже знакомым голосом сказал Святослав Иосифович Сороко. – Вас только что избрали». Так я узнал о своем избрании в РАН.

С избранием меня тепло поздравили сотрудники нашей лаборатории, коллеги и друзья по Институту и Геронтологическому обществу, дирекция Института. Объявляя на утренней конференции об этом событии, заместитель директора А. М. Щербаков даже отметил, что это второй случай в истории Института, когда его сотрудник избирался в «большую» Академию (как называли АН СССР, ставшую затем РАН, в отличие от Академии медицинских наук – АМН СССР, ставшей РАМН). В 1939 году был избран членом-корреспондентом АН СССР Н. Н. Петров – основоположник отечественной онкологии и основатель нашего Института. И вот, спустя 72 года, членом-корреспондентом РАН избран В. Н. Анисимов. Щербаков ещё что-то говорил хорошее обо мне. Но мне-то точно было известно, что обязан избранию в Академию исключительно старинному креслу мореного дуба, на котором сидели и очень много работали член-корреспондент АН СССР и академик АМН СССР Н. Н. Петров, академик РАМН Н. П. Напалков, выдвигавшийся в члены-корреспонденты РАМН и только по недоразумению не ставший им К. М. Пожарисский и последние четверть века – ваш покорный слуга.

Точка невозврата?

III Съезд геронтологов и гериатров России состоялся в Новосибирске с 24 по 27 октября 2012 года. Мы с И. А. Виноградовой прилетели в Новосибирск на сутки раньше – хотелось посмотреть новый барьерный виварий, построенный при Институте цитологии и генетики СО РАН в знаменитом Академгородке. Там же мне предстояло прочитать публичную лекцию, о чём мы заранее списались с профессором Натальей Гориславовной Колосовой. Виварий превзошёл мои ожидания: всё оборудование было самое новейшее, клетки с индивидуальной вентиляцией, стерильный блок для бестимусных мышей, компьютерный томограф для лабораторных животных вызывали восхищение и, признаюсь, зависть – нам бы такой виварий! Водивший нас заведующий был явно доволен произведенным впечатлением. Мне показалось, что виварий еще не загружен на полную мощность, и я поинтересовался планами его использования, в частности для доклинических испытаний новых лекарственных препаратов. В огромной стране за последние двадцать лет почти под корень извели всю фармацевтическую промышленность, и её возрождение немыслимо без наличия сертифицированных по международным требованиям вивариев.

– Это мы сможем делать, если будут заказы от фирм, – последовал меланхоличный ответ.

– А есть ли специалисты по таким испытаниям?

– Подготовим, если понадобятся.

«Не очень убедительно. Такой опыт нарабатывается десятилетиями», – подумал я и еще раз порадовался за новосибирцев, что у них такой замечательный виварий.

Актовый зал Института цитологии и генетики СО РАН, вмещавший около трёхсот человек, был переполнен. Надеюсь, привлекло название лекции: «Утехи геронтологии, или Есть ли у нас средство от старости?». Собственно, первоначально лекцию я назвал как обычно: «Современные представления о природе старения», но Наталья Гориславовна передала мне просьбу руководителей лектория дать более привлекательное название. Говорил я почти полтора часа. Ещё минут сорок заняли ответы на вопросы. После лекции нас принял директор института академик Н. А. Колчанов, однокурсник А. А. Романюхи. Затем поехали ужинать домой к Н. Г. Колосовой, познакомились с её симпатичным мужем-математиком и дочерью. Нашлась гитара, даже немного попели. Пожалуй, этот день был самым приятным за всю поездку.

Сам же съезд в Новосибирске оставил ощущение полного дежавю… Минздрав и РАМН убедительнейшим образом продемонстрировали свое отношение к геронтологии, не прислав на съезд ни одного представителя, хотя бы чиновника в ранге директора департамента. Как тут не вспомнить ответ в то время (октябрь 2010 года) министра здравоохранения Татьяны Голиковой на замечание Дмитрия Медведева относительно увеличения продолжительности жизни в стране. Министр здравоохранения (?!) сказала, дословно: «У нас количество людей, которые находятся за границей пенсионного возраста, тоже, к сожалению, растёт. Но, с одной стороны, это – к сожалению, а с другой стороны, это означает, что мы должны очень чётко представлять себе, как будет развиваться инфраструктура, обеспечивающая этих граждан». Татьяна Голикова сожалеет о том, что несколько десятков миллионов людей живы. Россия по продолжительности жизни на 146-м месте в мире, но и это слишком высокий показатель для министра здравоохранения. Сегодня Голикова – советник президента страны… За годы её руководства российской медициной в стране не осталось ни одного (!) специализированного научно-исследовательского института. НИИ геронтологии Минздрава РФ потерял свою самостоятельность и теперь является филиалом Российского научно-исследовательского медицинского университета им. Н. И. Пирогова – НКЦ геронтологии. Утратил статус Самарский НИИ «Международный центр по проблемам пожилых», которому вернули его прежнее название Областного клинического госпиталя ветеранов войн. Закончилась лицензия и лишился статуса при Северо-Западном отделении РАМН Санкт-Петербургский институт биорегуляции и геронтологии.

Но вернёмся в Новосибирск к съезду. Как когда-то в 1999 году на съезде в Самаре, В. Н. Шабалин и О. Г. Яковлев провели через голосование старую идею создания новой Российской ассоциации геронтологов и гериатров, которая, мол, объединит практических врачей-гериатров и за два года выполнит поручение нашего президента довести ожидаемую продолжительность жизни до 74 лет. Наши с Хавинсоном и немногочисленными биологами попытки объяснить делегатам съезда, что дедушка Крылов уже давно описал пример безуспешности рассаживания непрофессиональных исполнителей (осёл, козёл, мартышка и косолапый мишка) по-новому как способа решить конкретную задачу, услышаны не были. Президентом Ассоциации избрали академика РАМН В. Н. Шабалина. Владимир Николаевич прочел пленарную лекцию «Фундаментальные механизмы старения», в которой выдвинул новую теорию старения и передачи накопленной за долгую жизнь ценнейшей информации от умерших особей потомкам. Делегаты съезда весьма неоднозначно оценили теорию президента новорожденной Ассоциации: рукоплескало подавляющее большинство делегатов съезда – главных врачей госпиталей ветеранов войн, доцентов и профессоров медвузов нашей необъятной страны. Упоминанием «святой троицы» («отца и сына и святаго духа» в виде электромагнитной волны), посредством которой реализуется передача накопленной индивидом за всю жизнь информации через пищеварительный канал в ноосферу для усвоения будущими поколениями, он окончательно лишил дара речи немногочисленных биологов, которые и без того подавленно молчали во время лекции. Растерянной выглядела довольно большая когорта аспирантов и ординаторов, никогда не слышавших о столь дерзновенных прорывах отечественной академической мысли в ноосферу. Объективности ради процитирую услышанный мной комментарий одной симпатичной аспирантки на новую концепцию: «Лысенко отдыхает!» Мне, к сожалению, не удалось установить названия вуза или НИИ, где окопались еще не окончательно усвоившие новые идеи преподаватели и профессора, отравляющие неокрепшие головы научной молодежи космополитическим дурманом… А поскольку симпатичных девушек у нас везде много, я не нашел той, которая заронила во мне робкую надежду, что точка невозврата еще не пройдена…

Вот как написала в заметке о съезде, опубликованной в «Вестнике Геронтологического общества» № 9–10 за 2012 год, профессор Н. Г. Колосова:

«Самым удивительным событием на съезде, особенно поразившим аспирантов и студентов Новосибирского государственного университета и вызвавшим у них множество недоуменных вопросов, стала пленарная лекция академика РАМН В. Н. Шабалина, посвященная фундаментальным механизмам старения. Осталось непонятным, на чем основано утверждение, что „живая материя создается из атомов, которые на определенном этапе эволюции получили коммитацию на формирование органических структур“. И, тем более, как, владея знаниями хотя бы в объеме школьного курса биологии, воспринимать заявление о том, что “белковая молекула, синтезированная клеткой, представляет собой информационный блок, в структуре которого сосредоточены все основные сведения о данной клетке”? Как понимать такие, например, утверждения докладчика:

– "Жизнь – это высший вид движения материи, а важнейшим элементом этого движения является старение".

– "Старость обеспечивает защитно-приспособительные процессы, направленные не на сохранение организма, а на сохранение его отдельных элементов, несущих специфическую информацию, важную для дальнейшего эволюционного развития живой материи. Данные информационные структурные элементы встраиваются в ткани вновь возникающих организмов, учитываются ими, совершенствуются и передаются далее по эстафете эволюции".

– "Глобальность проблемы старения состоит в том, что стареет не только индивид и не только биологический вид, а вся биосфера в целом".

– "Молекулы „разговаривают” между собой с помощью волновых процессов. С помощью этих процессов они узнают друг друга, обмениваются информацией, определяют формы межмолекулярных контактов".

– "Быстротекущий процесс изомеризации является важнейшим отличительным признаком живого от неживого".

– "В итоге своих поисковых исследований белковая молекула… выбрасывается в общую биосферу как информационный квант для использования другими организмами преимущественно через пищевой канал передачи информации".

– "Старение и смерть – механизм перехода фрагмента живой материи из обособленной (индивидуализированной) фазы развития в фазу интегрированного развития биосферы".

– "Смерть есть момент слияния человека с праосновой бытия".

Прямо скажем, весьма нетривиально для XXI века. Будет что обсудить на семинарах!»

Невозможно отделаться от ощущения, что мы возвращаемся если не в Средневековье, то уж, наверное, в не столь отдаленные приснопамятные времена, когда громили отечественную генетику и кибернетику, обозвав их «лженауками», клеймили всяческих вейсманистов-морганистов и мухолюбов-человеконенавистников, но изучали труды О. Б. Лепешинской и Т. Д. Лысенко. Мысль о «точке невозврата» в российской науке последнее время меня посещает всё чаще и чаще. За пятьдесят лет, прожитых мной в науке и фактически в одном Институте, многое изменилось. Мы живем в другой стране, в другом городе, среди других людей. Изменилось отношение государства и общества к науке. В 60–70-е годы прошлого века её престиж в стране был как никогда высок. Это определялось не только выдающимися успехами советской науки – спутниками, полетом Гагарина, но и всей атмосферой общества и общественного сознания. В литературе и искусстве героями были ученые. «Здравствуй, страна героев, страна мечтателей, страна ученых!» – неслось из репродукторов во время демонстраций на революционные праздники. Бестселлерами были «Искатели» и «Зубр» Д. Гранина, «Белые одежды» и «Не хлебом единым» В. Дудинцева, «Открытая книга» В. Каверина. В театре шли пьесы «Иду на грозу», «Физики», в кино – «Девять дней одного года», «Дорогой мой человек». Быть ученым было престижно. Государство стимулировало приток талантливой молодежи в науку. Зарплата младшего научного сотрудника – кандидата наук тогда в два раза превышала зарплату врача. Конкурсы в аспирантуру были огромными. Стать младшим или старшим научным сотрудником было мечтой многих пришедших в науку в те годы.

Где-то в середине 1990-х годов решили повысить зарплату ученым-клиницистам, как это было сделано в медицинских вузах, когда сотрудники клинических кафедр получали на 75 % больше своих коллег, работавших на теоретических кафедрах. Когда К. П. Хансон на учёном совете рассказал об этом, я с места задал ему вопрос: «Что ж, экспериментаторы у нас теперь люди второго сорта?» Он моментально отреагировал: «У вас, Владимир Николаевич, мания величия. Мы – экспериментаторы – люди не второго, а третьего, если не четвертого сорта!» Тогда это было только начало «опускания» науки. Сейчас в старейшем онкологическом институте страны (недавно отметили 85-летие со дня основания) зарплата старшего научного сотрудника – кандидата наук не превышает зарплату санитарки в клинике Института. И это с надбавками за вредность и научную степень! Большинство научных сотрудников клинических подразделений Института оформлены на полставки на врачебные должности, чтобы получать более-менее приличную зарплату. В то же время зарплата необыкновенно расплодившихся сотрудников бухгалтерии и вспомогательных отделов, занимающихся закупками и обслуживанием, превышает в два-три раза зарплату клиницистов… По сообщениям прессы, в нынешних университетах диапазон зарплат от 850 тысяч рублей в месяц у ректора до 18 тысяч рублей – у доцента, что неизбежно порождает коррупцию. Неудивительно, что в аспирантуру и вообще в теоретическую и экспериментальную науку молодежь не идет.

В 60–70-х годах прошлого века, когда студентом я пришел в Институт онкологии, он, безусловно, представлялся мне храмом науки. В нём работали выдающиеся клиницисты – академик АМН СССР А. И. Серебров, члены-корреспонденты АМН СССР А. И. Раков, С. А. Холдин, Р. И. Вагнер, профессора Р. А. Мельников, Ю. В. Петров, Я. В. Бохман, И. Д. Нечаева, Л. Ю. Дымарский, В. И. Столяров, М. Л. Гершанович, И. А. Фрид. В экспериментальном секторе Института блистали Н. В. Лазарев, П. П. Дикун, В. М. Дильман, Г. Б. Плисс, С. Ф. Серов, В. А. Филов, членкор, затем академик АМН СССР Н. П. Напалков. Немного не застал я основателя и первого директора Института члена-корреспондента АН СССР и академика АМН СССР Н. Н. Петрова, академиков АМН СССР М. Ф. Глазунова, Н. Г. Хлопина, приглашенных при организации Онкологического центра в Москву академиков АМН СССР Л. Ф. Ларионова и Л. М. Шабада. Позднее пришли И. Ф. Сейц, сменивший его на посту руководителя отдела молекулярной онкологии К. П. Хансон, уже во время работы в нашем Институте избранный в РАМН. Это были ведущие специалисты страны, хорошо известные за рубежом. Портреты ушедших учителей смотрят со стен большого конференц-зала на нас, как бы вопрошая: «Что вы, нынешние, сделали для Института и науки?»

В те годы, которые впоследствии почему-то окрестили годами застоя, в экспериментальном секторе Института работали более двухсот человек. Институт оснащался самым современным оборудованием. Так, в нашей лаборатории появились автоматы для гистологической проводки и заливки тканей, самые лучшие на то время санные микротомы и замораживающий микротом фирмы «Райхерт», микроскопы этой же фирмы и фирмы «Лейтц» с фотонасадками для макро– и микрофотосъёмки, коллекторы фракций «Бекман», центрифуги и так далее. Виварий был до предела заполнен тысячами лабораторных крыс и мышей, в опытах использовались собаки, кролики, хомячки, морские свинки, куры, даже бараны. В лаборатории вирусологии установили новейший японский электронный микроскоп. В лаборатории эндокринологии был оборудован самый лучший в городе радиоизотопный блок для радиоиммунологического определения гормонов, на самом современном уровне была оснащена лаборатория биохимии. Но за последние тридцать лет я не помню случая, чтобы мы могли бы «без боя» приобрести какой-либо нужный прибор или даже простые клетки для животных. Сегодня, чтобы купить десять мышиных клеток, нужно подготовить листов пятьдесят разных документов, объявить тендер, то есть конкурс фирм-поставщиков, при этом в самом оптимальном случае клетки поступят через полгода. По какой-то идиотской (иначе не назовёшь) инструкции Институт не может закупить для науки лабораторных мышей и крыс более чем на 100 тысяч рублей в квартал, что едва хватает на триста-четыреста голов. Как отмечали в своих недавних предвыборных программах и выступлениях академики Ж. И. Алферов и В. Е. Фортов, бюрократизм, волокита, бумаготворчество и безответственность, мелочная опека и диктат малоквалифицированного чиновника превратились в проблему национального масштаба. Ну, скажите, кому нужны ежеквартальные отчеты всех вузов и НИИ с обязательным приложением оттисков опубликованных в течение квартала статей? Кто-нибудь в Минобрнауки читает эти отчеты и статьи? В Минздраве Департамент инновационной политики и науки до недавнего времени возглавлял молодой человек, окончивший Московский энергетический (!) институт. Наверное, он неплохой менеджер, но способен ли он, не имеющий ни медицинского, ни биологического образования, оценить результаты секвенирования генов или нового метода лечения рака, перспективы вновь синтезированного фуллерена или рапалога? В новой структуре Минздрава уже нет Департамента науки, но появился новый, с загадочным для медиков названием «Департамент научного проектирования». Вот и требуют каждые три месяца с нас сведения о числе опубликованных статей, импакт-факторы, индексы цитирования и Хирша, складывают, делят на число сотрудников и квадратные метры площади лабораторий и аудиторий – и думают, что управляют наукой…

У меня скопилась целая коллекция писем из Минздрава с просьбами в кратчайшие сроки дать заключение по предложениям неимоверно расплодившихся изобретателей универсальных средств от рака, очередных эликсиров молодости и верных методов обретения бессмертия. Если бы чиновники Минздрава хоть немного смыслили в медицине или биологии, то не загружали бы специалистов этим бредом, поскольку уже при беглом взгляде на эти писания становится ясно, что самое подходящее для них место – в корзине для мусора. В этой же папке лежит письмо на моё имя, подписанное вышеупомянутым руководителем минздравовской науки, с просьбой – ни много ни мало – «представить программу по развитию геронтологии и гериатрии в Российской Федерации». И это при том, что подготовленная Геронтологическим обществом программа, визированная им же за пару лет до этого, ушла в аппарат Председателя Правительства и Администрацию Президента и лежит без движения. Забыли о ней, что ли?

Когда меня в 1987 году избрали руководителем лаборатории, в ней по штатному расписанию числились 27 человек. Примерно столько же сотрудников насчитывали лаборатории химических канцерогенных агентов, биофизики, эндокринологии, фармакологии и токсикологии, патоморфологии, биохимии. Работа кипела до глубокого вечера. Обычным делом было возвращаться из Песочного на электричке в 22.20. Все эти годы Минздрав последовательно проводил политику сокращения численности научных сотрудников в экспериментальном секторе. В 2000 году в Институте были созданы отделы. В отдел патоморфологии входили лаборатории патологической анатомии с прозектурой и цитологии, в отделе биологии опухолевого роста были лаборатория молекулярной онкологии с группой цитогенетики и лаборатории онкоэндокринологии и онкоиммунологии. Отдел фармакологии и токсикологии состоял из лаборатории онкофармакологии, генетической токсикологии, предклинических испытаний и органического синтеза. Наконец, в отдел канцерогенеза и онкогеронтологии входили лаборатория канцерогенеза и старения, онкоэкологии, химических канцерогенных агентов и виварий. За десять последующих лет Институт лишился лабораторий онкоиммунологии, органического синтеза, генетической токсикологии, химических канцерогенных агентов. К середине 2013 года в экспериментальном секторе осталось три отдела, включавшие шесть лабораторий. В моем отделе теперь только лаборатория канцерогенеза и старения, в которую влились уцелевшие сотрудники лабораторий онкоэкологии, канцерогенных агентов и онкоиммунологии, а также лаборатория химиопрофилактики рака и онкофармакологии. Разрушены целые научные школы и прекращены исследования по многим успешно развивающимся научным направлениям. Всего в моей родной лаборатории сейчас около двадцати пяти человек, из них одиннадцать научных сотрудников. Работают и живут за рубежом мои сотрудники и ученики: в Великобритании – Н. Жуковская и А. Локтионов, в США – И. Алимова, Д. Батурин, А. Михеев и С. Мусатов, в Канаде – М. Сигнаевский, в Швейцарии – М. Соловьев, в Швеции – Б. Лобов, в Италии – Л. Алиякпарова, ушли из науки Е. Муратов, Г. Осипова, Т. Пискунова, Н. Заварзина, Г. Веснушкин, О. Жукова, В. Войтенков.

В связи с этими рассуждениями вспоминается один довольно забавный эпизод. Как-то возвращался я вечером из бассейна, куда ходил плавать, и во дворе своего дома встретил соседа по подъезду О. И. Кутузова, в прошлом знаменитого баскетболиста, члена сборной СССР, а ныне профессора ЛЭТИ, который выгуливал свою старую таксу. Поздоровавшись, он обратился ко мне с такими словами: «Вот были мы с вами, Владимир Николаевич, профессорами при советской власти. Получали по 500 рублей в месяц и были зажиточными людьми. А теперь я совмещаю в ЛИТМО на полставки, веду репортажи по телевидению, и я нищий». Тут через двор пробежала бездомная дворняга. «А вот и ответ на ваши слова, Олег Иванович, – нашелся я. – При советской власти мы с вами были, как ваша такса – сытые, ленивые, но на коротком поводке. А у этой дворняги не каждый день сахарная косточка, зато она свободна!»

Конечно же, свобода у дворняг и учёных сегодня весьма и весьма относительная. Невостребованность науки и откровенное пренебрежение власти к её «двигателям» – учёным, нищенская зарплата дают нам «свободу» выбора – либо эмигрировать в страну, где наука ещё в почёте, либо уйти во внутреннюю эмиграцию – в фармацевтические фирмы, бизнес, в другие сферы деятельности. Уход, вернее, исход из науки наиболее активных и способных к адаптации молодых исследователей просто запрограммирован. Самое страшное, что теряется преемственность, разрушаются научные школы. «Жаль мне только то, что нить прервётся. Апоптоз в науке, апопто…».

Опубликованную в 2003 году издательством «Наука» монографию «Молекулярные и физиологические механизмы старения» я завершил следующим пассажем:

Весной 1907 г. в своем предисловии к первому изданию «Этюдов оптимизма» И. И. Мечников писал: «Наука в России переживает продолжительный и тяжелый кризис. На науку не только нет спроса, но она находится в полнейшем загоне». С сожалением приходится констатировать, что в сегодняшней России ситуация мало чем отличается от той, что была в начале XX века. Как заметил в 1999 г. на праздновании 275-летия Российской академии наук другой россиянин, нобелевский лауреат А. И. Солженицын: «Ещё никогда за три века своего существования на Руси наука не была покинута в таком пренебрежении и даже нищете». И всё же И. И. Мечников назвал свою книгу оптимистично. Бурное развитие геронтологии в нашей стране в последние годы позволяет и нам с оптимизмом смотреть в будущее.

При переиздании монографии в 2008 году оптимизма у меня было уже меньше, но я всё же оставил последнюю фразу в приведенной выше выдержке. Прошло еще пять лет, надежды на перелом ситуации практически не осталось. Символично, что на состоявшейся в Москве в конце мая 2013 года сессии Общего собрания РАН, посвященной отчету за предыдущее пятилетие и выборам нового президента РАН, руководство страны было представлено такой одиозной фигурой, как бывший министр Минобрнауки А. Фурсенко, который покинул заседание сразу после доклада Ю. С. Осипова. У президента страны, председателя правительства, многочисленных вице-премьеров, видимо, были более важные дела, чем встреча с научной элитой страны, крайне озабоченной состоянием науки в стране. Руководители страны неоднократно в своих выступлениях заявляли о необходимости поддержки науки, увеличении её финансирования, обновлении и укреплении приборной базы и так далее. Знаковым событием было выступление Президента Российской Федерации В. В. Путина на сессии Общего собрания РАН в мае 2012 года, вселившее надежды на изменение ситуации в науке. Но, как гласит один из законов Чизхолма: «Если вам кажется, что ситуация улучшается, значит, вы чего-то не заметили»… Какие же меры были предприняты для исправления критической ситуации в науке?

«Заграница нам поможет!» Как когда-то при создании в России Академии наук, решено было пригласить ведущих зарубежных ученых, а также соотечественников, успешно работающих в западных университетах, для возрождения российской науки. Для реализации такой идеи были учреждены мегагранты по 150 миллионов рублей на три года на каждый проект. 50 миллионов рублей в год – это очень даже приличные деньги, особенно если сравнить их с размерами грантов РФФИ (в среднем 350–500 тысяч рублей в год). Предполагалось, что западный учёный или даже бывший наш соотечественник создаст передовую высокотехнологичную лабораторию в российском университете, она поднимет, усилит и обеспечит процветание этого университета, который заморский гость облагодетельствует своим присутствием. Не берусь судить в целом об успешности этого грандиозного проекта, остановлюсь лишь на том, с чем пришлось иметь дело лично. Мне присылали неоднократно проекты мегагрантов на экспертизу. Некоторые были очень даже неплохи, некоторые – слабее. В общем, ситуация, типичная для любых грантов того же РФФИ, которые я рецензирую уже более пятнадцати лет.

Имея возможность сравнивать, не могу не выразить своего удивления, почему не менее сильные заявки в РФФИ финансируются в двадцать и более раз меньшими суммами? Почему бы не поддержать нормальным по сумме грантом учёных, постоянно работающих и живущих в России и вопреки всему имеющих публикации и результаты международного уровня? Как здесь не вспомнить остроумное высказывание известного ленинградского цитолога В. Я. Александрова, который заметил, что в нашей стране есть учёные условные и безусловные: условным нужно создавать условия, чтобы они работали, а безусловные работают в любых условиях.

Другим аспектом проблемы является законодательство, а точнее, пресловутый закон № 94 «О закупках» (Федеральный закон РФ от 21 июля 2005 г. № 94-ФЗ «О размещении заказов на поставки товаров, выполнение работ, оказание услуг для государственных и муниципальных нужд»), буквально парализовавший нормальный процесс материально-технического снабжения научных исследований в России. Об этом столько уже писалось и говорилось, что остается совершенно непонятным, почему этот закон до сих пор не отменен. «Видимо, весьма влиятельные его апологеты имеют своей целью окончательно удушить ещё работающие группы учёных. Другого объяснения этой абсурдной ситуации я не вижу», – сказал мне мой старинный приятель, живущий и работающий уже много лет в Стокгольме, выигравший мегагрант для работы в МГУ.

Еще одной «новацией» современной научной жизни России является проект «Сколково», который, несмотря на массированную поддержку массмедиа и колоссальные финансовые вливания, не только не дал каких-либо реальных результатов, но уже заслужил насмешливое прозвище «Сколько вам» и репутацию «черной дыры», в которой эти вливания без следа исчезают. Неудивительно, что поисками ответа на этот вопрос занимаются следственные органы. До сих пор нет также вразумительного объяснения загадке: почему нужно создавать на пустом месте новый центр, в то время как такие наукограды, как Пущино, Черноголовка, Дубна, Зеленоград, новосибирский Академгородок, со своими сформировавшимися научными школами и весьма квалифицированными специалистами, едва сводят концы с концами и борются за выживание.

Не нахожу ответа ещё на ряд вопросов.

Почему выведен из состава РАН такой центр передовой науки, как Петербургский институт ядерной физики РАН, зачем он включен в состав Курчатовского центра?

Почему директор «Курчатника», расположенного в Москве, стал деканом физического факультета Санкт-Петербургского государственного университета и баллотировался на должность директора Института кристаллографии РАН?

Почему нужно было объединять Санкт-Петербургскую медицинскую академию последипломного образования и Санкт-Петербургский медицинский университет им. И. И. Мечникова в монструозный МАПОСАН (МАПО и СанГиг), как немедленно окрестили этот гибрид – вернее, химеру?

Почему за последние несколько лет мой родной Институт онкологии им. Н. Н. Петрова (как, впрочем, и все НИИ страны) многократно менял свое официальное название, то сменяя ведомственную принадлежность (Минздрава, Минздравпрома, Минздравсоцразвития, Росздрава, Росмедтехнологии), то приставляя к названию жуткие аббревиатуры (ФБГУ, ФГУ, ГУН), то убирая звание «проф.» перед именем Н. Н. Петрова? Ведь каждый раз приходилось менять устав Института, печать, банковские реквизиты и счета. И это – по всей стране! (Год назад наш институт переименовали в 9-й раз: теперь мы ФГБУ «Национальный медицинский исследовательский центр онкологии им. Н. Н. Петрова» Минздрава России).

Зачем Институту нужно отчитываться перед Минздравом по научным темам ежеквартально, а не раз в год? Хочется верить, что Минздраву известно, что если посадить рядом девять беременных женщин, ребенок за один месяц не родится.

Почему ВАК из независимой Высшей аттестационной комиссии при Совмине превратился в департамент Минобрнауки и его возглавлял не известный ученый, а аферист?

Почему власти закрывают глаза на то, что в переходах метро, в рекламных газетах и в Интернете свободно предлагаются дипломы об окончании любых вузов, дипломы кандидатов и докторов любых наук, а законом установлен лишь трехлетний срок признания таких дипломов недействительными?

Почему в нашем Институте заработная плата высококвалифицированных специалистов – кандидатов и докторов наук – меньше зарплаты дворника или вахтёра в любой конторе? И почему входящую в эту нищенскую зарплату надбавку за учёную степень собираются отменить?

Почему Министерство образования и науки собирается отменить институт соискательства и допускать к защите диссертации лишь после обучения в аспирантуре?

Увы, список таких недоумённых вопросов продолжает расти…

Пройдена ли точка невозврата?

Лекция по истории российской науки

Среди интеллигентов тоже попадаются на редкость умные.

Иван Бездомный

Ф. М. Достоевский это слово придумал —

Обидеть друзей он, наверно, не думал.

В те времена слишком мало их было,

Царская власть их не очень любила.

Вождь революции всё же был прав,

Интеллигентов прослойкой назвав.

Крепкое слово по-русски прибавил

И пароходом к соседям отправил.

Друг всех учёных, отец всех наук,

Очень ценил интеллекты и знание.

ГУЛАГом лечил от творческих мук.

Шарашка была высочайшим признанием.

Лысый мечтатель – знаток кукурузы,

Тот понимал – интеллект – не обуза.

Науку поддерживал высшего класса

И непечатно клеймил пидарасов.

Холил науку пятизвёздный герой,

Но недолюбливал интеллигентов.

С глаз хорошо бы убрать их долой!

И для начала сослал диссидентов.

Но не успел извести всю прослойку —

Меченый начал свою перестройку.

Рухнули стены, границы открыли,

Тут же на Запад мозги все уплыли.

Двадцать лет минуло, но до науки

Всё не доходят властителей руки.

Полностью вывелись интеллигенты,

Если остались, то меньше процента.

Нет их почти, но не видно прогресса.

Причину открыла нам жёлтая пресса:

Самые умные всё же остались.

Вам они, случаем, не попадались?

