Энн Энрайт

Актриса

Чем громче я аплодировал, тем, казалось мне, лучше играла актриса.

Марсель Пруст. В поисках утраченного времени

Anne Enright

ACTRESS

Copyright © Anne Enright 2020

Published in the Russian language by arrangement with Rogers, Coleridge and White Ltd.

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2022

Книга издана при поддержке агентства «Литература Ирландии»

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. Издательство «Синдбад», 2022

* * *

Меня часто спрашивают: «Какая она была?». Мне хочется думать, что люди имеют в виду, какой она была в обычной жизни: как выглядела, когда в тапочках намазывала на тост конфитюр, или какой была матерью, или какой актрисой («звездой» между собой мы ее не называли). Но чаще всего их интересует, какой она была до того, как сойти с ума, – словно подобные изменения происходят в одну ночь и их собственные матери могут испортиться, как портится к утру забытое на столе молоко. Или они подозревают, что и сами малость с приветом.

Когда они со мной разговаривают, с ними что-то происходит. Не сразу, постепенно, но происходит. Мой собеседник все больше изумляется, как будто годы спустя вдруг узнает свою первую любовь.

– У вас ее глаза, – говорят мне.

Люди ее любили. В смысле, посторонние люди. Я видела, как они смотрели на нее и кивали, хотя не слышали ни одного ее слова.

О да, у меня ее глаза. Во всяком случае, того же цвета, карие, хотя про мать все предпочитали говорить, что у нее они зеленые. В самом деле, сколько журналистов, заглянув ей в глаза, непременно вспоминали поля или болота. И моргали мы одинаково, медленно и доверчиво, словно думая о чем-то невыразимо прекрасном. Я-то знаю, она сама меня этому научила. «Представь себе, – говорила она, – как плывут в воздухе вишневые лепестки». Иногда я так и делаю.

Это наследие, которое я получила от Кэтрин О’Делл, звезды сцены и экрана.

– Ну как ты, родная?

– Лучше не бывает, – отвечала она, поднимая на меня глаза, и с цветущего вишневого дерева слетали лепестки.

Как-то у нас на кухне на Дартмут-сквер (где, кажется, происходило все мало-мальски важное в моей жизни) сидел один гость; его знакомый когда-то переспал с Мэрилин и, по его словам, «с тех пор не мылся». Я услышала эту фразу однажды вечером – я была тогда совсем маленькой, – когда спустилась сверху и увидела пожилого симпатичного мужчину, и она врезалась мне в память. Поэтому, когда меня спрашивают, какой она была, меня так и тянет ответить: «Довольно чистоплотной». И добавить: «По меркам своего времени».

Ну что ж. Вот она, Кэтрин О’Делл, готовит себе завтрак, достает из холодильника и шкафчиков продукты, одни с удовольствием, другие с неприязнью. Где же, где же он?.. Ага, вот он, конфитюр. В окно светит солнце, над сигаретой поднимается изящная раздвоенная нитка дыма. Что тут рассказывать? Когда она ела тост с конфитюром, то ничем не отличалась от любого человека за завтраком, разве что поражал яркостью контраст между цветом лица и губ, даже когда ее рот не занимал собой все двенадцать футов киноэкрана.

Вот она сидит с тостом в руке. Ест она быстро. Поднесет тост ко рту, откусит, прожует, снова откусит. Проглотит. И так раза три или четыре, после чего тост возвращается на тарелку. Потом она возьмет его и откусит еще кусок. Снова положит на тарелку. Затем следует короткая битва, которую тост проигрывает; неуверенное движение руки – хочу или не хочу? – нет, не хочу.

Она поднимает трубку и набирает номер. Когда она разговаривала по телефону – бежевый аппарат с длинным ободранным витым проводом висел на стене кухни, и мне приходилось подныривать под него, пока она, повторяя: «Прелестно», расхаживала туда-сюда с сигаретой в руке и просительно подмигивала мне, тыча пальцем в чашку кофе или бокал вина, до которых не могла дотянуться, – у нее все всегда было «прелестно».

– Прелестно!

Или она разговаривает со мной – мне лет восемь или девять, и я сижу за столом в розовом хлопчатобумажном платье, привезенном из Америки. Или обращается к псу, который затаился под столом в ожидании объедков, как все киношные собаки. Но чаще она обращается к потолку, к тому месту, где он смыкается со стеной. Ее взгляд блуждает вдоль этого стыка, как будто в поисках новой идеи. Или справедливости. Да, именно справедливости. Она поспешно опускает голову и закуривает очередную сигарету. Делает затяжку.

Тост забыт. Тост для нее умер. Стул отодвинут, окурок раздавлен прямо в тарелке. Потом мать встает и выходит. Я вроде упоминала, что она была звездой. Не только на экране или на сцене, но и за завтраком на кухне. Моя мать, Кэтрин О’Делл, была звездой везде.

Спустя примерно час она вновь появляется на кухне, приговаривая: «Черт! Черт!» Гремит посудой. Может выбросить в открытое окно тост или разбить об угол раковины тарелку. Потому что нет Китти. Китти ушла за продуктами к ужину, или у нее выходной, или она ухаживает за сестрой, больной раком. Когда надо, Китти никогда нет, хотя вообще-то она все время здесь. Зато когда она возвращается, нагруженная сумками или расстроенная, расколотая тарелка превращается в случайность, а Китти – в сокровище, которое надо холить и лелеять. Китти – наша домработница, приходит к нам каждый день убирать дом, она обладательница новомодного пылесоса и одной из первых в стране посудомоечных машин. Машину доставили прямо к моему двадцать первому дню рождения, даже фотография осталась: мать в клубах пара у открытой дверцы, а позади, у большой кухонной раковины, – Китти, погруженная в свои мысли.

По случаю торжества мать решила меня принарядить. Мы давно миновали период розового американского хлопка, как и стадию сарафанчиков на трех пуговицах и коротких цельнокроеных платьиц, из-под которых торчали мои худые ободранные коленки. Мне исполнился двадцать один год. У меня рыхлые белые руки в веснушках. Я дылда. В день рождения на мне надето нечто болотно-зеленое с тошнотворно-розовым и длинной тюлевой юбкой с тюлевыми же рюшечками. Моя мать – вот она, высоко держит торт со свечками, – в черном. Перед ней толпа, среди которой и я. На этой второй фотографии лица у всех какие-то слишком одинаковые. Я смотрю на них спустя годы – щеки горят, глаза неподвижны – и пытаюсь понять, что чувствуют эти люди.

Ослепленные светом звезды.

Их можно разглядывать часами.

Они смотрят на нее с восхищением, но из-под этой маски проступает не обожание, а обида. У некоторых до боли натянутые улыбки: вот-вот наружу выползет зависть. Особенно у женщин. Нельзя отрицать, моя мать заставляла окружающих, женщин в особенности, испытывать сложные чувства.

Среди всех этих лиц – мое собственное. Мне страшно быть на виду и одновременно внимание матери мне льстит. Огоньки над тортом – маленькие и неподвижные. Я замерла под ее взглядом; вокруг – буйство и дикость. Или это следствие выпивки? Вокруг – лица толпы.

Это была ужасная вечеринка. Во всяком случае, для меня. Тем летом я закончила колледж, и большинство моих друзей уже разъехались кто куда. Две девочки из школы пришли слишком рано, в платьях, взятых напрокат, и, подозреваю, растерялись от количества вещей в доме или, что вероятнее, от его размеров. Они устроились на втором этаже в гостиной, заставленной театральным реквизитом со всего Дублина: попадая туда, каждый входил в роль, сам не зная в какую. Синий бархатный диван с пуговками на спинке, резное деревянное кресло под Борджиа, крашеная табуретка в скандинавском стиле. Примостившись на этих списанных в утиль историях, мы болтали о своих маленьких драмах: неверных парнях, подружках-предательницах, матерях, которые «просто какой-то кошмар». Во всяком случае, так о своих матерях отзывались мои школьные подруги; я в этом отношении всегда старалась вести себя сдержанно. Правда, в тот вечер моим усилиям мешал ее доносящийся из кухни голос, «голос знаменитости», звучавший тем громче, чем быстрее таяли запасы виски.

Мне было трудно найти верный тон.

После десяти подтянулся народ из театрального колледжа. Расселись кто где. Свет приглушили, музыку врубили на полную катушку. Все кончилось тем, что Мелани, моя школьная подружка, целовалась с президентом Театрального общества возле двери в ванную. Дело было в конце лета 1973-го. Опасность подстерегала повсюду. Выйдешь причесаться, а тебя уже прижали к стенке и лапают.

Незадолго до полуночи прибыли актеры театра Гейт. Все сгрудились вокруг пианино и стали петь и пить – обычно так проходили и другие субботние вечера в доме на Дартмут-сквер. Толпа приятелей моей матери переместилась в гостиную, но мои друзья не обратили никакого внимания на это старичье. А может, в те годы все мужчины казались старыми – мешковатые спортивные куртки, пачки сигарет, галстуки – что в двадцать пять, что в сорок пять лет.

Мать многие годы принимала у себя на большой старой кухне оравы крупных, пьющих, общительных мужчин, в том числе довольно известных. Они приходили к ней в поисках прибежища и ни к чему не обязывающих разговоров, а также своего рода одобрения, на которое в те времена ни один здравомыслящий мужчина не мог рассчитывать у себя дома. Они наполняли мое детство волшебством. Совали мне фунтовые банкноты, декламировали на ночь Йейтса, сажали себе на колени, поддразнивали или посвящали в тайны. «Видишь вон того? Он пел для папы римского». Некоторых я любила, некоторые – возможно, в отместку моей матери – относились ко мне с искренним теплом.

Но к двадцати одному году от этой любви не осталось и следа. Они меня больше не впечатляли. Наверное, подрастеряли былой шарм. Те еще типы. И их алчные жены. Сопровождавшие их девушки были либо туристками, если судить по свитерам аранской ручной вязки, либо сильно умными и еще сильнее пьяными. Мужчины, к которым они прижимались обтянутой свитером грудью, были театральными деятелями, интеллектуалами, музыкантами или писателями; практически каждый что-то писал и каждый был выдающейся личностью, во всяком случае в собственных глазах. Говорили о работе – в «Айриш таймс» или в Дублинском университетском колледже; это называлось «подработкой». «Ты не в колледже подрабатываешь?» Колледж располагался всего в двух милях от нас. Хьюи Снелл «подрабатывал» на телевидении – «на Монтроуз», – хотя на самом деле был там штатным сотрудником; то же, впрочем, касалось и всех остальных.

Все подражали Найлу Даггану, утонченному любителю каламбуров, инверсий и латинских пословиц (Sic transit!), которые он вставлял, намеренно искажая утрированным местным акцентом («Карпим, карпим дием!»). Первоклассный треп, вполне светский, никаких шуточек про секс, никакого неуважения к женщинам. Вернее, как я сегодня понимаю, никакого упоминания женщин. Разве что с глазу на глаз – вот тогда он позволял себе непристойности.

Так просто не объяснить.

Все состояло из сплошных аллюзий. К примеру, О’Бойл получил прозвище Тише по ассоциации со строчкой Томаса Мура «Тише, О’Мойл, струи́ свои воды» и каким-то случаем с писсуаром в баре «Пэлас». Это было одновременно и плоско, и странно, и элегантно; даже откровенные скабрезности у них звучали стильно. «Тише О’Бойл» рассказывал моей правой груди о красоте Бодлера, а потом переключался на левую – должно быть, чтобы та не чувствовала себя брошенной, – и повествовал ей о молодом Рембо. «Тебя возбудил бы тот персонаж из Фолкнера? А с Сэлинджером? Да, ты спуталась бы с этим жалким создателем нескончаемой нудятины, и история американской литературы, даже не спорь, навсегда бы изменилась. Ты бы спасла ему жизнь и погубила книгу. В этом проблема, понимаешь? В этом все вероломство». Когда я училась на первом курсе, Дагган, который, разумеется, был в числе моих преподавателей, посулил мне в обмен на мою девственность диплом с отличием, на что мать сказала: «Меньше, чем на все твои земные сокровища, она не согласится, Найл», – и лишь потом добавила: «Отстань от ребенка».