Юбилей МАИР

В мае 2015 года МАИР праздновал свое 50-летие, на которое были приглашены как работавшие в нём в разные годы, так и активно сотрудничавшие с ним учёные. Пришло такое приглашение и мне. На торжественном мероприятии, посвященном славному юбилею, с докладом об истории и будущем МАИР выступил его директор К. Вайлд. Неожиданными были последующие выступления принцесс Марокко и Иордании, состязавшихся в красоте, нарядах и красноречии. Впрочем, оба доклада были вполне научными и прочитаны на хорошем английском языке. Завершил научную часть церемонии доклад президента Национального института рака Франции А. Бузин о перспективах профилактики рака. Затем с приветствиями выступили председатель Руководящего совета МАИР М. Пальмер и помощник Генерального директора ВОЗ Олег Честнов, сменивший на этом посту Н. П. Напалкова. Во время фуршета, последовавшего за официальной церемонией, мы познакомились. Он очень тепло отозвался о деятельности Николая Павловича в ВОЗ. От него я узнал, что Россия возобновила взносы в МАИР и Минздрав планирует расширять сотрудничество с этим замечательным учреждением. Дай-то Бог! Заметив, что я беседовал с Честновым, ко мне подошли две дамы, представившиеся сотрудниками Министерства здравоохранения РФ. Они поинтересовались, каким образом я попал на это мероприятие без ведома Минздрава, и были удивлены мои ответом. Видимо, они лишь в общих чертах знали, что наша страна сотрудничает с МАИР, а история, характер и детали этого сотрудничества были им неведомы. Было трогательно пообщаться со старыми друзьями – Хельмутом Барчем, Руджеро Монтесано, Джерри Райсом, Т. Куроки. Тепло прошла беседа с Кристофером Вайлдом, с которым мы знакомы со времени моего первого визита в МАИР в 1982 году, когда Крис работал вместе с А. Лихачевым в лаборатории Р. Монтесано. Кстати, к юбилею был приурочен выход весьма объемистой и прекрасно иллюстрированной книги «Международное агентство по изучению рака: Первые 50 лет»[184], которую дарили на выходе из мэрии каждому участнику этой встречи. Я выпросил еще один экземпляр книги для библиотеки родного института, пожелаем успехов Агентству в его последующие 50 лет и доброго сотрудничества с ним российских онкологов.

О научной корректности

Н. П. Напалков всегда требовал от нас, своих учеников, прежде чем начинать новый длительный эксперимент, тщательного изучения всех работ предшественников, причем не по рефератам, а по оригиналам: «Раньше не глупее нас люди были, и хорошо выполненные работы актуальности не теряют». Увы, в последние лет десять-пятнадцать стало обычным модусом, когда в статье цитируются лишь работы последних пяти лет. Некоторые российские журналы прямо указывают это в правилах для авторов. С упорным замалчиванием, нецитированием некоторых наших работ, даже опубликованных в высокорейтинговых международных журналах, мне приходилось и приходится сталкиваться постоянно. Я обсуждал этот феномен с коллегами из разных стран. Клаудио Франчески как-то жаловался на такое же отношение к его блестящим и приоритетным работам. С игнорированием американцами неамериканских работ он и его коллеги также сталкиваются постоянно. Видимо, обострившаяся борьба за получение грантов является одной из причин этого, не вполне корректного с точки зрения научной этики, явления. Другая причина – клановость, то есть члены одной «команды» цитируют исключительно «своих» и полностью замалчивают «чужаков». Третья причина – замалчивание конкурентов, получивших приоритетные результаты. В качестве иллюстрации могу привести несколько примеров, касающихся работ, выполненных в нашем Институте и в нашей лаборатории.

Пример первый. Мировой лидер исследований по мелатонину, Рассел Рейтер, в лаборатории которого в Сан-Антонио в 1989 году я работал три недели и с которым мы много раз встречались на конференциях от Аделаиды до Обнинска и Москвы, практически никогда не цитирует наши работы по мелатонину, даже опубликованные на английском языке. При встречах он всегда высказывает свое дружеское расположение ко мне и хвалит наши работы. Но даже в многочисленных обзорах по геропротекторному или антиканцерогенному действию мелатонина, которые он публикует практически ежегодно со своими учениками из разных стран, нет ни одной ссылки на наши работы, в которых его эффективность была впервые показана на ряде моделей канцерогенеза. Лишь однажды в обзоре 2009 года все же появилась одна ссылка на нашу работу в «Carcinogenesis» (1997)[185].

В 2006 году в журнале «Cancer Research» вышел обзор, написанный двумя американцами, посвященный антиканцерогенному действию мелатонина на индуцированный канцерогенез[186]. Ни одной ссылки на наши работы там не было. Я послал авторам запрос на их статью и выразил удивление, что в их обзоре не упоминается угнетающий эффект мелатонина на опухоли по крайней мере еще четырех локализаций, которые выполнены в нашей лаборатории, и получил ответ, что они хорошо знают наши работы, но, к сожалению, им не хватило места для их описания. В заключение эти авторы сообщили, что готовят вторую часть обзора, которая скоро будет послана в печать. Видимо, еще пишут, так как второй статьи так и нет.

И здесь же антипримеры: в 2003 году в «The Journal of The National Cancer Institute» Ева Шернхаммер (постдок из Австрии) опубликовала работу, доказывающую увеличение риска развития рака толстой кишки у женщин, длительно имевших сменный характер работы[187]. В статье было прямо написано, что основанием к выполнению этого исследования послужили данные об ингибирующем действии мелатонина на канцерогенез кишечника, индуцированный 1,2-диметилгидразином у крыс, и приведены ссылки на три наших работы. На конференции в Вашингтоне в 2003 году я бродил по колоссальному залу с постерами, разыскивая по номерам и секциям те из них, которые я наметил себе посмотреть. В частности, я подошел к постеру, у которого стоял живой классик химического канцерогенеза Джон Вейсбургер, представлявший работу об ингибирующем влиянии мелатонина на канцерогенез толстой кишки и легких, индуцированный, соответственно, азоксиметанолом и уретаном. В постере была ссылка на нашу работу 1997 года в «Carcinogenesis», и почтенный мэтр, которому, наверное, было уже за 80 лет, сказал мне, что хорошо знает и ценит наши работы. В январе 2009 года японскими исследователями была опубликована работа об ингибирующем влиянии мелатонина на канцерогенез кишечника, индуцированный азоксиметанолом[188]. Мало того, что результаты полностью подтвердили наши выводы, полученные на другой модели, авторы процитировали в своей статье сразу восемь наших работ.

Пример второй. В 2000 году в журнале «Free Radical Biology & Medicine» в рубрике «Гипотезы» опубликована статья[189], в которой постулируется, что гиперинсулинемия может способствовать окислительному стрессу и тем самым независимо от гипергликемии ускорять старение и формирование ассоциированных с возрастом заболеваний, таких как сахарный диабет, атеросклероз, гипертоническая болезнь и рак. Гиперинсулинемия развивается вторично в связи с нарушенной способностью инсулина стимулировать метаболизм глюкозы в скелетных мышцах (резистентность к инсулину). Другой способствующий старению эффект инсулина состоит в стимуляции полиненасыщенных жирных кислот и угнетении протеосома. Авторы полагают, что данные о существенном увеличении продолжительности жизни C. elegans с мутациями, тормозящими передачу сигнала инсулина, или увеличении продолжительности жизни при ограничении калорийности питания, снижающем уровень глюкозы и инсулина в крови и окислительный стресс, могут служить подтверждением их гипотезы. Аналогичным образом А. Мацумото и соавторы статьи[190] связывают гипоталамические нарушения и гиперинсулинемию с ускоренным старением и нарушением регуляции репродуктивной функции, энергии и веса тела. Но не приводится ни одной ссылки на многочисленные работы В. М. Дильмана, который писал обо всем этом начиная с 1971 года, когда вышла его знаменитая статья в журнале «Ланцет» («Lancet»)[191]. Ну ладно, американцы, да и многие ученые других стран, не читают и/или не цитируют работы старше пяти лет.

В 2003 году я получил персональное приглашение от руководителя Американской ассоциации исследователей рака Маргарет Фоти принять участие в очередной Ежегодной конференции этой ассоциации, прочитать лекцию и быть председателем симпозиума «Старение и рак». Нужно сказать, что эти конференции собирают до 12–15 тысяч участников и по уровню обычно превосходят Всемирные онкологические конгрессы. Я нашел в программе конференции «санрайз»-сессию, посвященную инсулинподобному фактору роста-1 (IGF-1) – теме, очень меня интересовавшей в то время. Сессия начиналась, кажется, в 7.30 или 8.00 утра, тем не менее аудитория была полной. На заседание отводился один час, 45 минут из которого занимала лекция хорошо известного мне по работам Майкла Поллака из Канады, а 15 минут отводилось на дискуссию. Лекция была замечательная. Поллак рассказал, как он пришел к выводу о важной роли гиперинсулинемии и IGF-1 в возникновении рака и о развиваемом им новом подходе к предупреждению развития новообразований, заключающемся в создании и введении антител к IGF-1. В дискуссии я задал вопрос лектору – как он относится к применению антидиабетических бигуанидов для той же цели, поскольку, как мне известно, в 70–80-х годах прошлого века Дильман и его сотрудники успешно применяли «Фенформин», тормозящий развитие опухолей не только на разных моделях спонтанного и индуцированного канцерогенеза, но и наблюдали значительное улучшение пяти– и десятилетней выживаемости онкологических больных при его применении в системе мер метаболической реабилитации. Поллак сухо ответил, что это интересно, но никаких комментариев не последовало. Тогда я развил свой вопрос и под явное одобрение аудитории в течение трёх минут изложил основные результаты исследований, выполненных в лаборатории Дильмана. Комментария не последовало…

Когда, вернувшись в Петербург, я рассказал эту историю Льву Берштейну, он ничуть не удивился и поведал мне о том, что Майкл Поллак приезжал много лет тому назад к ним в лабораторию и В. М. Дильман увлеченно рассказывал заморскому гостю о выполнявшихся в лаборатории работах по роли инсулина и соматомедина (IGF-1) в развитии рака и исследованиях по «Фенформину». Все стало ясно – если двадцать лет назад вопрос был изучен, то в чем тогда новизна работы Поллака? Проще не цитировать, поскольку старых работ вроде бы и не было. Тогда я написал две статьи, в одной из которых дал обзор работ лаборатории Дильмана и своих по этому направлению. В другой были приведены результаты современного математического анализа своих старых работ по изучению влияния антидиабетических бигуанидов на развитие спонтанных и индуцированных опухолей и продолжительность жизни у мышей и крыс, выполненного Анной Семенченко и Анатолием Яшиным во время моей очередной поездки в Росток. Эти статьи были опубликованы в «Experimental Gerontology» и «Biogerontology» в 2003 году[192],[193].

Весной 2005 года в журнале «Experimental Gerontology» вышла наша статья об угнетающем эффекте «Метформина» на развитие опухолей у трансгенных мышей, несущих ген рака молочной железы HER-2/neu[194]. В том же 2005 году группа из Великобритании и в 2006 году американская группа опубликовали данные о снижении риска развития рака у больных диабетом 2-го типа, длительно получавших «Метформин» – другой представитель той же группы, что и «Фенформин»[195],[196]. Авторы утверждали, что получили приоритетные данные и развивают новую гипотезу, – да-да, о роли гиперинсулинемии и IGF-1 в развитии рака! Я послал авторам «новой гипотезы» письмо с просьбой прислать оттиски их работ и в свою очередь послал две свои выше упомянутые статьи, которые не могли быть незамеченными, поскольку «висели» в PubMed (сайт Национальной медицинской библиотеки США) ещё до направления в печать работ по метформину английской и американской групп. Как и следовало ожидать, ответа на мое послание не последовало. Лев Берштейн сказал мне, что также посылал им письмо и оттиски, но получил в ответ только отписку, что авторы благодарят его за интерес к их работе.

В 2006 году М. Поллак публикует статью, в которой представлены данные о способности «Метформина» тормозить развитие рака молочной железы in vitro[197]. Во введении к статье читаем: «…ранее были опубликованы работы по антиканцерогенному действию бигуанидов в эксперименте, не представляющие интереса» (?!), и нет ни одной ссылки на эти работы! В августе 2010 года в журнале «Cancer Prevention Research» вышла статья о том, что «Метформин» тормозит индукцию опухолей легких у мышей канцерогенным производным никотина[198]. В комментарии к ней, написанном Поллаком, эта работа оценивается уже как крайне интересная и важная…

Интересно, что в 2005 году, когда я прилетел в Балтимор по приглашению М. Фоти на конференцию Американской ассоциации исследователей рака, посвященную достижениям в профилактике рака, где также делал доклад и председательствовал на симпозиуме «Рак и старение», ко мне подошел один симпатичный американский ученый. Представившись, он сказал, что знаком с нашими работами по антиканцерогенному действию бигуанидов, и попросил порекомендовать ему дозы, в которых лучше применять «Метформин». Через пару лет начали выходить работы этого джентльмена, в статьях которого ни одной ссылки на наши работы не было.

В марте 2010 года в издающемся в США журнале «Cell Cycle» вышла большая обзорная статья испанских исследователей[199], в которой безоговорочно признается приоритет В. М. Дильмана, в ранние 1970-е годы выдвинувшего идею, что антидиабетические бигуаниды могут быть геропротекторами и антиканцерогенами, и наших с ним работ, в которых впервые была выявлена способность антидиабетических бигуанидов увеличивать продолжительность жизни животных и тормозить развитие новообразований. Было также подчеркнуто, что наши работы дали толчок к развитию целого направления в современных геронтологии и онкологии – изучению роли системы «инсулин – инсулиноподобный фактор роста-1 – глюкоза» в механизмах старения и канцерогенеза и поиску миметиков ограниченной по калорийности диеты. В этой статье цитируется десять работ, выполненных в НИИ онкологии им. Н. Н. Петрова! В мае 2010 года в американском «Journal of Gerontology: Biological Sciences» публикуется статья Даниэля Смита с соавторами[200] о влиянии «Метформина» на продолжительность жизни крыс, в которой цитируется уже одиннадцать наших работ по проблеме. И, несмотря на это, 6 января 2012 года в журнале «Science» был опубликован большой комментарий, посвященный «Метформину»[201]. В нём подчеркивается, что препарат снижает на 25–40 % риск развития злокачественных новообразований у пациентов с сахарным диабетом 2-го типа по сравнению с получавшими инсулин или препараты сульфонилмочевины. Утверждается также, что «Метформин» уже спас от смерти больше больных раком, чем любое лекарство в истории медицины, поскольку ежегодно выписывается более 120 миллионов рецептов. Увы, в статье приоритет приписывался исключительно американским авторам. С одной из фотографий «первооткрывателей», украшавших статью, мне улыбался тот самый любознательный доктор, который в уже далёком 2005 году так детально расспрашивал меня о действии «Метформина»…

Пример третий. Он касается темы, которой я занимаюсь, можно сказать, всю свою научную жизнь, – это канцерогенез и старение. В течение последнего десятилетия, примерно с 1998 года, очень активно по этой проблеме публикуется Джудит Кампизи, работающая в Национальной лаборатории им. Л. Беркли, расположенной в городке Беркли (штат Калифорния). Каждый год выходят ее статьи и обзоры в «Nature», «Cell» и других топ-журналах, в которых на основании полученных в работах in vitro она выдвигает смелые гипотезы, раскрывающие, по ее мнению, механизмы возрастного увеличения частоты рака. Мы с ней лично знакомы, наверное, около двадцати лет, регулярно встречаемся на конференциях по старению и канцерогенезу. На упоминавшейся выше конференции в Вашингтоне в 2003 году мы с ней даже были сопредседателями на заседании, посвященном «нашей» теме. В фундаментальном американском руководстве «Comprehensive Geriatric Oncology», изданном в 2004 году, главы, написанные Джуди и мной, соседствуют[202],[203]. Так вот, ни одной (!!!) ссылки на мои работы в ее многочисленных статьях обнаружить не удастся. И это при том, что я всегда цитирую ее статьи. Может быть, мы занимаемся разными аспектами проблемы? Ничуть. В обзор «Канцерогенез и старение двадцать лет спустя: ускользающий горизонт», опубликованный в январе 2009 года в журнале «Mechanisms of Ageing and Development»[204], я включил таблицу 11, которая построена следующим образом. В левой колонке приведены основные положения, характеризующие состояние проблемы, взятые из моей книги «Канцерогенез и старение», опубликованной в 1987 году в США, а в правой колонке – те же положения в формулировках, которые прямо процитированы из работ Кампизи и еще двух групп исследователей, активно работающих в последние годы по проблеме. Непредвзятый читатель, сравнивая обе колонки, вероятно, удивится их поразительному сходству. Свою статью я завершаю цитатой из Э. Бауэра[205], который в 1936 году написал, что проблемы старения и рака по сути своей совпадают, и цель науки состоит в том, чтобы замедлить скорость старения, что приведет к торможению развития рака, и затем – сентенцией из Экклезиаста «нет ничего нового под луной». Я не берусь судить, по какой причине Джуди, работы которой очень уважаю и, повторюсь, всегда широко цитирую, упорно не замечает моих работ. Мне это не понятно и, признаюсь, в последнее время оставляет какой-то осадок. Тем более что Людовико Балдучи и Билл Эршлер, безусловные лидеры в области гериатрической онкологии, в своих проблемных статьях и обзорах практически всегда цитируют наши работы.

Глава 11. Феномен паранауки в геронтологии

Ошибки не есть ещё лженаука.

Лженаука – это непризнание ошибок.

Только поэтому она – тормоз для здорового научного развития[206].

Петр Леонидович Капица

Главный враг знания – не невежество, а иллюзия знания[207].

Стивен Хокинг

Бурный поток тёмных мест

Впервые с Вячеславом Николаевичем Крутько мы познакомились на какой-то геронтологической конференции в начале 1990-х годов. Он представился математиком, интересующимся проблемами геронтологии, работал в Институте системного анализа РАН и был профессором ММА им. И. М. Сеченова, кандидатом биологических наук и доктором технических наук. Это очень импонировало мне. Математиков, работающих в медицине, было немного. В нашем Институте онкологии долгое время заведовал лабораторией фармакологии и токсикологии профессор В. А. Филов, окончивший биофак ЛГУ и Политехнический институт и хорошо знавший математику. В начале 70-х годов прошлого века он даже провел курс по статистике для молодых сотрудников Института, научив нас правильно обсчитывать результаты экспериментов. В лаборатории В. С. Турусова в Онкологическом научном центре Ю. Д. Парфенов применял современные методы статистической обработки данных. Юрий Дионисович помог освоить метод Р. Пито, позволявший избегать ошибок при анализе результатов опытов, в которых канцерогены вводились животным в разном возрасте или выживаемость контрольной и подопытных групп существенно различалась.

Плодотворным было сотрудничество с Андреем Юрьевичем Яковлевым. Он окончил I Медицинский институт на год раньше меня, защитил кандидатскую диссертацию по моделированию регуляции клеточного цикла, а затем неожиданно для многих, кто его не знал близко, стал доктором физико-математических наук. Отец Андрея был профессором математики. Андрей хорошо её знал, прослушал полный курс матмеха ЛГУ, но избрал для себя медицину как поле приложения своих математических талантов. Его научным руководителем был К. П. Хансон. А. Яковлев долгое время работал в ЦНИРРИ, был заведующим лабораторией математических методов. С Андреем и его сотрудниками В. Гущиным, А. Зониным, А. Цодиковым и другими мы многие годы сотрудничали. В 1987 и 1995 годах мы опубликовали две совместные работы. Первая статья по кинетике роста опухолей в разном возрасте вышла в «Вопросах онкологии»[208]. Во второй статье, опубликованной в «Biometrical Journal», описывалась новая математическая модель старения[209]. Затем Андрей перешёл в Политехнический институт, где стал заведовать кафедрой прикладной математики, какое-то время работал в знаменитом Центре ядерных исследований в Карлсруэ в Германии, потом перебрался в США, где заведовал кафедрой прикладной математики в Солт-Лейк-Сити, затем в Рочестер. Его неожиданная смерть от инфаркта в 2008  году продолжила список тяжелых потерь российской науки и моих лично в тот високосный год. Именно Андрей Яковлев порекомендовал Анатолию Яшину установить контакт со мной, когда Анатолий искал «выходы» на российских экспериментаторов, занимающихся старением и канцерогенезом, что положило начало нашему длительному сотрудничеству, продолжающемуся до сих пор.

Вернемся к Крутько. Мне он тогда искренне понравился. Мы договорились о сотрудничестве, по его предложению написали совместно статью для «Вестника РАН»[210]. Крутько предложил организовать журнал по фундаментальной геронтологии, и в один из моих приездов в Москву у него на кафедре, в Московской медицинской академии, на собрании инициативной группы обсуждали состав редколлегии, название и планы издания такого журнала. Но дело как-то заглохло, и мы с В. Хавинсоном в конце 1997 года в Петербурге выпустили первый номер «Успехов геронтологии», в котором вышла статья Крутько с соавторами. Затем мы совместно организовали геронтологическую конференцию «Старение и долголетие: системный и междисциплинарный подход», состоявшуюся 25 апреля 1997 года в Москве, на которую он почему-то не пришёл. Тогда же, наверное в 1997 или 1998 году, В. Н. Крутько и профессора Московского стоматологического медицинского института иммунолог В. И. Донцов и патофизиолог А. А. Подколзин организовали геронтологический центр, что не вызывало удивления – в те годы каждый выживал как мог. Кстати, институт Хавинсона тоже был и остается общественной организацией. Несколько настораживали только название центра, коробившее своей претенциозностью – НП (некоммерческое партнерство) «Национальный геронтологический центр» и рекламная шумиха вокруг него, поскольку реальных дел еще за центром не числилось. В 1998 году вышел первый номер издаваемого этим центром ежегодника «Профилактика старения». Крутько вошел в состав Межведомственного научного совета по геронтологии и гериатрии и даже возглавил одну из проблемных комиссий. В 1997–1998 годах он опубликовал в серьезных международных журналах четыре статьи, написанные в соавторстве с Леонидом Гавриловым, тогда уже работавшим в США. В 1999 году у меня в соавторстве с Крутько вышли две работы по математическому анализу продолжительности жизни животных с опухолями и непараметрическим методам анализа в геронтологических исследованиях, основанных на наших экспериментальных данных[211],[212]. Выступления на конференциях В. Н. Крутько и его соратника В. И. Донцова нельзя было назвать выдающимися или яркими, но они не вызывали каких-либо серьезных возражений.

Когда в 2002 году вышли две книги В. Н. Крутько и соавторов – «Математические основания геронтологии»[213] и «Фундаментальные механизмы геропрофилактики»[214], я получил обе в подарок от авторов. Первая показалась мне вполне профессиональной, вторая огорчила небрежностью издания и многими несуразностями, которые заставили меня отказаться тогда от мысли написать рецензию на нее – жалко было тратить время, которого катастрофически не хватало. Я как раз работал над своей книгой «Молекулярные и физиологические механизмы старения». Каждый пишет, как может, не осуждай, а сделай лучше – этому правилу я всегда старался следовать.

С В. Н. Крутько и В. И. Донцовым мы периодически виделись на конференциях по геронтологии, обычно на проводимой П. А. Воробьевым в Доме ученых ежегодной конференции «Пожилой больной. Качество жизни». Отношения наши были вполне корректными – ничто не предвещало каких-либо осложнений. Однако в марте 2006 года грянул гром. Не помню от кого, по электронной почте пришло письмо с предложением обратить внимание на публикацию на веб-сайте РАН материалов заседания Президиума РАН 21 февраля 2006 года, на котором выступил В. Н. Крутько с докладом «Профилактика старения как системная технология». Автор письма спрашивал, был ли я приглашен на заседание, знал ли о нем и как реагировать на его содержание. Я немедленно посмотрел ссылку. Сообщались титулы докладчика – доктор технических наук В. Н. Крутько – зав. лаб. медицинской информатики Института системного анализа РАН (ИСА РАН), генеральный директор Национального геронтологического центра, соавторы – В. И. Донцов, А. М. Большаков, А. А. Подколзин. Исследования выполнены совместно с Национальным геронтологическим центром, Московской медицинской академией им. И. М. Сеченова, Московским государственным медико-стоматологическим университетом. Завершался доклад предложением поддержать инициативу Института системного анализа РАН и Национального геронтологического центра по реализации разработанной им целевой программы «Геропротекторы», направленной на создание и внедрение технологий сдерживания старения, и обратиться в Правительство России с просьбой выделить необходимые средства на ее выполнение, поскольку именно эти технологии открывают перспективы радикального увеличения периода функционально полноценной жизни человека с высокой работоспособностью и социальной активностью. Сообщалось также, что доклад вызвал оживленное обсуждение и получил очень высокую оценку присутствующих.

Я был в шоке. Во-первых, никто из докладчиков и аппарата РАН не поставил меня как президента Геронтологического общества при РАН в известность о готовящемся заседании Президиума РАН со столь важным для всей российской геронтологии вопросом – с момента организации общества в марте 1994 года вопросы геронтологии никогда не ставились на обсуждение Президиума РАН. Во-вторых, никто не пригласил меня на это заседание (я тогда еще не знал, что приглашен был только В. Н. Шабалин, покровительствовавший Крутько). В-третьих, содержание доклада «не лезло ни в какие ворота». И, наконец, шокировало то, что Президиум одобрил этот доклад, что ставило под сомнение компетентность в области геронтологии Отделения биологических наук РАН. Тогда я не знал, что никто из членов Бюро ОБН РАН и Секции физиологии РАН, в которые входило Геронтологическое общество, на этом заседании не присутствовал.

Сохранились письма, которыми я в тот период обменивался с коллегами по Геронтологическому обществу. Привожу несколько выдержек из них.

28–29 марта 2006 г.

«Мне представляется невозможным не комментировать это выступление» (А. Михальский).

«Это в некотором роде „прорыв” для Президиума РАН – обратить внимание на эту проблему. Я не слишком силен в оценке любой геронтотехнологии… Я не знаю, имеются ли такие эффекты в случае предлагаемых технологий. Возможно, есть…» (А. Халявкин).

«Слушал в прошлом году доклад Крутько на Геронтологическом обществе. Ощущение скучное, коммерческо-рекламный продукт» (А. Романюха).

«Доклад на президиуме удивителен. С одной стороны, слова о необходимости развивать геронтологию верны, но все время повторяется, как некая мелодия, ссылка на технологию Подколзина и др., а вот ее-то как раз и не видно, причина чего проста – ну нет её в природе» (А. Оловников).

«Крутько, наверное, толковый менеджер. Он провозглашает благородные, исключительно актуальные цели, объявляет, что владеет для их достижения технологией, основанной на изучении глубинных механизмов и на сделанных им фундаментальных открытиях. Больше в выступлении нет ничего. Несложно сделать компьютерную систему с красивым интерфейсом, базой данных, выдачей бланков, форм, отчётов, графиков да ещё и с выходом в веб и с использованием мультимедиа, но тем большая ответственность ложится на математические модели и принципы, заложенные в алгоритмах диагностики и выработки рекомендаций. Эти модели и принципы могут быть произвольными, а могут быть и научно обоснованными. По моим впечатлениям, научной обоснованности методике, представленной Крутько, не хватает» (А. И. Михальский).

«Поставленная авторами задача „преодоления видового предела ожидаемой продолжительности жизни человека” относится, скорее, к области фантастики (ненаучной)» (Г. Л. Сафарова).

Тем временем в газете «Поиск» № 19–20 от 19 мая 2006 года на стр. 8 под заглавием «Чуть помедленнее, годы» было опубликовано изложение доклада В. Н. Крутько, завершавшееся следующим пассажем подготовившего ее журналиста:

«Принципиальная новизна системной технологии профилактики старения заключается в ориентации на диагностику и коррекцию не конкретных болезней, а глубинных процессов износа и исчерпания функциональных резервов организма в ходе нормальной жизнедеятельности, происходящих и в абсолютно здоровом теле. Эта технология также предполагает диагностику старения, определение биологического возраста, типов старения, составления прогноза траектории жизни и т. д. На этой основе строится профилактика старения, базирующаяся на применении специальных геропротекторов, питания, комплекса физических упражнений, физиотерапии, иммунокоррекции и т. п. На базе новой технологии сформулирована целевая программа „Геропротекторы”, направленная на создание и внедрение технологий сдерживания старения. Она открывает перспективы радикального увеличения периода функционально полноценной жизни человека с высокой работоспособностью и социальной активностью. Разработчики предлагают ее как в качестве федеральной целевой программы, так и коммерческого проекта, в рамках которого частные фирмы могут создавать уникальные технологии для профилактики старения».

Отсиживаться и отмалчиваться в такой ситуации больше не представлялось возможным. Больше всего меня волновало мнение молодых и не очень коллег в разных уголках страны, в той или иной мере занимающихся геронтологией, которые читают эту писанину и верят ей, потому что привыкли верить печатному слову. Тем более что информация была опубликована в столь уважаемой газете, как «Поиск». Тем более что автор выступал на Президиуме РАН (!!!), работает в Институте системного анализа РАН и к тому же директор Национального (!!!) геронтологического центра (кто из них знает, что это ООО, вернее, НП (некоммерческое партнерство) – название-то какое!), в котором трудятся два с половиной человека и цель которого выкачать деньги у неграмотных наших граждан. И будут верить этому бреду, если мы, считающие себя профессионалами, отмолчимся. Потому что в такой ситуации молчание – знак согласия. И еще – многочисленные ныне крутьки сидят в наших думах и правительствах, академиях, я уже не говорю о Минздраве… И именно они-то и принимают подсовываемые геронтологическими крутьками решения, от которых трясет наших пенсионеров, сокращая и без того их недолгую и несытую жизнь… Деваться было некуда: или, надев «красные революционные шаровары», ввязываться в драку, или подавать в отставку с поста президента Геронтологического общества РАН. И тогда-то Общество с удовольствием возглавит «Трофим Денисович» Крутько…

6 июня 2006  года пришло письмо от заместителя директора Института геронтологии АМН Украины академика Г. М. Бутенко, который писал мне, что «просмотрел системную технологию В. Н. Крутько. Это очередной опус типа того, когда неспециалист берется не за свое дело. И даже обсуждать скучно». А 26 июня 2006 года я отправил в редакцию газеты «Поиск» своё письмо, в котором просил опубликовать мой комментарий на материал «Чуть помедленнее, годы» с изложением доклада Крутько «Профилактика старения как системная технология», с которым он выступил на заседании Президиума РАН. В письме отметил, что, по моему мнению, доклад содержит большое количество ошибок, некорректных положений, непроверенных и необоснованных рекомендаций и что такие неквалифицированные выступления могут лишь скомпрометировать работы в области профилактики преждевременного старения. Несомненно, что такая общественно и социально важная проблема требует широкого научного обсуждения и привлечения специалистов в этой области.

Поскольку ответа на письмо я не получил и мой комментарий не был опубликован, привожу его полностью.

Что за годы мне попались привередливые…

В газете «Поиск» № 19–20 от 19 мая 2006 г. под заглавием «Чуть помедленнее, годы» опубликовано краткое изложение доклада заведующего лабораторией медицинской информатики Института системного анализа РАН, генерального директора Национального геронтологического центра доктора технических наук В. Н. Крутько «Профилактика старения как системная технология», с которым он выступил на состоявшемся 21 марта 2006 г. заседании Президиума РАН. Полностью сообщение опубликовано на вебсайте РАН (www.ras.ru). Несомненно, тема доклада отражает возрастающий интерес общества к демографической ситуации в стране, его озабоченность проблемами, связанными с сокращением жизни людей. Учитывая значимость проблемы, она заслуживает всестороннего обсуждения, прежде всего специалистами, тем более что ряд принципиальных положений, высказанных в докладе, на наш взгляд, далек от действительного положения дел и в значительной мере дезориентирует научную общественность.

В открывающем доклад разделе «Постарение населения как глобальная проблема современности» утверждается, что старение населения представляет собой «увеличение в популяции доли лиц с существенно сниженными возможностями осуществления своих биологических и социальных функций», большие города в развитых странах превращаются в «дома пенсионеров». Большинство этих людей тяжело хронически больны, обездвижены, не могут самообслуживаться, требуют постоянной заботы и ухода. «Эти процессы сопровождаются не только огромными финансовыми затратами, но и, что еще тяжелее для общества, ростом так называемого коэффициента демографической нагрузки – отношения числа иждивенцев к числу работающих, – говорится далее в докладе, – на уход за тяжело больными отвлекается все большая доля работоспособного населения». Следует отметить, что в демографии под старением населения понимается увеличение доли пожилых и старых людей в общей численности населения. По имеющимся данным (например, Robine, Michel, 2004), наблюдается улучшение состояние здоровья у когорт пожилых людей. А в самых старших возрастных группах выявлено снижение смертности (Vaupel et al., 1998). Известно, что демографическая нагрузка на трудоспособное население складывается из нагрузки детьми и пожилыми людьми. Демографическая нагрузка за счет пожилых действительно возрастает, но за счет снижения рождаемости – снижается. В итоге, общая демографическая нагрузка для России за последние тридцать лет практически не увеличилась. Еще в пресс-релизе UN/ECE (Экономической комиссии ООН для Европы) от 8 декабря 1999 г. было заявлено, что нет необходимости пугать нынешних работающих историями о том, смогут ли они позволить себе стареть. Так что катастрофические последствия старения населения для российской экономики в целом и здравоохранения в частности автором сообщения преувеличены.

Заметим, что мировое сообщество не смотрит пассивно на складывающуюся демографическую ситуацию, как полагает докладчик. Именно благодаря усилиям Программы по старению ООН и Международной ассоциации геронтологии и гериатрии (МАГГ) в последние годы прошлого века начала разрабатываться Программа исследований ООН по старению в XXI столетии (Andrews et al., 2001), к разработке которой в качестве экспертов были привлечены ведущие ученые и специалисты разных стран, в том числе и России. Эта программа легла в основу Мадридского международного плана действий, принятого на Всемирной ассамблее ООН по старению в 2002 г. (Сидоренко и др., 2006).

В. Н. Крутько подчеркивает, что в настоящее время имеет место системный кризис здравоохранения, суть которого заключается в неуклонном снижении темпов роста продолжительности жизни человека. Утверждается, что к концу второго тысячелетия, благодаря социально-экономическому развитию в целом и прогрессу здравоохранения в частности человек приблизился к своему биологическому пределу средней продолжительности жизни, равному 85 годам для женщин и 79 – для мужчин. Не обсуждая саму величину возможного предела ожидаемой продолжительности жизни человека (большинство геронтологов полагает, что она составляет 110–120 лет), заметим, что снижение темпов роста ожидаемой продолжительности жизни при приближении к видовому пределу не представляется необычным или «кризисным», а вот поставленная докладчиком задача «преодоления данного предела» (то есть видового предела ожидаемой продолжительности жизни человека) с помощью разработанных его коллективом «нового класса медицинских технологий – технологий профилактики естественного старения» выглядит недостаточно обоснованной.

Поиск средств предупреждения преждевременного старения (геропротекторов) является одним из приоритетных направлений в современной геронтологии, которым занимаются многие исследователи в разных странах, в том числе и в России. Однако, насколько нам известно, достигнуты лишь частные успехи в замедлении старения у животных. Геропротекторы, перспективные для применения у человека, изучаются, но о создании «технологии профилактики естественного старения человека» как о свершившемся факте говорить в настоящее время явно преждевременно из-за большого количества спорных вопросов.

Прежде всего возражения вызывает одно из ключевых положений автора доклада, рассматривающего «естественное старение не как данную Богом неизменную норму, а как сверхболезнь, как генеральный фактор риска основных хронических заболеваний и смерти человека». Один из ведущих современных геронтологов Л. Хейфлик (Hayflick, 2004) полагает, что многие проблемы геронтологии и гериатрии происходят из-за отсутствия точного понимания различий между тремя феноменами, определяющими продолжительность жизни, а именно собственно старением, ассоциированными с возрастом болезнями и факторами, определяющими долголетие. Он указывает, что, в отличие от любой болезни, возрастные изменения наблюдаются у всех многоклеточных организмов, которые к моменту полового созревания достигают вполне определенного размера. Можно привести сотни легко узнаваемых проявлений старения, лишь небольшая доля которых может рассматриваться как патология или болезнь и нуждается в лечении. Среди них – поседение волос, морщинистость кожи, увеличение времени реакции, потеря кратковременной памяти, ослабление силы рукопожатия, дальнозоркость, глухота и т. д. По мнению Хейфлика, различие между старением и ассоциированными с возрастом болезнями еще недостаточно осознается, приводя к разделяемому многими мнению, что выяснение причин тех или иных возрастных заболеваний будет способствовать лучшему пониманию фундаментальных механизмов старения. На самом деле это далеко не так.

Тем не менее В. Крутько, полагая, что старение – это сверхболезнь, заявляет, что владеет ключом к активному долголетию, который не был ранее известен. Этот ключ – «Профилактика старения как новое направление медицинской науки и практики». Чтобы ни у кого не возникло сомнений в его праве на приоритет, автор подчеркивает, что «по науковедческим законам действительно новое направление науки должно характеризоваться своим уникальным Предметом, Методом и Понятием истины».

Затем дается расшифровка, а именно: «Для Профилактики старения – это:

• Предмет – совокупность процессов естественного (нормального) старения живого организма (что противоречит его же утверждению, что естественное старение не неизменная норма, а сверхболезнь!).

• Метод – совокупность уникальных профилактических методик, технологий и средств сдерживания и обращения вспять процессов естественного старения (геропротекторов, ревитализаторов), об уникальности предлагаемых методик обращения вспять старения – см. ниже.

• Понятие истины – совокупность эффектов сдерживания процессов естественного старения организма, устанавливаемых с помощью специального доказательного базиса, включающего, в частности, экспериментальную оценку кривых дожития и специальные математические методы анализа и прогноза. Базовым понятием здесь является биологический возраст. Непонятно, как автор понимает истину, поскольку по параметрам кривой дожития популяции, состоящей из некоторого числа индивидов, можно оценить лишь популяционное старение. Предлагаемая система оценки биологического возраста ориентирована на индивидуальные характеристики, а обоснование формулы для вычисления «индивидуального биологического возраста» проводится на популяционных данных.

Констатируя, что современная геронтология накопила к настоящему времени огромный потенциал экспериментальных данных, обобщенных в виде самых различных теорий старения, докладчик заявляет, что им и его коллегами «была предпринята попытка построить некий единый концептуальный базис и математический формализм, позволяющий взглянуть с единой точки зрения на разные теории старения, то есть создать некую системную теорию старения. Данная теория опирается на фундаментальные законы природы и представления о базисных механизмах функционирования живых организмов». Результаты этой работы представлены в книге [Донцов В. И., Крутько В. Н., Подколзин А. А. Фундаментальные механизмы геропрофилактики. М., 2002]. Эту работу мы будем иметь возможность процитировать ниже.

Вызывают недоумение сформулированные докладчиком и его соавторами «базисные законы природы», положенные в основу их теории:

• «Закон возрастания энтропии в не полностью открытых системах – один из базисных законов Вселенной, справедливый как для живой, так и для неживой природы.

• Законы системологии. Механизм борьбы с хаосом и расширения спектра адаптационных стратегий организма путем системной интеграции специализированных элементов. Старение – это дезинтеграция организма как системы.

• Жизнь – это совокупность активных процессов и взаимодействий, неразрывно связанных с процессами износа и повреждений (это также справедливо для машин и механизмов).

• Жизнь – это совокупность процессов с КПД < 100 %. Отсюда – „отходы производства”, сцепленные с технологическим процессом».

Из этих «базисных законов» следует, что у машин и механизмов, видимо, своя жизнь, а любая мастерская или завод – это живой организм, тогда как безотходное производство – удел неживых (или нежизнеспособных?) фабрик. Из этих же законов выводятся следствия, которые предлагается «использовать в качестве рекомендаций по геропрофилактике», а затем формулируются «вытекающие из этого закона общие механизмы геропрофилактики:

1. Увеличение открытости, нормализация афферентных и эфферентных потоков вещества и энергии. Еще древние говорили – „что такое здоровье? – это нормальное введение веществ в организм и нормальное выведение веществ из него”.

2. Поддержка процессов коррекции измененных структур (ДНК-репаразы) либо замены структур, пришедших в негодность, на новые нормальные (апоптоз, пересадки)».

Вместе с тем известно, что апоптоз – это программированная клеточная гибель клетки, а не замена пришедших в негодность деталей (структур) на новые.

Подчеркивается, что «принципиальная новизна технологии заключается в ориентации на диагностику и коррекцию не конкретных болезней, а глубинных процессов износа и исчерпания функциональных резервов организма в ходе нормальной жизнедеятельности, происходящих и в абсолютно здоровом теле». Остается все же неясным: если старение – сверхболезнь, то стареет ли абсолютно здоровое тело? Ни в докладе, ни в книге не содержится серьезного анализа этих самых «глубинных процессов».

Автор заявляет, что предлагаемая технология превосходит имеющиеся зарубежные аналоги решения данной задачи как в общей методологии, алгоритме диагностики, так и в методологии выбора и применения конфигурации средств сдерживания старения. Утверждается, что эта технология дает возможность определения как интегрального биологического возраста, так и парциального возраста отдельных систем организма и расчета ожидаемой продолжительности жизни. Заметим, что в сводке Л. М. Белозёровой (1999) упомянуто более 20 методов определения биологического возраста, еще больше их в книге американского геронтолога В. Дина (Dean, 1986). Всего же существует более 40 таких методик, что свидетельствует об отсутствии единого подхода к измерению биологического возраста.

Далее в докладе кратко характеризуются возможности созданных авторами компьютерных систем «Диагностика старения: биовозраст», «Профилактика старения», «Система оценки психической работоспособности», «Питание для здоровья и долголетия». В принципе, не так уж сложно сделать компьютерную систему с красивым интерфейсом, базой данных, выдачей бланков, форм, отчётов, графиков, да ещё и с выходом в Интернет и использованием мультимедиа, но тем большая ответственность ложится на математические модели и принципы, заложенные в алгоритмах диагностики и выработки рекомендаций. Эти модели и принципы могут быть произвольными, а могут быть и научно обоснованными. Вот как раз научной обоснованности методике, представленной В. Н. Крутько, на наш взгляд, не хватает.

Вместе с тем в докладе утверждается, что «разработанная технология позволяет практически ставить задачу радикального продления периода активной жизни человека. Дальнейшее масштабное развитие данного научного направления и широкое практическое внедрение ожидаемых результатов может обеспечить реализация разработанной НГЦ (Национальным геронтологическим центром) целевой программы „Геропротекторы” (средства сдерживания старения). Основной целью данной программы является экспериментальная отработка дозовременных схем применения и композиций геропротекторов, дающих максимальный доказанный эффект увеличения ОПЖ (ожидаемой продолжительности жизни)». Интересно, как реально в эксперименте на людях собираются авторы «отрабатывать» схемы применения геропротекторов? Дать одну дозу, посмотреть ОПЖ (пока не умер, но почему тогда ожидаемую?), затем назначить пациенту другую дозу (подбор же индивидуальный) и т. д. И сколько лет ожидать результата – 20, 50 лет или больше?

Утверждается, что разработанные авторами средства и методы позволяют достичь данной цели с минимальными затратами времени и средств, а осуществление этой программы может дать следующий ряд значительных эффектов. Видимо, за недостатком времени в докладе не приведены конкретные рекомендации по предупреждению преждевременного старения. Здесь уместно будет обратиться к упомянутой выше монографии «Фундаментальные механизмы геропрофилактики», в которой эти рекомендации занимают основное место.

Среди этих рекомендаций – «международные» протоколы, включающие перечень самых разнообразных средств и лекарственных препаратов, почерпнутых, видимо, из рекламных журналов типа «Life Extension» (ни одной конкретной ссылки на работы, подтверждающие их эффективность у человека, читатель не обнаружит). Весьма схематично изложен «Комплексный метод профилактики старения Национального геронтологического центра», в котором перечислены лишь общие декларации и подходы, дан перечень некоторых лекарств и биологически активных добавок (БАД), которые, по мнению авторов, могут быть использованы для омоложения и биоактивации, различные диеты. При этом подчеркивается, что «в целом, помогают любые диеты», а о БАД авторы пишут (стр. 283): «феномен БАД – это феномен нового мира, феномен будущего, новая пища новых людей в новом мире, и не замечать этого явления больше невозможно».

Более того, авторы собираются научить «визуализировать» получаемую из организма на подсознательном уровне информацию о состоянии внутренних систем, «осознавая ее в виде светового потока (так как происходящие в организме процессы – именно поток, постоянно изменяющийся во времени)». Далее читаем (стр. 427): «Проецируя затем представление светового потока на области тела или, отвлеченно, на определенные процессы в нем, удается:

а) Воспринимать информацию об интенсивности этих процессов (яркость света) и их общем качестве – благополучие обычно ассоциируется с чистым и прозрачным светом, участки, плохо контролируемые или имеющие функциональные расстройства и заболевания, воспринимаются как темные пятна. Используя цветовою гамму, удается еще более детализировать картину, напоминающую экран цветного томографа или тепловизора.

б) Используя обратные связи и представление о промывании световым потоком темных мест, удается увеличить уровень обмена веществ в них и ликвидировать хронические процессы и заболевания» (конец цитаты).

«Умри, Денис, лучше не скажешь!» Действительно, зачем вообще тратиться на дорогостоящую технику, зачем нужны усилия науки и медицины – следует просто промыть светом поток темных мест и ликвидировать все заболевания, а заодно и науку, следуя рекомендации авторов: «Лучше начинать упражнения ранним утром, особенно весной»…

Подведем некоторые итоги. Доклад В. Крутько содержит такое количество ошибок, некорректных положений, непроверенных и необоснованных рекомендаций, которое редко услышишь даже на не претендующих на «научность» коммерческих конференциях по медицине антистарения. Прикрываясь высоким авторитетом учреждений, в которых трудятся докладчик и его соавторы (а это Институт системного анализа РАН, Московская медицинская академия им. И. М. Сеченова, Московский государственный медико-стоматологический институт), присвоив своему «некоммерческому партнерству» весьма обязывающий титул «Национальный геронтологический центр», авторы доклада предлагают Президиуму РАН поддержать инициативу по реализации разработанной ими целевой программы «Геропротекторы» и обратиться в Правительство России с просьбой выделить необходимые средства на ее выполнение. Такие неквалифицированные выступления могут лишь скомпрометировать работы в области профилактики преждевременного старения.

В принятой II Всемирной ассамблеей ООН по проблемам старения (2002 г., Мадрид) «Программе ООН по исследованиям старения в XXI столетии» (Andrews et al., 2001) подчеркивается, что поскольку ожидаемая при рождении продолжительность жизни во всем мире увеличивается, новой задачей исследований становится обеспечение того, чтобы дополнительные годы жизни были активными, здоровыми и продуктивными. Лучшее понимание базисных механизмов старения и факторов долголетия, а также ассоциированных с возрастом болезней имеет фундаментальное значение для реализации полного потенциала здорового старения. Биомедицинские приоритеты в этих направлениях, как определено Программой, включают следующее:

• Определение и уточнение того, что включает понятие здорового старения.

• Изучение взаимосвязей генетических и биологических маркеров, среды и поведения.

• Понимание механизмов, лежащих в основе старения как такового, а также заболеваний, связанных со старением, и заболеваний, которые им сопутствуют или являются вторичными, а также механизмов инвалидизации.

• Разработка стратегии профилактики и эффективного лечения различных болезней, свойственных пожилым (в частности, долгожителям) в разных географических и социально-экономических условиях, при разных видах профессиональной деятельности и т. п.

• Изучение траекторий основных болезней старения на протяжении всей жизни, их эпидемиологии и значения для постарения населения в различных условиях.

• Международные программы оценки эффективности и безопасности фармакологических вмешательств в процесс старения.

• Идентификация биомаркеров старения человека.

• Исследования биомедицинских, социальных и экономических факторов долголетия и последствий увеличения продолжительности жизни, включая изучение столетних.

• Включение пожилых людей в протоколы лечения или обслуживания, которые могут быть им полезны.

Очевидно, что геронтологам предстоит еще много работы. Важным этапом ее станет VI Европейский конгресс Международной ассоциации геронтологии и гериатрии, который состоится 5–8 июля 2007 г. в Санкт-Петербурге, на котором обсуждение указанных выше проблем будет занимать ведущее место.

Президент Геронтологического общества при РАН

доктор медицинских наук профессор В. Н. Анисимов

Близкий по духу комментарий на доклад Крутько прислал мне известный геронтолог, специалист по теории надежности доктор биологических наук В. К. Кольтовер (опубликовано в «Вестнике Геронтологического общества РАН» № 9–10, июль-август 2006 г.). Привожу только несколько выдержек из его статьи.

В докладе В. Н. Крутько нет ни формулировки научной проблемы, ни конкретных научных задач. Вместо этого – декларативные утверждения о созданном им и его коллегами по «Национальному геронтологическому центру» научного направления, якобы нового, а на самом деле – пересказ определений старения, биологического возраста и биомаркеров из общеизвестных учебников в сочетании с рассуждениями общего характера про энтропию и т. п.

…Складывается впечатление, что В. Крутько и его коллеги не знают ни отечественных работ, ни людей. Предложена некая целевая программа «Геропротекторы», направленная, как сказано в докладе, «на создание и внедрение технологий сдерживания старения». На самом же деле, вместо конкретных, научно обоснованных рекомендаций предлагается некая «геропрофилактика», «биоактивация», обещания «резкого увеличения трудового потенциала России», «существенного снижения коэффициента демографической нагрузки на общество», «увеличения объема жизни как такового» и даже «увеличения коэффициента полезного действия жизни» в сочетании с «гармонизацией старения».

Демографическая ситуация в России действительно очень плохая. Тем более грустно слушать и читать о спекуляциях на эту тему. Помнится, нечто подобное уже было в отечественной науке в конце 40-х годов прошлого века, когда стране, разоренной войной, не хватало хлеба. Нашлись тогда профессора, пообещавшие решить эту проблему в кратчайший срок путем скрещивания пшеницы с пыреем и прочими методами (см., например, труды сессии ВАСХНИЛ в августе 1948 г.).

«Геронтологию многие десятилетия буквально разъедали эмпирические, голословные утверждения, необоснованные выводы. Крупные исследователи, работающие в разных областях науки, обращаясь, чаще всего на склоне лет, к геронтологии, высказывали о сущности старения чисто умозрительные, порой спекулятивные предположения. Многие, за которыми стоит имя крупного научного авторитета, оказывают часто гипнотизирующее влияние, несмотря на видимую его необоснованность… Многие газеты можно заинтриговать только сообщениями типа "найден эликсир бессмертия…". Это – из книги покойного В. В. Фролькиса, выдающего отечественного ученого, заведующего отделом экспериментальных исследований Института геронтологии АМН СССР (В. В. Фролькис, Старение и биологические возможности организма. М.: Наука, 1975. С. 272).

Доктор технических наук В. Н. Крутько и его коллеги предложили Президиуму РАН обратиться в Правительство России с просьбой выделить им необходимые средства на выполнение своей программы по продлению жизни человека. Как сказано в стенографическом отчете этого заседания Президиума РАН, доклад В. Н. Крутько «получил высокую оценку». Что ж, все люди стареют и умирают, и всем, в том числе – академикам РАН, хотелось бы этот неприятный процесс замедлить. Жаль, что Президиум РАН не пригласил на свое заседание специалистов. Тогда бы не было и конфуза…

Наконец, я написал и опубликовал в журнале «Успехи геронтологии»[215] рецензию на книгу докладчиков «Фундаментальные механизмы геропрофилактики», которая легла в основу их «концепции».

Привожу только заключительную часть рецензии:

Монография откровенно слабая, содержит такое количество ошибок, некорректных положений, непроверенных и необоснованных рекомендаций, которое редко найдешь в даже не претендующих на «научность» изданиях. Список использованной литературы весьма скуден, в нем отсутствуют многие даже упомянутые в тексте ссылки. Но более всего огорчает другое: опираясь на эту монографию, прикрываясь высоким авторитетом учреждений, в которых они работают (а это Институт системного анализа РАН, Московская медицинская академия им. И. М. Сеченова, Московский государственный медико-стоматологический институт), титулом рецензента монографии (рецензентом указан директор Российского НИИ геронтологии Министерства здравоохранения и социального развития РФ академик РАМН В. Н. Шабалин, его же именем подписано предисловие – знакомился ли он с рукописью монографии?), авторы предлагают Президиуму РАН поддержать их инициативу по реализации разработанной ими целевой программы «Геропротекторы» и обратиться в Правительство России с просьбой выделить необходимые средства на ее выполнение. Нам же очевидно, что следует прислушаться к вышеупомянутой рекомендации самих авторов и промыть светом знаний бурный поток темных мест…

Рецензия имела широкий резонанс. Я получил множество писем с отзывами и комментариями.

1 декабря 2006 года М. Ф. Борисенков написал мне, что, «к сожалению, как ни странно, но именно такие прохвосты сейчас оболванивают население с экранов телевизоров и других средств массовой информации. Но самое прискорбное, что они находят понимание у власть придержащих. У меня возникло ощущение „дежавю”. Хотя я и не жил во времена Т. Д. Лысенко, но по литературе, посвященной этому грустному периоду истории нашей науки, я отчетливо представил, как этот „народный самородок” охмурял тогдашнюю власть. Прав был мой земляк Питирим Сорокин в том, что Россия на рубеже веков должна столкнуться с очередным витком мракобесия. Все условия для этого созрели: элита на волне популизма оказалась нашпигована маргиналами с весьма скудным багажом знаний. Захватив ключевые позиции в обществе, они начали выстраивать под себя систему, в которой людям с научным способом мышления места становится все меньше (отсюда и нападки на Академию наук, ставшие реальностью сегодняшнего дня). Остался последний шаг – создание альтернативной „академии наук”, после чего можно говорить о полном торжестве идей Т. Д. Лысенко»…

Член-корреспондент РАМН А. В. Шабалин (заведующий кафедрой геронтологии и гериатрии Новосибирского государственного медицинского университета) сообщил, что по указанию главного учёного секретаря СО РАМН академика РАМН Г. С. Якобсона мою статью-рецензию разослали для ознакомления всем членам СО РАМН.

С той поры я ни разу не встречал В. Н. Крутько на научных конференциях в Москве или в любом другом месте. Видел пару раз В. И. Донцова, который ко мне не подходил, но издалека загадочно улыбался…

Прошло несколько лет, и в петербургском Доме книги в секции медицины я наткнулся на новый опус В. Н. Крутько со товарищи, озаглавленный «Медицина антистарения: фундаментальные основы»[216]. В аннотации читаем: «В монографии обобщены современные теоретические концепции, касающиеся сущности и механизмов развития старения человека, а также представлены методологические основы разработки практических программ сдерживания старения и биоактивации функций организма. Для врачей и специалистов в области биологии старения, профилактической и восстановительной медицины, геронтологии, патофизиологии, косметологии, иммунологии и других специальностей, где процессы старения могут существенно влиять на объекты изучения и практических воздействий».

Я полистал солидный, хорошо изданный том, просмотрел оглавление. Да, ничего не изменилось. Снова главы: Новая иммунорегуляторная теория старения. Средства «очистки» органов, тканей и клеток. Бессмертие в культурных традициях Запада и Востока. Общие принципы древних философских учений о преображении человека. Некоторые частные методы практик преображения человека, тексты молитв, помогающих продлить жизнь…

В предисловии читаю: «…представляется весьма важным и своевременным выход настоящей книги, в которой изложены результаты глубоких теоретических исследований возрастной динамики структур и функций организма человека, определены принципы и методологические подходы к профилактике и замедлению процессов патологического старения. Представленная монография, написанная авторами, много лет работающими в области биологии старения, профилактической и оздоровительной медицины, является полезным руководством для практических врачей, научных работников, социологов и всех интересующихся важнейшей проблемой современного мира – высокоинтенсивным демографическим старением населения земного шара». С грустью констатировал, что подписал это академик РАМН В. Н. Шабалин. Мне вспомнилась фраза из законов Чизхолма: «Если вам кажется, что ситуация улучшается, значит, вы чего-то не заметили»…

Гомеопатия: как «разводят» на воде

Большой резонанс имела публикация в бюллетене «В защиту науки», издаваемом Комиссией РАН по борьбе с лженаукой и фальсификацией научных исследований, Меморандума № 2, посвященного гомеопатии[217]. Не буду пересказывать все перипетии этой грустной истории, которая долгое время занимала и до сих пор занимает широкую общественность и более чем достаточно освещается в СМИ. Отмечу только, что этот меморандум, названный «О лженаучности гомеопатии», не призывает к запрету гомеопатии, а рекомендует государственным организациям вывести гомеопатические препараты из медицинского потребления, не включать гомеопатию в новые и обновляемые стандарты оказания медицинской помощи, клинические рекомендации (протоколы лечения), ввести обязательную маркировку гомеопатических препаратов, указывающую на отсутствие показаний к применению и доказательств эффективности, обязать производителей указывать в инструкции к препарату и его общей характеристике, что препарат является гомеопатическим, не имеет доказанной эффективности и показаний к применению; обязать производителя указывать в инструкции фактический состав гомеопатических средств, то есть для препаратов с разведением более С12, не содержащих действующих веществ, указывать только фактически содержащиеся в препарате вспомогательные компоненты (вода, лактоза и так далее); требовать указывать предполагаемое действующее вещество в отдельном перечне «в приготовлении использованы»[218].

Эти рекомендации, соответствующие принятым международным сообществом, действующие во многих западных странах, встретили яростное сопротивление сторонников гомеопатии, как простых врачей-гомеопатов, так и довольно большого числа лиц, называющих себя учеными и предъявляющих в доказательство этого свои дипломы от кандидатов наук до академиков РАН. Вызывает недоумение, что Отделение физических наук и Отделение медицинских наук объявили о проведении 10 апреля 2019 г. объединенного семинара «Водные растворы: физические свойства и применение в медицинской практике», сопредседателями которого объявлены академик-секретарь ОФН И. А. Щербаков и академик-секретарь ОМН В. И. Стародубов. Этого еще можно было ожидать от В. И. Стародубова, который способствовал созданию врачебной специальности «врач-гомеопат», организации кафедр гомеопатии в медицинских институтах и проникновению гомеопатических средств в государственные аптеки. Но как могли физики – гордость нашей науки – опуститься до прямой апологетики гомеопатии, признанной во всем мире лженаукой, не поддается разумному объяснению. Неудивительно, что сторонники гомеопатии идут в наступление широким фронтом, подают в суд на членов Комиссии по лженауке и даже избирают в РАН своих лидеров, правда, старающихся отмежеваться от гомеопатии и прикрывающихся новыми терминами. Речь идет об избрании членом-корреспондентом РАН по секции фундаментальной медицины Отделения физиологических наук О. И. Эпштейна, гомеопата и бизнесмена по призванию, генерального директора и научного руководителя научно-производственной фирмы «Материа Медика Холдинг», специализирующейся на производстве гомеопатических препаратов. В прошлом году Эпштейну была присуждена премия «Почетный академик ВРАЛ» (ВРунической Академии Лженаук), которая, по замыслу ее учредителей не менее почетна, чем Государственная премия, которой он был удостоен за создание и производство лекарственных средств, не содержащих лекарств. О. И. Эпштейн, конечно, талантливый человек, он сумел убедить подчас не шибко разбирающихся в тонкостях химии и физики врачей в том, что он открыл новое физическое явление «релиз-активность», позволившее ему основать свою фармацевтическую империю, торгующую фактически чистой водой. Не зря серьезные научные журналы, например «PLoS ONE», стали отзывать статьи Эпштейна, посвященные эффектам лекарств, основанных на мифической «релиз-активности». Хотя первые атаки сторонников гомеопатии и «релиз-препаратов» были отбиты (суд отклонил иски ветеринарных гомеопатических компаний к членам Комиссии по лженауке о возмещении убытков, понесенных ими после публикации Меморандума № 2), но баталии явно не закончены. По слухам, сторонники Эпштейна готовят новые иски. Катимся ли мы в Средневековье?

Паранаука в наступлении

«Лженаука», «паранаука», «псевдонаука» и т. д., являясь антиподом современной науки, – явление, которое ещё не имеет общепринятого обозначения. Различные её аспекты обсуждаются в публикациях отечественных и зарубежных авторов, изданиях научно-популярного характера, монографиях Э. П. Круглякова[219], А. И. Китайгородского[220], В. Н. Комарова[221], издаваемых Комиссией РАН по борьбе с лженаукой и фальсификацией научных исследований бюллетеней «В защиту науки», выходящих под редакцией академика РАН Е. Б. Александрова. Хорошо известны исследования, убедительно показавшие псевдонаучность представлений А. Т. Фоменко и Г. В. Носовского о «новой» хронологии Всемирной истории.