Они пили, пока их взгляд не застывал, точно студень, теряя способность воспринимать реальность. Во всяком случае, так мне думалось в двадцать один год; тогда я не пила, потому что мне не нравился вкус спиртного, и эти мужчины могли пялиться на меня сколько угодно, потому что мне они казались стариками и я уже любила тебя.

Потом запел мамин друг Хьюи Снелл, – как обычно, высоким поставленным тенором.

Когда из уст и из сердец чужих

Польется песнь о любви…

Он ссутулился от старания, губы тщательно прорабатывали гласные, восхитительно их корежа.

Тогда и ты, маоолю тебя,

Мой оообраз в мыслях возрадиыыы!

Это была ария Тадеуша из «Цыганки», обожаемая (попробуй это забудь!) молодым Джимми Джойсом. Хьюи уверял, что без памяти влюблен в мою мать, и ему это позволялось, ведь он был открытый гей. Все муки своей истерзанной души он вложил в песню, и правда очень красивую: с его голосом в дом вступила необъятная ночь.

Даже типы из колледжа замерли. Я прислонилась к стене, чувствуя, как на глазах выступают слезы, и подумала о тебе и о том, как поезд уносит тебя в раннюю осень с твоей англичанкой Оливией. Мне хотелось знать, где вы сейчас: в Пизе, в Вероне? А может, в Братиславе? Ты оставил меня, на этот раз навсегда. Ты сказал, что наша любовь невозможна. Или нет. Тебе просто хотелось отдыха, а Оливия прекрасно для этого подходила. С Оливией-то все было в порядке.

Ты никогда не рассказывал, как прошла та поездка. Никаких забавных рассказов об убогих вагонах поездов или итальянских гостевых домах с абажурами в розовых рюшах. И ты никогда не рассказывал, какова она в постели, хотя я постоянно спрашивала (я думала, что все дело в этом), а ты просто улыбался и отвечал: «Не такая, как ты».

Хьюи Снелл вывел последнюю ноту сквозь выпяченные губы и приподнял брови, словно удивившись, какая долгая она получилась. Грянули аплодисменты. А потом пианист перешел к простенькой мелодии на высоких нотах, и на этот зов откликнулись с лестницы. Мы повернулись к двери, в нее хлынул свет и показались яркие огоньки свечей на именинном торте, который внесла в комнату моя мать. Она направилась ко мне неспешным и размеренным шагом. Прошествовала. И для этого прохода выбрала чудесную старую песню – Que sera sera, «Что будет, то будет».

Ты наверняка знаешь, что к тому времени она уже редко пела, а уж со сцены – никогда. «Я слишком стара», – говорила она, вероятно вспоминая об одном из своих выступлений, заставлявших концертные залы в Лондоне, Нью-Йорке или Дублине рукоплескать ей стоя. Но, боже мой, голос матери звучал буквально отовсюду. Вырвавшись у нее изо рта, он настигал тебя в самом дальнем углу. Кэтрин О’Делл не пела, а вытягивала песню из стен. Она вызывала ее к жизни и заряжала звуком самый воздух.

А потом («Нет, погоди, не задувай!») мы сгрудились, чтобы сфотографироваться; снимал профессионал, которого привел ведущий светской хроники из «Ивнинг пресс». Мать встала спиной к камере, повернув лицо в три четверти. Все было срежиссировано заранее. Было выбрано время и для торта, и для шествия, и для снимка. Я это знаю, а еще я знаю, что тем вечером мать пела для меня одной.

Потом мы хором исполнили «С днем рожденья тебя», и я задула свечи на торте. Покупном, из «Ти тайм экспресс», с кремом.

Сейчас, глядя на фотографию, я вижу, что платье на самом деле симпатичное – ворох матового тюля. Я выгляжу в нем бледной и загадочной. А на матери настоящая классика: пышная юбка, облегающий лиф, рукава три четверти. Вырез-лодочка, широкий белый атласный воротник. Мать отвернулась от объектива, и видно, как длинные концы воротника – по-пуритански строгие – лежат на спине ниже лопаток. Много обнаженного тела, стиль начала пятидесятых. Возможно, Диор.

«Дома у Кэтрин О’Делл» – сообщает заголовок, а вот и вторая фотография, поменьше: мать с новой посудомоечной машиной, «по всей видимости одной из первых в Ирландии»; выражение лица беззаботное: «Понятия не имею, как эта штуковина работает».

«Кэтрин О’Делл в своей недавно обновленной кухне на элегантной дублинской Дартмут-сквер».

Вырезок у меня мало. Ты знаешь, я скучаю по матери каждый день, но по-прежнему не в состоянии читать эти жуткие заметки. Они нечитабельны. Конкретно эта – жемчужина в моей короне! – написана язвительным алкашом-недомерком, разъезжавшим в смокинге и бабочке на машине с шофером. Представительницы среднего класса верещали от восторга, когда он появлялся на их вечеринках и приемах. Часа в три ночи он возвращался к себе на Бург-Куэй и принимал позу роденовского мыслителя, а затем выдавал что-то вроде:

На этой неделе, вернувшись домой после недавнего триумфа на Бродвее, Кэтрин О’Делл нашла время, чтобы встретиться с нашим обозревателем Терри О’Салливаном и поговорить о театре и о жизни вообще. Не так давно она стала обладательницей посудомоечной машины: «Первой в стране. А что, мне кажется, это вполне возможно». Идею она привезла из Америки, где подобные устройства никого не удивляют. Так во всяком случае утверждает сама путешественница и муза, вдохновлявшая таких писателей, как Сэмюэл Беккет и Артур Копит. Тянет ли ее обратно в Голливуд? Все меньше и меньше: «Для меня ничто не сравнится с радостью живого выступления на сцене».

Под фотографией с тортом подпись:

Праздник дочери. Прием, устроенный в честь дня рождения дочери Кармел, посетило множество известных лиц, в их числе Кристофер Кейзнов, у которого только что прошла премьера в театре Гейт, коллега хозяйки дома по актерскому цеху Хьюи Снелл, импресарио Бойд О’Нилл, архитектор Дуглас Келли с женой Дженни и дочерью Море, недавно с отличием окончившей Дублинский университетский колледж. Море планирует работать в сфере туризма.

Разумеется, Море на вечере самая хорошенькая. Работать в сфере туризма она не стала, а вышла замуж и переехала в Монкстаун. Ошибся журналист и в моем имени – готовя заметку о моем собственном дне рождения. Непонятно, откуда вообще взялась эта Кармел. Меня зовут не так. Мое имя – Нора Фицморис.

Я гляжу на эту вырезку и недоумеваю, почему именно она сохранилась, в то время как множество других вещей сгинуло без следа. Эта фотография насквозь фальшива и была фальшивкой, уже когда ее делали, но годы добавили ей некой правдивости: изящная обнаженная спина Кэтрин, оживленные лица людей напротив, мое собственное лицо (на одном уровне с тортом; возможно, я сижу на стуле) обращено к матери, я гляжу преданно и радостно. Ее точеный профиль наклонен ко мне.

Все – заголовок, статья – сводится к одному: актриса с ребенком, которого затмевает собой. Фотография подкрепляет ложное представление обо мне как о бледной копии матери; я – заложница времени, тогда как над ней время не властно. Небожительница родила простое человеческое дитя. Но у нас с ней все было не так. И ощущали мы себя иначе.

Платье, диоровское или вроде того, и правда отличное, теперь я вижу, но в тот вечер она нацепила шиньон, из-за которого мне было так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю. Волосы она начала красить задолго до того, как это вошло у женщин в привычку, во всяком случае, такой темный цвет тогда точно никто не выбирал – он, по ее же словам, убивал лицо. Кэтрин О’Делл было тогда сорок пять лет. Ее сорок пять – не нынешние сорок пять. Она выкуривала в день по тридцать сигарет и пила с шести вечера до бесконечности. Моя мать никогда не ела овощи, разве что когда садилась на диету. Мне кажется, у нее не нашлось бы ни одной пары туфель без каблуков. Целыми днями она без умолку говорила, а по вечерам, когда лицо у нее опухало от спиртного, а глаза делались ярко-зелеными, становилась желчной.

Правда состояла в том, что, несмотря на фото с новой белоснежной кухонной техникой, словно для съемки в журнале «Лайф», жизнь Кэтрин О’Делл в сорок пять уже закончилась, во всех смыслах: и профессиональном, и сексуальном. В те времена женщина за тридцать садилась дома и навсегда закрывала за собой дверь.

Но моя мать – надо отдать ей должное – отказалась ложиться и умирать. Закатила вечеринку, потратилась на наряд для меня от самого Иба Йоргенсена и перерыла свои старые коробки и сундуки в поисках платья, в которое все еще могла влезть. Напоследок.

Это платье она носила беременной. Я помню, как она это сказала, пока мы готовились к предстоящему вечеру. Она оттянула ткань под высокой талией со словами: «Смотри, двое поместятся».

Мы стоим у зеркала в ее спальне. Платье отдельно, я отдельно, а когда-то я была внутри него, внутри нее. Она рассказывает, что во время беременности ей потребовалась всего пара лишних дюймов ткани. И поднять бюст повыше. Подтяни лямки бюстгальтера! Выше, выше, выше! Никто и не догадается.

Она не уточнила, почему беременность нужно скрывать, а я не спросила. Я знала, что я была ее тайной радостью.

– Выше, выше, выше! – говорила она, зачесывая мне волосы к макушке.

Лучше меня для нее никого не было.

– Ты милашка, – говорила она, а я поднимала лежащий у меня на коленях болотно-зеленый помпон и роняла его обратно.

Я все же получила диплом с отличием. Не то чтобы это имело хоть какое-то значение теперь. Ни малейшего. Но позднее тем вечером, возможно, разозлившийся из-за торта, Дагган заявил, что все дело в моих сиськах. У них правда умный вид.

– Отвали, Найл, – огрызнулась я.

Очередная необъяснимая странность: меня к нему сильно тянуло. Именно с ним я хотела поговорить, в какой бы комнате ни оказывалась.

– Воображение – это убийство, – говорил он. – Но ты и сама это знаешь, ясное дело. Нутром чуешь.

– Воображение – это воображение, – отвечала я.

– Кого ты убьешь? – и он обвел рукой толпу позади себя.

– Как насчет тебя, Найл? Ничего, если я убью тебя?

– Уже, дорогая, уже.

В самом деле, он казался мне покойником, с его толстой и белой кожей, из которой сочился пот.

А ему было всего лишь сорок восемь. Не верится даже. Пришлось проверить. Найл Дагган пил, и трезвел, и опять пил, приставал к студенткам и рявкал на студентов, третировал коллег и устраивал на работу своих друзей, по большей части бездарных. В двадцать один год мне думалось, что его жизнь кончена, но он прожил еще тридцать лет, продолжая заниматься тем же, чем всегда.

Моя мать умерла в 1986 году. Пора бы уже с этим смириться. Ей было пятьдесят восемь.

Но я помню, как вечером в мой двадцать первый день рождения даже стоять рядом с ней казалось невыносимым. Ее тело выпирало из черного платья мелкими валиками, так что создавалось впечатление, будто швы на талии того и гляди разойдутся, и от самого наряда, долго хранившегося в глубинах шкафа, пахло затхлым. На дворе стояли семидесятые, мы были слишком современны для черного, а винтажными называли лишь автомобили. То платье казалось маскарадным нарядом. В нем она выглядела ненормальной. Вот и пожалуйста. Видела ли я тогда в ней начинающееся безумие? Не больше, чем любая дочь видит его в своей матери, ведь со всеми матерями что-то не то.

На пьяной вечеринке обязательно наступает момент, когда лица расплываются, когда всех гостей никак не собрать вместе. Кто-то твердит одно и то же, кто-то внезапно уходит. И когда дело принимает дурной оборот – в углу завязывается драка, на лестнице слышится женский плач, – внезапно раздается совсем другая музыка. Ты идешь вниз и обнаруживаешь, что вся компания переместилась на кухню. Вокруг стола расположилось несколько музыкантов, явившихся после позднего выступления в местном пабе, сладостно звучат струны мандолины, – легкая дрожь, предвестник песен, которые вот-вот зазвучат.