Заслуживает внимания анализ паранаучности как системного явления, представленный в книге доктора биологических наук, профессора кафедры биофизики Института фундаментальной биологии и биотехнологии Сибирского федерального университета (Красноярск) Леонида Нестеровича Медведева «Паранаучность: от шутовского колпака до академической шапочки»[222]. Автор аргументированно выстраивает ряд признаков, позволяющих провести демаркацию знания научного и паранаучного. В качестве примеров различных вариантов паранаук упоминаются алхимия, спиритизм, «мичуринская» биология по Т. Д. Лысенко, концепции Е. П. Блаватской, дианетика Р. Хаббарда, «народная медицина», новая хронология по А. Т. Фоменко, парапсихология, фантомная генетика, лептонно-торсионная теория, поиски Э. Р. Мулдашевым прачеловека и его родины Шамбалы, Бермудский треугольник и др. Отмечается, что излом эпох, пора общественных потрясений наиболее благоприятны для возникновения разного рода мистических течений.

Несомненным достоинством этой книги является то обстоятельство, что Л. Н. Медведев большое внимание уделяет положению паранауки в обществе, прежде всего российском. Опираясь на данные литературы и результаты собственного исследования, он, пожалуй, впервые демонстрирует масштабы и глубину проникновения псевдонаучных, мистических и эзотерических представлений в сферу общего и высшего профессионального образования. Хотелось бы не поверить автору, но, увы, он основывается исключительно на фактическом материале, список которого можно было бы значительно расширить.

Скорость обновления технологий и знаний стремительно нарастала по отношению к частоте смены поколений, а к середине XX века даже превысила её. Начиная со второй половины XX века на протяжении жизни одного поколения сменилось несколько поколений технологий, прикладных научных и технических знаний. Скорость их обновления, по-видимому, ограничивается способностью людей к освоению новой информации. Это привело в конечном счете к тому, что выпускники вузов, даже классических университетов и переквалифицированных, вернее, переименованных из институтов в университеты в процессе вакханалии переименований и объединений всего и вся (от милиции до полиции и от РАМН и РАСХН до РАН), в своём большинстве не владеют методологией познания и творчества. Положение усугубляется тем, что современный управленческий корпус формируется из таких узкоспециализированных профессионалов, которые за пределами своей бывшей профессии оказываются практически полностью невежественными, вследствие чего вырабатывают и принимают к исполнению порочные решения. Узкий профессионализм, лишенный широкого кругозора и осознания междисциплинарных связей, опасен для общества, поскольку успех в узкой области может повлечь катастрофические последствия в других сферах жизни.

Своевременность и важность всестороннего изучения явления паранаучности очевидна в силу ее широкого распространения в общественном сознании, околонаучной среде и, к сожалению, проникновения псевдонаучных и ложных представлений в сферу академической науки и высшего профессионального образования[223]. Чего стоит включение курса теологии в учебную программу современных российских университетов и попытки внедрения в школьную программу Закона Божьего!

Мы помним имена А. А. Любищева[224], С. С. Шноля[225], П. Л. Капицы[226], В. Н. Сойфера[227], В. Я. Александрова[228], М. Д. Голубовского[229], Д. А. Гранина, В. Д. Дудинцева и других ученых, писателей и общественных деятелей, кто отстаивал и отстаивает чистоту российской науки от атак лжеученых.

П. Л. Капица в далеком 1935 году подчеркивал, что «нет ничего более тормозящего здоровое развитие, чем руководство <со стороны> менее квалифицированных людей более квалифицированными. В особенности это справедливо в <отношении> развития науки. Трагедия нашего правительства <в том>, что, как и у большинства правительств мира, наука выше их <понимания>, они не умеют отличить знахарей от докторов, шарлатанов от изобретателей, фокусников и черных магов от ученых. Организовать в стране эффектно научную работу – задача значительно более трудноосуществимая, чем организация обороны и армии»[230]. Хочется верить, что в руководстве страны и в современной российской науке найдутся здоровые силы, способные вернуть ей достоинство и самоуважение.

Глава 12. Утехи геронтологии

Всех нас хранит Господь, но срок хранения у всех разный.

Народная мудрость

События конца июля – начала августа 2013 года, буквально потрясшие весь научный мир (я имею в виду рассмотрение Государственной Думой проекта Федерального закона «О Российской академии наук, реорганизации государственных академий наук и внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации», внесенного Правительством), со всей очевидностью показывают, что власти предержащие последовательно и решительно держат курс на окончательный разгром российской науки. Когда-то Фредерик Жолио Кюри сказал: «Наука необходима народу. Страна, которая её не развивает, неизбежно превращается в колонию». Пожалуй, к этим словам нечего добавить…

Этими словами с подзаголовком «Вместо послесловия», включёнными в рукопись уже после сдачи её в издательство (точка была поставлена 29 июля 2013 г.), заканчивалась эта книга, увидевшая свет в начале 2014 года[231]. Последующее развитие событий превзошло самые худшие опасения.

В тумане будущего нить…

Мы трудились не покладая рук, но каждый раз, как работа начинала ладиться, затевались планы новой реорганизации.

С годами я понял, что это у нас в крови – пытаться решить любую новую задачу путём реорганизации ранее достигнутого порядка.

Я узнал также, что реорганизация – это фантастический способ создать полную видимость прогресса, тогда как на самом деле она чаще всего вызывает хаос, бестолковость и деморализацию.

Гай Петроний

По моему глубокому убеждению, решение о слиянии трех государственных академий (Федеральный закон от 27 сентября 2013 г. № 253-ФЗ «О Российской академии наук, реорганизации государственных академий наук и внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации», принятый Государственной Думой 18 сентября 2013 года и одобренный Советом Федерации 25 сентября 2013 года), принятое без какого-либо серьёзного обсуждения с научной общественностью, прежде всего с членами этих академий, нанесло самый страшный разрушительный удар по РАН и отечественной науке в целом. До сих пор не названы официально имена авторов этого закона и цели реформы. За прошедшие годы стали очевидны как отсутствие каких-либо позитивных сдвигов в деятельности объединенной академии, так и многочисленные негативные последствия этого шага для каждой из них.

Академия медицинских наук СССР (с 1992 года – РАМН) была создана в 1944 г. как награда врачам, вернувшим в строй огромную часть раненых бойцов. Шестьдесят известных всей стране выдающихся хирургов, врачей других специальностей, ученых-медиков стали первыми действительными членами АМН СССР. Имена Н. Н. Аничкова, Н. Н. Бурденко, И. В. Давыдовского, Ю. Ю. Джанелидзе, П. А. Куприянова, Л. А. Орбели, Н. Н. Петрова, Н. А. Семашко, К. И. Скрябина, Л. С. Штерн, В. А. Энгельгардта и многих других, удостоившихся чести быть избранными в АМН СССР в последующие годы, золотыми буквами вписаны в историю отечественной и мировой науки. Но времена и нравы изменились, и РАМН стала пополняться лицами, известными как руководители медицинских вузов и НИИ, иных учреждений здравоохранения, но подчас неизвестными как ученые. В ряде случаев весь научный вклад новоизбранных членов РАМН ограничивался передовыми статьями в «Медицинской газете» или публикациями в ведомственных сборниках. Примеры клановости, отсутствия нравственных принципов и откровенно пренебрежительное отношение к мнению научной общественности в современной РАМН уже не вызывают удивления.

Состоявшиеся в 2016 году выборы в РАН могут служить иллюстрацией того, что вливание РАМН в РАН привело не только к существенному увеличению численности Академии, но и привнесению в нее «болезней», свойственных медицинской академии. В Уставе РАН написано, что «членами-корреспондентами Российской академии наук избираются ученые, обогатившие науку выдающимися научными трудами». Необъяснимо, чем руководствовались члены отделений медицинских наук и физиологических наук, избрав своими членами-корреспондентами ученых, имевших индекс Хирша от 0 до 4 и число цитирований менее 100? Среди семи новоизбранных по секции физиологии пятеро имели индекс Хирша от 18 до 32, тогда как по секции фундаментальной медицины только у одного – высокий индекс Хирша (h = 20). У остальных пяти индекс равен 1, 2, 2, 7, 9. Увеличение доли таких и иже с ними членов-корреспондентов и, соответственно, академиков в составе отделений – верный путь к дальнейшей деградации и гибели РАН. Не удивительно ли, что действительно выдающиеся ученые, имеющие публикации в «Nature», «Science», «Cell» и индекс Хирша более 30, остались «за бортом». «Чем больше Хирш, тем меньше шансов» – так комментировались чудеса этой выборной кампании в СМИ. Не берусь утверждать, но складывается впечатление, что сходный сюжет выборов был разыгран и в других отделениях РАН.

Создавшаяся в РАН ситуация невольно вызывает аналогию с процессом малигнизации: мутации, не подвергшиеся репарации, инициируют злокачественную трансформацию, промоторы ускоряют этот процесс, и клон стремительно разрастается, убивая организм. В письмах, которые были направлены кандидатам в президенты РАН в период предвыборной кампании 2016 года, я наивно предлагал членам академии обратиться в Государственную Думу и Федеральное собрание РФ с призывом проявить государственную мудрость и мужество признать решение о слиянии трех академий ошибочным, отменить его и вернуть РАМН и РАСХН в «первобытное» состояние, то есть восстановить их самостоятельность. Вновь избранным в 2016 г. академикам и членам-корреспондентам РАН по Отделению медицинских наук и секции фундаментальной медицины ОФН предложить войти в состав реанимированной РАМН. Если оставить размер академических «стипендий» на уровне РАН, то подавляющее большинство медиков и аграриев будет только приветствовать возвращение к самостоятельности.

Кого мы выбираем?

Существующая практика выборов в РАН допускает отсутствие конкуренции на вакансии с «узким» названием, объявляемые «под человека», что изначально ставит в неравное положение всех претендентов на избрание. Особенно это касается выборов по региональным отделениям. При этом такому кандидату на вакансию, скажем, по генетике или физиологии, объявленную по региональному отделению, практически гарантировано избрание даже при достаточно скромных достижениях и при отсутствии конкурентов, тогда как претендент на такую же вакансию, но объявленную по основному списку, должен подчас конкурировать с десятком и более претендентов.

Еще большую сумятицу внесло введение возрастного ценза. Как известно, молодость – единственный недостаток, проходящий с возрастом. Научные открытия делаются в разном возрасте. Многочисленные примеры научного и творческого долголетия[232],[233],[234] ставят под сомнение дискриминационный для лиц старших возрастных групп смысл этой нормы. Нобелевские премии присуждались как ученым моложе 30 лет, так и старше 80 лет. Так, в 60-летнем возрасте сделали свои открытия увенчанные Нобелевской премией генетик Э. Льюис, иммунолог Н. Ерне, в 62 года – нейрохирург А. К. Мониш, в 64 – физиолог и фармаколог З. Фучготт. В 2002 году Нобелевской премии за развитие методов идентификации и структурного анализа биологических макромолекул был удостоен 85-летний Д. Фенн, сделавший свое открытие в 67-летнем возрасте.

Сетования на средний преклонный возраст членов наших академий (РАН, РАМН, РАСХН) и стремление менеджеров от науки непременно омолодить их состав, как показал наш анализ, были несостоятельны, поскольку в выполненной в Институте демографических исследований общества Макса Планка (Росток, Германия) работе показано почти полное совпадение в распределении по возрасту членов Королевского общества (Академии наук) Великобритании и родной Российской академии наук[235]. Я передал эту информацию академику Ж. И. Алферову, который активно выступал против нападок на РАН.

Если «эффективные менеджеры от науки» так озабочены «омоложением» академии, то следующим их шагом может оказаться запрещение баллотироваться лицам старше 70, 75, 80 или 90 лет (в зависимости от возраста принимающих решение лиц. Я предлагаю отменить норму выделения вакансий для лиц моложе 50 (или 51?) лет, при выделении вакансий исходить из перечня научных специальностей ВАК, а не произвольно изобретаемых под «нужных людей» специальностей. Необходимо проводить широкое обсуждение кандидатур на избрание в РАН; выработать всем понятные, объективные (с учётом научной специальности), наукометрические и экспертные показатели, позволяющие претендовать на избрание в РАН как по общим, так и по региональным спискам.

Даже при беглом взгляде на наукометрические показатели членов РАН очевидно отсутствие превосходства академиков над членами-корреспондентами. Среди академиков и среди членов-корреспондентов Отделения физиологических наук, равно как и в других отделениях РАН, вне зависимости от возраста есть активно работающие и, напротив, самоустранившиеся от научной работы. При сравнении наукометрических показателей по базам данных SCOPUS или Web of Science на 2016 год средние показатели индекса Хирша у академиков секций физиологии и фундаментальной медицины составили 14,23 и 5,53 соответственно, тогда как у членов-корреспондентов обеих секций – 14,63 и 9,5 соответственно. Число цитирований более 1000 имели 47 % академиков и 36 % членов-корреспондентов секции физиологии, 7,7 % академиков и 25 % членов-корреспондентов в секции фундаментальной медицины. За предшествовавшее выборам пятилетие более 100 раз цитировались работы 12 из 17 (71 %) академиков-физиологов и 15 из 22 членов-корреспондентов (68 %) секции физиологии и, соответственно, 4 из 13 (31 %) академиков и 6 из 12 (50 %) членов-корреспондентов из секции фундаментальной медицины.

Замечу, что выходящая за рамки разумного наукометрическая мания привела уже к таким негативным явлениям, как неоправданное самоцитирование, корпоративное цитирование, появление «мусорных» журналов и требования публикаций результатов исключительно в высокорейтинговых журналах. Не исключено, что именно погоня за высоким импакт-фактором, инициированная чиновниками ФАНО, вызвала существенное повышение оплаты за публикацию зарубежными журналами. Появилась весьма процветающая индустрия по увеличению индекса Хирша, особенно по версии РИНЦ. Рекордная скорость публикаций обеспечивается их размещением в сборниках трудов многочисленных конференций, индексируемых РИНЦ. Использование этого нехитрого приема для увеличения показателей цитируемости, включая индекс Хирша, увы, становится частым явлением, возникшим как ответная реакция научных работников на обрушившийся на них «девятый вал» наукометрических запросов, решающих их научную судьбу. В этом трудно винить только авторов – преподаватели вузов и сотрудники академических институтов находятся под угрозой отказа в продлении трудового соглашения (заключаемого чаще всего на год) без достаточного числа публикаций в изданиях с высоким импакт-фактором[236],[237].

Очевидно, что нельзя придавать наукометрическим показателям решающее значение. Клиницисты, участвующие в международных протоколах по многоцентровым испытаниям новых лекарств, обычно включаются в отчеты, публикуемые в самых высокорейтинговых журналах с десятками соавторов. Эти статьи бешено цитируются, но подчас никакой существенной научной ценности не имеют. Другая история – с корпоративным цитированием, когда цитируют только членов «своей команды» и замалчиваются работы конкурентов. Такого рода примеров можно привести множество. Вместе с тем наукометрия может дать представление о перспективных направлениях в науке и её «горячих точках», а также о многом другом, что заслуживает специального обсуждения. Думаю, что упразднение архаичной двухступенчатой системы существенно упростит делопроизводство и уменьшит риск коррумпированности в РАН. Необходимо выработать наукометрические показатели, шкалу экспертных оценок с учётом научной специальности, позволяющие объективно оценивать труд каждого учёного и учреждений науки. При этом роль количественных показателей должна быть всего лишь вспомогательной.

Здесь уместно будет вспомнить, что еще в 1936 году П. Л. Капица вполне определённо выразил свое отношение ко всяким попыткам учитывать и оценивать производительность научной работы, отметив, что они, по существу, сводятся к условной бухгалтерии, не имеющей никакой ценности и значения. Не без сарказма он пишет: «Учитывать, конечно, все можно, но иногда учет может явиться просто коллекционированием чисел, никому не нужным. Учитывать ценность научной работы так же нелепо и никчемно, как учитывать расходы по краскам, полотну, кистям, моделям, этюдам и пр. для картины художника. Если картина плохая, то, конечно, это выброшенные деньги» (см. ссылку 25 в списке литературы к главе 11).

Вы чьё, старичьё?

На 3-м Российском съезде геронтологов и гериатров, состоявшемся в октябре 2012 года в Новосибирске, ряд членов Геронтологического общества выступил против организации еще одного общества в стране (ассоциации) по геронтологии и гериатрии, полагая, что это будет иметь негативные последствия для развития геронтологии в России, приведет к неоправданному дублированию организационных структур и распылению и без того немногочисленных материальных и человеческих ресурсов. Я согласился войти в состав РАГГ, приняв заверения избранного Правления и президента РАГГ академика РАМН В. Н. Шабалина в том, что основной задачей РАГГ будет содействие профессиональной деятельности гериатров. Неожиданным для меня было полученное 9 января 2014 года подписанное им циркулярное письмо с просьбой рассмотреть предложения по составу комиссий РАГГ по профильным направлениям, вопросы их деятельности, а также внести необходимые дополнения и изменения, уточнить обязанности членов комиссий, получить согласие на их членство. Обращалось внимание на то, что профильные комиссии будут основными рабочими органами по обеспечению деятельности РАГГ. Из приложенного к письму проекта состава комиссий РАГГ я с изумлением узнал, что мне предложено возглавить подкомиссию по фундаментальным исследованиям, входящую в комиссию по научной работе (председатель комиссии член-корр. РАМН М. И. Воевода). Председателю Томского отделения ГО РАН академику РАМН Р. С. Карпову отводилась роль председателя подкомиссии по прикладным исследованиям и разработкам. Вице-президенту ГО РАН, президенту Европейского отделения МАГГ члену-корр. РАМН В. Х. Хавинсону проектом предусматривалось возглавить секцию по международной деятельности. Возглавить или войти в состав различных комиссий РАГГ предлагалось председателям региональных отделений ГО РАН: Новосибирского – академику РАМН Ю. П. Никитину, Алтайского – проф. Н. Б. Сидоренковой, Пущинского – проф. Е. И. Маевскому, Тюменского – проф. Т. В. Болотновой, Марийского – проф. А. Л. Азину, Якутского – засл. врачу РФ З. П. Гороховой, Кемеровского – проф. Г. И. Заике, Курского – проф. Н. К. Горшуновой, Обнинского – проф. А. Г. Коноплянникову, Самарского – проф. Ю. С. Пименову, заместителю председателя Екатеринбургского отделения – проф. В. С. Мякотных, и ученому секретарю Московского отделения – к.б.н. А. В. Халявкину, членам Правления ГО РАН проф. Н. О. Захаровой, проф. Л. Д. Серовой. Фактически, нарушив все договоренности, но вполне в духе времени, предлагалось ликвидировать в течение 20 лет успешно работающее Геронтологическое общество при РАН, заменив его новорожденной, ничем еще не проявившей себя структурой, обеспечив её деятельность привлечением лидеров ГО РАН. Напомним, что на 1-м съезде геронтологов и гериатров, проходившем в 1999 г. в Самаре, уже было учреждено Российское научно-практическое общество под эгидой РАМН и Минздрава РФ (смотри главу 8), как-то тихо и незаметно угасшее и ничем себя не проявившее.

Предложение В. Н. Шабалина я расценил как совершенно неприемлемое и обратился к членам общества с открытым письмом, опубликовав его в 1-м номере «Вестника Геронтологического общества РАН» за 2014 год[238], что произвело эффект разорвавшейся бомбы и вызвало бурную реакцию геронтологического сообщества. О поддержке моей позиции заявило большинство региональных отделений, в том числе таких крупных, как Московское, Санкт-Петербургское, Сыктывкарское, Карельское, Якутское, Томское и другие, а также многие отдельные ученые и врачи, геронтологи и гериатры.

«Открытое письмо» бурно обсуждалось на заседании Московского отделения ГО РАН, состоявшемся 29 января 2014 г. В резолюции по итогам обсуждения, подписанной председателем отделения А. И. Деевым и ученым секретарем А. В. Кременцовой, было прямо сказано, что РАГГ вносит ненужный дисбаланс в выборе приоритетов и дезориентирует не только профессиональное сообщество, но и широкую общественность в области действительно неотложных мер по улучшению здоровья населения, медико-социальной помощи пожилым, научного изучения процессов старения.

Председатель Пущинского отделения ГО РАН, заместитель директора Института теоретической и экспериментальной биофизики профессор Е. И. Маевский эмоционально выразил своё возмущение, заявив, что «вся ситуация напоминает рейдерский захват успешно работающего предприятия с силовой сменой состава и руководства». Сомнения в целесообразности создания дублирующего органа – Российской ассоциации геронтологов и гериатров высказали президент Европейского отделения МАГГ В. Х. Хавинсон и председатель Харьковского отделения Украинского общества геронтологов и гериатров профессор А. И. Божков, приславшие письма в «Вестник ГО РАН».

В очередном номере «Вестника» было опубликовано ответное письмо президента РАГГ академика В. Н. Шабалина[239], в котором он заявил, что у него не было намерения предпринимать какие-либо действия, касающиеся ГО РАН, и в заключение призвал к объединению усилий РАГГ и ГО РАН в борьбе за светлое будущее соотечественников пожилого и старческого возраста. В своем ответе В. Н. Шабалину, опубликованном в том же номере «Вестника», я обратил внимание своего оппонента на то, что возникшая дискуссия отражает, по сути, две различные точки зрения в понимании стратегии развития геронтологии и гериатрии в стране. От направления, которое будет выбрано, зависит судьба не только наших общественных организаций, но, не побоюсь сказать, судьба каждого из нас лично (увы, старение необратимо), и в целом национальная безопасность и экономические проблемы населения, от которых зависит, как ни пафосно это звучит, судьба России. Одна из этих стратегий состоит в преимущественном развитии гериатрии и медико-социальной помощи пожилым. При всей необходимости развития гериатрической и медико-социальной служб, очевидно, что достигаемое при этом увеличение продолжительности жизни населения будет неизбежно сопровождаться увеличением контингента лиц пожилого и старческого возраста, страдающих ассоциированными с возрастом заболеваниями, и увеличением затрат на их лечение, обслуживание и содержание в специализированных учреждениях. Мне представляется, что в целом предлагаемый РАГГ проект программы «Активное долголетие с высоким качеством жизни населения России»[240] не соответствует её названию и отражает указанную стратегию.

Вторая стратегия заключается в научной разработке мер и средств профилактики преждевременного старения, при этом будет увеличиваться продолжительность трудоспособного периода жизни, а риск инвалидизирующих заболеваний будет либо уменьшен, либо их начало будет отодвинуто на самые поздние сроки жизни. Эта стратегия даст наибольший эффект в улучшении качества жизни и экономически более приемлема для страны. В заключение я предложил руководствоваться не личными или корпоративными амбициями, а необходимостью ответственного и профессионального отношения к проблеме выбора стратегии развития и решения проблем геронтологии в России. Лишь объединенными усилиями высокопрофессиональных специалистов можно изменить ситуацию к лучшему в нашей стране.

Лодка Харона

Старость должна быть не концом жизни, а венцом жизни.

Вергилий

В геронтологии до сих пор идут дискуссии на тему, запрограммировано ли старение или оно результат накопления повреждений в ДНК и других субклеточных структурах. Не вдаваясь в детали, можно сказать, что генетика определяет не более 30–35 % нашего долголетия, тогда как образ жизни, уровень образования и в целом социально-экономический статус сказываются гораздо более существенным образом на продолжительности жизни.

Поиск ответа на вопрос – определяется ли долголетие генами (судьбой) или образом жизни (свободным выбором), стал неожиданно для меня, всю жизнь занимавшегося экспериментальными исследованиями на животных, одним из последних больших увлечений. Способствовало этому, безусловно, знакомство и дружба с профессором Г. М. Жариновым из Российского научного центра радиологии и хирургических технологий, соседствующего с нашим институтом. Он создал уникальную базу данных о продолжительности жизни представителей различных профессий: спортсменов, музыкантов, артистов, художников, да и вообще творческих людей. В этой ежедневно пополняемой базе уже насчитывается более полумиллиона лиц, причем для многих указаны не только даты рождения и смерти, но и причины смерти. Весь этот титанический труд требовал своего выхода. Как-то Геннадий Михайлович поведал мне о своей «коллекции» данных и предложил подумать о её научной обработке. Уже к 2012 году был собран материал о продолжительности жизни и долгожительстве более 8 тысяч музыкантов различных жанров. Удивительным оказалось то, что продолжительность их жизни зависела от того, с каким инструментом они связали свою жизнь и какую музыку они исполняли. Дольше всех жили дирижеры-мужчины (71,1 года), тогда как композиторы-мужчины 66,9 года. У дирижеров-женщин продолжительность жизни достигала 80,7 года, а у композиторов-женщин – 68,9 года. У мужчин-исполнителей классической музыки средний возраст смерти (СВС) был максимальным у виолончелистов (70,3 года) и минимальным у гитаристов (57,9 года). Арфистки жили в среднем 80,9 года, причем более 43 % их доживало до возраста 90 и более лет.

Очень интересными оказались данные о продолжительности жизни у певцов классического репертуара, которые жили на 6 лет дольше, чем исполнители эстрадного жанра, тогда как барды и рок-музыканты соответственно на 13,5 и 22 года меньше. У женщин разница была еще более внушительной: у певиц классического репертуара средняя продолжительность жизни составляла 71,5 года, тогда как у эстрадных певиц – 62 года, у исполнительниц авторской песни – 51 год, у рок-певиц – 36,7 года. Среди рок-музыкантов обоего пола никто не дожил до своего 90-летия. Удивительно, что обладательницы сопрано жили дольше на три года, чем меццо-сопрано. Наши данные соответствовали наблюдениям, в которых было показано, что джазовые музыканты жили меньше, чем исполнители классической музыки. Еще короче была жизнь у рок-музыкантов.

Интересным наблюдением оказалось наличие связи между степенью общественного признания музыканта и долголетием. В нашей стране в качестве такого критерия может быть использовано звание народного артиста (СССР, РСФСР или России). Оказалось, что отмеченные таким званием композиторы-мужчины живут на 8,8 года, а женщины – на 16,3 года дольше «рядовых» композиторов, дирижеры-мужчины – на 2,3 года, а женщины – на 8,4 года дольше своих не отмеченных высоким званием коллег, оперные певцы живут на 5,2 года, а оперные певицы – на 6,8 года дольше «рядовых» вокалистов. Среди эстрадных певцов-мужчин удостоенные звания народного артиста жили на 8 лет дольше «рядовых» певцов, тогда как среди эстрадных певиц этот разрыв достигал почти 20 (19,8) лет. Аналогичная закономерность прослеживалась при рассмотрении доли долгожителей, то есть проживших 90 и более лет, среди представителей различных специализаций[241].

Таким образом, продолжительность жизни музыкантов определялась характером исполняемой ими музыки. Низкий показатель СВС рок-музыкантов и исполнителей авторской песни обоего пола можно было бы объяснить образом их жизни. Однако маловероятно, что различия в СВС и доле долгожителей, выявленные у композиторов и дирижеров, а также в некоторых других категориях музыкантов (арфистки, клавесинистки и др.), могут быть связаны с этими обстоятельствами. Можно предположить, что установленные закономерности определяются особенностями музыки, с которыми связана жизнь соответствующих категорий музыкантов.

Наши наблюдения соответствовали данным о том, что джазовые музыканты живут меньше, чем исполнители классической музыки[242], а смертность среди рок-музыкантов и исполнителей поп-музыки, достигших популярности между 1956 и 2006 годом, была существенно большей по сравнению со средней смертностью населения в США и Великобритании. Средний возраст умерших звезд рок-музыки составил 45,2 года в Северной Америке и 39,6 года в странах Европейского союза[243], что совпадало с нашими оценками.

Эти данные мы неоднократно докладывали на конференциях в Петрозаводске, Волгограде, и, конечно, в Санкт-Петербурге. Особенно запомнилась конференция фониатров, проходившая в новом здании Мариинского театра, куда нас с Жариновым пригласили организаторы.

В течение нескольких последующих лет нами были получены данные о влиянии профессии на средний возраст смерти и долгожительство представителей разных специальностей: художников, скульпторов, архитекторов, писателей, поэтов, ученых, спортсменов. Это направление наших исследований имело большой резонанс в СМИ и в научном сообществе. Полученные данные свидетельствовали о том, что высокий интеллект и образование способствуют большей продолжительности жизни и долголетию[244],[245],[246],[247],[248],[249].

Еще в 2004 г. в связи со 100-летним юбилеем Нобелевской премии мы с Анатолием Михальским написали статью «Стареет ли нобелевский лауреат?», в которой был дан математический анализ возраста и продолжительности жизни лауреатов Нобелевской премии за 1901–2003 годы[250]. Нас тогда удивило, что нобелевские лауреаты жили дольше, чем средний человек. Еще более удивительным было, что продолжительность жизни нобелевских лауреатов по разным дисциплинам существенно различалась. При анализе данных по продолжительности жизни ученых разных специальностей мы с Жариновым установили, что меньше всех живут математики, а дольше всех – экономисты, которые те же математики. Осмелюсь предположить, «близость к кассе» является тем преимуществом, которое определяет долголетие экономистов[251],[252]. Было также установлено, что преподавание студентам увеличивает ОПЖ ученых всех специальностей на 3–4 года. Видимо, моральное удовлетворение от передачи своих знаний молодежи является мощным стимулом долголетия. Интересно, как сказывается преподавание на продолжительности жизни учителей, работающих в современной школе?

Оказалось также, что ОПЖ зависит от длительности и уровня образования. Обладатели высшего образования жили дольше лиц со средним образованием, доктора наук жили дольше окончивших вуз, члены-корреспонденты Академии наук – дольше, чем доктора наук, академики – членкоров. Но дольше всех жили нобелевские лауреаты.

Как дожить до старости?

Чтоб мудро жизнь прожить, знать надобно немало,

Два важных правила запомни для начала:

Ты лучше голодай, чем что попало ешь,

И лучше спи один, чем вместе с кем попало.

Омар Хайям

Оцениваемый по психометрическим тестам биологический возраст 70-летних шведов, рожденных в 1922 г., был достоверно меньшим по сравнению с таковым у 70-летних, рожденных в 1906/1907 гг., что соответствовало более высокому уровню образованиям[253]. Доказано, что умные живут дольше и меньше болеют. Так, чем выше уровень интеллекта у ребенка, тем больше шансов у него прожить дольше. Установлено, что мозг без нагрузки стареет гораздо быстрее. Директор Института мозга человека РАН С. В. Медведев прислал мне выдержку из посмертно опубликованной статьи Н. П. Бехтеревой: «Именно вовлечение субъекта в творческий процесс со всеми сопровождающими его перестройками в мозге и организме и приводит к статистически оправданной, пожалуй, удивительной ситуации, что „умные живут дольше“».

Ожидаемая продолжительность жизни лиц, окончивших колледж, на 6 лет дольше, чем у не имеющих высшего образования. Неудивительно, что имеется существенная взаимосвязь уровня коэффициента интеллекта IQ (intelligence quotient) и состояния здоровья человека[254]. IQ определяет поведение человека, которое зачастую служит причиной разных заболеваний. Люди с высоким уровнем IQ бросали курить чаще, чем те, у которых умственные способности были ниже среднего. Однако на Окинаве 18 % столетних мужчин и 42 % женщин никогда не посещали школу; это свидетельствует о том, что высокий уровень образования – не универсальный фактор, способствующий долголетию во всех регионах. Важно отметить, что IQ влияет на продолжительность жизни вне зависимости от социальных факторов. Различия в показателях продолжительности жизни между учеными разных специальностей могут быть обусловлены как уровнем жизни (образование у экономистов и «чистых» математиков одинаковое, но уровень доходов у первых может быть существенно выше), так и особенностями их профессиональной деятельности (например, профессиональные вредности) и, возможно, уровнем интеллекта. Этот вопрос требует специального изучения. Недавно было показано, что у лиц с высоким уровнем образования теломеры (конечные участки хромосомы) длиннее, чем у малообразованных.

Имеющиеся в литературе данные позволяют предположить, что интенсивный научный труд способствует увеличению продолжительности жизни и долголетию. Огромный объем созданной базы данных о продолжительности жизни лиц разных творческих профессий требует углубленного анализа материала с привлечением математиков, генетиков, физиологов и психологов. В зарубежной литературе встречаются отдельные исследования подобного рода, однако объем выборок в них несравнимо меньший, что позволяет полагать, что дальнейшие исследования в этом направлении могут дать высокоприоритетные результаты, превышающие мировой уровень.

Как уже отмечалось, в значительной мере темп старения и продолжительность жизни человека определяются социально-экономическими условиями и образом жизни, тогда как генетические факторы играют важную, но существенно меньшую роль. Старение в развитых странах замедляется, поскольку качество жизни там выше. В ряде регионов мира ожидаемая продолжительность жизни перевалила за 80 лет и продолжает расти. Перестали быть редкостью столетние люди, которые ведут активный образ жизни и продолжают работать, занимаются наукой и общественной деятельностью. А максимальная продолжительность жизни в развитых странах зафиксирована на уровне 122 лет. При этом, согласно социальным опросам, довольно большая часть населения этих стран предпочла бы жить не дольше 75–80. Почему? К преклонному возрасту здоровье обычно ухудшается настолько, что дальнейшая жизнь становится малопривлекательной. Пожилым всё труднее адаптироваться к реалиям быстроменяющегося мира, а общество не успевает адаптироваться к потребностям пожилых. Невостребованность и неуверенность в завтрашнем дне – плохая почва для выработки долгосрочных планов. Поэтому у людей пропадает желание жить.

Как известно, мужчины у нас в России изнашиваются гораздо раньше срока – они больше пьют и курят, кое-как питаются, испытывают огромные нагрузки и стрессы. К ускоренному старению ведут и последствия кризиса: подавленность, отсутствие целей, неверие в свои силы. Страшно уйти на пенсию: вряд ли удастся после этого найти достойную работу. При этом путешествующие старички и старушки, которые приезжают к нам из-за рубежа, часто вызывают зависть своим бодрым видом. Но, как показывает статистика, если человек всё-таки дотянул до 65 лет, то вероятность того, что он доживёт до 75, у нас почти такая же, как на Западе.

По прогнозам Росстата, в последующие десятилетия у нас, как и везде в мире, число людей пожилого возраста будет расти. Сегодня доля людей старше трудоспособного возраста – после 65 лет – составляет 24 %. Однако к 2030 г. она возрастёт до 28 %, к 2050 г. – до 32 %. Доля трудоспособного населения снизится с 58 до 53 % к 2030 г., к 2050 г. – до 49 %. За последние 15 лет количество пожилых людей в нашей стране увеличилось с 29,3 млн человек на начало 2004 г. до 37,4 млн человек в 2018 г.

Некоторые геронтологи предлагают признать старение заболеванием[255]. По их мнению «классификация старения как заболевания приведет к созданию новых бизнес-моделей, к более эффективному распределению ресурсов…». Я считаю эту инициативу опасной. Если старение объявят болезнью, это приведёт лишь к дальнейшему выкачиванию денег с «возрастных» пациентов: им станут назначать дорогостоящие «лекарства от старения» с неочевидным лечебным эффектом. В таком повороте дела заинтересован крупный бизнес, фармкомпании.

Мы не в силах упразднить биологические законы. Некоторые учёные мечтают отменить программу старения, но пока что это никому не удалось. Тем не менее развитие науки и технологий будет и дальше увеличивать здоровый период жизни. В будущем пожилые люди станут совершенно не похожими на сегодняшних стариков. В 2050 г. у 70-летнего человека могут быть подтянутое тело, физическая сила и выносливость, как у 40-летних, гладкая кожа и пышные волосы. Старшее поколение будет активно работать наравне с молодыми, а ожидаемая продолжительность жизни вырастет на десятки лет. Но для того, чтобы такой оптимистичный сценарий стал явью, понадобятся совместные усилия учёных, власти и общества.

Если всерьёз заниматься своим здоровьем смолоду, то привычные заболевания, связанные с преклонным возрастом, отодвинутся к 80 годам и дальше. К сожалению, многие спохватываются поздно – после 50–60, когда «поезд уходит». Но и в этом возрасте ещё можно вскочить на подножку. Считается, что нынешние 30–45-летние в среднем проживут на 10–15 лет больше, чем их родители. Но чем раньше начать сопротивляться старению, тем лучше.

Известно, что многие пожилые сохраняют бодрость тела и духа лишь благодаря усилиям воли. Но где взять сил, когда с годами они уходят, наступает усталость тела и души? Человек должен быть востребован – это главный стимул жить. Надо продлевать не жизнь вообще, а трудоспособность и интерес к происходящему. В этом и заключается идея активного долголетия. В отличие от молодёжи специалисты старшего возраста обладают опытом и знаниями, которые позволяют им быть инициаторами и руководителями различных проектов. Чем дольше остаются в строю наши старейшины, тем успешнее развиваются наука и технологии. Государство должно быть заинтересовано в профилактике старения, поскольку работающие пенсионеры нередко платят налогов больше, чем затрачивается на их пенсию. Мне по душе девиз: «Пожилые – не обуза для государства и общества, а ресурс!» Плюс к тому здоровые и активные люди старшего возраста способны дольше помогать своим внукам, давая возможность молодым родителям завести ещё детей.

Что касается личной борьбы со старением, есть правило: мозг должен работать так же, как мышцы, иначе он атрофируется[256]. Но и лениться, кстати, тоже бывает полезно. Черчилль говорил: «Своим долголетием я обязан спорту – я никогда им не занимался». Слишком большие спортивные нагрузки нежелательны. А швейцарские геронтологи, например, дают такие советы: «Ставьте перед мозгом нетривиальные задачи, ешьте помидоры, женитесь, избавьтесь от будильника, съедайте хлебные корки, игнорируйте общественное мнение, заведите домашнего питомца, полюбите шоколад, обретите веру, изучайте язык, учитесь играть на музыкальном инструменте, слушайте классическую музыку, дружите с солнцем и танцуйте». Ряд этих пунктов, кстати, – хорошая профилактика болезни Альцгеймера. Как писал 100 лет назад наш соотечественник приват-доцент Императорского Петроградского университета зоолог П. Ю. Шмидт. «Что может человек предпринять против смерти и ее предтечи, старости? Единственным его оружием может быть только разум в его высшем проявлении – в науке»[257].

Даёшь 80+?

Как сумел ты так долго прожить, борода?

Как ты дожил до этаких лет?[258]

Льюис Кэрролл. Зазеркалье

С 1 марта 2018 г. в ряду национальных приоритетов в России выдвинута задача войти в «Клуб 80+». В статье А. Г. Голубева (2018) «Куда нас выводит кривая Престона»[259] дан блестящий анализ реальной возможности достижения цели этого амбициозного проекта. Известно, что продолжительность жизни определяется не только экономикой и политикой, но и биологией человека. Кривая Престона – это тренд, выявляемый при сопоставлении ожидаемой продолжительности жизни (ОПЖ) и валового национального продукта (ВНП) на душу населения в год в разных странах и отражающий, как минимум, три обстоятельства: ОПЖ растет в случае увеличения ресурсов, доступных для обеспечения жизни человека. Этот показатель не может расти бесконечно, поэтому по мере увеличения ВНП его рост замедляется. Особое значение имеет тот факт, что ОПЖ зависит не только от ресурсов, но и от условий и способа их расходования. Имеются в виду расходы на здравоохранение, оборону, имущественное неравенство и т. д. По данным, приведенным А. Г. Голубевым, у всех членов «Клуба 80+» в 2015 г. ВНП превышал 20 тыс. долл. США, тогда как в России ВНП составлял 9330 долл. США. У России всегда свой путь. Даже построенные для экономически благополучных Центрального и Северо-Западного федеральных округов указанные кривые идут ниже, чем в целом в мире. Поэтому если считать, что ОПЖ зависит от ВНП, то в «Клуб 80+» мы сможем попасть при ВНП не 20 тыс. долл. США, а 50–60 тыс. долл. США (примерно как в соседней Финляндии, которая уже вошла в этот клуб). Показано, что вложение доступных ресурсов в продолжительность жизни, т. е. в ее качество, гораздо менее эффективно, чем в других странах. Поэтому, заключает А. Г. Голубев, простым повышением ВНП и расходов на здравоохранение вывести Россию в «Клуб 80+» маловероятно. Объявленная национальным приоритетом задача вступить в «Клуб 80+», безусловно, прибавит энтузиазма и активности тем, кто предлагает увеличить ОПЖ путем снижения скорости старения и станет перераспределять доступные ресурсы на разработку многочисленных программ омоложения и повышения неспецифической устойчивости организма.

А. Г. Голубев[260] обращает внимание на то, что увеличение ОПЖ человека в XX веке не сопровождалось снижением скорости старения, а было связано с независящим от возраста снижением смертности. При достижении ВНП уровня 10–20 тыс. долл. США увеличение ОПЖ лимитируется уже не экономикой и не достижениями биологии старения и гериатрии, а личным и общественным сознанием уже известных фактов. Я глубоко убежден, что вложение в образование, а также в профилактику и лечение наиболее распространенных заболеваний значительно более эффективно для увеличения ОПЖ населения в целом, чем отвлечение этих ресурсов на раздуваемые пиаром рекорды по продлению жизни в исключительно тяжелых случаях и на разработку и испытание универсальных «средств против старения». В этом я полностью солидарен с А. Г. Голубевым, М. В. Благосклонным и многими другими, кто полагает, что наш свободный выбор оптимального образа жизни существенен для продолжительности нашей жизни.

В ноябре 2017 г. стало известно о планах Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ) исключить из Тринадцатой общей программы на 2019–2023 гг. вопросы, относящиеся к здравоохранению пожилых людей. Эти планы шли вразрез с положениями принятой ранее стратегической программы «Старость и Здоровье». Лидеры ведущих геронтологических обществ обратились к геронтологической общественности с призывом высказать свою позицию по этой неординарной ситуации. Консолидированная позиция была отражена в статье, опубликованной в журнале «Aging & Disease»[261]. Многочисленные письма в поддержку этого обращения были направлены в адрес Генерального директора ВОЗ и руководителя Департамента старения и жизненного курса ВОЗ. Голос геронтологов был услышан. В окончательную версию программы, утвержденной Генеральной Ассамблеей ВОЗ, был включен раздел «Здоровое старение» и намечено проведение мероприятий в рамках «Десятилетия здорового старения – 2020–2030». Обычная медицина увеличивает продолжительность жизни, предупреждая смерть от ассоциированных с возрастом заболеваний. При этом увеличивается число пожилых больных, что в конечном счете ложится тяжелым бременем на государство и общество в целом. Медицина антистарения будет замедлять старение и начало возрастных заболеваний. Опыт, накопленный ведущими отечественными и зарубежными учреждениями, оказывающими медико-социальную помощь гражданам старшего поколения, позволяет определить главные приоритеты в области старения на предстоящее десятилетие[262]:

• здоровое старение для увеличения продолжительности жизни;

• поддержание и восстановление ментального здоровья;

• включение пожилых в общество и рынок труда;

• гарантирование качества и поддержание систем социальной защиты;

• благополучное старение дома и в обществе;

• неравное старение и связанное с возрастом неравенство;

• биогеронтология: от механизмов к воздействиям.

В открытом письме, опубликованном 4 апреля 2006 года на сайте Longevity Science, подписанном 57 ведущими геронтологами мира [Scientists’ Open Letter…, 2006], было отмечено, что на лабораторных животных (нематоды, дрозофилы, мыши и т. п.) удается достигнуть замедления старения и продления активной жизни. Поэтому, исходя из общности фундаментальных механизмов старения, есть основания полагать возможным замедление старения у людей. Расширение наших знаний о старении позволит лучше противостоять таким истощающим организм патологиям, связанным со старением, как рак, сердечно-сосудистые заболевания, диабет II типа и болезнь Альцгеймера.

Терапия, основанная на знании фундаментальных механизмов старения, будет способствовать лучшему противодействию этим возрастным патологиям. Интенсификация исследований фундаментальных механизмов старения и поиска способов его замедления может привести к значительно бо́льшим дивидендам, чем при непосредственном противостоянии возрастным патологиям. Поскольку механизмы старения становятся все более и более понятными, могут быть разработаны эффективные средства вмешательства в этот процесс. Это позволит значительному количеству людей продлить здоровую и продуктивную жизнь.

Многие ведущие геронтологи поддерживают позицию, что пришло время не только рассматривать терапевтические возможности лечения возраст-ассоциированных заболеваний, но и инициировать клинические исследования, имеющие конечной целью увеличение продолжительности здоровой жизни (и, конечно, долголетия) человеческой популяции, уважая врачебный принцип primum non nocere. Наиболее перспективные направления:

• фармакологическое угнетение оси гормон роста/IGF-1;

• ограничение потребления белка и имитирующие голодание диеты;

• фармакологическое угнетение пути mTOR – S6K;

• фармакологическая регуляция некоторых сиртуиновых белков и использование спермидина и других эпигенетических регуляторов;

• фармакологическое угнетение воспаления;

• длительное применение метформина.

В 2000 г. Национальным институтом старения США была начата Программа тестирования средств воздействия на старение (Interventions Testing Program, ITP), предполагающая использование мышей для тестирования веществ с потенциальной способностью увеличивать продолжительность жизни и замедлять развитие болезней и дисфункции. Такие воздействия включают фармакологические средства, нутрицевтики, пищевые продукты, диеты, пищевые добавки, экстракты растений, гормоны, пептиды, аминокислоты, хелатные агенты, антиоксиданты и др. Вмешательства, которые требуют интенсивных форм введения, таких как ежедневные инъекции или введение с зондом, не будут исследоваться в рамках ITP. Среди препаратов, испытания которых еще продолжаются, – ресвератрол, куркумин, экстракт зеленого чая, N-ацетилцистеин, симвастатин и др. В Западной Европе в последние годы такого рода эксперименты практически не выполняются, возможно, из-за их сложности, длительности и высокой стоимости. В России на международном уровне исследованиями канцерогенного потенциала и геропротекторной активности фармакологических препаратов в настоящее время занимается весьма ограниченное число учреждений.

Нами был разработан и в течение многих лет успешно используется стандартный протокол испытаний потенциальных геропротекторов, основная часть которого включена в вышедшее в США двумя изданиями руководство «Биология старения: Методы и протоколы»[263]. Описанная методика тестирования была использована при изучении биологической активности более 30 фармакологических препаратов и веществ[264].

Еще в 2001 г. мы обосновали предложение о создании международной программы (проекта) по оценке эффективности и безопасности применения геропротекторов[265]. За основу такого проекта были взяты хорошо зарекомендовавшие себя программы оценки канцерогенного риска для человека химических веществ и оценки средств профилактики рака, осуществляемые Международным агентством по изучению рака[266]. За 50 лет своего существования МАИР стал мировым лидером в эпидемиологии рака, экспертной оценке программ скрининга рака и оценке канцерогенной опасности для человека химических веществ, индустриальных процессов и иных факторов окружающей среды, а также средств профилактики рака, став ярким доказательством эффективности международного сотрудничества в борьбе с раком. Вызовом XXI века, безусловно, является глобальное старение населения Земли. На состоявшемся в мае 2017 года международном симпозиуме (Женева), посвященном экспертным оценкам современных подходов к профилактике старения, я выступил с докладом, в котором предложил создать аналогичное МАИР Международное агентство по проблемам старения при ВОЗ. Задачами предлагаемого Агентства могли бы быть:

• оценка демографического старения на 5 континентах;

• создание руководства по профилактике старения;

• разработка программ тестирования средств профилактики преждевременного старения;

• решение социальных проблем пожилых, включая насилие, одиночество, бедность, взаимоотношения поколений;

• образование для пожилых;

• пожилые как трудовой ресурс;

• пожилые как хранители традиций и культуры.

В 2018 году мы с А. В. Сидоренко опубликовали в ведущем геронтологическом журнале «Aging» (Albany, NY) статью, в которой дали развернутое обоснование необходимости создания этой организации[267].

Ка́мо гряде́ши?

Куда-нибудь ты обязательно попадешь, – сказал Кот

– Нужно только достаточно долго идти[268].

Льюис Кэрролл. Приключения Алисы в Стране чудес

Создание гериатрической службы в масштабах страны в рамках реализации положений «Стратегии» может быть отнесено к задачам прикладного характера с учетом административных, социально-политических, демографических, финансовых и юридических факторов. Мы считаем необходимым обратить внимание специалистов на важность научного сопровождения планируемой модернизации системы социально-медицинской помощи ГСП. К сожалению, часть администраторов, ответственных за реализацию положений государственной политики в сфере развития гериатрической помощи, считает возможным ограничить участие ученых-геронтологов, возложив на них задачу обоснования уже принятых административных решений. При таком подходе геронтология низводится до уровня прикладной науки. Приоритетной задачей геронтологии становится презентационная функция, а финансирование на исследования выделяется по остаточному принципу отдельным государственным структурам «под имя», но не под решение конкретных задач, актуальных для процесса создания гериатрической службы. Алгоритмы и методики, выбранные без научной поддержки и внедряемые в практику работы государственных учреждений, приобретают статус «научно обоснованных» и «инновационных».

В статье, посвященной данной проблеме, было подчеркнуто, что актуальной задачей является обеспечение научной координации и поддержка создания и развития системы гериатрической помощи в России, и предлагались конкретные меры по их реализации[269].

Профстандарт «врач-гериатр» как лакмусовая бумажка

В борьбе со старостью можно одерживать только тактические победы.

В. Я. Александров

В декабре 2013 г. Геронтологическое общество при РАН было принято членом Национальной медицинской палаты (НМП). Этому важному событию предшествовало моё знакомство с Леонидом Михайловичем Рошалем, президентом НМП, легендарной личностью, проявившей себя в трагической истории с «Норд-Остом» и Бесланом, спасшего от закрытия «реформаторами» единственный в мире педиатрический институт в Санкт-Петербурге. Он живо интересовался деятельностью ГО РАН, состоянием геронтологии и гериатрии в России, расспрашивал о людях, создававших делом, а не словами систему оказания медико-социальной помощи пожилым. В Институт неотложной детской хирургии на встречу с Л. М. Рошалем меня привезла профессор С. Б. Маличенко, в то время возглавлявшая кафедру гериатрии и организации геронтологической помощи факультета повышения квалификации медицинских работников и Институт инновационно-образовательных программ в здравоохранении Российского университета дружбы народов (РУДН). Познакомились мы с ней на одной из многочисленных конференций по геронтологии. Затем С. Б. Маличенко пригласила меня выступить с докладом на конференции по программе «Глобальное здравоохранение, дипломатия и неинфекционные заболевания», реализуемой совместно с Global Health Program, the Graduate Institute Geneva (Женева, Швейцария), ВОЗ и Минздравом России для руководителей системы здравоохранения развивающихся регионов мира. Конференция состоялась весной 2015 года, была прекрасно организована и проходила на территории Центральной железнодорожной больницы, где базировалась ее кафедра. Глубокое и реалистичное понимание задач, стоящих перед российской геронтологией и гериатрией, возможностей и путей их решения, подкрепленное очень четким знанием существующих нормативных и регламентирующих документов, превосходной ориентацией в коридорах ведомств, принимающих решения, и всё это, помноженное на аналитический склад её ума, врожденную интеллигентность, прекрасное чувство юмора, стали основой, на которой возникло и развивается наше сотрудничество. Я узнал, что Светлана Борисовна была ученицей Л. Б. Лазебника, который был научным руководителем кандидатской и консультантом её докторской диссертаций, в течение многих лет заведовал кафедрами гериатрии и геронтологии в Московском медицинском стоматологическом институте и РМАПО, являлся главным внештатным специалистом по геронтологии Минздрава России, председателем межведомственного научного совета по геронтологии и гериатрии при РАМН и Минздраве России.

В тот период продолжалась «перестройка» всей системы оказания медицинской помощи населению, превратившая наше здравоохранение, основы которого были заложены Н. А. Семашко, в нечто монструозное, химеру страховой медицины, заимствованной в США, с надерганными извлечениями из структур, подходов, подсмотренных в различных странах, иногда разительно отличавшихся своим укладом от устоев отечественного здравоохранения. НМП в соответствии с федеральным законодательством осуществляет профессионально-общественную аккредитацию образовательных программ и общественную аккредитацию образовательных организаций, реализация которой возложена на профессионально-общественные организации медицинских работников по профилю медицинской специальности, входящей в ее состав.

Отечественная геронтология столкнулась впервые с этой задачей. Перед ГО РАН была поставлена цель сформировать корпус экспертов, соответствующих нормативным требованиям, для формирования качественной системы повышения квалификации и обеспечения единых методических принципов аккредитационной экспертизы образовательных программ в рамках непрерывного образования гериатров.

Более того, в рамках реализации распоряжения Правительства РФ от 31 марта 2014 года № 487р по поручению НМП Геронтологическому обществу нужно было разработать профессиональный стандарт врача-гериатра – документ неподъемный и безразмерный по своему объему и структуре. Команда, сформированная С. Б. Маличенко, включавшая сотрудников ее кафедры в РУДН, а также сотрудников Санкт-Петербургского городского медико-социального гериатрического центра, имевшего наибольший опыт в стране, без колебаний взялась за выполнение этой задачи. Нужно сказать, что для меня были непостижимыми четкость и организованность, с которой создавался этот грандиозный труд. Большой неожиданностью для нас, участвующих в проекте профессионального стандарта, оказалась новость, что параллельно в инициативном порядке разработкой этого же стандарта занимается другая команда, возглавляемая профессором О. Н. Ткачевой, вновь назначенной главным внештатным специалистом по гериатрии Минздрава России и сменившей В. Н. Шабалина на посту директора Российского геронтологического научно-клинического центра при РНИМУ им. Н. И. Пирогова и президента РАГГ.

Требования к разработке и утверждению проекта профессионального стандарта предусматривали проведение общественно-профессионального обсуждения документа экспертным сообществом с целью внесения изменений и дополнений в соответствии с замечаниями и предложениями, полученными в ходе обсуждения от специалистов по гериатрии и смежным дисциплинам. На этом поле столкнулись два подхода к оценке роли и задач, стоящих перед гериатрической службой, о которых я уже упоминал выше. Не буду описывать всех драматических коллизий вокруг этой ситуации, но благодаря огромному профессиональному опыту и безоговорочному авторитету и мудрости Леонида Михайловича Рошаля, а также стойкости и упорству в отстаивании своей позиции команды С. Б. Маличенко, удалось довести этот проект до благополучного завершения. Скажу только, проект профессионального стандарта «врач-гериатр», разработанный ГО РАН, принят для утверждения Министерством труда и социальной защиты РФ.

Оптимист долголетия

Я познание сделал своим ремеслом,

Я знаком с высшей правдой и с низменным злом.

Все тугие узлы я распутал на свете,

Кроме смерти, завязанной мёртвым узлом.

Омар Хайям

Осенью 2014 года кто-то из американских коллег прислал мне ссылку на статью под неожиданным названием «В. Н. Анисимов – русский оптимист долголетия»[270]. (Статью написал и разместил в своем блоге Aging matter известный американский геронтолог и журналист Джош Миттельдорф.) В статье автор сообщает, что в марте он готовил колонку, посвященную работам американского биолога С. Спиндлера (Stephen Spindler), изучающего факторы долголетия и средства, удлиняющие жизнь мышей. «Когда колонка была уже готова, – пишет Миттельдорф, – я подумал, что Стив слишком пессимистичен в своих выводах, поэтому следует также написать о его оппоненте – Владимире Анисимове – ветеране геронтологии, работающем в Институте онкологии имени Петрова в Санкт-Петербурге. Как и Стив, Владимир значительную часть своей жизни активно занимался поиском лекарств, увеличивающих продолжительность жизни. В. Н. Анисимов, безусловно, пример оптимиста». Здесь я перевел дух, потому что далее шел текст, очень похожий по стилю на представление к званию заслуженного деятеля науки Российской Федерации или «Отличника здравоохранения». Интересно, откуда Миттельдорфу известен этот чеканный стиль панегирика, ведь хотя по государственному устройству США представляют собой федерацию 50 штатов (государств), там нет звания «Заслуженный деятель науки США» или хотя бы «Отличник здравоохранения Северной Каролины». Но, признаюсь, читать его было приятно даже на английском языке. Из написанного Джошем я узнал, что являюсь «инноватором с глубокими знаниями в области биохимии, с публикациями как теоретического характера, так и имеющими практический аспект», что в моей лаборатории и под моим (надеюсь, мудрым) руководством были экспериментально проверены на соответствие истине различные гипотезы, касающиеся механизмов старения, включая генетические факторы долголетия у грызунов и мух (здесь, отметил для себя, Джош явно преувеличил).

Каюсь, подумал, – не так нас учили.

Генетику шлюхой тогда окрестили.

Чтоб мухолюбы народ не травили,

Многих для пользы же их посадили.

Так и остался пробел в моих знаниях,

Трудно даются мне генов названия.

Сплайсинг, аллель, и, ну, эта, транскрипция,

Никак на извилины мне не садится.

Далее Д. Миттельдорф пишет, что многие его [то есть мои] работы опубликованы в престижных международных журналах [что чистая правда], результаты моих исследований хорошо известны широкой научной общественности и представлены в его блоге Aging Advic [за это большое спасибо], что я первый доказал способность метформина снижать смертность и риск рака у мышей, не страдающих диабетом, и он полностью согласен с моим предположением, что такой же эффект препарата будет наблюдаться у людей без диабета. Д. Миттельдорф также отметил как достижение мои находки, относящиеся к способности гормона эпифиза мелатонина, регулирующего наши циркадные ритмы, тормозить рост перевиваемых, индуцируемых различными канцерогенами и спонтанных опухолей у мышей и крыс и увеличивает продолжительность жизни лабораторных грызунов [что было, то было]. Прочитав, чтобы растянуть удовольствие, статью Миттельдорфа еще раз, я задумался над её заглавием – прав ли он, назвав меня оптимистом. Вспомнились определения пессимиста и оптимиста из известного анекдота: «Пессимист – это хорошо информированный оптимист, а оптимист – это хорошо инструктированный пессимист».

20 лет назад сложились эти не слишком оптимистичные строчки:

Сквозь лет воронку просыпаясь,

Песчинки дней влекут на дно.

Я, право, очень сомневаюсь,

Что это изменить дано.

Не очень оптимистичны и написанные весной 2019 года последние главы этой книги… Здесь я хочу подчеркнуть, что следует чётко различать вывод, который делает исследователь на основании анализа последних достижений науки, и оценку состояния и способности современной науки ответить на поставленные перед ней вопросы.

За последние 100 лет геронтология накопила множество сведений о возрастных изменениях в самых разнообразных организмах (от дрожжей до человека), о механизмах старения на всех уровнях (организменном, системном, тканевом, клеточном и молекулярном). Происходящая на наших глазах технологическая революция в молекулярной биологии, расшифровка генома организмов, существенно различающихся по продолжительности жизни, открывают новые возможности как для изучения генетических основ долголетия, так и для разработки средств, предупреждающих преждевременное старение и улучшающих качество жизни пожилых людей. Казалось бы, столь значительный прогресс науки должен существенно приблизить нас к решению этой задачи. Однако мы все еще весьма далеки от заветной цели. В научных журналах идут дискуссии о различиях в старении per se и в изменениях организма, приводящих к возрастным патологиям, о правомерности использования полученных на лабораторных животных данных для понимания природы старения у человека. СМИ беспардонно навязывают всяческие эликсиры, чудодейственные программы и методы, гарантирующие достижение рекордного долголетия, массовыми тиражами выходят книги, содержащие рецепты омоложения и раскрывающие секреты вечной молодости.

В начале прошлого века наш соотечественник приват-доцент Императорского Петроградского университета зоолог Пётр Юльевич Шмидт в изданной в 1915 г. в серии «Знание для всех» брошюре «Борьба со старостью»[271] заметил, что весь ход культурного развития человечества представляет собою борьбу за жизнь, борьбу против смерти, а «разум – самое мощное орудие человека, с помощью которого человек одержал блестящую победу над окружающим миром». Он верил, что постепенно человек научится бороться с болезнями, подтачивающими жизнь и ведущими к смерти: «Быть может, далеко еще впереди, но все же виднеется конечное торжество – полное одоление болезней и создание здоровой жизни! Победа над смертью не может даться легко и быстро… Потребуются, быть может, еще века работы научной мысли, чтобы нанести удар страшному врагу». Насколько соответствуют этим прогнозам современные оценки ситуации? Располагает ли современная наука средствами профилактики преждевременного старения и увеличения продолжительности жизни?

Неисправимый оптимист и романтик из Кембриджа Обри Ди Грей настаивает на том, что уже родился человек, который проживет 150 лет[272]. Проведенные в США расчеты относительного риска смерти от разных причин у 77 782 медсестер в возрасте 30–55 лет за 24-летний период наблюдения позволили сделать вывод, что 55 % всех причин смерти, 44 % смертей от рака и 72 % – от сердечно-сосудистых заболеваний могут быть устранены при отказе от курения, при поддержании нормального веса тела, умеренной физической активности, соблюдении здоровой диеты, ограниченном потреблении алкоголя. Однако ожидаемое увеличение продолжительности жизни человека при устранении главных причин смерти оказывается довольно скромным (11 лет для сердечно-сосудистых заболеваний, 1,3 года для инсульта, 2,3 года для рака, 0,2–0,5 для сахарного диабета, инфекционных заболеваний и пневмонии[273].