На подобных вечерах не обходилось и без политики. Так уж повелось, что чем позже приходил гость, тем больше симпатизировал делу республики, а эти музыканты пришли последними. Горстка мужчин в замшевых пиджаках, широких галстуках и с разной конфигурацией растительности на лицах, – что отражено на обложке их первого альбома, вышедшего чуть позже в том же году. Там и бакенбарды, и усы подковой, а на щеках у одного и вовсе топорщится нечто нелепое. Сложи одно с другим, выйдет нормальная борода.

Мелодия стихла, и в наступившей тишине мы дружно, если можно чего-то ждать дружно, ждали Море Рахилли. Ну же, спой. Певица, рядом с которой моя мать казалась провинциалкой. Рыдающий голос пробирал до кишок – воплощенное горе и первобытная сила. Песня, которую, собравшись с мыслями, исполнила Море Рахилли, была на ирландском. От этих звуков мои школьные друзья вздрогнули и заозирались вокруг, словно ища повод уйти.

Но никто не ушел. На Дартмут-сквер никто не уходил до самого утра и не чувствовал в том необходимости. Никто никогда не прощался, гости просто растворялись в воздухе, и все. И хотя моя мать не выпускала из руки бокал, в такие вечера она словно по волшебству становилась лишь трезвее. На следующий день никто не сплетничал о Кэтрин О’Делл, управлявшей, подобно шекспировскому Просперо, этим островом выпивки и миражей. Она всегда выступала лишь радушной хозяйкой, помогающей сводить знакомства, а сама держалась поодаль, и ничто дурное к ней пристать не могло.

Я не очень хорошо помню, как готовились эти званые вечера – точно не было никаких терзаний над списком гостей. Она брала трубку и звонила по десяти-двенадцати номерам, а гостей заваливалось человек шестьдесят, если не сто шестьдесят, знакомых между собой хотя бы заочно. Среди них – заклятые враги, в том числе хозяйки дома. Я рано научилась избавлять ее от нежелательных разговоров. Вот мать, прижатая к стене старой школьной подругой, закатывает глаза. «Ты никогда мне не нравилась, Кэтрин, все эти годы. Не знаю, почему. Я пыталась тебя полюбить. Не получается, и все тут».

В те годы Дублин казался маленьким городом, и даже забияки причиняли окружающим мало вреда, зато сплетни разрастались до умопомрачительных масштабов. Знаю, в этом есть что-то болезненное, но я скучаю по тем временам. С тех пор мы все оторвались друг от друга. Типа выздоровели.

А вот присутствие на том вечере Бойда О’Нилла моя память не сохранила, хотя он есть на фотографии. Высоченный. Пробираясь через толпу, он словно плыл над ней. Ближе к полуночи он обычно забивался в угол, где препирался со своим старым спарринг-партнером Найлом Дагганом. Ох уж эта парочка боевых петухов: импозантный высокий О’Нилл в свитере с высоким горлом и пиджаке и неуклюжий Дагган в заляпанной рубашке. Один – длинная кривая линия, второй – низенькая, загнутая к полу закорючка. Такими я вижу их теперь, словно персонажей комиксов из «Даблин Опинион», сплошное зазнайство и карикатурная жестокость. Тем не менее, безобидными они не были. Они лезли тебе в душу.

Разумеется, сначала надо было впустить их в себя. Бойду О’Ниллу я слишком много пространства не предоставляла. Красавчик – такие не для меня. Но к Даггану меня тянуло. Он – серые, чуть навыкате глаза – обладал редкой способностью вползать тебе в башку, а потом словно прорывался сквозь тебя наружу. Я была молода и не сознавала, насколько привлекательна, но, думаю, Найл Дагган хотел не столько заполучить меня в смысле секса, сколько стать мной. Или перестать быть мной.

Это что, прикол такой? Так сказала бы моя дочь. Сейчас такое по-прежнему в тренде?

Думаю, он чувствовал себя мерзко. Мерзко. Потому что, разговаривая с умной женщиной двадцати одного года, не слышал собственных мыслей, такой гам стоял у него в голове.

Помню, как на исходе вечера поднимаешься наверх – за чьим-нибудь забытым пиджаком или сумкой – и видишь в комнатах, где только что принимали гостей, запустение и разгром: мебель не на своих местах, на столах и буфетах бутылки и бокалы, выстроившиеся миниатюрным архитектурным макетом неведомого городка. Разруха полная. На следующий день Китти проходилась по комнатам с щеткой и совком, не удивлялась осколкам, не бросала осуждающий взгляд на пепельницу. Мать могла изобразить раскаяние, но я знала, что Китти не расстраивается из-за особенностей нашей жизни. Эти подробности ее не занимали. У нее хватало своих проблем.

Но я забегаю вперед.

Как все, наверное, хорошо помнят, в 1980 году мою мать после нападения на этого самого Бойда О’Нилла, кинопродюсера, более известного в Ирландии, чем за ее пределами, поместили в центральную психиатрическую больницу. Она выстрелила ему в ступню, тем самым подарив всему Дублину сюжет для сотен острот. Это злополучное происшествие принесло много горя, в том числе О’Ниллу, который, рискуя репутацией, поддержал обвинение в попытке убийства. Адвокатов поведение матери после ареста обнадеживало: она так переигрывала, что казалась искренней. Она смеялась невпопад, напевала себе под нос и дергала себя за волосы. Когда дело наконец дошло до суда, ее невменяемость подтвердили сразу два психиатра. Здание суда она покинула в том же белом фургоне, в котором приехала. Спустя три года ее выпустили из лечебницы. Напичканная таблетками, иссохшая, она вскоре превратилась в безнадежно больную старуху, которую на улице никто не узнавал.

Нельзя не упомянуть, что О’Нилл за это время несколько раз ложился в больницу. В целом он провел в медицинских учреждениях не меньше времени, чем моя мать. В газетах писали, что он лишился большого пальца. На самом деле его палец пять часов собирали из жуткого месива из мяса и костей, но тот никак не заживал. Чтобы остановить ползущий вверх некроз, О’Ниллу сделали четыре операции подряд, по частям отнимая правую ногу. Он сидел на антибиотиках. О работе пришлось забыть. Итоговая и самая успешная ампутация дошла до колена, но к протезу он так и не приспособился. По ночам его мучили, не давая спать, фантомные боли. Моя безумная мать прострелила Бойду О’Ниллу ступню, и все решили, что это вроде как забавно. Но «забавно» – не то слово. Или, напротив, единственно пригодное слово. Учитывая все случившееся.

Мне тогда было двадцать восемь. Следующий год или около того я пыталась держаться, но наступил день, когда я поняла, что больше не могу заставить себя ходить на работу. Я объявила, что пишу книгу. И так оно и вышло. Я написала не одну, а несколько книг. Но не ту, которую должна была написать, не ту, которая прямо кричала: «Напиши меня!» – историю моей матери и ее нападения на Бойда О’Нилла.

* * *

Пару месяцев назад я получила электронное письмо от некой Холли Девейн. Она хотела поговорить со мной о моей матери, от чего я обычно отказывалась. Но я успела соскучиться по интервью с журналистами – давненько они ко мне не обращались – и переживала свой провал в этой особой игре. Я имею в виду писательство. Хотя казалось бы. Статьи выходили. Книги более или менее успешно продавались. Терзания по пустякам, банальные до пошлости.

Я пригласила Холли Девейн к себе в Брей и объяснила, как добраться, потому что наш дом не находит ни один навигатор. Одно из многочисленных преимуществ приморского городка: здесь полно переулков и тупичков, о которых известно только местным, до того они старые и так умело прячутся.

В утро ее приезда я осмотрелась и сочла, что живу вполне сносно. Поправила фотографии на стенах, протерла плинтуса. Подготовилась к обвинениям, которые мне, вероятнее всего, будут предъявлены. Или не будут. Иногда тебя ни в чем не обвиняют. Ничего из тебя не вытягивают, не пытаются выковырять тебя из скорлупы твоего самодовольства. Не подвергают твои слова сомнению (зачем тратить лишнюю энергию), ведут вроде бы обычный разговор, что-то записывают и уходят. А потом публикуют чудовищный бред. Как будто дают тебе понять: в следующий раз не расслабляйся.

Но, знаете ли. Не всегда.

Холли Девейн появилась у меня на пороге ветреным и холодным весенним днем. Машину она не поставила, а скорее бросила возле соседнего дома. Совсем ребенок, подумалось мне: темное двубортное пальто, вязаная шапочка, шарф, облачко светлых волос. Двадцать минут спустя она уже рассказывала мне, что мужчины ее «не то чтобы интересуют». «Не то чтобы да, но и не сказать, что нет». По ее словам, она их (мужчин) любила и иногда ходила с ними (с мужчинами) на свидания, но это не вписывалось в узкие рамки привычного гетеросексуального поведения.

Понятия не имею, каким образом разговор о моей матери свернул в это русло, да еще так быстро. В камине горели дрова, во френч-прессе настаивался кофе, поднос с овсяным печеньем, по виду и не догадаешься, что покупным, ждал наготове. Холли подвинула табуретку и положила на нее маленькую плоскую видеокамеру (или это был ее телефон?), направленную на меня под наименее выигрышным углом, чтобы записать все, что она намеревалась из меня вытянуть. Камера включилась не с первой попытки. Но сама Холли произвела на меня прекрасное впечатление: добрая, умная, пышущая энтузиазмом. Из нее получилась бы превосходная учительница английского. Она много чего знала. Работала над диссертацией, посвященной моей матери. Сердце у меня чуть дрогнуло – появилась надежда, что о Кэтрин О’Делл в кои-то веки напишут что-то стоящее. Я, стараясь не подавать виду, внимательно разглядывала эту девочку: ладная, энергичная, интеллектуалка – из тех, чей блестящий ум порой граничит с глупостью. Молодая.

Ученой степени Холли пока не получила, но рассчитывала со временем превратить свою диссертацию в книгу. Услышав слово «книга», я подвинула к ней блюдо с печеньем, но она отказалась и задала первый вопрос. Потом второй. Я ответила: «А, вы про это. Знаете, это было просто…» Минут через двадцать или около того (после ее реплики о гетеронормативности) я догадалась, что «Кэтрин О’Делл», как это обычно и происходило, занимает ее прежде всего в связи с ней самой, «Холли Девейн», главным образом в связи с ее неприятием гетеронормативности, что бы это ни означало: Адам и Ева, Эдем и сорок тысяч лет последовавших затем мерзостей.

– Какой она была матерью?

– Ну какой, – сказала я. – Она была моей матерью.

Как многие другие до нее, девчонка старательно вынюхивала, не было ли со стороны матери намека на жестокое обращение, нарциссизм, отсутствие заботы; разочаровать ее не составило мне труда. Годы практики, как-никак, и не только общение с журналистами – за моей матерью закрепилась репутация человека, тесно дружившего с геями особого ирландского разлива. Но Холли подошла к делу по-новому. Ее интересовало, как моя мать понимала собственную женственность, подразумевая под этим стиль сексуального поведения, то есть то, на чем я меньше всего хотела бы останавливаться.

– Она спала с мужчинами, – сказала я.

Внезапно я задумалась, зачем вообще впустила в свой дом эту девчонку. Я вновь оказалась в ловушке чужого любопытства, куда меня заманило одиночество, – свое или матери – чувство, которое рождается в тебе, когда стоишь на краю могилы. Мать давно умерла. А я даже сейчас бы все отдала, лишь бы вернуть ее назад из могильного холода.

Эти рвущие сердце мысли отвлекли меня от Холли Девейн, которая теперь рассказывала, что моя мать интересует ее не как зеркальное отражение ее самой, а как деятель (она многозначительно подчеркнула это слово интонацией). Она хотела создать ее в высшей степени субъективный портрет, подразумевая под этим стремление лишить Кэтрин О’Делл ореола иконы и показать ее как живого человека. Совершающего поступки.

– Стреляющего в людей, – уточнила я.

– Да. И это тоже. – Она на мгновение умокла.

Я подумала, что теперь Холли спросит о политике. В середине семидесятых моей матери нравилось тусоваться с членами ИРА в Нью-Йорке и Бостоне, но в основном (я так и порывалась сообщить об этом Холли Девейн) в гетеронормативном смысле. Ее волновали не перестрелки или терроризм, хотя именно они вызвали в Дублине скандал. Точнее говоря, не скандал, а «недовольство». Одно дело петь для ностальгирующих американских ирландцев песни протеста, и совсем другое – попасть в травматологию в Белфасте с простреленным коленом или осколочным ранением – тут уж не до ностальгии. У большинства романтика быстро выветривается, но моя мать, несмотря ни на что, продолжала верить в Объединенную Ирландию.