В современной геронтологии уживаются и глубокая убежденность в существовании бессмертных организмов, и полное отрицание такой возможности. Популярно понятие «несущественного», или «пренебрежимого», старения, когда не меняется темп размножения после достижения половой зрелости, с возрастом нет заметных ухудшений физиологических функций или снижения устойчивости к заболеваниям, а также заметных изменений смертности[274]. К таким видам относят гренландского кита, гигантскую черепаху, камбалу, осетра, омара, моллюска жемчужницу, а также некоторые виды крупных островных птиц, растений и др.[275],[276] Большое внимание последнее время привлекают работы, посвященные исследованиям старения голого землекопа (Heterocephalus glaber). Этот социально высокоорганизованный и долгоживущий грызун размером с мышь обитает в засушливых регионах Северо-Восточной Африки, в лабиринтах подземных ходов, где живет до 28 лет. Утверждается, что у него не бывает рака, сердечно-сосудистых заболеваний, сахарного диабета, чрезвычайно высоки иммунитет к инфекциям и устойчивость к окислительному стрессу в течение всей жизни, а у самок с возрастом не выключается эстральный цикл[277]. Однако мнение о том, что вероятность смерти не меняется с возрастом, основывается на исследовании отдельных долгожителей, здоровье которых не отличается от здоровья молодых особей, прямых же данных о возрастных изменениях в смертности крайне мало или же их в принципе нельзя получить. Уже появились сообщения о регистрации случаев развития злокачественных новообразований у голых землекопов. Зоолог и геронтолог И. Ю. Попов считает, что у большинства обитающих в дикой природе животных проследить старение трудно и большая часть таксономических групп не изучена в этом отношении[278]. Вместе с тем есть все основания полагать, что по мере усиления отличий от простейшего предка растут и проявления старения. Вероятно, эта закономерность связана с тем, что в ходе эволюции у животных накапливались различные изменения, которые, накладываясь друг на друга, приводили к усложнению строения. Чинить сложную конструкцию труднее, чем простую, а поскольку по мере жизни в организме неизбежно происходят повреждения, устранять их становится труднее. Из этого следует, что «опыт» медленно стареющих примитивных животных нельзя напрямую использовать для борьбы со старением менее примитивных организмов. Однако знание различий в проявлениях старения животных помогает понять суть процесса, хотя вряд ли оно приведет к открытию «эликсира долголетия».

Август Вейсманн первым обратил внимание на принципиальное различие в вопросе о смерти между низшими, одноклеточными, животными и высшими представителями животного царства: тогда как первые, по существу, бессмертны и гибнут лишь под влиянием неблагоприятных условий, вторые – с возрастом стареют и без всякого вредного влияния внешних условий погибают естественной смертью. По Вейсманну, смерть «сомы» после исполнения самками своей главной цели, т. е. после оставления потомства, должна рассматриваться как выгодное приспособление, способствующее выживанию вида. Один из главных признаков наступающей старости – замедление и полная остановка роста. Пока организм молод, он растет, по достижении зрелого возраста и порога старости рост прекращается. Замедление роста, а вместе с тем и старение всецело зависят от дифференцировки клеток. Так, «клетки специализированные делятся медленнее, чем первоначальные (стволовые. – В.А.), а совершенно специализированные, например нервные клетки, и вовсе утрачивают способность делиться». Чем совершеннее организация многоклеточного организма, тем более он подвержен старению.

В наши дни эти воззрения находят свое отражение в теориях, рассматривающих старение как результат эволюционых компромиссов. Дж. Уильямс первым предложил теорию антагонистической плейотропии: гены, способствующие плодовитости и жизнеспособности организма в молодости, в старости могут участвовать в деградации, приводящей его к гибели[279]. Согласно теории «одноразовой сомы», выдвинутой Т. Кирквудом[280], такие жизненно важные функции организма, как размножение, иммунная защита, двигательная активность, работа мозга и нервной системы в целом, конкурируют за энергию. Поскольку каждая функция требует расхода энергии, ее на все не хватает, неизбежно будут накапливаться повреждения и нарушения функций, т. е. начнется старение организма.

Вполне современно воспринимаются слова немецкого зоолога Гертвига: «Под влиянием неизвестных еще причин иногда порабощенные организмом клетки сбрасывают свои узы, упрощают свою организацию и начинают усиленно делиться. Это бывает при образовании раковых опухолей. Специализированные клетки как бы переходят в первобытное состояние и обнаруживают огромную способность к размножению. Замечательно, что при этом наблюдается известная степень бессмертия этих клеток»[281]. Следует подчеркнуть, что основные проявления канцерогенеза у человека и лабораторных грызунов имеют как много общего, так и некоторые различия[282]. У человека и животных частота злокачественных новообразований увеличивается с возрастом, но характер возрастного распределения опухолей в разных органах и тканях зависит от типа новообразования. С возрастом чувствительность различных тканей к инициации опухолевого процесса может как уменьшаться, так и увеличиваться, однако старение обычно способствует прогрессии канцерогенеза. Установлено, что ряд общих генетических процессов (например, активация теломеразы) играют ключевую роль и в канцерогенезе, и в процессе иммортализации[283],[284],[285]. Три основные гипотезы претендуют на объяснение связи рака и возраста:

– канцерогенез – это протяженный во времени процесс, поэтому его результат наиболее вероятно будет выявлен у пожилого индивидуума;

– при старении в тканях появляются молекулярные нарушения, аналогичные начальным стадиям канцерогенеза, что увеличивает чувствительность этих тканей к действию канцерогенов;

– возрастные изменения внутренней среды организма, включая пролиферативную активность и иммуностарение, способствуют возникновению и росту злокачественной опухоли.

В пожилом возрасте как у животных, так и у человека чувствительность к действию опухолевых промоторов повышена. Профилактика рака должна включать не только исключение канцерогенных факторов среды, но и нормализацию возрастных нарушений внутренней среды организма. Воздействия, увеличивающие продолжительность жизни (генетические модификации, геропротекторы), могут либо замедлить старение, увеличив при этом латентный период развития опухолей, либо уменьшить смертность среди долгоживущих индивидуумов, снизив риск развития рака. Наконец, некоторые геропротекторы могут повысить выживаемость индивидуумов с относительно короткой продолжительностью жизни, что может увеличить частоту развития новообразований в популяции в целом[286],[287].

«Новейшие исследования указывают путь, следуя по которому, быть может, удастся достигнуть если не бессмертия, то значительного продления жизни», – так писал Шмидт сто лет тому назад. «Оказалось, что целый ряд различных неблагоприятных факторов может вызывать омолодение клеток: холод и голод, неблагоприятная среда, поранение, обнажение тканей». Непредвзятый читатель, хотя бы немного знакомый с современной литературой по геронтологии, сможет провести параллель между этими наблюдениями и работами по гормезису при воздействии стрессоров и ограничению калорийности питания[288],[289].

В начале 60-х годов прошлого века Леонард Хейфлик обнаружил, что даже в идеальных условиях культивирования in vitro фибробласты, извлеченные из легочной ткани эмбриона человека, способны делиться только ограниченное число раз (50±10). Феномен назвали лимитом Хейфлика. С увеличением возраста донора число удвоений, которые были способны совершить клетки организма, существенно уменьшается. Это наблюдение привело к представлению о существовании гипотетического счетчика делений, ограничивающего общее их число[290]. Клеточное (репликативное) старение наблюдается не только у человеческих фибробластов, но и в культурах клеток цыплят, черепах и многих клеток млекопитающих. Стареющие клетки хуже отвечают на ростовые факторы микроокружения из-за возникающих у них дефектов передачи регулирующих сигналов, однако сама система репликации вполне сохранна. Более того, получены данные, свидетельствующие, что в старом организме микроокружение угнетает регенеративный и пролиферативный потенциал эмбриональных клеток человека[291].

Основоположник современной геронтологии И. И. Мечников считал, что старость и смерть человека – преждевременны. Он предполагал, что ослабление гнилостных процессов в кишечнике и уменьшение количества ядов, выделяемых толстыми кишками, должно отражаться благоприятно на здоровье и на продлении жизни и рекомендовал удалять толстую кишку для достижения этой цели. Однако сегодня хирурги-онкологи, которым приходится выполнять такие операции при заболеваниях толстой кишки, могут многое рассказать о незавидном качестве жизни своих удачно прооперированных пациентов. Был намечен и другой путь – это борьба против вредных гнилостных микробов с помощью микробов же. Широко известны болгарская палочка, мечниковские простокваша и кефир. Известно, что в Болгарии много долгожителей в тех местностях, где молочнокислые продукты (йогурт) составляют главную пищу. Но как быть со столетними жителями Окинавы, которые предпочитают рис, рыбу, побеги бамбука, овощи, фрукты и соевые бобы, в отличие от молочнокислых продуктов, подверженные гниению в толстой кишке? Тем не менее второй путь борьбы со старостью, рациональное питание, без сомнения, может содействовать окончательной победе над этим нашим исконным врагом. С этим, безусловно, согласятся как почитатели кефира, так и любители риса. Подсчитано, что средний житель Японии с пищей потребляет 2761 ккал в день, что на 17 % меньше, чем жители экономически развитых стран Европы (3314 ккал/день), и на 27 % меньше, чем жители США (3774 кал/день). В префектуре Окинава, отличающейся самой большой ожидаемой продолжительностью жизни в Японии и самой высокой частотой столетних в мире, ежедневное потребление калорий существенно ниже, чем в целом по стране, на Окинаве меньше смертность от инсульта, рака и сердечно-сосудистых заболеваний[292],[293].

Но так уж устроен человек, что он не любит отказываться от своих привычек. Рискну предположить, что среди наших читателей лишь единицы устоят перед соблазном поужинать в хорошем ресторане и предпочтут ограничиться кефиром с крекером из отрубей. Поэтому одна из горячих точек геронтологии – поиск миметиков низкокалорийной диеты. Антидиабетические бигуаниды фенформин, метформин и буформин, повышающие чувствительность тканей к инсулину наряду с гипогликемическим действием, способны снижать использование организмом жирных кислот в качестве энергетического субстрата, угнетать неоглюкогенез, устранять метаболическую иммунодепрессию, снижая уровень холестерина, триглицеридов в крови. В серии приоритетных исследований установлено, что применение этих препаратов увеличивает продолжительность жизни и угнетает развитие новообразований у крыс и мышей[294],[295]. Многочисленные клинические наблюдения показали, что метформин более чем на треть снижает смертность – общую, от инфарктов миокарда и от осложнений сахарного диабета, улучшает выживаемость онкологических больных и снижает риск возникновения рака молочной железы, толстой кишки и ряда других локализаций у больных сахарным диабетом 2-го типа. В настоящее время метформин можно рассматривать как наиболее перспективный геропротектор.

«Главнейшею целью мы должны себе поставить создание рациональной гигиены, которая дала бы возможность человеку прожить полный и счастливый цикл жизни, заканчивающийся естественной смертью». Нельзя не согласиться с Петром Шмидтом, написавшим эти строки более 100 лет назад – вслед за И. И. Мечниковым, который сформулировал концепцию ортобиоза – правильного, здорового образа жизни. Сегодня к реальным мерам для продления жизни человека относят адекватную физическую активность, диету, богатую антиоксидантами и сбалансированную по незаменимым пищевым компонентам и калориям, соблюдение и поддержание нормального светового режима, улучшение экологии жилища и наших городов, а также осознание того, что жизнь продлевается каждый раз, когда предотвращается возможность смерти, – что подразумевает профилактическая медицина.

О том, что это не пустые слова, убедительно свидетельствуют результаты исследования, выполненного в Институте демографических исследований Общества им. Макса Планка (Росток, Германия). Было показано, что если до объединения Германии смертность в бывшей ГДР была существенно выше, чем в ФРГ, то спустя 10 лет после разрушения Берлинской стены показатели ожидаемой продолжительности жизни в обеих частях воссоединённой страны сравнялись. Более того, восточные земли по темпу прироста числа столетних жителей обгоняют западные регионы[296]. Этот уникальный эксперимент на людях говорит, что при заинтересованности государства в здоровье и долголетии своих граждан и соответствующей организации системы здравоохранения и социального обеспечения всего за 10–15 лет можно увеличить продолжительность жизни и снизить смертность уже нынешнего поколения. В этой связи напутствием, обращенным ко всем нам, звучат сегодня слова М. В. Ломоносова, который в далеком 1761 году писал графу И. И. Шувалову: «Полагаю самым главным делом: сохранение и размножение российского народа, в чем состоит величество, могущество и богатство всего государства, а не в обширности, тщетной без обитателей».

Что может человек предпринять против смерти и ее предтечи, старости? Единственным его оружием может быть только разум в его высшем проявлении – в науке, так П. Ю. Шмидт заключает свою книжку. Исследования последних лет полностью подтвердили и этот тезис нашего соотечественника. Доказано, что умные живут дольше и меньше болеют. Чем выше уровень интеллекта (IQ) у ребенка, тем больше шансов у него прожить дольше. Смертность людей с высоким уровнем образования в четыре раза ниже, чем у малообразованных. Оказывается, мозг без нагрузки стареет гораздо быстрее. Итак, наши рекомендации: хотите жить долго – с юных лет тренируйте не только тело, но и мозг!

Подведем итоги. За последнее столетие наука сделала огромный рывок, главным образом технологический. Несомненны достижения молекулярной биологии, генетики, нейронаук, онкологии. Но уровень понимания целей, стоящих перед геронтологией, остался прежним. XXI век выдвигает перед обществом и наукой новые, невиданные ранее и грандиозные по масштабам задачи. Мы можем быть уверены в том, что будущее приготовило нам и науке геронтологии еще не один сюрприз. Когда-то Сократ, прогуливаясь по берегу моря со своими учениками, нарисовал палкой на песке круг. «Преставьте себе, что этот круг есть сумма наших знаний сегодня, – сказал он ученикам, – а описывающая его окружность отделяет наше знание от незнания». Затем он нарисовал большую, чем прежняя окружность: «Смотрите, завтра наше знание увеличится, но и граница с непознанным будет значительно больше, чем сегодня». Я верю в могущество науки и её возрождение в моем Отечестве. Есть основания полагать, что предстоящие открытия в науках о жизни в ближайшие годы существенно продвинут нас к заветной цели – увеличению продолжительности жизни человека. Это внушает мне надежду и оптимизм. Я сделал свой выбор…

Молитва

Не дай мне, Господи, уныния и праздности в потоке дней,

Но счастье с пользою трудиться даруй мне в милости Твоей.

Даруй любви мне и терпенья, несуетность и простоту,

И мыслей ясное горенье, и совесть чистой поутру.

Даруй способность различенья жемчужных зёрен от плевел,

Соблазну власти не поддаться, когда б в гордыне захотел.

Не дай к злату тельцу соблазна и в нищете закончить дни,

Даруй мне щедрость мецената и скупости меня гони.

Даруй свои зрить прегрешенья, даждь мне других не осуждать,

Чтить пораженья, как победы, и ложь от правды отличать.

Даруй не впасть в соблазн тщеславья и к яду лести быть глухим,

Быть милосердным без изъятья и к сирым, и к врагам своим.

Даруй встречать достойно беды, пред властью не клонить главы

И не завидовать соседу, чужой не пожелать жены.

Даруй мне чтить отцов глубоко. В великой милости Твоей

Дай жизнь прожить свою до срока, и коль уйти, то впредь детей.

Благословен же будь вовеки, вселивший веру в человеки!

Санкт-Петербург, 20 июля 2019 г.

Сведения об авторе

Анисимов Владимир Николаевич – член-корреспондент РАН, доктор медицинских наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ, заведующий научным отделом канцерогенеза и онкогеронтологии Национального медицинского исследовательского центра онкологии им. Н. Н. Петрова Министерства здравоохранения России, Санкт-Петербург, президент Геронтологического общества при Российской академии наук, главный редактор журнала «Успехи геронтологии», член Совета Международной ассоциации геронтологии и гериатрии, эксперт Программы ООН по старению. Автор более 700 научных трудов, в том числе 10 патентов. Удостоен премии РАМН, ряда международных премий.

Монографии, книги, руководства В. Н. Анисимова

1. Alexandrov V. A., Anderson E. L., Anisimov V. N., Berry C. L., Napalkov N. P. et al. Principles for Evaluating Health Risks to Progeny Associated with Exposure to Chemicals During Pregnancy (Environmental Health Criteria 30). Geneva: W.H.O., 1984. 177 p.

2. Age-Related Factors in Carcinogenesis // IARC Scientific Publications / eds. A. Likhachev, V. Anisimov, R. Montesano. № 58. Lyon: IARC, 1985. 288 p.

3. Amin-Zaki L., Anisimov V. N., Bababunmi E. A., Baltrop D., Becking G. et al. Principles for Evaluating Health Risk from Chemicals during Infancy and Early Childhood: The Need for a Special Approaches (Environmental Health Criteria 59). Geneva: W.H.O., 1986. 73 p.

4. Anisimov V. N. Carcinogenesis and Aging. Vols. 1 & 2. Boca Raton, FL: CRC Press, Inc., 1987. Vol. 1. 168 p.; Vol. 2. 146 p.

5. Напалков Н. П., Анисимов В. Н., Князев П. Г., Лихачев А. Я. Современные представления о механизмах канцерогенеза. Серия: обзоры по важнейшим проблемам медицины. Вып. 57. М.: ВНИИМИ, 1987. 84 с.

6. Александров В. А., Anderson E. L., Анисимов В. Н., Berry C. L., Напалков Н. П. и др. Принципы оценки риска для потомства в связи с воздействием химических веществ в период беременности. Гигиенические критерии состояния окружающей среды 30. Женева: ВОЗ, 1988. 156 c.

7. Слепушкин В. Д., Анисимов В. Н., Хавинсон В. Х., Морозов В. Г., Васильев Н. В., Косых В. А. Эпифиз, иммунитет и рак (теоретические и клинические аспекты). Томск: Изд-во Томского ун-та, 1990. 148 с.

8. Anisimov V. N., Birnbaum L., Butenko G., Cooper R., Fabris N. et al. Principles for Evaluating Chemical Effects on the Aged Population (Environmental Health Criteria 144). Geneva: WHO, 1993. 159 p.

9. Анисимов В. Н., Birnbaum L., Бутенко Г., Cooper R. L. и др. Гигиенические критерии состояния окружающей среды 144. Принципы оценки эффектов химического воздействия на популяцию пожилых людей. Женева: ВОЗ, 1994. 160 с.

10. Анисимов В. Н., Соловьев М. В. Эволюция концепций в геронтологии. СПб.: Эскулап, 1999. 130 c.

11. Анисимов В. Н., Забежинский М. А., Попович И. Г., Никитина В. Н. Канцерогенная опасность при работе с персональными компьютерами и пути ее предупреждения (пособие для врачей). СПб.: НИИ онкологии им. проф. Н. Н. Петрова, 2001. 68 с.

12. Хавинсон В. Х., Рыбников В. Ю., Арьев А. Л., Кветной И. М., Анисимов В. Н., Козина Л. С., Рыжак Г. А., Михайлова О. Н. Подготовка научных кадров по специальности 14.00.53 – геронтология и гериатрия (нормативные акты и рекомендации): методическое пособие. СПб.: ООО «Фирма КОСТА», 2002. 288 с.

13. Анисимов В. Н., Кветной И. М., Комаров Ф. И., Малиновская Н. К., Рапопорт С. И. Мелатонин в физиологии и патологии желудочно-кишечного тракта. М.: Советский спорт, 2000. 184 с.

14. Анисимов В. Н. Молекулярные и физиологические механизмы старения. СПб.: Наука, 2003. 468 с.

15. Хавинсон В. Х., Анисимов В. Н. Пептидные биорегуляторы и старение. СПб.: Наука, 2003. 232 с.

16. Мелатонин в норме и патологии / под ред. Ф. И. Комарова, С. И. Рапопорта, Н. К. Малиновской, В. Н. Анисимова. М.: Медпрактика-М, 2004. 308 с.

17. Рак у пожилых / под ред. В. Н. Анисимова, В. М. Моисеенко, К. П. Хансона. СПб.: Изд-во Н-Л, 2004. 336 c.

18. Михайлова О. Н., Анисимов В. Н., Сидоренко А. В. Развитие геронтологии в России: роль международного сотрудничества. СПб.: ООО «Фирма КОСТА», 2005. 240 с.

19. Хавинсон В. Х., Анисимов C. В., Малинин В. В., Анисимов В. Н. Пептидная регуляция генома и старение. М.: Изд-во РАМН, 2005. 208 с.

20. Анисимов В. Н. Мелатонин: роль в организме, применение в клинике. СПб.: Система, 2007. 40 с.

21. Анисимов В. Н., Виноградова И. А. Старение женской репродуктивной системы и мелатонин. СПб.: Система, 2008. 44 с.

22. Геронтология in silico: становление новой дисциплины. Математические модели, анализ данных и вычислительные эксперименты / под ред. Г. И. Марчука, В. Н. Анисимова, А. А. Романюхи, А. И. Яшина. М.: БИНОМ. Лаборатория знаний, 2007. 535 с.

23. Анисимов В. Н. Молекулярные и физиологические механизмы старения: в 2 т. 2-е изд., перераб. и доп. СПб.: Наука, 2008. Т. 1. 481 с.; Т. 2. 434 с.

24. Виноградова И., Анисимов В. Световой режим, препараты эпифиза, старение и продолжительность жизни. Экспериментальное исследование. Saarbrucken: LAP LAMBERT Academic Publishing. 2012. 444 p.

25. Виноградова И. А., Анисимов В. Н. Световой режим Севера и возрастная патология. Петрозаводск: ПетроПресс, 2012. 128 с.

26. Анисимов В. Н. Мелатонин как геропротектор и антиканцероген. Перспективы применения в клинике. СПб.: ЭлПринт, 2014. 56 с.

27. Профилактика старения для всех: методическое пособие / под ред. В. Н. Анисимова. М.: Учитель, 2015. 120 с.

28. Encyclopedia: Gerontology in Europe. Part.1 / eds. V. Kh. Khavinson, V. N. Ansisimov // Успехи геронтологии. 2015. Т. 28. № 1 (приложение). 106 с.

29. Онкогеронтология: руководство для врачей / под ред. В. Н. Анисимова, А. М. Беляева. СПб.: Изд-во АННМО «Вопросы онкологии», 2017. 512 с.

Художественные книги, сборники

1. Анисимов В. Н. Не гаси свечу. СПб.: Лицей, 2001. 185 с.

2. Анисимов В. Н. Весенним месяцем нисаном… 2-е изд. СПб.: Система, 2008. 164 с.

3. Анисимов В. Н. Годы привередливые. СПб.: Эскулап, 2014. 400 с.

4. Анисимов В. Н., Горанская С. В. Не дождётесь! М.: РГ-Пресс, 2016. 336 с.

5. Анисимов В. Н. Приношение в альбом. СПб.: Софит, 2018. 96 с.

6. Анисимов В. Н. Не спится белыми ночами. СПб.: Софит, 2018. 52 с.

7. Анисимов В. Н., Горанская С. В. Не дождётесь! М.: РГ-Пресс, 2019. 384 с.

Примечания

1

Леонов Ю. Г. Камень – ножницы – бумага: сборник эссе. М.: Наука, 2012.

2

Анисимов В. Н., Горанская С. В. Не дождётесь! М.: РГ-Пресс, 2016. 336 с.

3

Анисимов В. Н., Горанская С. В. Не дождётесь! 2-е изд., перераб. и доп. М.: РГ-Пресс, 2019. 384 с.

4

Анисимов В. Н. Годы привередливые. СПб.: Эскулап, 2014. 400 с.

5

Долгова В. И. Направленность личности как вектор психического здоровья российского ученого Владимира Николаевича Анисимова // Ученые записки ун-та им. П. Ф. Лесгафта. 2015. № 4 (122). С. 244–250.

6

Ильницкий А. Н. Рецензия на книгу члена-корреспондента РАН, доктора медицинских наук, профессора В. Н. Анисимова «Годы привередливые (СПб.: Эскулап, 2014. 400 с.) // Геронтология. 2014. № 4. URL: gerontology.esrae.ru/ru/8-98

7

Анисимов В. Н. Весенним месяцем нисаном… 2-е изд. СПб.: Система, 2008. 164 с.

8

Модели и методы экспериментальной онкологии: практ. пособие / под ред. А. Д. Тимофеевского. М., 1960.

9

Анисимов В. Н. О противоопухолевой активности N-N’-малонил-бис-этиленимина // Вопр. онкол. 1967. Т. 13. № 2. С. 91–92.

10

Напалков Н. П. Основные направления работы лаборатории экспериментальных опухолей // В кн.: Сорок лет деятельности Ленинградского института онкологии Министерства здравоохранения СССР (1926–1966). Л.: Медицина, 1966. С. 54–59.

11

Селье Г. Очерки об адаптационном синдроме. М., 1960.

12

Bielschowsky F., Hall W. H. The endocrine imbalance induced in female rats by autotransplantation of the ovary into the tail // Aust. J. Exp. Biol. Med. Sci. 1953. Vol. 31. P. 85–97.

13

Дильман В. М. Старение, климакс и рак. Л.: Медицина, 1968.

14

Анисимов В. Н. Бластомогенез у крыс с персистирующим эструсом // Вопр. онкол. 1971. Т. 17. № 8. С. 67–75.

15

Напалков Н. П. О бластомогенном действии тиреостатических веществ: дис… д-ра мед. наук. М.: Институт экспериментальной и клинической онкологии АМН СССР, 1969.

16

Анисимов В. Н., Александров В. А., Климашевский В. Ф. и др. Спонтанные опухоли у крыс разводки питомника «Рапполово» АМН СССР // Вопр. онкол. 1978. Т. 24. № 1. С. 64–70.

17

Анисимов В. Н. Бластомогенез у крыс с постоянным эструсом: автореф. дис… канд. мед. наук. Л.: НИИ онкологии им. проф. Н. Н. Петрова МЗ СССР, 1972.

18

Баранов В. Г., Дильман В. М. О так называемой климактерической гипертонии // Клин. мед. 1949. № 12. С. 38–45.

19

Дильман В. М., Павлова М. В. Выделение гонадотропинов, эстрогенов и 17-кетостероидов при некоторых предопухолевых заболеваниях. Влияние возраста, менопаузы, лучевой кастрации // Вопр. онкол. 1963. Т. 9. № 5. С. 75–82.

20

Берштейн Л. М. Выделение классических эстрогенов и суммарных фенолстероидов у больных раком тела матки: автореф. дис…. канд. мед. наук. Л.: НИИ онкологии им. проф. Н. Н. Петрова МЗ СССР, 1967.

21

Остроумова М. Н., Дильман В. М. Влияние экстракта эпифиза на порог чувствительности гипоталамуса к ингибирующему эффекту преднизолона // Вопр. онкол. 1972. № 11. С. 53–57.

22

Анисимов В. Н., Хавинсон В. Х., Морозов В. Г., Дильман В. М. Снижение порога чувствительности гипоталамо-гипофизарной системы к действию эстрогенов под влиянием экстракта эпифиза у старых самок крыс // Докл. АН СССР. 1973. Т. 213. № 2. С. 483–485.

23

Анисимов В. Н., Морозов В. Г., Хавинсон В. Х., Дильман В. М. Сопоставление противоопухолевой активности экстрактов эпифиза, гипоталамуса, мелатонина и сигетина у мышей с перевивным раком молочной железы // Вопр. онкол. 1973. Т. 19. № 10. С. 99–101.

24

Blask D. E. Melatonin in oncology // In: Yu H. S., Reiter R. J. (eds.) Melatonin Biosynthesis, Physiological Effects, and Clinical Applcations. Boca Raton: CRC Press, 1993. P. 447–475.

25

Анисимов В. Н., Хавинсон В. Х., Морозов В. Х. Свойство пептидов эпифиза проявлять биологическую активность в отношении эндокринной и иммунной систем организма человека и животных. 1997. Диплом на открытие № 47.

26

Анисимов В. Н., Остроумова М. Н., Дильман В. М. Возрастное повышение гипоталамо-гипофизарного порога к тормозящему действию эстрогенов и влияние на этот процесс эпифизарного экстракта // Бюл. экспер. биол. мед. 1974. Т. 77. № 4. С. 100–102.

27

Анисимов В. Н., Мокшин В. Е., Дильман В. М. Возрастное повышение порога чувствительности тонической области полового центра гипоталамуса к торможению эстрадиолом у самок крыс // Бюл. экспер. биол. мед. 1978. Т. 86. № 8. С. 228–230.

28

Dilman V. M., Anisimov V. N. Hypothalamic mechanisms of ageing and of specific age pathology – I. Sensitivity threshold of hypothalamo-pituitary complex to homeostatic stimuli in the reproductive system // Exp. Geront. 1979. Vol. 14. N 4. P. 161–174.

29

Анисимов В. Н., Дильман В. М. Повышение порога чувствительности гипоталамо-гипофизарной системы к гомеостатическому действию эстрогенов под влиянием канцерогенных веществ // Вопр. онкол. 1974. Т. 20. № 5. С. 61–66.

30

Анисимов В. Н. Фармакологическое изучение адренергических механизмов компенсаторной гипертрофии яичника // Бюл. экспер. биол. мед. 1975. Т. 80. № 12. С. 44–46.

31

Анисимов В. Н., Ермощенков В. С. Повышение порога чувствительности гипоталамо-гипофизарной системы к гомеостатическому действию эстрогенов у крыс с перевивными опухолями // Вопр. онкол. 1975. Т. 21. № 3. С. 56–59.

32

Anisimov V. N. Pharmacological study of cholinergic mechanisms of compensatory ovarian hypertrophy in rats // Endokrinologie. 1978. Vol. 71. N 2. P. 149–153.

33

Анисимов В. Н., Кондрашова М. Н. Влияние янтарной кислоты на частоту спонтанных опухолей и продолжительность жизни у мышей С3Н/Sn // Докл. АН СССР. 1979. Т. 248. № 5. С. 1242–1245.