Я набрала в грудь воздуха, чтобы объяснить все это Холли Девейн, но объяснять пришлось бы слишком многое.

– Думаю, они просто пользовались ее известностью в своих целях, – сказала я.

Холли непонимающе моргнула. Она была слишком молода, чтобы помнить Смуту, и не интересовалась Северной Ирландией. Ее не занимала даже проблема ИРА. Вместо этого, немного помявшись, она задала-таки вопрос, который сегодня стал почти обязательным.

– Простите, что спрашиваю, но мне кажется… Возможно, это важно. Вы никогда не думали, что в детстве она подвергалась насилию?

– Нет, никогда, – ответила я. – Правда, никогда. Хорошо, что вы об этом спросили.

В конце концов я от нее отвязалась. Теплые слова у порога. Обещания, которых я не собиралась выполнять. Желание толкнуть ее в спину на пути к калитке и, в самый последний момент, желание крикнуть что-то вдогонку. А потом, четыре часа спустя – борьба с собой, после того как ты сказал, что эту чертову книгу должна написать я сама.

После ужина мы сидели на кухне. Солнце клонилось к закату, пробиваясь внутрь сквозь растения на подоконнике возле раковины; у меня росли перец чили в желтой жестяной банке и кориандр из супермаркета. В какой-то момент окно за ними вспыхнуло серебристой пеленой пыли и въевшейся грязи, так что стало не видно улицы.

Настроение у меня было паршивое.

– Почему бы тебе самой не написать эту книгу? – спросил ты.

Довольно противным, позволю себе уточнить, тоном. Не голосом терпеливого многострадального мужа писательницы. Нет. В твоих словах звучало безграничное раздражение, словно ты приравнивал мою неспособность написать эту книгу к моей же неспособности загрузить посудомоечную машину, чем ты вместо меня как раз и занимался.

Я доедала последнее овсяное печенье, рассуждая об удивительной молодости Холли Девейн, заставившей нас обоих почувствовать себя стариками. Я не сунула тарелки в машину потому, что скорбь по матери на некоторое время лишила меня возможности заниматься домашними делами, а ты в очередной раз стал жертвой моей никчемности. Кроме того, эту долбаную кастрюлю пришлось замачивать, что в сложившихся обстоятельствах (приближение старости и необходимость в одиночестве расставлять посуду) окончательно тебя добило.

– Почему бы тебе самой не написать эту книгу? – спросил ты.

– Что?

– Я просто предложил.

– И о чем же, по-твоему, мне написать?

Ты примирительно поднял руки вверх.

Ночью я проснулась. Ты тоже не спал. Я услышала в темноте тихий предательский звук – ты сглотнул.

Так мы и лежали.

Было часа четыре. За окном темень, в комнате густые тени; отгораживаясь от них, я закрыла глаза в надежде снова уснуть. Ты лежал на спине, лицом в потолок. Немного погодя опять сглотнул.

В былые времена это свидетельствовало о желании. Когда нам было по девятнадцать-двадцать и все только-только начиналось, мы сидели рядышком на диване и болтали, а когда темы для разговора иссякали, просто задумчиво смотрели перед собой. Мы могли просидеть так довольно долго, глядя то вверх, то в стороны, как будто и вправду изучали рисунок на шторе, пока ты, устав притворяться, не сглатывал, дернув кадыком. Почти незаметно, но громко. Я прекрасно понимала, что это означает. Что не успеешь опомниться, а мы оба уже без одежды; именно об этом ты и раздумывал, прикидывая, как бы к этому подвести. И я невольно сглатывала вслед за тобой.

Но в Брее, графство Уиклоу, было четыре часа ночи, а нам давно уже не по двадцать лет. Ты думал не о сексе, маясь без сна посреди ночи. И вовсе не мой образ волновал тебя в темноте.

Тебя волновало нечто другое.

Ты как-то сказал, что хорошо бы придумать отдельное слово для попытки продолжать спать, когда тебе позарез надо в туалет. Потребность вставать по ночам появилась у тебя не так давно, служа признаком наступления среднего возраста, если не чего похуже, и ты цеплялся за крепкий сон как за доказательство молодости. Даже проснувшись, ты не желал просыпаться. И верил, что если останешься лежать, то никогда не умрешь.

– Не спишь? – спросила я.

– О господи…

Ты с усилием поднялся и вылез из постели. Нетвердым шагом прошел мимо спальни нашего здоровенного сына-подростка, который спит без просыпу по десять часов, мимо пустующей в будни комнаты его сестры. Спустил воду и открыл кран. Зашумела вода в трубах и шумела до тех пор, пока ты не заполз обратно под одеяло, в тепло. Повернулся, чтобы я тебя чмокнула, и заснул. И все. А я лежала без сна и думала о том, во что мы превратили свою жизнь. О том, какой она была простой и непредсказуемой. И о том, что теперь возникало из темноты.

О моей книге.

* * *

На следующее утро я забронировала через интернет дешевый билет до Лондона, аэропорт Гатвик. Выбирая дату, я на миг задумалась. Двадцать третье апреля. Вылет в день рождения матери (если покойники могут отмечать дни рождения), а я лечу в Лондон. Потому что – как бы бестактно это ни звучало – именно там она родилась. Да. Кэтрин О’Делл – для всего мира самая что ни есть ирландская актриса – на деле родом из Великобритании.

Она появилась на свет в Лондоне и провела там детство. Забудьте о рыжих волосах, клетчатой шали и поэзии. Забудьте о песнях протеста:

О море, о море, grá geal mo chroí[1].

От Англии нас ты навек отделяй!

Пару недель спустя я смотрела из иллюминатора на рябую поверхность Ирландского моря, которую далеко внизу разрезала носом то одна, то другая малюсенькая лодка.

«Хвала небесам – вокруг воды»[2].

Где она родилась, не знал никто, и нипочем не узнал бы – это была тайна за семью печатями. Глядя сверху на голубую водную полосу, я недоумевала, чего ради она шла на такие ухищрения.

Разумеется, она никогда не раскрывала свой точный возраст, о котором оставалось лишь гадать. Если неизвестно, где человек родился, бесполезно искать свидетельство о рождении. Чего-чего, а напустить туману она умела, не зря же была актрисой.

Леди так и не выдала свой секрет, но сейчас его раскрою я. Смерть разбила часы, ход которых моя мать все время пыталась повернуть вспять. Так не хочется ее изобличать. Серьезно, сердце сжимается, словно я предаю ее, объявляя на весь мир, что она родилась в апреле 1928 года в лондонском пригороде Херн-Хилл. Крестили ее в поместной церкви святых Филиппа и Иакова и нарекли Кэтрин Энн Фицморис.

Позднее она возьмет для сценического псевдонима фамилию матери – Оделл, а в двадцать лет, в Америке, изменит имя на ирландский манер – О’Делл. Тогда же от тоски по старушке-родине у нее порыжеют волосы.

Мать моя была той еще притворщицей. Артистка, бунтарка, романтичная натура – кто угодно, но только не англичанка. Назвать ее так было бы страшным оскорблением. И, к сожалению, чистой правдой.

Самолет приземлился в Гатвике. На поезде я добралась до вокзала Виктория, где пересела на электричку до Херн-Хилла. Англия показалась мне приятным местом. Тук-тук, тук-тук – ровно стучали по рельсам колеса прекрасного английского общественного транспорта. Более чем приятным. Ухоженные дворики, аккуратные ряды домов, толпы людей, едущие из предместий на работу, все чистые, опрятные и вежливые. Если моя мать бежала от этого, то мне ее не понять.

Дом я нашла легко. Он стоял в пяти минутах ходьбы от станции, на Милквуд-роуд, застроенной скромными домиками из желтого кирпича. Сегодня улицу отделяют от железнодорожных путей склады промышленной компании имени Махатмы Ганди, но в 1928 году отсюда наверняка открывался вид на проходящие мимо поезда. Дом, где родилась Кэтрин Оделл, располагался на пересечении с Поплар-роуд. Я дошла до перекрестка и завернула за выступ стены. Никакого садика – ни перед домиком, ни на заднем дворе. Мать родилась в апреле. Всю жизнь она обожала магнолию, каждую весну с нетерпением ждала, когда на Дартмут-сквер наконец расцветут глицинии, но я так и не поняла, настоящая то была любовь или показная. Но и во время своего внезапного паломничества в Херн-Хилл, глядя на два задних окна с грязными тюлевыми шторами, я была вынуждена констатировать, что нисколько не приблизилась к разгадке.

Ее родители, странствующие актеры, переезжали с квартиры на квартиру. Этот дом они сняли в 1928 году, и, судя по виду, он и теперь сдавался. Я вернулась к фасаду, вдохнула поглубже, шагнула в проем в низкой ограде и постучала в дверь. Вернее, приложила к ней ладонь. Дерево было теплым, и от этого тепла меня будто стукнуло током.

Здесь она родилась.

Вечером двадцать третьего апреля ее отец, Ментон Фицморис, выступал на сцене «Дейли», театра на Лейстер-сквер. Днем его жену пару раз прихватило, но потом отпустило. По дороге на станцию Фиц сказал об этом соседке, но особых причин для беспокойства не видел. Соседка решила-таки проведать мою бабушку и застала ее стоящей на лестнице. Так мне всегда рассказывали: входная дверь нараспашку, внизу толпа ребятишек, а моя бабушка, пузом вперед, цепляется за прутья перил, издавая утробный звериный вой. Такой она мне и представляется – иллюстрация к жизни той эпохи. На ней ботинки на каблуках и шляпа (с нелепым пером) набекрень. На этой картинке юбки у нее в полном беспорядке и скрывают следы крови или отошедших вод, если они и были. Настырной головы моей матери тоже не видно, но сжатый конус ее черепа уже проталкивается через разверзающуюся плоть, пока моя бабушка топчется на ступеньках, пытаясь нащупать спиной хоть какую-нибудь опору, а соседские дети глазеют на нее, догадываясь о серьезности момента

Тем временем мой дед играет графа Беловара в прелестной пьесе «Леди с эглантериями». На нем гусарский мундир и рейтузы с высокой талией, он принимает позы и декламирует, а бабушка тужится и стонет. Бесспорно, Фиц был шикарным мужчиной, когда-то это придется признать, так почему не сейчас? Его жена нашарила ногой опору, но оступилась на нижней ступеньке, и из нее выскочила моя мать. Она появилась на свет на лестнице, спиной вперед. Бабушка запустила руки под юбку, и вот Кэтрин Энн – уже лицом кверху, дрыгая ручками-ножками, – летит прямо к соседке, стоящей наготове внизу. Вот она. Описывает в воздухе дугу. Шлепается в руки соседки. Та кричит: «О боже святый! Держись! Погоди, не тужься!» – но бабушка тужится, и на ступеньку падает плацента, обозначая окончательную принадлежность младенца к этому миру. Соседка поднимает ребенка выше, поворачивается и показывает его повивальной бабке, проталкивающейся сквозь толпу детишек:

– Смотри-ка, девочка!

«Дама с эглантериями» – это оперетта: костюмы в пастельных тонах, солдаты, похожие на оловянных солдатиков, женщины в летних платьях с кринолинами. По сюжету это оптимистичная версия библейской истории о Юдифи и Олоферне. После поцелуя с красавцем-захватчиком (которого играет мой дед) Юдифь не отрубает ему голову, а роняет кинжал, потому что влюбилась во врага. Он в нее тоже. Чем не прекрасный способ завершить войну? Не знаю, что они потом делают с кинжалом. Может, вешают над брачным ложем?

Критик из «Спектейтор», которому в постановке понравилось все, кроме моего деда – его он вообще не упоминает, – полагал, что «музыкальная комедия адресована среднему британцу и являет собой яркий пример буржуазного искусства». И хотя критик кажется слишком умным, а пьеса слишком глупой, в ее по-современному беспечной тональности есть нечто ободряющее. Разумеется, Юдифь никому не отрезает голову. На дворе 1928 год. Эти люди уже более или менее похожи на нас: они все знают про классовое общество и войны и способны хором спеть «Дама отвечает отказом» или «Думаю, мечтаю о тебе».