34

Анисимов В. Н., Львович Е. Г. Нарушения углеводного и жирового обмена у крыс при старении, постоянном эструсе и введении ДМБА // Вопр. онкол. 1976. Т. 22. № 2. С. 55–58.

35

Анисимов В. Н., Пожарисский К. М., Дильман В. М. Влияние фенформина на бластомогенный эффект 1,2-диметилгидразина // Вопр. онкол. 1980. Т. 26. № 8. С. 54–58.

36

Анисимов В. Н., Александров В. А., Белоус Н. М., Васильева И. А. Торможение буформином трансплацентарного бластомогенного эффекта N-нитрозометилмочевины у крыс // Бюл. экспер. биол. мед. 1980. Т. 89. № 7. С. 88–90.

37

Анисимов В. Н., Белоус Н. М., Васильева И. А., Дильман В. М. Торможение фенформином развития опухолей молочной железы, индуцированных у крыс N-нитрозометилмочевиной // Экспер. онкол. 1980. Т. 2. № 3. С. 40–43.

38

Анисимов В. Н., Белоус Н. М., Васильева И. А., Мацон В. Б. Возрастные изменения некоторых показателей углеводного и жирового обмена у самок крыс // Пробл. эндокринол. 1980. Т. 26. № 5. С. 70–72.

39

Анисимов В. Н., Поздеев В. К., Дмитриевская А. Ю. и др. Влияние ДМБА и бенз(а)антрацена на уровень биогенных аминов в головном мозгу крыс // Вопр. онкол. 1977. Т. 23. № 7. С. 34–39.

40

Анисимов В. Н., Поздеев В. К., Дмитриевская А. Ю., Дильман В. М. Возрастные изменения уровня биогенных аминов в головном мозге крыс // Физиол. журн. СССР. 1977. Т. 63. № 3. С. 353–358.

41

Анисимов В. Н., Азарова М. А., Дмитриевская А. Ю., Лихачёв А. Я., Петров А. С., Шапошников Я. Д. Распределение 3Н-диалкилгидразинов в нейроэндокринной системе и их антигонадотропный эффект у крыс // Бюл. экс пер. биол. мед. 1976. Т. 82. № 12. С. 1473–1475.

42

Анисимов В. Н., Александров В. А. Распределение 3Н-7,12-диметилбенз(а)антрацена в нейроэндокринной системе крыс // Вопр. онкол. 1979. Т. 25. № 6. С. 84–88.

43

Дильман В. М., Софронов Б. Н., Анисимов В. Н., Назаров П. Г., Львович Е. Г., Полушина Л. И. Устранение фенформином иммунодепрессии, вызванной 1,2-диметилгидразином у крыс // Вопр. онкол. 1977. Т. 23. № 8. С. 50–54.

44

Дильман В. М., Фёдоров С. Н., Вишневский А. С., Порошина Т. Е. Угнетение реакции бласттрансформации лимфоцитов, вызванное у человека жировой нагрузкой // Вопр. онкол. 1979. № 6. С. 25–29.

45

Анисимов В. Н., Львович Е. Г., Дмитриевская А. Ю. и др. Возникновение синдрома канкрофилии у крыс под влиянием 1.2-диметилгидразина и его коррекция фенформином // В сб.: Матер. III Симпоз. «Канцерогенные N-нитрозосоединения – действие, синтез, определение». Таллин, 1978. С. 116–118.

46

Riegle G. D., Miller A. E. Aging effects on hypothalamic-hypophyseal-gonadal control system in the rat // In: The Aging Reproductive System / ed. E. L. Schneider. N. Y.: Raven Press, 1978. P. 159–192.

47

Дильман В. М., Анисимов В. Н. Увеличение продолжительности жизни и снижение частоты опухолей у мышей С3Н/Sn под влиянием фенформина и дифенина // Докл. АН СССР. 1979. Т. 245. С. 753–757.

48

Dilman V. M., Anisimov V. N. Effect of treatment with phenformin, diphenylhydantoin or L-DOPA on life span and tumor incidence in C3H/Sn mice // Gerontology. 1980. Vol. 26. № 5. P. 241–246.

49

Dilman V. M., Anisimov V. N., Ostroumova M. N. et al. Increase in lifespan of rats following polypeptide pineal extract treatment // Exp. Pathol. 1979. Vol. 17. № 9. P. 539–545.

50

Dilman V. M., Anisimov V. N., Ostroumova M. N. et al. Study on the anti-tumor effect of polypeptide pineal extract // Oncology. 1980. Vol. 36. № 6. P. 274–280.

51

Турусов В. С., Ланко Н. С., Парфенов Ю. Д. Влияние возраста на индукцию 1,2-диметилгидразином опухолей кишечника у мышей // Бюл. экспер. биол. мед. 1981. № 12. С. 735–737.

52

Анисимов В. Н., Турусов В. С. Возраст как модифицирующий фактор химического канцерогенеза // Экспер. онкол. 1980. Т. 2. № 4. С. 3–12.

53

Anisimov V. N., Turusov V. S. Modifying effect of aging on chemical carcinogenesis // Mech. Ageing Dev. 1981. Vol. 15. № 4. Р. 399–414.

54

Alexandrov V. A., Anderson E. L., Anisimov V. N. et al. Principles for Evaluating Health Risks to Progeny Associated with Exposure to Chemicals During Pregnancy (Environmental Health Criteria 30). Geneva: W. H.O., 1984.

55

Anisimov V. N. Carcinogenesis and aging // Adv. Cancer Res. 1983. Vol. 40. P. 324–365.

56

Pozharisski K. M., Likhachev A. J., Klimashevski V. F., Shaposhnikov J. D. Experimental intestinal cancer research with special reference to human pathology // Adv. Cancer Res. 1979. Vol. 30. P. 165–237.

57

Berstein L. M. Newborn macrosomy and cancer // Adv. Cancer Res. 1988. Vol. 50. P. 231–278.

58

Age-Related Factors in Carcinogenesis // IARC Scientific Publications. № 58 / eds. A. Likhachev, V. Anisimov, R. Montesano. Lyon: IARC, 1985.

59

Anisimov V. N. Carcinogenesis and Aging, Vols. 1&2. Boca Raton, FL: CRC Press, Inc., 1987.

60

King C. M. Book review: Carcinogenesis and Aging, Vol. I and Vol. II. Vladimir N. Anisimov, Boca Raton, FL: CRC Press, Inc., 1987 // J. nat. Cancer Inst. 1989. Vol. 81. P. 375.

61

Турусов В. С. Рецензия на книгу: В. Н. Анисимов. Carcinogenesis and Aging, Vols. 1&2. Boca Raton, FL: CRC Press, Inc., 1987 // Вопр. онкол. 1989. Т. 35. № 6. С. 740–741.

62

Напалков Н. П., Забежинский М. А., Анисимов В. Н. Эволюция представлений о природе опухолевого процесса // Вопр. онкол. 1996. Т. 42. № 4. С. 73–79.

63

Amin-Zaki L., Anisimov V. N., Bababunmi E. A. et al. Principles for Evaluating Health Risk from Chemicals during Infancy and Early Childhood: The Need for a Special Approaches (Environmental Health Criteria 59). Geneva: W.H.O., 1986.

64

Anisimov V. N., Birnbaum L., Butenko G. et al. Principles for Evaluating Chemical Effects on the Aged Population (Environmental Health Criteria 144). Geneva: WHO, 1993.

65

Анисимов В. Н., Birnbaum L., Бутенко Г. и др. Гигиенические критерии состояния окружающей среды 144. Принципы оценки эффектов химического воздействия на популяцию пожилых людей. Женева: ВОЗ, 1994.

66

Anisimov V. N. Age-related mechanisms of susceptibility to carcinogenesis // Seminars Oncol. 1989. Vol. 16. № 1. P. 10–19.

67

Anisimov V. N. Age as a factor of risk in multistage carcinogenesis // In: Geriatric Oncology / L. Balducci, G. Lyman, W. Ershler, Eds. Philadelphia: Lippincott Co., 1992. P. 53–59.

68

Anisimov V. N. Age as a risk factor in multistep carcinogenesis // In: Comprehensive Geriatric Oncology / L. Balducci, G. L., Lyman, W. B. Ershler, eds. Amsterdam: Harwood Acad. Publ., 1998. P. 157–178.

69

Anisimov V. N. Age as a risk factor in multistage carcinogenesis // In: Comprehensive Geriatric Oncology, 2nd ed. / L. Balducci, G. H. Lyman, W. B. Ershler, M. Extermann, eds. London & New York: Taylor & Francis Group, 2004. P. 75–101.

70

Pierpaoli W., Maestroni G. J. M. Melatonin: a principal neuroimmunoregulatory and anti-stress hormone: its anti-aging effect // Immunol. Lett. 1987. Vol. 16. P. 355–362.

71

Dilman V. M., Anisimov V. N., Ostroumova M. N., Khavinson V. Kh., Morozov V. G. Increase in lifespan of rats following polypeptide pineal extract treatment // Exp. Path. 1979. Vol. 17. № 9. P. 539–545.

72

Pierpaoli W., Dall’Ara A., Pedrinis E., Regelson W. Pineal control of aging: the effect of melatonin and pineal grafting on the survival of older mice // Ann. N. Y. Acad. Sci. 1991. Vol. 621. P. 291–313.

73

Pierpaoli W., Regelson W. Pineal control of aging: effect of melatonin and pineal grafting on aging mice // Proc. nat. Acad. Sci. USA. 1994. Vol. 91. P. 787–791.

74

Ирд Е. А. Фолликулярные кисты яичника и дисгормональные опухоли. Л.: Медицина, 1966.

75

Смирнова И. О. Экспериментальные основы лечения мастопатии микродозами йодистого калия: автореф. дис… канд. мед. наук. М.: ИЭКО АМН СССР, 1966.

76

Хаецкий И. К. Влияние электролитических повреждений гипоталамуса и изменений его функциональной активности, вызванных длительным непрерывным освещением, на развитие индуцированных опухолей молочной железы у крыс: автореф. дис… канд. мед. наук. Киев: Институт проблем онкологии АН УССР, 1966.

77

Кураласов А. К. Экспериментальные основы использования искусственного фоторежима для лечения рака молочной железы в условиях Казахстана: автореф. дис… канд. мед. наук. М.: ВОНЦ АМН СССР, 1990.

78

Beniashili D. Sh., Bilanishvili V. G., Menabde M. Z. Low-frequency electromagnetic radiation enhances the induction of rat mammary tumors by nitrosomethylurea // Cancer Lett. 1991. Vol. 61. P. 75–79.

79

Beniashvili D. Sh. Experimental Tumors in Monkeys. Boca Raton, FL.: CRC Press, 1994.

80

Wilson B. W., Stevens R. G., Anderson L. E. Extremely Low-Frequency Electromagnetic Fields: The Question of Cancer. Columbus, Ohio: Battelle Press, 1990.

81

Beniashvili D. S., Benjamin S., Baturin D. A., Anisimov V. N. Effect of light/dark regimen on N-nitrosoethylurea-induced transplacental carcinogenesis in rats // Cancer Lett. 2001. Vol. 163. P. 51–57.

82

Бениашвили Д. Ш., Биланишвили В. Г., Менабде М. З., Gupta D., Анисимов В. Н. Модифицирующее влияние режима освещения и электромагнитных полей на развитие опухолей молочной железы, индуцируемых N-нитрозометилмочевиной у самок крыс // Вопр. онкол. 1993. Т. 39. № 1. С. 52–60.

83

Anisimov V. N., Zhukova O. V., Beniashvili D. et al. Light deprivation, electromagnetic fields and mammary carcinogenesis // Adv. Pineal Res. 7 / ed. G. Maestrony et al. London: J. Libbey & Co. Ltd., 1994. P. 229–234.

84

Beniashvili D. Sh., Bilanishvili V. G., Menabde M. Zh. et al. Modifying effect of various light regimens and low-frequency electromagnetic radiation on mammary carcinogenesis induced by N-nitrosomethilurea in female rats // In: Pathophysiolo-gy of Immune-Neuroendoctrine Communication Circuit / eds. D. Gupta et al. Heidelber: Mattes Verlag, 1994. P. 193–213.

85

Анисимов В. Н., Жукова О. В., Бениашвили Д. Ш. и др. Влияние светового режима и электромагнитных полей на канцерогенез молочной железы у самок крыс // Биофизика. 1996. Т. 41. № 4. С. 807–814.

86

Дубина М. В., Петрищев Н. Н., Панченко А. В. и др. Циркадианные особенности канцерогенеза толстой кишки, индуцированного 1,2-диметилгидразином у крыс // Вопр. онкол. 2002. Т. 48. № 3. С. 331–334.

87

Жукова О. В., Анисимов В. Н. Влияние световой депривации на канцерогенез, индуцированный N-нитрозометилмочевиной у самок крыс // Вопр. онкол. 1994. Т. 40. № 1–3. С. 71–75.

88

Anisimov V. N., Zhukova O. V., Labunets I. F., Bartsch H., Bartsch C. The inhibitory effect of light deprivation on N-nitrosomethylurea-induced carcinogenesis and on the growth of transplanted tumors in rodents: possible involvement of the pineal gland and the immune system // Exp. Oncol. 1995. Vol. 17. № 1. P. 47–54.

89

Musatov S. A., Anisimov V. N., Andre V. et al. Modulatory effect of melatonin on genotoxic response of reference mutagens in the Ames test and the comet assay // Mutat. Res. 1998. Vol. 417. № 1. P. 75–84.

90

Musatov S. A., Anisimov V. N., Andre V. et al. Effect of melatonin on N-nitroso-N-methyl-urea-induced carcinogenesis in rats and mutagenesis in vitro (Ames test and COMET assay) // Cancer Lett. 1999. Vol. 138. № 1–2. P. 37–44.

91

Anisimov V. N., Zabezhinski M. A., Popovich I. G. et al. Inhibitory effect of melatonin on 7,12-dimethylbenz[a]anthracene-induced carcinogenesis of the uterine cervix and vagina in mice and mutagenesis in vitro // Cancer Lett. 2000. Vol. 156. № 2. P. 199–205.

92

Анисимов В. Н., Попович И. Г., Забежинский М. А. и др. Влияние излучений, создаваемых видеотерминалом персонального компьютера, на канцерогенез легких, индуцируемый уретаном у мышей // Вопр. онкол. 1996. Т. 42. № 1. С. 77–81.

93

Muratov E. I., Popovich I. G., Zabezhinski M. A., Anisimov V. N. Effect of irradiation by video display terminal of personal computer on growth transplantable tumors in mice // Exp. Oncol. 1996. Vol. 18. № 4. P. 349–352.

94

Анисимов В. Н. Апофеоз малигнизации (медико-политические аналогии) // Врач. 1993. № 5. С. 36–40.

95

Воробцова И. Е., Алиякпарова Л. М., Анисимов В. Н. Влияние облучения самцов мышей на чувствительность двух поколений потомства к действию промотора опухолей кожи 12-О-тетрадеканоилфорбол-13-ацетата // Вопр. онкол. 1991. Т. 37. № 3. С. 310–315.

96

Anisimov V. N., Vorobtsova I. E., Aliyakparova L. M. X-Ray irradiation of male mice before mating increases the susceptibity of progeny in two generations to promoter of skin carcinogenesis 12–0-tetradecanoylphorbol-13-acetate // In: Low Dose Irradiation and Biological Defence Mechnisms / eds. T. Sugahara et al. Amsterdam: Experpta Medica, 1992. P. 159–162.

97

Vorobtsova I. E., Aliyakparova L. M., Anisimov V. N. Promotion of skin tumors by 12–0-tetradecanoyl-phorbol-13-acetate in two generations of descendants of male mice exposed to X-rays irradiation // Mutat. Res. 1993. Vol. 287. P. 207–216.

98

Anisimov V. N., Gvardina O. E. N-nitrosomethylurea-induced carcinogenesis in the progeny of male rats of different ages // Mutat. Res. 1995. Vol. 316. № 3. P. 139–145.

99

Anisimov V. N., Alexandrov V. A., Berstein V. A., Likhachev A. J., Okulov V. G., Pozharisski K. M. Cooperative research sought by the N. N. Petrov Research Institute of Oncology, St. Petersburg // J. nat. Cancer Inst. 1995. Vol. 87. № 23. P. 1806.

100

Stevens R. J., Wilson B. W., Anderson L. E. The Melatonin Hypothesis: Breast Cancer and Use of Electric Power. Batelle Press, 1997.

101

Baturin D. A., Alimova I. N., Anisimov V. N., Popovich I. G., Zabezhinski M. A., Provinciali M., Mancini R., Franceschi C. The effect of light regimen and melatonin on the development of spontaneous mammary tumors in HER-2/neu transgenic mice is related to a downregulation of HER-2/neu gene expression // Neuroendocr. Lett. 2001. Vol. 22. № 6. P. 441–447.

102

Anisimov V. N., Baturin D. A., Popovich I. G., Zabezhinski M. A., Manton K. G., Semenchenko A. V., Yashin A. I. Effect of exposure to light-at-night on life span and spontaneous carcinogenesis in female CBA mice // Int. J. Cancer. 2004. Vol. 111. P. 475–479.

103

Анисимов В. Н., Айламазян Э. К., Батурин Д. А., Забежинский М. А., Алимиова И. Н., Попович И. Г., Бениашвили Д. Ш., Мэнтон К. Р., Провинциали М., Франчески К. Световой режим, ановуляция и риск злокачественных новообразований женской репродуктивной системы: механизмы связи и профилактика // Журн. акуш. и жен. болезней. 2003. Т. 52. № 2. С. 47–58.

104

Ward J. M., Henneman J. R., Osipova G. Yu., Anisimov V. N. Persistence of 5-bromo-2’-deoxyuridine after exposure in early life // Toxicology. 1991. Vol. 70. P. 345–352.

105

Craddock V. M. Shortening of life span caused by administration of 5-bromodeoxyuridine to neonatal rats // Chem. Biol. Interact. 1981. Vol. 35. P. 139–144.

106

Napalkov N. P., Anisimov V. N., Likhachev A. J., Tomatis L. 5-Bromodeoxyuridine-induced carcinogenesis and its modification by persistent estrus syndrome, unilateral nephrectomy, and X-irradiation in rats // Cancer Res. 1989. Vol. 49. № 2. P. 318–323.

107

Осипова Г. Ю., Анисимов В. Н. Канцерогенез, индуцированный неонатальным введением 5-бромо-2’-дезоксиуридина и последующим воздействием эстрадиола-бензоата у самок мышей BALB/c // Вопр. онкол. 1992. Т. 38. № 3. С. 320–326.

108

Anisimov V. N., Osipova G. Yu. Effect of neonatal exposure to 5-bromo-2’-deoxyuridine on life span, estrus function and tumor development in rats – an argument in favor of the mutation theory of aging? // Mutat. Res. DNAging. 1992. Vol. 275. № 2. P. 97–110.

109

Anisimov V. N., Оsipova G. Yu. Two-step carcinogenesis by neonatal exposure to 5-bromo-2’-deoxyuridine and subsequent administration of urethan in BALB/c mice // Cancer Lett. 1992. Vol. 64. № 1. P. 75–82.

110

Anisimov V. N. The sole DNA damage induced by bromodeoxyuridine is sufficient for initiation of both aging and carcinogenesis in vivo // Ann. N. Y. Acad. Sci. 1994. Vol. 719. P. 494–501.

111

Anisimov V. N. Carcinogenesis induced by neonatal exposure to various doses of 5-bromo-2’-deoxyuridine in rats // Cancer Lett. 1995. Vol. 91. № 1. P. 63–71.

112

Anisimov V. N. Effect of aging and interval between primary and secondary treatment in two-step carcinogenesis induced by neonatal exposure to 5-bromodeoxy-uridine and subsequent administration of N-nitrosomethylurea in rats // Mutat. Res. 1995. Vol. 316. № 4. P. 173–187.

113

Анисимов В. Н., Прокопенко В. М., Хавинсон В. Х. Мелатонин и эпиталамин угнетают процесс свободнорадикального окисления у крыс // Докл. РАН. 1995. Т. 343. № 4. С. 557–559.

114

Анисимов В. Н., Арутюнян А. В., Хавинсон В. Х. Мелатонин и эпиталамин угнетают процесс перекисного окисления липидов у крыс // Докл. РАН. 1996. Т. 348. № 2. С. 765–767.

115

Anisimov V. N., Mylnikov S. V., Oparina T. I., Khavinson V. Kh. Effect of melatonin and pineal peptide drug epithalamin on life span and free radical oxidation in Drosophila melanogaster // Mech. Ageing Dev. 1997. Vol. 97. P. 81–91.

116

Anisimov V. N., Zabezhinski M. Popovich I., Liberman A., Shmidt J. Prevention of the spontaneus and chemically induced carcinogenesis using activated carbon fiber absorbent. I. Effect of the activated carbon fiber adsorbent ‘Aqualen’ on spontaneous carcinogenesis and life span in mice // Cancer Lett. 1998. Vol. 126. № 1. P. 23–28.

117

Anisimov V. N., Zabezhinski M. A., Popovich I. G., Liberman A. I., Shmidt J. L. Prevention of spontaneous and chemically induced carcinogenesis using activated carbon fiber adsorbent. II. Inhibitory effect of the activated carbon adsorbent Aqualen on N-methyl-N’-nitro-N-nitrosoguanidine-induced gastric carcinogenesis in rats // Cancer Lett. 1999. Vol. 138. № 1–2. P. 23–26.

118

Anisimov V. N., Zabezhinski M. Popovich I., Kovalenko I. G., Liberman A., Shmidt J. Prevention of spontaneous and chemically induced carcinogenesis using activated carbon fiber adsorbent. III. Inhibitory effect of the activated carbon adsorbent Aqualen on 1,2-dimethylhydrazine-induced intestinal carcinogenesis in rats // Cancer Lett. 1999. Vol. 138. № 1–2. P. 27–35.

119

Anisimov V. N. Age as a risk factor in multistage carcinogenesis // Comprehensive Geriatric Oncology / eds. L. Balducci, G. H. Lyman, W. B. Ershler, M. Extermann. 2nd ed. / London & New York: Taylor & Francis Group, 2004. P. 75–101.

120

Campisi J. Proliferative senescence and cancer // Comprehensive Geriatric Oncology / eds. L. Balducci, G. H. Lyman, W. B. Ershler, M. Extermann. 2nd ed. / London & New York: Taylor & Francis Group, 2004. P. 127–137.

121

Anisimov V. N., Popovich I. G., Zabezhinski M. A. Methods of evaluating the effect of pharmacological drugs on aging and life span in mice // Biological Aging: Methods and Protocols. Ed. by T. O. Tollefsbol (Methods in Molecular Biology. vol. 371). Totowa, New Jersey: Humana Press, 2007. P. 227–236.

122

Anisimov V. N., Popovich I. G., Zabezhinski M. A. Methods of testing pharmacological drugs effects on aging and life-span in mice // Biological Aging: Methods and Protocols. 2nd ed. / ed. by T. O. Tollefsbol (Methods in Molecular Biology. Vol. 1048). Totowa, New Jersey: Humana Press, 2013. P. 145–160.

123

Andrews G. R., Sidorenko A., Ansdrianova L. F., Anisimov V. N. et al. The United Nation Research Agenda on Ageing for the 21st century // Успехи геронтол. 2001. Т. 7. С. 7–25.

124

Anisimov V. N., Khavinson V. Kh., Provinciali M. et al. Inhibitory effect of the peptide epitalon on the development of spontaneous mammary tumors in HER-2/neu transgenic mice // Int. J. Cancer. 2002. Vol. 101. № 1. P. 7–10.

125

Бондарев И. Э., Бутюгов А. А., Смирнова Т. Д. и др. Индукция теломеразной активности и элонгация теломер пептидом эпиталон в соматических клетках человека // Мед. иммунология. 2003. Т. 5. № 3–4. С. 193–194.

126

Anisimov V. N., Khavinson V. K., Mikhalski A. I., Yashin A. I. Effect of synthetic thymic and pineal peptides on biomarkers of ageing, survival and spontaneous tumour incidence in female CBA mice // Mech. Ageing Dev. 2001. Vol. 122. P. 41–68.

127

Анисимов С. В., Богилер К. Р., Анисимов В. Н. Изучение влияния мелатонина на экспрессию генов в сердце мышей с помощью микрочиповой технологии // Докл. РАН. 2002. Т. 383. С. 276–281.

128

Анисимов С. В., Богилер К. Р., Хавинсон В. Х., Анисимов В. Н. Изучение действия пептидов вилона и эпиталона на экспрессию генов в сердце мыши с помощью технологии на основе микрочипов // Бюл. экспер. биол. мед. 2002. Т. 133. С. 340–347.

129

Anisimov S. V., Khavinson V. Kh., Anisimov V. N. Elucidation of the effect of brain cortex tetrapeptide Cortagen on gene expression in mouse heart by microarray // Neuroendocr. Lett. 2004. Vol. 5. P. 152.

130

Хавинсон В. Х., Анисимов C. В., Малинин В. В., Анисимов В. Н. Пептидная регуляция генома и старение. М.: Изд-во РАМН, 2005.

131

Hayflick L. «Anti-aging» is an oxymoron // J. Geront. Biol. Sci. 2004. Vol. 59A. P. 573–578.

132

Михайлова О. Н., Анисимов В. Н., Сидоренко А. В. Развитие геронтологии в России: роль международного сотрудничества. СПб.: ООО «Фирма КОСТА», 2005.

133

Анисимов В. Н., Голубев А. Г., Хавинсон В. Х. II Европейский конгресс по биогеронтологии // Рос. физиол. журн. 2001. Т. 87. № 3. С. 423–427; Вестн. РАМН. 2001. № 3. С. 51–53.

134

Anisimov V. N., Goulubev A. G. New horizons in biogerontology: from molecules to humans. 2nd European Congress on Biogerontology, Saint-Petersburg, Russia, 25–28 August, 2000 // Mech. Ageing Dev. 2001. Vol. 122. № 13. P. 1359–1360.

135

Andrews G. R., Sidorenko A. V., Gutman G., et al. Research on ageing: priorities for the European region // Успехи геронтол. 2006. Т. 18. С. 7–14.

136

Anisimov V. N. The role of insulin/IGF-1 signaling pathway in aging and cancer / Frontiers in Neurodegenerative Disorders and Aging: Fundamental Aspects, Clinical Perspectives and New Insights / eds. T. Ozben, M. Chevion, Amsterdam IOS Press, 2004. P. 56–73.

137

Vaupel J. W. Biodemography of human ageing // Nature. 2010. Vol. 464. P. 536–542.

138

Carey J. R. Biodemography of the Mediterranean fruit fly: aging, longevity and adaptation in the wild // Exp. Geront. 2011. Vol. 46. P. 404–411.

139

Anisimov V. N. Aging and multistage carcinogenesis // Longevity, Aging and Degradation Models. Vol. 1 / eds. V. Antonov, C. Huber, M. Nikulin, V. Polischook. St. Petersburg: St. Petersburg State Politechnical University, 2004. P. 15–29.

140

Напалков Н. П. Рак и демографический переход // Вопр. онкол. 2004. Т. 50. С. 127–144.

141

Anisimov V. N. The light-dark regimen and cancer development // Neuroendocr. Lett. 2002. Vol. 23 (Suppl. 2). P. 28–36.

142

Anisimov V. N., Hansen J. Light, Endocrine Systems and Cancer – A Meeting Report // Neuroendocr. Lett. 2002. Vol. 23 (Suppl. 2). P. 84–87.

143

Виноградова И. А. Влияние светового режима, мелатонина и эпиталона на биомаркеры старения, возрастную патологию и продолжительность жизни (экспериментальное исследование): дис… д-ра мед. наук. СПб., 2009.

144

Straif K., Baan R., Grosse Y. et al. Carcinogenicity of shift-work, painting, and fire-fighting // Lancet Oncol. 2007. Vol. 8. P. 1065–1066.

145

Anisimov V. N. Light pollution, reproductive function and cancer risk // Neuroendocr. Lett. 2006. Vol. 27. N 1–2. P. 35–52.

146

Anisimov V. N., Baturin D. A., Popovich I. G. et al. Effect of exposure to light-at-night on life span and spontaneous carcinogenesis in female CBA mice // Int. J. Cancer. 2004. Vol. 111. P. 475–479.

147

Kloog I., Haim A., Stevens R. G. et al. Light at night co-distributes with incident breast but not lung cancer in the female population of Israel // Chronobiol. Int. 2008. Vol. 25. P. 65–81.

148

Kloog I., Haim A., Stevens R. G., Portnov B. A. Global co-distribution of light at night (LAN) and cancers of prostate, colon, and lung in men // Chronobiol. Int. 2009. Vol. 26. P. 108–125.

149

Kloog I., Stevens R. G., Haim A., Portnov B. A. Nighttime light level co-distributes with breast cancer incidence worldwide // Cancer Causes Control. 2010. Vol. 21. P. 2059–2068.

150

Blagosklonny M. V., Campisi J., Sinclair D. A. et al. Impact papers on aging in 2009 // Aging (Albany NY). 2010. Vol. 2(3). P. 111–121.

151

Vinogradova I. A., Anisimov V. N., Bukalev A. V. et al. Circadian disruption induced by light-at-night accelerates aging and promotes tumorigenesis in rats // Aging. 2009. Vol. 1. № 10. P. 855–865.

152

Vinogradova I. A., Anisimov V. N., Bukalev A. V. et al. Circadian disruption induced by light-at-night accelerates aging and promotes tumorigenesis in young but not in old rats // Aging (Albany, NY). 2010. Vol. 2. № 2. P. 82–92.

153

Bartsch С. Light-at-night, cancer and aging // Aging (Albany, NY). 2010. Vol. 2. P. 76–77.

154

Виноградова И., Анисимов В. Световой режим, препараты эпифиза, старение и продолжительность жизни. Экспериментальное исследование. Saarbrucken: LAP LAMBERT Academic Publishing, 2012. 444 p.

155

Виноградова И. А., Анисимов В. Н. Световой режим Севера и возрастная патология. Петрозаводск: ПетроПресс, 2012. 128 с.

156

Световой режим, старение и рак: сборник научных трудов II Российского симпозиума с международным участием / под ред. В. Н. Анисимова, И. А. Виноградовой, В. А. Илюхи, В. Л. Юнаш, Е. А. Хижкина. Петрозаводск: ПетроПресс, 2013. 370 с.

157

Anisimov V. N., Vinogradova I. A., Panchenko A. V., Popovich I. G., Zabezhinski M. A. Light-at-night-induced circadian disruption, cancer, and aging // Current Aging Science. 2012. Vol. 5. № 3. P. 170–177.