В том же году постановка отправилась в Нью-Йорк, где прошла под названием «Дама с цветами»; мой дед выступал во втором составе. Мать была слишком мала, чтобы запомнить эту первую поездку в Америку. Есть фотография, на которой она сидит в новехонькой американской коляске перед подъездом типичного нью-йоркского дома из бурого песчаника. Она насуплена, как и положено ребенку; на ней чепчик с кружевной розочкой сбоку.

В то время Нью-Йорк переживал последние лихорадочные дни экономического бума. Сухой закон еще не отменили, но спиртное в городе лилось рекой. Увиденное так потрясло бабушку, что она отказалась от звания актрисы и предпочла сидеть дома. Позже она вспоминала, что там было жутко холодно, но и по наступлении жары лучше не стало. Зато ее мужа Америка захватила и привела в восторг. Вроде бы ему собирались предложить роль в фильме, съемки которого проходили в Калифорнии, но что-то этому помешало. Спустя четыре месяца, в июле, когда пьесу сняли с репертуара, семья вернулась в Англию.

Вскоре после этого случился крах фондовой биржи. Этот факт мой дед проигнорировал и продолжал сожалеть о великолепной возможности, упущенной в Америке. В результате он превратился в актера-неудачника, у которого славу увели из-под носа. Моя мать, мало склонная вникать в разочарования своего отца, описывала его как поденщика: в любой пьесе он учил только свою роль. Ей-то удалось обрести известность на Бродвее, и она всегда глубоко погружалась в содержание пьесы, а не только в образ своей героини. Моя мать искала в искусстве защиты, и в этом отношении она была современнее своего отца, при этом унаследовав его красоту; обладатели «драматической внешности», они оба выделялись на общем фоне, просто появляясь на сцене.

Она явно умела привлечь к себе внимание.

Смотри-ка, девочка!

Возможно, из-за этого эпизода на лестнице в Херн-Хилл мать всегда боялась высоты. Ее страшил переход из темноты кулис под свет софитов. Будто летишь вниз, говорила она. В бездну забвения. Ей было десять лет, когда она дебютировала в лондонском театре «Роялтон» под именем Кэтрин Оделл. Играла крокус в хоре весенних цветов. Юбка с лепестками, чулки шафранного цвета и зеленая шапочка с прелестным стебельком на макушке, которой она страшно гордилась. Только костюм она и запомнила. Все остальное – сюжет, название, интрига – так и осталось тайной до конца ее дней. Она говорила, что среди персонажей был Поэт, во всяком случае, так его называли. И женщина с яркой помадой – Ночная бабочка, что насмешило мою мать дважды; первый раз тогда, а второй – десять лет спустя, когда она поняла, что прозвище не имеет никакого отношения к насекомым. Но роль крокуса так ее захватила, что она не видела и не слышала ничего вокруг себя. В самый ответственный момент, когда надо было произнести: «Придет весна, и твой утихнет звон» или еще какую-то глупость в этом духе, а затем упасть, словно от порыва ветра, у нее пропал дар речи. Она забыла, какие слова в итоге слетели с ее губ, зато помнила чувство невероятной реальности происходящего.

Я делала уроки за кухонным столом на Дартмут-сквер, а она рассказывала приукрашенные истории своей юности. Я старалась делать вид, что не слушаю. В пластиковом конверте у меня были аккуратно разложены разноцветные фломастеры, и я заполняла контурные карты Ирландии. Или рисовала водоемы: система озер, исчезающие озера, каровые озера. Надевая колпачки на фломастеры и раскладывая их по цветам, я чувствовала себя слегка оскорбленной, – к чему все это актерство? В этой комнате единственное подлинное создание – это я. Я-то здесь.

И всегда была здесь.

Ведь еще когда она только ворвалась в этот мир, внутри нее было крохотное яйцо – я. Это еще одна история, которую она рассказывала мне, пока я ярко-голубым цветом закрашивала реку Шаннон. Она рассказывала, что с момента ее рождения я хранилась внутри нее, словно крохотная матрешка в матрешке побольше.

Двадцать четыре года спустя, в бруклинском родильном доме после долгих и мучительных схваток, которые она мужественно перенесла, из нее достали меня. Дело было поздней ночью, и мать, накачанная каким-то препаратом, плохо соображала, но ясно помнила акушера, мужчину в костюме, который даже не расстегнул запонки на манжетах, прежде чем взяться за какую-то штуковину – «точь-в-точь вантуз» – и начать вытягивать меня из ее тела. Вытягивание оставило круглый рубец у меня на черепе. Я появилась на свет пришибленной, говорила она, и абсолютной инопланетянкой. А потом открыла глаза, словно готовая к следующему раунду, и она поняла, что все будет в порядке.

«В полном порядке».

Мне не надо было объяснять, что это значит.

«И жалость, как младенец обнаженный[3]», – продекламировала она, приняв соответствующую позу. Она стояла на кухне, закатив глаза, надув щеки и приложив к губам воображаемую трубу – вылитый херувим; на дне кастрюли варились, постукивая одно о другое, яйца.

Браво!

Моя мать умела прямо на глазах входить в роль и выходить из нее. Приподнимала плечо, поджимала губы, по-другому смотрела. И какую-то глубинную дочернюю часть меня захлестывала несказанная радость.

Еще, мам! Покажи еще раз!

Летними вечерами мы брали плед, плетеную корзину и шли в наш маленький парк. «Пойдем в сквер», – говорила она. Обогнув ограду, мы заходили в ворота и валялись на траве. Местные жители гордились парком, но не часто им пользовались, возможно, потому, что все там было слишком на виду. Но Кэтрин это не волновало. Ей нравилось быть женщиной из парка с клетчатым пледом «Фоксфорд», корзинкой для пикника и чудесной дочкой, наливающей своим куклам невидимый чай. Ее постоянное стремление все превращать в спектакль меня смущало, как и безликие фасады зданий, для которых мы устраивали представление. Ей было ни к чему притворяться моей матерью. Она и была моя мать. Во всем этом чувствовался перебор.

Гораздо больше мне нравилась наша зимняя штаб-квартира в кухонном подвале, где нам никто не мешал. Возле огромной старой печи стояло большое кресло, над ним – полка со старыми газетами и забытыми безделушками, среди которых были фарфоровая собачка и снежный шар с Нью-Йорком, покрытый кухонной копотью. Пол был выложен черной и красной плиткой. Красные квадраты, чуть более пористые, истерлись больше черных, из-за чего венские стулья вечно шатались. Я любила забираться на эти стулья: вставать, вновь садиться, устраиваться поудобнее.

Вторая половина подвала принадлежала Китти, и оттуда постоянно слышалось шарканье ее кожаных тапок. Китти передвигалась медленно, но почти никогда не останавливалась. В ее комнате всегда царил полумрак и там противно воняло – подозреваю, она держала под кроватью ночной горшок.

Когда наступали настоящие холода, кухня становилась единственным во всем доме теплым местом, поэтому Китти занималась сортировкой запасов и нас не дергала; мать сидела с книгой или болтала и курила одну сигарету за другой; на самой прохладной части огромной плиты у нее стоял бокал вина. Кажется, она сидела со спущенными колготками. Звучит ужасно, но думаю, что она иногда так отдыхала: «колготочки», как она ласково их называла, собирались вокруг ее щиколоток облачками поблескивающего бежевого тумана. По какой-то причине она не снимала колготки полностью. Возможно потому, что истинные леди никогда не сидят с босыми ногами.

В основном она читала дорогие издания в твердом переплете: мемуары, биографии, иногда что-то смешное. Мне нравились книги с картинками: серия газетных комиксов Джона Шеридана «Шляпа улетела», «Яйцо и я» Бетти Макдональд. Или «Хоть убей» – про что там было, я уже не помню (хоть убей). Еще она любила нон-фикшн с заголовками типа «Самые коварные женщины мира». Елизавета Батори, Екатерина Великая, Лиззи Борден с топором… Ее привлекали истории злодеек, особенно ирландок. В книге «Изумруд с изъяном» были главы, посвященные проститутке-убийце Доркас Келли, известной подпольной акушерке Мейми Кадден и парочке разорительниц могил – Хиггинс и Флэннаган.

Много лет спустя я задумалась, чем ее так манили эти кровавые истории.

Больше других ее завораживал образ Доркас Келли, дублинской содержательницы притона, которую в 1761 году приговорили к смерти за убийство пяти клиентов. Казнь устроили на Бэггот-стрит, на соседней с нами улице. Когда мы там проходили, мать иногда говорила: «А ты знаешь, что здесь сожгли женщину? Прямо тут, где сейчас светофоры». В день казни проститутки Дублина устроили бунт на Медной аллее. Может, сказала мать, они считали, что ей следовало убить еще пятерых.

Кэтрин читала постоянно. Ей нравились биографии диктаторов, и она довольно долго была одержима Сталиным. Но ее интересовали не ГУЛАГ и не Ялтинская конференция, а самоубийство его жены, его пристрастие к сладким грузинским винам и его манера заставлять своих министров после ужина по-собачьи лаять на мелодию вальса «На прекрасном голубом Дунае». Она цитировала слова его дочери Светланы: «Стрелец на стыке с Козерогом».

Утром я собирала школьный рюкзак: нужные тетради, учебники, маркеры – вызывающе яркие на бумажной странице, они изумительно смотрелись в прозрачной пластиковой упаковке. Уходя спать и оставляя ее в одиночестве допивать вино, я волновалась, как бы она не споткнулась в своих спущенных колготках и не упала.

Сталин на стыке. И сорок миллионов жертв.

Это всего один пример того, что бесило меня в матери. Подобные вещи просто так из памяти не вычеркнешь, особенно если ты упертая Дева.

Она верила, что серийного убийцу можно распознать по маленьким ушам и что желтый – это цвет безумия. «Возьми хоть Ван Гога!» (Я переживала из-за того, что мои уши начисто лишены мочек; это тревожило меня не на шутку. Я оттягивала их перед зеркалом, чтобы вырасти приличным человеком.) Я была Дева до мозга костей, но мать утешалась моей календарной близостью к Весам, что означало наличие скрытых творческих способностей. При всем моем занудстве, в чем любила упрекать меня мать, когда ей приходилось пить в одиночестве, я оставалась ее опорой, ее ангелом и величайшим сокровищем.

Я и в самом деле была основательным ребенком. Мне нравились факты, карты, арифметика и естественные науки. Возможно, в этом еще одна причина моего внезапного паломничества в Херн-Хилл. Реальность всегда вселяла в меня чувство спокойствия. Я с огромным удовлетворением прикасалась к двери, за которой она родилась, ощущая кончиками пальцев плотную текстуру древесины, ее материальность, ее температуру, ее темно-зеленую краску, облупившуюся под натиском лет и непогоды.

Так. Именно так.

День выдался хмурый и теплый. Между эркером и низкой оградой втиснулся мусорный бак, от которого сладко попахивало гнилью. На Милквуд-роуд вынырнул из промышленной зоны белый фургон, и я проводила его взглядом.

Вновь повернувшись к двери, я постучала. Мне ответила тишина, и я поняла, что дом пустует и, видимо, уже давно. Это не то, чего ждешь от двери в волшебную страну. За этой дверью не было ничего, кроме заполненного воздухом пространства, в котором она появилась на свет, – в узком коридоре, прочерченном перилами лестницы.

Раз в году солнце нагревало древесину под тем же углом, что в день ее рождения. И хотя меня мало волновало, в каком именно порядке выстроились тогда планеты, стоя там, я почувствовала грандиозность того, с какой точностью Земля совершает свой неспешный оборот.

Мне было пятьдесят восемь. Через пару месяцев исполнится пятьдесят девять, что на год больше, чем она прожила на этой земле. Я продолжу вращаться вместе с ней в неизведанном космосе. Я стану старше собственной матери.

Мимо прошла ватага школьников: серые форменные брюки, незаправленные рубашки, сбитые набок галстуки. Они в шутку пихались, вырывая друг у друга телефон с каким-то сообщением. Возились, гонялись друг за другом, кидались рюкзаками, тянули друг друга за пиджаки.

«Ну, ты и придурок, Филипс. Больной на всю голову».

Она прожила в Херн-Хилл семь месяцев, затем ненадолго перебралась в Нью-Йорк, после чего вернулась в Лондон, но уже на другие улицы, в невыразительные домишки и квартиры Хаммерсмита, Хэкни, Ноттинг-Хилла. Росла она, по собственным рассказам, дикаркой; мать в ней души не чаяла, отец ее обожал – болтушка, неряха, одежды не напасешься. Но она была хорошим ребенком, утверждала она. Настаивала на этом. Она была очень хорошим ребенком!

Меня смущало, каким тоном она это произносила, потому что я тоже была хорошим ребенком и не понимала, что тут плохого. Я не понимала, почему она огорчается, как будто жизнь сыграла с ней злую шутку.

Я слушала ее со своего места за кухонным столом или смотрела, как она выходит во внутренний двор, чтобы насладиться невероятным закатом, какими нас баловал Дублин в те пасмурные дни; возвращаясь, она рассказывала истории из своего детства, от которых мое собственное расцвечивалось новыми красками. О собаке, которая чуть ее не укусила (в итоге все обошлось). О белой мышке (или крысе?), обнаруженной в малиновых леденцах. О девчонке-вредине из школы (знать бы, где она теперь). Об эксгибиционисте. О том, как на сообщение о нем отреагировала ее мать («Ничего страшного, переживешь»). Истории о чудесном спасении, об опасностях, которых она избежала, о поверженных чудищах. Если на то пошло, очень мало историй о том, какой она была хорошей.

В три года она украла у мальчика по соседству самодельный карт: маленькое белое сиденье и вожжи, позволяющие поворачивать колеса в разные стороны. Машинка стояла так сиротливо, будто только и ждала, когда на ней прокатится какой-нибудь приятный человек.

И она прокатилась. Крутила педали и отталкивалась пухлыми ножками, пока хорошенько не разогналась. Потом она кое-как смогла развернуть карт и уже собиралась вернуться назад, когда поняла, что понятия не имеет, где ее дом. Улицы казались похожими одна на другую.

«Ты потерялась, малышка?»

С ней заговорил мужчина – великан сорока футов ростом, со зловещим взглядом исподлобья. В руке он держал большой черный зонт и тыкал его рукояткой, пока не подцепил рулевую веревку и не потащил карт за собой. Девочке пришлось задрать ноги вверх и вперед (для иллюстрации рассказа часто использовался кухонный стул) и повиснуть на краях кузова, а мужчина как ни в чем не бывало тянул ее прочь. Она подняла лицо к небу, взглянула в равнодушные небеса и завыла.

Откуда ни возьмись рядом возникли две женщины. Одна накинулась на мужчину: «Отстань от ребенка!» – а вторая выдернула из-под нее карт: «А ну вылазь, да поживей!» Это были ее мать и мать мальчика. Зловещий спаситель страшно оскорбился, отцепил зонтик и зашагал дальше по улице. Владелец карта, мелкий гаденыш, отвесил ей пинка тяжеленным башмаком, подбитым стальными пластинами. Мать схватила ее под руку и потащила домой, приговаривая: «Никогда не разговаривай с незнакомцами, слышишь? Никогда!» Я так и не могла понять, о ком та история – о плохом мужчине или о плохой маленькой девочке. Уж не знаю, сколько раз я ее выслушала, прежде чем до меня дошло.

– Они не так говорили.

Она уставилась на меня. К этому времени для меня, уже подростка, должно быть, наступил период сомнений.

– Не с ирландским акцентом.

Она на миг задумалась. В глазах что-то мелькнуло, возможно, гнев. И изумление, как бывает с людьми, которых подводит память.

– Боже, а ведь верно.

Они говорили с лондонским акцентом. Она переписала свое детство и потеряла черновик.

Ее фальшивый ирландский акцент превратился в символ, а постепенно стал звучать почти обыденно. Мне трудно вспомнить, как именно она говорила, в смысле, к какой социальной группе и к какой точке на карте принадлежала. Даже дома – особенно дома – ее голос поражал роскошью. Как изысканное лакомство.

Когда я выросла, она, как мне кажется, говорила со стандартным для южного Дублина акцентом – как дикторы и врачи, – порой не брезгуя крепким словцом. Я помню, что, застигнутая врасплох (если падал стул или убегало молоко), она восклицала: «Твою ж!..» с явной примесью лондонского кокни.

Так что я в какой-то степени собралась вернуть это ее английское детство, которое она то ли потеряла, то ли отвергла. Я шла по обычной улице в Херн-Хилл и впитывала в себя все: красный почтовый ящик, поджидающий почтальона и его красный фургон, круглые янтарные фонари, пешеходную зебру и угловой магазин сладостей под вывеской «Мороженое Уолл». Все это она выбросила и меблировала свое детство заново: небольшой ирландский городок, полыхающее закатное небо, лоскут ткани, чтобы запеленать малую, и возглас соседки с крупными, шершавыми от вечной стирки руками: «Боже святый, Боже святый» (как иначе?) – и вот моя мать вваливается в этот мир. Вдыхает его воздух.

«Сцена сама выбрала меня».

Так она заработала свои первые аплодисменты.

* * *

Ее отец, Ментон Фицморис, родился в 1899 году. Он был сыном ирландского капитана Британской армии, служившего в городке Фермой, графство Корк, и местной жительницы по фамилии О’Брайен. Возможно, они не были женаты; впрочем, если это обстоятельство и имело значение, то недолго – капитан Джон Фицморис погиб во Второй англо-бурской войне, когда его сыну было два года.

Должно быть, что-то ему передалось от отца-военного. После учебы в небольших частных школах в Ирландии и Англии мальчик всю свою жизнь продолжал играть в солдатики.

В Ирландии он чувствовал себя аристократом, а вот в Англии ему было неуютно. Мой дед не вышел ростом, но в военной форме казался выше. Он мог с моноклем в глазу вести светские беседы со сливками общества, но в случае надобности мог и сыграть ирландца, особенно когда бывал в Лондоне. Ходил вихляющей походкой. Засовывал пальцы за лацканы жилета, выставлял локти и насвистывал: «Оп-ля-ля».

Фиц, как и многие актеры, был полукровкой, но сохранил материнскую веру и никогда от нее не отступал. Мой дед был католиком и относился к этому невероятно серьезно. Куда бы его ни занесло, в какой угодно город – Лондон, Нью-Йорк или Каслбар, – в воскресенье он непременно шел в церковь. Свою религиозность он лелеял, как сирота тайно лелеет свое дворянское происхождение.

Эта искренняя набожность играла всем на руку, когда Фиц колесил по Ирландии с передвижным театром, чем он занимался и на протяжении обеих мировых войн. Театральные труппы везли в глубинку Шекспира и мелодрамы, заставляя сердца простых ирландцев трепетать и преисполняться восторгом. Приехав в очередной город – впереди ведущие актеры в «королевской машине», за ними остальные в бибикающем грузовике, – они спешно собирали мало-мальски пригодный реквизит и мчались ставить декорации к вечернему спектаклю. Они играли по две пьесы в день и никогда не повторялись. «Отелло», «Трильби»[4], «Эдип»: ревность, инцест, кровь и страсть. Местное духовенство не жаловало бродячих артистов, тогда как они в основном рассчитывали на школы и приходские залы, а потому, едва разместившись, отправляли Фица на церковную службу. Снаряжали на молитву.

И он молился, комар носу не подточит. Тихо входил и со смиренным достоинством преклонял колени. На него, скромного на вид, в хорошо пошитом пальто, никто не обращал – или делал вид, что не обращает – внимания, ровно до той минуты, когда прихожане начинали петь. Тут уж он брал свое.

«Ве-е-ера на-ших отцо-о-ов, ве-ра свята-а-ая!» Редкой чистоты голос Фица был способен смутить и воодушевить каждого присутствующего, подпевающего невпопад. Послушав его, женщины лезли за шестипенсовиком, припрятанным на дне корзинки с вязанием, а то и за заветным шиллингом, дремавшим где-нибудь на комоде, чтобы купить билет на вечернее представление.

Его жена, Маргарет Оделл, была ему под стать – невысокая и хорошенькая, хотя ее красота казалась менее убедительной. По рассказам моей матери, она отличалась кротким нравом и говорила негромко, с едва заметным йоркширским акцентом. Я совсем ее не помню, хотя какое-то время она жила с нами, и впоследствии я часто спрашивала, какой она была. Моя мать отвечала: «Чудной», а на мою просьбу уточнить, чем конкретно, добавляла: «Просто чудной. Сама понимаешь».

На одной фотографии она держит меня, грудную, на руках. На ней блузка в мелкий темно-фиолетовый цветочек на темно-зеленом фоне; я вся в кудряшках и улыбаюсь патентованной улыбкой моей матери, говорящей: «Заберите меня отсюда».

Если не считать характерной для нее манеры наклонять, глядя в объектив, голову – примерно вот так, – я в принципе понятия не имею, каким человеком была моя бабушка. По какой-то причине память о ней у меня не сохранилась.

– Она была доброй?

– Разумеется.

Но как проявлялась ее доброта? Может, она кормила ее пирожными?

– Она любила шутить?

– Еще бы, – отвечала моя мать, обладавшая таким ядовитым чувством юмора, что лучше бы его и вовсе не было. – Она бывала весьма…

– Неприятной?

– Нет, что ты.

– Забавной?

– О да. Она умела… – Она слегка пожимала плечами – неопределенным беспечно-скорбным движением, означавшим «ну, в любом случае…» Судя по этой жестикуляции, моя бабушка походила на доброго по натуре и немного печального ребенка. Но я так и не разобралась, то ли это относилось к внешнему стилю ее поведения, то ли отражало суть ее характера. Вертящийся в руках зонтик от солнца, легкая походка. Томный вздох.

«Ну что ты, дурачок, нет».

Она играла доярок и брошенных возлюбленных. Критик писал, что ее Офелия «выглядит так, будто забыла снять ужин с плиты». На карточке из фотоателье, которую я обнаружила в сети, она стоит в кимоно и шляпе с кисточками, похожей на абажур из шанхайского борделя; губы застыли в нежной улыбке, обнажающей мелкие зубы.

Так и чудится, что в широком рукаве у нее спрятан нож и она просто старается делать вид, что все прекрасно. И в реальной жизни она, конечно, поддерживала эту видимость. Позже она в усыпанных блестками туфлях с загнутыми вверх носами пела в мюзиклах Гилберта и Салливана – пышногрудая женщина, одетая мальчиком-китайцем. Я бы должна была помнить ее молочно-белую грудь в низком декольте. Она умерла, когда мне было пять.

И все же я спрашивала: «Какой она была?» Какой она была, ныла и ныла я. Какой она была?

– Чудной, – с печалью в голосе отвечала мать. И не факт, что мне удастся доказать обратное.

Правда, никаких пирожных я не помню.

Зато помню деда. Помню, как забиралась к нему на колени и через две минуты, ерзая, сползала на пол; помню, что он меня обожал. Я понимала это по тому, как дрожала у него рука, когда он лез в кармашек для часов за монеткой или вставал на четвереньки и бодал меня своей стариковской головой. Есть маленькая акварель Тисдалла, который приятельствовал с моей матерью. Несколько лет назад она появилась на выставке в Дублине, в Национальной галерее на Меррион-сквер. Непринужденный изящный набросок: мой дед сидит с закрытыми глазами на солнце, а я использую его как кресло – превосходное место для чтения.

Я по-прежнему натыкаюсь на него в телевизоре – днем в воскресенье или, если ночую в гостинице, поздно ночью, когда щелкаю пультом, чтобы убежать от «магазинов на диване». Ошалевшая от смены часовых поясов или от усталости, я нахожу британский фильм 1950-х и жду, что на экране вот-вот появится Фиц – обычно в военной форме. Он играет грубовато-добродушного старика-генерала или полковника Королевских военно-воздушных сил, дымящего трубкой и вычеркивающего на грифельной доске подбитые противником самолеты. Трус и лжец, он принимает неверное решение и с довольным видом исчезает из кадра. Возможно, во всем был виноват его рот. Фиц говорил как обманщик, и создавалось впечатление, что этого требует роль, но он точно так же говорит во всех своих фильмах.