158

Анисимов В. Н., Виноградова И. А., Букалев А. В., Борисенков М. Ф., Попович И. Г., Забежинский М. А., Панченко А. В., Тындык М. Л., Юрова М. Н. Световой десинхроноз и риск злокачественных новообразований у человека: состояние проблемы // Вопр. онкол. 2013. Т. 59. № 3. C. 302–313.

159

Popovich I. G., Zabezhinski M. A., Panchenko A. V., Piskunova T. S., Semenchenko A. V., Tyndyk M. L., Yurova M. N., Anisimov V. N. Exposure to light-at-night accelerates aging and spontaneous uterine carcinogenesis in female 129/Sv mice // Cell Cycle. 2013. Vol. 12. № 11. P. 1785–1790. doi: 10.4161/cc.24879.

160

Vinogradova I. A., Anisimov V. N. Melatonin prevents the development of the metabolic syndrome in rats exposed to different light/dark regimens // Biogerontology. 2013. Vol. 14. № 4. P. 401–409. doi: 10.1007/s10522-013–9437-4.

161

Анисимов В. Н., Виноградова И. А., Букалев А. В., Попович И. Г., Забежинский М. А., Панченко А. В., Тындык М. Л., Юрова М. Н. Световой десинхроноз и риск злокачественных новообразований у лабораторных животных: состояние проблемы // Вопр. онкол. 2014. Т. 60. № 2. С. 15–27.

162

Gubareva E. A., Panchenko A. V., Anisimov V. N. Cancer and aging: Why bother about light at night? // J. Gerontol. Geriatr. Res. 2016. Vol. 5. Issue 6, 1000363; doi: 10.4172/2167–7182.1000363.

163

Khizhkin E. A., Ilukha V. A., Vinogradova I. A., Uzenbaeva L. B., Ilyina T. N., Yunash V. D., Morozov A. V., Anisimov V. N. Physiological and biochemical mechanisms of lifespan regulation in rats kept under various light conditions // Curr. Aging Sci. 2017. Vol. 10 (1). P. 49–55.

164

Коломейчук С. Н., Гуров Э. В., Пискунова Т. С., Тындык М. Л., Анисимов В. Н. Экспрессия циркадианных генов Per1 и Per2 в тканях печени и опухоли молочной железы у трансгенных мышей HER-2/neu разного возраста // Бюлл. экспер. биол. мед. 2011. Т. 151. № 2. С. 190–192.

165

Panchenko A. V., Gubareva E. A., Anisimov V. N. Circadian system and aging in rodent models // Circadian Rhythms and Their Impact on Aging. Health geing and Longevity 7 / eds. S. M. Jazwinski, V. P. Belancio, S. M. Hill. Springer International Publishing AG, 2017. p. 103–128. DOI: 10.1007/978–3-319–64543-8_5

166

Ward E. M., Germolec D., Kogevinas M., McCormick D., Vermeulen R., Anisimov V. N., et al. Carcinogenicity of night shift work. IARC Monographs Vol. 124 group // Lancet Oncol., 2019. July 04. DOI: https://doi.org/10.1016/S1470–2045(19)30455-3

167

Геронтология in silico: становление новой дисциплины. Математические модели, анализ данных и вычислительные эксперименты / под ред. Г. И. Марчука, В. Н. Анисимова, А. А. Романюхи, А. И. Яшина. М.: БИНОМ. Лаборатория знаний, 2007.

168

Harrison D. E., Strong R., Sharp Z. D., Nelson J. F., Astle C. M., Flurkey K., Nadon N. L., Wilkinson J. E., Frenkel K., Carter C. S., Pahor M., Javors M. A., Fernandezr E., Miller R. A. Rapamycin fed late in life extends lifespan in genetically heterogenous mice // Nature. 2009. Vol. 460. P. 392–396.

169

Попович И. Г., Забежинский М. А., Анисимов В. Н. Методика определения антиканцерогенных свойств препаратов in vivo: пособие для врачей. СПб.: НИИ онкологии им. проф. Н. Н. Петрова, 2003.

170

Забежинский М. А., Анисимов В. Н., Попович И. Г., Тындык М. Л., Мерабишвили В. М. Методология современных подходов к оценке онкологического риска канцерогенных факторов // В кн.: Онкологическая статистика (традиционные методы, новые информационные технологии): рук. для врачей (Часть II). СПб.: КОСТА, 2011. С. 175–199.

171

Пылев Л. Н., Смирнова О. В., Арзамасцев Е. В., Анисимов В. Н., Плисс Г. Б., Забежинский М. А., Липатов Г. Я. Методические рекомендации по доклиническому исследованию канцерогенных свойств лекарственных средств в хронических исследованиях на животных // В кн.: Руководство по проведению доклинических исследований лекарственных средств (Часть I) / под ред. А. Н. Миронова. М.: Гриф и К., 2012. С. 163–167.

172

Anisimov V. N., Popovich I. G., Zabezhinski M. A. Methods of evaluating the effect of pharmacological drugs on aging and life span in mice // In: Biological Aging: Methods and Protocols / Ed. by T. O. Tollefsbol (Methods in Molecular Biology. vol. 371). Totowa, New Jersey: Humana Press, 2007. P. 227–236.

173

Анисимов В. Н., Забежинский М. А., Попович И. Г. К 85-летию создания первой отечественной экспериментально-онкологической лаборатории // Вопр. онкол. 2011. Т. 57. № 1. С. 107–118.

174

Забежинский М. А., Руденко Л. И., Анисимов В. Н. К вопросу о канцерогенной безопасности комбинированных противовирусных препаратов // Обзоры по клинической фармакологии и лекарственной терапии. 2011. Т. 9. № 2. С. 26–34.

175

Анисимов В. Н., Забежинский М. А., Попович И. Г., Плисс Г. Б., Беспалов В. Г., Александров В. А., Стуков A. Н., Аникин И. В., Алимова И. Н., Егормин П. А., Панченко А. В., Пискунова Т. С., Семенченко А. В., Тындык М. Л., Юрова М. Н. Современные подходы к изучению канцерогенной безопасности, противоопухолевой, антиканцерогенной и геропротекторной активности фармакологических препаратов // Вопр. онкол. 2012. Т. 58. № 1. С. 7–18.

176

Anisimov V. N., Zabezhinski M. A., Popovich I. G., Pliss G. B., Bespalov V. G., Alexandrov V. A., Stukov A. N., Anikin I. V., Alimova I. N., Egormin P. А., Panchenko A. V., Piskunova T. S., Semenchenko A. V., Tyndyk M. L., Yurova M. N. Rodent models for the preclinical evaluation of drugs suitable for pharmacological intervention in aging // Expert Opinion Drug Discovery. 2012. Vol. 7. № 1. P. 85–95.

177

Anisimov V. N. Carcinogenesis and aging 20 years after: Escaping horizon // Mech. Ageing Dev. 2009. Vol. 130. P. 105–121.

178

Анисимов В. Н. «Медицина антистарения»: мифы, реальность, перспективы // Клин. геронтол. 2006. Т. 12. № 12. С. 51–56.

179

Анисимов В. Н., Бакеева Л. E., Егормин П. A. и др. Производное пластохинона, адресованное в митохондрии, как средство, прерывающее программу старения. SkQ1 увеличивают продолжительность жизни и предотвращают развитие признаков старения // Биохимия. 2008. Т. 73. № 12. С. 1655–1670.

180

Skulachev V. P., Anisimov V. N., Antonenko Y. N. et al. An attempt to prevent senescence: a mithochondrial approach // Biochim. Biphys. Acta. 2009. Vol. 1787. № 5. P. 437–461.

181

Anisimov V. N., Egorov M. V., Krasilshchikova M. S. et al. Effects of the mitochondria-targeted antioxidant SkQ1 on lifespan of rodents // Aging (Albany NY). 2011. Vol. 3 (11). P. 1110–1119.

182

Skulachev M. V., Antonenko Y. N., Anisimov V. N. et al. Mitochondrial-targeted plastoquinone derivatives. Effect on senescence and acute age-related pathologies // Curr. Drug Targets. 2011. Vol. 12. P. 800–826.

183

Аникин И. В., Попович И. Г., Тындык М. Л., Забежинский М. А., Юрова М. Н., Скулачёв В. П., Анисимов В. Н. Действие адресованного в митохондрии производного пластохинона SkQ1 на канцерогенез мягких тканей, индуцированный бенз(а)пиреном у мышей // Вопр. онкол. 2013. Т. 59. № 1. С. 89–93.

184

Saracci R., Wild C. P. International Agency for Researh on Cancer: The first 50 yeras. Lyon: WHO Press, 2015. 259 p.

185

Anisimov V. N., Popovich I. G. Zabezhinski M. A. Melatonin and colon carcinoge-nesis: I. Inhibitory effect of melatonin on development of intestinal tumors induced by 1,2-dimethylhydrazine in rats // Carcinogenesis. 1997. Vol. 18. № 8. P. 1549–1553.

186

Jung B., Ahmad N. Melatonin in cancer management: progress and promise //Cancer Res. 2006. Vol. 66. P. 9789–9793.

187

Schernhammer E. S., Laden F., Spezer F. E. et al. Night-shift work and risk of colorectal cancer in the Nurses’ Health Study // J. nat. Cancer Inst. 2003.Vol. 95. P. 825–828.

188

Hosono K., Endo H., Takahashi H. et al. Metformin suppresses azoxymethane-induced colorectal aberrant crypt foci by AMP-activating protein kinase // Mol. Carcinogenesis. 2010. Vol. 49. P. 662–671.

189

Facchini F. S., Hua N. W., Reaven G. M., Stoohs R. A. Hyperinsulinemia, the missing link among oxidative stress and age-related diseases? // Free Radicals Biol. Med. 2000. Vol. 29. P. 1302–1306.

190

Matsumoto A. M., Marck B. T., Gruenewald D. A. et al. Aging and the neuroendocrine regulation of reproduction and body weight // Exp Geront. 2000. Vol. 35 (9–10). P. 1251–1265.

191

Dilman V. M. Age-associated elevation of hypothalamic threshold to feedback control and its role in development, aging and disease // Lancet. 1971. Vol. 1. P. 1211–1219.

192

Anisimov V. N. Insulin / IGF-1 signaling pathway driving aging and cancer as a target for pharmacological intervention // Exp. Geront. 2003. Vol. 38. № 10. P. 1041–1049.

193

Anisimov V. N., Semenchenko A. V., Yashin A. I. Insulin and longevity: antidiabetic biguanides as geroprotectors // Biogerontology. 2003. Vol. 4. № 5. P. 297–307.

194

Anisimov V. N., Berstein L. M., Egormin P. A.et al. Effect of metformin on life span and on the development of spontaneous mammary tumors in HER-2/neu transgenic mice // Exp. Geront. 2005. Vol. 40. № 8–9. P. 685–693.

195

Evans J. M., Donnelly L. A., Emslie-Smith A. M. et al. Metformin and reduced risk of cancer in diabetic patients // Brit. med. J. 2005. Vol. 330. P. 1304–1305.

196

Bowker S. L., Majumdar S. R., Veugelers P., Johnson J. A. Increased cancer-related mortality for patientrs with type 2 diabetes who use sulfonylurea or insulin // Diabetes Care. 2006. Vol. 29. P. 254–258.

197

Zakikhani M., Dowling R., Fantus I. G., Sonenberg N., Pollak M. Metformin is an AMP kinase-dependent growth inhibitor for breast cancer cells // Cancer Res. 2006. Vol. 66. P. 10269–10273.

198

Memmott R. M., Mercado J. R., Maier C. R. et al. Metformin prevents tobacco carcinogen-induced lung tumorigenesis // Cancer Prev. Res. (Phila). 2010. Vol. 3. P. 1066–1076.

199

Martin-Castillo B., Vazquez-Martin A., Oliveras-Ferraros C., Menendez J. A. Metformin and cancer. Doses, mechanisms and the dandelion and hermetic phenomena // Cell Cycle. 2010. Vol. 9. P. 1057–1064.

200

Smith D. L., Elam C. F., Mattison J. A. et al. Metformin supplementation and life span in Fischer-344 rats // J. Geront. Biol. Sci. 2010. Vol. 65A. P. 468–474.

201

Taubes G. Cancer prevention with a diabetes pill? // Science. 2012. Vol. 335. P. 29.

202

Anisimov V. N. Age as a risk factor in multistage carcinogenesis // Comprehensive Geriatric Oncology / eds. L. Balducci, G. H. Lyman, W. B. Ershler, M. Extermann. 2nd ed. London & New York: Taylor & Francis Group, 2004. P. 75–101.

203

Campisi J. Proliferative senescence and cancer // Comprehensive Geriatric Oncology / eds. L. Balducci, G. H. Lyman, W. B. Ershler, M. Extermann. 2nd ed. London & New York: Taylor & Francis Group, 2004. P. 127–137.

204

Anisimov V. N. Carcinogenesis and aging 20 years after: Escaping horizon // Mech. Ageing Dev. 2009. Vol. 130. P. 105–121.

205

Бауэр Э. С. Рак как биологическая проблема // Современные проблемы теоретической медицины / под ред. Р. Е. Джексона. М.: Гос. изд-во биол. и мед. лит-ры, 1936. Т. 1. С. 37–45.

206

Цит. по: Всё простое – правда… Афоризмы и размышления П. Л. Капицы… / сост. П. Е. Рубинин. М.: Изд-во Моск. физ.-тех. ин-та, 1994. URL: http://jorigami.ru/NewDoc/For_100_years_of_akad_PL_Kapitsa.htm

207

Цит. по: Правила жизни Стивена Хокинга // Esquire. URL: https://esquire.ru/rules/269-stephen-hawking/

208

Камынина Т. В., Яковлев А. Ю., Анисимов В. Н., Жуковская Н. В. Новое семейство распределений для параметрического анализа данных о продолжительности жизни опухоленосителей // Вопр. онкол. 1987. Т. 33. № 6. С. 23–28.

209

Yakovlev A. Yu., Tsodikov A. D., Anisimov V. N. A new model of aging: specific versions and their application // Biometrical J. 1995. Vol. 37. P. 435–448.

210

Анисимов В. Н., Крутько В. Н. Фундаментальные проблемы изучения продолжительности жизни // Вестн. РАН. 1996. Т. 66. № 6. С. 507–511.

211

Крутько В. Н., Смирнова Т. М., Анисимов В. Н. Прогнозирование индивидуальной продолжительности жизни при развитии фатальных и нефатальных опухолей // Вопр. онкол. 1999. Т. 45. № 5. С. 546–549.

212

Крутько В. Н., Смирнова Т. М., Анисимов В. Н. Использование параметрических моделей для оптимизации продолжительности наблюдений в геронтологических исследованиях // Клин. геронтол. 1999. № 2. С. 42–47.

213

Крутько В. Н., Смирнова Т. М. Математические основания геронтологии / под ред. д.т.н. В. Н. Крутько. Серия «Пробл. геронтол.». Вып. 4. М.: Едиториал УРСС, 2002.

214

Донцов В. И., Крутько В. Н., Подколзин А. А. Фундаментальные механизмы геропрофилактики. М.: Биоинформсервис, 2002.

215

Анисимов В. Н. Рецензия на книгу: Донцов В. И., Крутько В. Н., Подколзин А. А. «Фундаментальные механизмы геропрофилактики». М.: Биоинформсервис, 2002 // Успехи геронтол. 2006. Т. 19. С. 152–157.

216

Донцов В. И., Крутько В. Н., Труханов А. И. Медицина антистарения: фундаментальные основы. М.: Красанд, 2010.

217

Меморандум № 2 Комиссии РАН по борьбе с лженаукой и фальсификацией научных исследований. Экспертное заключение о лженаучности гомеопатии // В защиту науки. Бюллетень № 19 / отв. редактор Е. Б. Александров. М.: ПРОБЕЛ-2000, 2017. С. 12–22.

218

Меморандум № 2 Комиссии РАН по борьбе с лженаукой и фальсификацией научных исследований. Экспертное заключение о лженаучности гомеопатии // В защиту науки. Бюллетень № 19 / отв. редактор Е. Б. Александров. М.: ПРОБЕЛ-2000, 2017. С. 12–22.

219

Кругляков Э. П. «Учёные» с большой дороги». М.: Наука, 2009.

220

Китайгородский А. И. Реникса. М.: Молодая гвардия, 1973.

221

Комаров В. Н. Наука и миф. М.: Просвещение, 1988.

222

Медведев Л. Н. Паранаучность: от шутовского колпака до академической шапочки. 2-е идз. Красноярск. Гос. пед. ун-т им. В. П. Астафьева.

223

Анисимов В. Н. Рецензия на монографию Л. Н. Медведева «Паранаучность: от шутовского колпака до академической шапочки». 2-е изд.; переработанное и дополненное. Красноярск: Краснояр. гос. пед. ун-т им. В. П. Астафьева, 2015. 412 с. // В сб. В защиту науки / [отв. ред. Е. Б. Александров]; сост. Е. Б. Александров, Ю. М. Ефремов; Комиссия РАН по борьбе с лженаукой и фальсификацией научных исследований. Бюллетень. 2016. № 17. С. 25–30.

224

Любищев А. А. В защиту науки: статьи и письма. Л.: Наука, 1991.

225

Шноль С. С. Герои, злодеи, конформисты отечественной науки. М.: Либроком, 2010.

226

Капица П. Л. Эксперимент. Теория. Практика. М.: Наука, 1981.

227

Сойфер В. Н. Власть и наука. История разгрома генетики в СССР. – СПб: Эрмитаж, Тенафлай, 1989. 706 с.

228

Александров В. Я. Трудные годы советской биологии. Л.: Наука, 1992.

229

Голубовский М. Д. Век генетики: эволюция идей и понятий. СПб.: Борей Арт, 2000.

230

Все простое – правда… Афоризмы и размышления П. Л. Капицы. М.: Изд-во МФТИ, 1994. 152 с.

231

Анисимов В. Н. Годы привередливые. СПб.: Эскулап, 2014. 400 с.

232

Анисимов В. Н., Михальский А. И. Стареет ли нобелевский лауреат? Математический анализ возраста и продолжительности жизни лауреатов Нобелевской премии за 1901–2003 гг. // Успехи геронтол. 2004. Т. 15. С. 14–22.

233

Анисимов В. Н., Жаринов Г. М. Средний возраст смерти и долгожительство мужчин-учёных разных специальностей // Вестн. Моск. ун-та. Сер.16. Биология. 2016. № 4. С. 12–18.

234

Берёзкин В. Г., Буляница А. Л. О некоторых демографических характеристиках членов Российской академии наук в XX в. // Успехи геронтол. 2007. Т. 20. № 1. С. 29–39.

235

Andreev E. M., Jdanov D., Shkolnikov V. M., Leon D. A. Long-term trends in the longevity of scientific elites: evidence from the British and the Russian academies of science // Popul. Stud. (Camb). 2011. Vol. 65. P. 319–334.

236

Чурилов Л. П., Бубнова Н. А., Варзин С. А. и др. Ученые и наукометрия: в поисках оптимума для России // Биосфера. 2017. Т. 9. № 1. С. 1–12.

237

Анисимов В. Н. Размышления главного редактора по случаю 20-летия журнала «Успехи геронтологии» // Успехи геронтологии. 2017. Т. 30. № 4. С. 479–485.

238

Анисимов В. Н. Открытое письмо членам Геронтологического общества прн Российской академии наук // Вестник Геронтологического общества РАН. 2014. № 1–2 (174–175). С. 2–4.

239

Шабалин В. Н. Открытое письмо президента Российской ассоциации геронтологов и гериатров академика В. Н. Шабалина: По поводу «Открытого письма членам Геронтологического общества прн Российской академии наук» президента Геронтологического общества при РАН члена-корреспондента РАН В. Н. Анисимова // Вестник Геронтологического общества РАН. 2014. № 3–4 (176–177). С. 2–3.

240

Шабалин В. Н. Открытое письмо президента Российской ассоциации геронтологов и гериатров академика В. Н. Шабалина: По поводу «Открытого письма членам Геронтологического общества прн Российской академии наук» президента Геронтологического общества при РАН члена-корреспондента РАН В. Н. Анисимова // Вестник Геронтологического общества РАН. 2014. № 3–4 (176–177). С. 2–3.

241

Жаринов Г. М., Анисимов В. Н. Музыка и долголетие // Успехи геронтол. 2014. Т. 20. № 2. С. 284–290.

242

Spencer F. J. Premature death in jazz musicians: fact or fiction? // Am. J. Public Health. 1991. Vol. 81. P. 804–805.

243

Bellis M. A., Hughes K., Sharples O. et al. Dying to be famous: retrospective cohort study of rock and pop star mortality and its association with adverse childhood experiences // BMJ Open. 2012. Vol. 2 (6). pii: e002089.

244

Анисимов В. Н., Жаринов Г. М. Продолжительность жизни и долгожительство у представителей творческих профессий // Успехи геронтол. 2013. Т. 26. № 3. С. 405–416.

245

Жаринов Г. М., Анисимов В. Н. Музы, творчество и долголетие // Вестник эстетич. медицины. 2014. Т. 13. № 1. С. 69–78.

246

Жаринов Г. М., Анисимов В. Н. Продолжительность жизни, долгожительство и некоторые причины смерти у литераторов разных жанров // Успехи геронтол. 2016. Т. 29. № 2. С. 210–217.

247

Анисимов В. Н., Жаринов Г. М. Продолжительность жизни ученых различных специальностей // Природа. 2014. № 5. С. 48–53.

248

Anisimov V. N., Zharinov G. M. Muses and longevity // J. Gerontol. Geriatric Res. 2: e123. doi:10.4172/2167–7182.1000e123

249

Anisimov V. N., Zharinov G. M. Mean age of death, longevity and incidence of violent death among various elite sportsmen categories // J. Gerontol. Geriatric Research. 2017. 6:6. Doi:10.4172/2167–7182.1000e148

250

Анисимов В. Н., Михальский А. И. Стареет ли нобелевский лауреат? Математический анализ возраста и продолжительности жизни лауреатов Нобелевской премии за 1901–2003 гг. // Успехи геронтол. 2004. Т. 15. С. 14–22.

251

Анисимов В. Н., Жаринов Г. М. Средний возраст смерти и долгожительство мужчин-учёных разных специальностей // Вестн. Моск. ун-та. Сер.16. Биология. 2016. № 4. С. 12–18.

252

Анисимов В. Н., Жаринов Г. М. Продолжительность жизни ученых различных специальностей // Природа. 2014. № 5. С. 48–53.

253

Steen G., Berg S., Steen B. Cognitive function in 70-year-old men and women. A 16-year cohort difference population study // Aging (Milano). 1998. Vol. 10. P. 120–126.

254

Kanazawa S. IQ and the health of states // Biodemography Soc. Biol. 2008. Vol. 54. P. 200–213.

255

Zhavoronkov A, Bhullar B. Classifying aging as a disease in the context of ICD-11 // Front Genet. 2015. Vol. 6. P. 326.

256

Анисимов В. Н. Борьба со старостью: надежда на разум // Природа. 2012. № 1. С. 88–95.

257

Шмидт П. Ю. Борьба со старостью. Петроград: Издательство Сойкина, 1915. 32 с.

258

Цит. по: Кэрролл Л. Приключения Алисы в Стране чудес; Зазеркалье / пер. с англ. А. Щербакова. – М.: Художественная литература, 1977.

259

Голубев А. Г. Куда нас выводит кривая Престона? // Успехи геронтол. 2018. Т. 31. № 5. С. 616–627.

260

Голубев А. Г. Куда нас выводит кривая Престона? // Успехи геронтол. 2018. Т. 31. № 5. С. 616–627.

261

Stambler I., Jin K., Lederman S. et al. Aging health and R&D for healthy longevity must be included into the WHO work program // Aging Dis. 2018. Vol. 9. № 2. P. 331–333.

262

World Report on Aging and Health. Geneva: WHO Press. 2015. 246 p.

263

Anisimov V. N., Popovich I. G. Zabezhinski M. A. Methods of testing pharmacological drugs effects on aging and life-span in mice // Biological Aging: Methods and Protocols. / Ed. by T. O. Tollefsbol (Methods in Molecular Biology. Vol. 1048). 2nd ed. Totowa, New Jersey: Humana Press, 2013. P. 145–160.

264

Анисимов В. Н., Забежинский М. А., Попович И. Г. и др. Современные подходы к изучению канцерогенной безопасности, противоопухолевой, антиканцерогенной и геропротекторной активности фармакологических препаратов // Вопр. онкол. 2012. Т. 58. № 1. С. 7–18.

265

Anisimov V. N. Life span extension and cancer risk: myths and reality // Exp. Gerontol. 2001. Vol. 26. № 7. P. 1101–1137.

266

Saracci R., Wild C. P. International Agency for Researh on Cancer: The first 50 years. Lyon: WHO Press, 2015. 259 p.

267

Anisimov V. N., Sidorenko A. V. It is necessary to establish an International Agency for Research on Aging // Aging (Albany, NY). 2018. Vol. 10. No 5. P. 863–867.

268

Цит. по: Кэрролл Л. Приключения Алисы в Стране чудес. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса, или Алиса в Зазеркалье. М.: Наука, 1978. (Литературные памятники).

269

Анисимов В. Н., Серпов В. Ю., Финагентов А. В., Хавинсон В. Х. Новый этап развития геронтологии и гериатрии в России: проблемы создания системы гериатрической помощи. Часть 2. Структура системы, научный подход // Успехи геронтол. 2017. Т. 30. № 4. С. 486–497.

270

URL: https://joshmitteldorf.scienceblog.com/?s=anisimov&submit=Search).

271

Шмидт П. Ю. Борьба со старостью. Петроград: Изд-во Сойкина, 1915.

272

De Grey A. D. Premature deaths close to home // Rejuvenation Res. 2011. Vol. 14. P. 1–2.

273

Li Y., Pan A., Wang D. D. et al. Impact of healthy lifestyle factors on life expectancies in the US population // Circulation. 2018. Vol. 4P. № 138(4). P. 345–355.

274

De Grey A. D. Premature deaths close to home // Rejuvenation Res. 2011. Vol. 14. P. 1–2.

275

Finch C. E. Longevity, Senescence, and the Genome. Chicago; L., 1990.

276

Попов И. Ю. Распределение разных вариантов старения в системе животного мира // Успехи геронтол. 2011. Т. 24. С. 179–188.

277

Мил Дж., Эндрей Й., Люис К., Баффенстейн Р. Механизмы старения голого землекопа: случай запрограммированного старения // Рос. хим. ж. (Ж. Рос. хим. об-ва им. Д. И. Менделеева). 2009. Т. 53. № 3. С. 64–72.

278

Попов И. Ю. Распределение разных вариантов старения в системе животного мира // Успехи геронтол. 2011. Т. 24. С. 179–188.

279

Williams G. C. Pleiotropy, natural selection and the evolution of senescence // Evolution. 1957. Vol. 11. P. 398–411.

280

Kirkwood T. B. L. The evolution of ageing and longevity // Phil. Trans. Roy. Soc. London. 1997. Vol. B352. P. 1765–1772.

281

Шмидт П. Ю. Борьба со старостью. Петроград : Изд-во Сойкина, 1915.

282

Anisimov V. N., Ukraintseva S. V., Yashin A. I. // Cancer in rodents: does it tell us about cancer in humans? // Nature Rev. Cancer. 2005. Vol. 5. P. 807–819.

283

Anisimov V. N., Ukraintseva S. V., Yashin A. I. // Cancer in rodents: does it tell us about cancer in humans? // Nature Rev. Cancer. 2005. Vol. 5. P. 807–819.

284

Анисимов В. Н. Молекулярные и физиологические механизмы старения: в 2 т. 2-е изд., перераб. и доп. СПб.: Наука, 2008.

285

Anisimov V. N. Aging and cancer biology. In: Geriatric Oncology / M. Extermann (ed.), Springer International Publishing AG. 2018. P. 1–19. URL: https://doi.org/10.1007/978–3-319–44870-1_72–1.

286

Анисимов В. Н. Молекулярные и физиологические механизмы старения: в 2 т. 2-е изд., перераб. и доп. СПб. : Наука, 2008.

287

Голубев А. Г. Биология продолжительности жизни и старения. СПб.: Изд-во Н-Л, 2015.

288

Анисимов В. Н. Молекулярные и физиологические механизмы старения: в 2 т. 2-е изд., перераб. и доп. СПб. : Наука, 2008.

289

Голубев А. Г. Биология продолжительности жизни и старения. СПб. : Издво Н-Л, 2015.

290

Hayflick L. Biological aging is no longer an unsolved problem // Ann. N. Y. Acad. Sci. 2007. Vol. 1100. P. 1–13.

291

Cristofalo V. J., Lorenzini A., Allen R. G. et al. Replicative senescence: a critical review // Mech. Ageing. Dev. 2004. Vol. 125. P. 827–848.

292

Анисимов В. Н. Молекулярные и физиологические механизмы старения: в 2 т. 2-е изд., перераб. и доп. СПб. : Наука, 2008.

293

Willcox B. J., Willcox D. C., He Q. et al. They really are that old: a validation study of centenarian prevalence in Okinawa // J. Gerontol. Biol. Sci. 2006. Vol. 61A. P. 345–354.

294

Anisimov V. N. Antidiabetic biguanides as anti-aging drugs // Anti-Aging Drugs: From Basic Research to Clinical Practice. RCS Drug Discovery Series. № 57 / ed. A. M. Vaiserman. London: The Royal Society of Chemistry, 2017. P. 416–431.

295

Anisimov V. N. Metfomin for cancer and aging prevention: is it a time to make the long story short? // Oncotarget. 2015. Vol. 6. № 37. P. 39398–39407. doi: 10.18632/oncotarget.6347.

296

Gjonca A., Brockmann H., Maier H. Old age mortality in Germany prior to and after reunification // Demographic Res. 2000. Vol. 3.

Content

Владимир Анисимов
Годы привередливые. Записки геронтолога

От автора

Глава 1. Выбор пути

Глава 2. Введение во храм

Глава 3. Первая ступень

Глава 4. Вторая ступень

Глава 5. Канцерогенное старение

Глава 6. Свет и тени

Глава 7. Стареть не будем!

Глава 8. Мадридский план

Глава 9. Ночи тёмные и белые

Глава 10. Вспоминая Мечникова

Глава 11. Феномен паранауки в геронтологии

Глава 12. Утехи геронтологии

Сведения об авторе

Примечания