Даже тогда, в расцвете лет, он преподносил миру свою красоту, словно непрошеный дар, но все никак не решался с ним расстаться.

Некоторые актеры из тех фильмов по-настоящему сражались за Британию. Но не Фиц. Сентябрьский день 1939 года, когда объявили о начале войны, застал его в Туаме, на сцене. К концу октября мебель из их лондонского дома отправилась на склад, а жена и дочь перебрались к нему, в мирную Ирландию. Кэтрин записали в ирландскую школу в аббатстве Кайлмор, в графстве Голуэй, где она и провела следующие пять лет.

Образование Кэтрин получила, мягко говоря, беспорядочное. Череда начальных школ в Хаммерсмите и Ноттинг-Хилле. Один год она училась в школе святой Терезы – католическом пансионе в Суррее, еще какое-то время посещала театральную школу Де-Леон в Гринвиче. А в одиннадцать лет ее вдруг привезли в замок у озера, на западной окраине Ирландии. Школа в Кайлморе словно сошла с коробки печенья. С горы позади школы открывался вид на дикие просторы Коннемары, раскинувшиеся под бескрайним, овеваемом всеми ветрами ирландским небом. Укрытый стенами монастыря, внизу зеленел оазис; здесь, между зарослями папоротников и душистых трав, по расчерченным на квадраты аллеям муравьями ползали, бормоча молитвы, монахини. В этой суровой школе дочь бродячих актеров, юная Кэтрин Энн, обрела тихую гавань, и к шестнадцати годам стала любимицей монашек.

Каждое лето она ездила с театром на гастроли.

В одной из наиболее часто повторяющихся историй она приезжала в безымянный городишко в ирландской глубинке, где ее никто даже не встретил. Куда идти, она понятия не имела. Ей было тогда двенадцать лет. Именно в этом образе я неизменно представляю себе ее в детстве: девочка на перроне с коричневым чемоданом, как у детей-беженцев, из которого впоследствии, если верить кино, появятся бесчисленные цветастые платьица, кардиганы, плащи, соломенные шляпки и галоши. Она держит чемодан обеими руками, а вагоны постепенно пустеют. Выходят женщина с кудахчущей курицей под мышкой, старик с белой глиняной трубкой в зубах, влюбленная пара… И вот – никого.

По лязгающим железным ступенькам девочка поднимается на пешеходный мост, останавливается и окидывает взглядом округу. С одной стороны железнодорожных путей раскинулось лоскутное одеяло небольших полей, окаймляемое рекой, дальше, за мерцанием воды, простираются бескрайние топи. Земля скудна, но выглядит щедрой: на фоне шоколадных пашен золотится дрок, расползается по невысоким холмам бурый, отсвечивающий пурпуром терновник.

По другую сторону моста виднеются крыши ирландского провинциального городка: солома, гофрированное железо и черный шифер, под дождем превращающийся в синий. Она поворачивает к крышам и спускается по металлическим ступенькам. Проходит сквозь вокзальную арку и замирает, провожая взглядом запряженную лошадью громыхающую повозку. Никто ее так и не встретил. В канаве копошится пес. Слышится пыхтение мотора, ее обгоняет фургон бакалейщика. И вновь тишина.

Девочка озирается и замечает на вокзальной стене афишу. Она подходит поближе, поднимает честное юное личико и читает:

Только сегодня

Величайший ирландский актер

Энью Макмастер

в роли Отелло

со своей великолепной труппой:

Ментон Фицморис в роли Яго

очаровательная Плезанс Макмастер

Лилиан Маквей и другие.

Обещаем незабываемое зрелище.

В зале Содружества

в 8 вечера

Соль истории не в том, что она потерялась в Ирландии, а в том, что в Ирландии потеряться невозможно. Потому что вот они, ее родители, на первой попавшейся стене. Их всегда было легко найти.

Энью Макмастер, труппу которого представляла афиша, был английским актером и администратором в классическом понимании этого слова. Он верил в магию темных бархатных штор, расшитых стеклярусом. Музыка, трепет, поэзия, слезы. Мак отдавался этому целиком, или почти целиком (актеров, которым приходилось мучительно зубрить роль, он не жаловал), и собирал вокруг себя сильных партнеров, особенно ценя тех, кто был заметно ниже его. Сам Мак был внушительного роста.

Фиц ростом как раз не вышел, так что они идеально подошли друг другу. Показав себя умелым актером и приятным компаньоном, он на много сезонов стал второй скрипкой в труппе и закадычным другом Мака. Мой дед относился к числу артистов, влюбленных в дорогу, поскольку и в жизни предпочитал плыть по воле волн. Его глаза, глядевшие мягко, но чуть насмешливо, одни называли «водянистыми», другие «прозрачными», а кто-то и вовсе удостоил их эпитета «молящие». Порой он вел себя глуповато. Сатирическая колонка некого Ликурга, опубликованная в «Даблин Опинион» в 1945 году, сообщает, что «Фицборис» настолько бахвалится собственной внешностью, что «постоянно лезет к самому краю рампы», что в Бойле, графство Роскоммон, обернулось катастрофой: он «по-крабьи пробирался вперед, пока не свалился в оркестровую яму».

В той же заметке набросан портрет Макмастера (выведенного под именем «Макнамары») в расцвете сил.

Макнамара играет Мавра: черное лоснящееся лицо, обнаженный торс, мощное предплечье, украшенное золотым браслетом, стареющие чресла, стянутые поясом из позолоченной жести, в ухе – серьга, глаза мечут яростные молнии. Когда он швыряет юную Дездемону на пол с грозным: «Молилась ли ты на ночь?», от его руки у бедняжки на белой коже остается черная отметина, похожая на кровоподтек. Какой-то впечатлительный болван пытается прорваться на сцену, но взбудораженная толпа его оттаскивает; возле рампы шумят горлопаны, в задних рядах дрожат от избытка чувств матроны и старые девы. «Позор!» – кричит кто-то, и этот крик эхом подхватывают остальные: «Позор, позор!» Вдруг наступает тишина. Ее разрывает одинокий вопль, когда тело бедняжки обмякает под подушкой, которой изверг зажимает ее несчастное милое личико. «Помилуй нас, Боже и пресвятая Богородица».

В ролях Отелло, Шейлока и Свенгали партнершей Макмастера – Дездемоной, Порцией и Трильби – была родная дочь. Не выдающаяся актриса, Плезанс вполне годилась на эти роли: светлокожая блондинка с красиво очерченными скулами, она принадлежала к числу тех девушек, которые на первый взгляд кажутся заурядными, а в следующее мгновение ослепляют красотой. Мак называл ее своей «маленькой саксонкой». Она нравилась ему с распущенными волосами, в зеленом средневековом наряде, когда играла с гирляндой из цветов или натягивала лук. На самом деле она была славной девушкой. В лучшей своей ипостаси – добрая и обидчивая, в худшей – плаксивая и бесхарактерная.

Моя мать очень любила Плезанс, которая была на год старше ее и очень тепло к ней относилась. Иногда девушки жили вместе в доме, который Мак снимал в пригороде Дублина, на полуострове Хоут-Хед, и более чем вероятно, что в той пресловутой сцене на вокзале ее сопровождала Плезанс. Удивительно, что они вообще приехали в нужный город. В 1940 году, к примеру, труппа давала представления в Баллине, Слайго, Туаме, Баллишанноне, Дандолке, Маллингаре, Атлоне, Клонмеле, Клохджордане, Лимерике, Бандоне, Шарлевиле, в оперном театре Корка и Королевском театре в Уотерфорде и Дублине. Они играли три шекспировские пьесы («Гамлета», «Отелло» и «Венецианского купца») и три мелодрамы («Маленького лорда Фаунтлероя», «Ракитовую аллею» и «Трильби»).

Пьесу «Трильби», действие которой происходит в Париже, поставили вскоре после того, как этот город заняли нацисты, что звучало актуально, но не в лучшем смысле. В веселом сюжете, возможно, нашел отражение некоторый хитрый ход Ирландии, объявившей о своем нейтралитете. Мак играл Свенгали. Накладная борода, фальшивый горбатый нос, сверкающие глаза – персонаж вышел еще более антисемитским, чем его же Шейлок. Конечно, в то время никто не знал, кто победит в чертовой войне. Не исключено, что артисты прикидывали разные варианты, в любой момент готовые переметнуться на другую сторону.

Тем не менее, пока шла война, в Ирландии жилось совсем не плохо. В деревне можно было купить свежие продукты, хотя из-за дефицита бензина Маку с женой пришлось отказаться от королевского автомобиля и вместе с актрисами передвигаться в кузове грузовика. Доски, с которыми было неимоверно трудно, доставали через городского гробовщика и по окончании гастролей продавали ему же (как это поэтично, говорил Фиц, быть закопанным в столь живописном гробу). Нормальное жалованье не платили, все жили на паях. Фиц с женой, Маргарет Оделл, получали меньше четырех фунтов в неделю каждый, и считалось большой удачей, если их дочери перепадало два фунта.

Она продавала билеты, помогала с реквизитом и даже выходила на сцену: играла служанок, гонцов, разнообразных мальчишек. Кэтрин Оделл приносила пользу – другого выбора у нее не было. Актеру нужен реквизит – она приносит реквизит. Нужно подать реплику – она подает реплику. В «Царе Эдипе» она в роли его дочери, с несчастным видом шаркая ногами, шла смотреть, как отец, которого играл Мак, шатается и утирает кровь из пронзенного глаза. Она рано научилась искусству «остолбенело таращиться», потому что ничего иного от актеров-детей или служанок на сцене не требовалось: знай себе роняй поднос.

Давай. Как будто видишь что-то ужасное.

– Не ДЕРГАЙ ЛИЦОМ! – приказывал Мак. – Роняй поднос.

– Но у меня нет никакого подноса, мистер Макмастер.

– Вот именно, дорогуша. О чем я и толкую.

Иногда посреди представления Мак выходил из роли и поправлял покосившиеся декорации или в конце длинной сцены («Только в провинции, милочка») отвешивал поклон, позволяя публике выразить свое восхищение. Он любил оголять торс, демонстрируя пульсацию диафрагмы, заключенной в массивную грудную клетку и работающей во всю мощь легких. Мак считал, что ирландцы особенно чувствительны к устному слову и не столько произносил каждую реплику, сколько вибрировал вместе с ней, переходя на выдохе с баса-профундо на баритон. Он прекрасно владел этой техникой и умел использовать ее в быстром темпе. Выдавались недели, когда у Мака ничего не получалось, и он сам недоумевал, что идет не так, но потом наступал триумфальный вечер, когда вся труппа толпилась в кулисах, чтобы посмотреть на его блистательную игру. Фица, выходившего на сцену с ним вместе, он «изумлял», актеров «поражал», публику «покорял». По рассказам моей матери, происходило взаимопроникновение актера и персонажа. И оба сгорали дотла.

– Это было незабываемо.

Вздохнув, она добавляла:

– Теперь так давно не играют.

Эти летние каникулы были самым счастливым временем в жизни Кэтрин. Она никогда не уставала о нем говорить. Прелесть новых дорог, переезд с одной убогой квартирки на другую. Выйдешь ночью по нужде и увидишь быка, привязанного к кольцу в стене. В графстве Голуэй они спали втроем в одной большой кровати, с одной стороны от нее – мать, с другой – Лилиан Маквей, все в длинных хлопковых ночных сорочках. Потом она узнала, что когда-то Лилиан потеряла новорожденную дочь – выживи та, была бы ее ровесницей. Именно это она и чувствовала, просыпаясь наутро в теплой постели, – утраченную недостижимую любовь.

Маку нравились зрители в провинции, потому что они понятия не имели, чем заканчивается пьеса («Тряхни-ка ее хорошенько!» – крикнула одна женщина в Баллишанноне, когда Ромео нашел в гробнице бездыханное тело Джульетты). Но моей матери и в голову не приходило потешаться над простодушием публики где-нибудь в Сент-Джонс-холле в Трали или в ангаре лодочной станции в Каппокуине – она самозабвенно верила в благородство зрителя. С годами она начала даже завидовать им, потому что они видели эти великие произведения впервые. Ирландская публика похожа на море, говорила она, ее внимание засасывает тебя, как водоворотом. Эти люди принимают все.

Они уезжали из Слайго и уже сидели в кабине грузовика, когда им передали записку. Посланец вынырнул из-за стены ливня с листком бумаги в руках. Записку прислала приютившая их хозяйка. Развернув ее, мать Кэтрин прочитала: «Погода ужасная. Ради бога, берегите себя». Вот что значило играть в ирландской глубинке.

Кэтрин было всего тринадцать, когда дочь Мака Плезанс однажды заболела скарлатиной, и Кэтрин пришлось за три часа выучить роль Трильби О’Ферралл, ирландской гризетки, натурщицы, которая под гипнозом Свенгали превращается в великую певицу (хотя, пробудившись от транса, она не в состоянии спеть ни ноты).

Выучить текст было нетрудно – она много раз видела пьесу. Так же легко было изобразить транс, но играть очнувшуюся Трильби оказалось непросто. Матери никак не давалась бесхитростная сердечность, заложенная в характере героини.

– Просто упри руки в боки и немного покрути задом, – посоветовал Мак.

Помог костюм. Она нарисовала себе брови, наложила на веки голубые тени, собрала волосы в два пучка, нарумянила щеки и похлопала по ним пальцами. Посмотрела на себя в зеркало и совсем пала духом. Играть простушек – не для нее.

И вот час настал. Кэтрин тряслась за кулисами, зал понемногу заполнялся зрителями. В занавесе была специально проделана дырочка, малая прореха в темном полотнище, позволяющая взглянуть на публику, но Кэтрин и не подумала приподняться на цыпочки, чтобы узнать, много ли народу. И без того было ясно, что много – по сгустившейся духоте, по тому, как глохли звуки. Пахло телами, привыкшими к крестьянскому труду. То тут, то там кто-то покашливал, шуршали бумажные пакеты, в которых люди передавали друг другу леденцы. И как минимум одна любительница комментировать происходящее на сцене сообщала своей соседке:

– Сейчас ей достанется!

В зале всегда находится такой зритель.

И в первом ряду всегда сидит какой-нибудь странный тип, потому что странным типам нравится сидеть поближе, где лучше видно. Собственно, почему бы и нет? Таких называют «помоги нам, боже», но вреда от них никакого. Просто надо привыкнуть к тому, что на сцене тебе ничего не грозит. Публика тебя не тронет, никогда в жизни. Зрителям нравится сидеть в темноте, позабыв, кто они такие. Все дело в интриге: они не столько смотрят, сколько ждут, что будет дальше. Именно это имел в виду Мак, говоря, что «главное – это пьеса». От провала убережет представляемая история.

Что случилось после спектакля?

Много чего.

Хотя на самом деле ничего. Какой-то мужчина помахал ей шляпой, а какая-то восхищенная женщина от избытка чувств пожала ей руку. Еще кто-то узнал ее на улице.

Она стояла за кулисами в городской ратуше Баллинасло и чувствовала всех этих людей, рассевшихся на обшарпанных стульях: в третьем ряду пьяный, в глубине зала священник, вот молодая влюбленная девица, вот старик, вспоминающий о любви, а вот мать, во власти внезапно пробудившихся сожалений забывшая о своих детях.

Пьеса, если смотреть со стороны, вроде бы не имела с ней ничего общего. Она смотрела ее, как смотришь на приближающийся поезд, гадая, остановится ли он на дальнем перроне, пока вдруг не поймешь, что он мчится прямо на тебя. От него никуда не деться. Придется в него вскочить – столкновение запрограммировано и неизбежно. Пьеса оживала. Ее ткали из воздуха, но по железным законам. Это было чудо. И когда оно свершалось, она тоже становилась Чудом и Дорогушей.

Ведь даже если она забывала реплику, стоило открыть рот, и та сама слетала с губ. Словно у нее в мозгу возникала, открываясь и закрываясь в нужное время, некая брешь, заполняемая произносимыми ею словами. И каждый раз выяснялось, что следовало произнести именно эти слова. В будущем все должно было происходить, как было отрепетировано в прошлом, только лучше. По-настоящему.

Но пока собственные руки казались ей несоразмерно большими, и она не знала, держать их перед собой или оставить висеть вдоль бедер. Она то подбирала подол юбки, то вновь отпускала, остро ощущая в тесноте кулис границы своего тела – кончик носа, выступающие губы. Они пересохли, пришлось их облизать. Она чувствовала в зале, всего в нескольких шагах от себя, пока невидимое темное предвкушение. Услышала сигнальную реплику, подхватила юбки.

И вышла на сцену.

Она не понимала, как это получилось. Как она переставляла ноги, одну за другой, как повернулась и заговорила, что сказала и что ответили другие актеры. Дело могло обернуться чем угодно. Но обернулось успехом. Каким-никаким, но успехом. Она не помнила, что делала, но, судя по всему, играла превосходно. Это и правда было чудо.

После этого ее подруга Плезанс попыталась окончательно передать эту роль Кэтрин. Плезанс было четырнадцать, и она была сыта по горло неловкими сценами с отцом. Но Мак отказался менять свою Трильби на другую и терять трогательную белокурую Дездемону. Вместо этого он попробовал Кэтрин в роли Порции и научил ее декламировать шекспировские строки.

Не действует по принужденью милость;

Как теплый дождь, она спадает с неба

На землю и вдвойне благословенна[5].

Он закрывал глаза и, пока она говорила, с трепетом впускал их в себя. Затем открывал глаза и улыбался.

Ей приходилось переодеваться в мальчика, одной рукой держаться за лацкан, а другой жестикулировать, говорить, размахивать листом бумаги, прятать под широкополую шляпу длинные каштановые волосы. Грудь у нее еще не оформилась, так что скрывать было нечего.

Неужели ей не было страшно?

Я часто задавала ей этот вопрос.

Меня все это ужасало. Даже выражения, которые она употребляла, рассказывая, как кто-то «помер» на сцене или превратился в «хладный труп». Множество историй о накладках: актер вышел без меча и сражался ботинком. Актер забыл слова. Или штаны. Актер упал в яму. Выпил чай с мыльной водой. И он играл дальше, этот актер без штанов, или без парика, или без реплики, или без меча, как герой, как дурак, ни на мгновение не умолкая, знай шпарил свою роль.

Актера по-настоящему ранили в ненастоящей драке, и публика взревела и взорвалась аплодисментами. Или актер – хуже не придумаешь – вышел на сцену пьяным. В Боррайсокене один актер умер на сцене, правда умер; закатил глаза и прошептал, что умирает, а остальные продолжили играть, пока не потеряли веру в себя: бормотали свои реплики, но никто не двинулся с места. Наконец, они бросились к умирающему, чтобы заслонить от зрителей реальную смерть.

Но в основном ничего подобного не случалось. В основном все шло хорошо.

Как бы часто она ни выходила на сцену, привыкнуть к мгновению, когда оказывалась в свете рампы, не могла – прямо за этой линией ее ждал спектакль. С жестикуляцией и декламацией, с потоком слов. Здесь проявлялась ее истинная личность, ее судьба – пространство, в которое она вступала или позволяла ему проникнуть в себя. И так каждый раз. Или почти каждый.

– Тебе не было страшно?

– Ужасно страшно.

– Правда?

Но она никогда не раскрывала своих секретов.

Быть милой хорошо, говорила она, но надо еще быть умной. И тихой. Как театральная мышка. Ты же слышала про мышку? Она питается гримом. На ночь сворачивается клубочком и спит в пышном парике, грызет трос, которым поднимают занавес, знает слова всех пьес. Мышку звали Джозефина, и в более поздних версиях истории она умела петь. Поющая мышка Джозефина составляла моей матери компанию во всех холодных гримерках всех городков, которые она объездила девочкой. Джозефина сидела на репетициях, как я сейчас, и иногда пищала из-под сцены, подсказывая слова. Когда спектакль кончался и публика расходилась, Джозефина пела свою песенку. Надо сказать, остальные мыши считали, что она малость зазналась, но восхищались ее талантом, поразительным для мыши.

Кэтрин Энн Фицморис знала, что ничего лучше этого нет и быть не может. Великие пьесы, великие постановки, порой оборачивавшиеся провалом. Все держалось только на вере (Баллина, Слайго, Туам, Баллишаннон, Дандолк, Маллингар, Клонмел и Атлон), скрепленной картоном, гримом и паникой. Плохая акустика, плохие корсеты и туфли не по размеру. И колымага, на которой они ночь за ночью колесили под деревенской ирландской луной.

* * *

На второе лето к труппе Макмастера присоединился молодой Бойд О’Нилл, тот самый, в которого спустя сорок лет она выстрелит. Не то чтобы они обратили друг на друга особое внимание. Ей было четырнадцать, и она по-прежнему играла гонцов и служанок. Он в свои двадцать пять только-только основал актерскую труппу «Клундара», позднее ставшую инициатором проведения одного из крупнейших в стране фестивалей любительских театров. Еще в те далекие годы он работал школьным учителем, иногда писал стихи, охотно говорил на гэльском языке и носил значок общества трезвости «Пионер».

Очевидно, Мак взял его без жалованья – он любил так делать – и, наверное, это вызвало недовольство остальных актеров. Они гордились своей работой: пели, декламировали, падали на задницу с такой самоотдачей, будто от этого зависела их жизнь, и все максимум за четыре фунта в неделю. После лета Бойда ждала работа, поэтому в финансовом, а возможно и в творческом отношении он напоминал хорошо одетого человека в комнате, заполненной голыми людьми. Трудно сказать, кто в подобных обстоятельствах чувствует себя глупее.

Когда я думала о Бойде – а после выстрела я без конца о нем думала, – то вспоминала, что долгие годы многие друзья моей матери отзывались о нем с пренебрежением. По словам Снелла, в нем было что-то «линялое». Лилиан Маквейл говорила, что он стеснительный.

Он не брал в рот ни капли спиртного.

И он не умел играть. Из всех упреков этот всегда казался мне самым смехотворным. Да среди этих актеров было полно тех, кто не умел играть, и никого это не останавливало. Полагаю, подразумевалось, что ему не удавалось раскрепоститься.

Бойд медленно продвигался к цели, не видной остальным, и со временем обрел могущество. Безусловно, это нельзя ставить ему в вину. Он никогда не был «талантливым», что бы под этим ни понимать. Ему не нравилось выходить на сцену – подозреваю, что это вызывало у него отвращение. Он предпочитал наблюдать за людьми и тасовать их у себя в голове. Именно этим и занимаются продюсеры. Бойд был прирожденным стратегом. Поначалу это было непросто разглядеть, еще и потому, что он был идеалистом – верил в будущее ирландского языка, создание подлинно ирландского театра и распространение культуры, отражающей и формирующей национальное государство (Хьюи Снелл прозвал его Твидовыми Штанишками). Сегодня все это звучит слишком пафосно, но в то время к подобным вещам относились на полном серьезе. (Снеллу он отплатил презрением и не простил его даже после того, как взлетел высоко, а бедняга Снелл опустился на самое дно. Когда год спустя после смерти моей матери Снелла выносили в ящике, Бойд уселся в церкви на лучшее место, чтобы от души насладиться зрелищем.)

Как бы то ни было, Бойд преуспел. Пусть на пути своего восхождения он покорежил эго энного числа людей, скорее всего, действовал он из лучших побуждений: в том смысле, что, будучи идеалистом – или полагая себя идеалистом, особенно в возрасте тридцати-сорока, – он строил карьеру с глубоким убеждением, что одновременно работает на общее благо.

В 1961 году он оставил труппу «Клундара» и ушел на новый национальный телевизионный канал RTÉ, продюсером цикла театральных постановок, выходивших субботним вечером. Пленку использовали повторно, и оригинальные записи оказались затерты, поэтому трудно сказать, что в действительности представляли собой те трансляции. Отдельные сохранившиеся фрагменты позволяют судить, что по современным стандартам постановки поразительно медлительны. Поначалу вроде бы возникает ощущение саспенса: кажется, что кадр с чашкой, в которую неторопливо наливают чай, предшествует появлению в окне убийцы с топором, – но нет, это просто чашка чая.

– Сахару? – интересуется женщина с чайником.

Но телевизионный театр неделю за неделей будоражил всю страну. Бойду выпала потрясающая возможность: у него был глаз, наметанный на поиск талантов. Не исключено, потому, что сам он никаким особым талантом не обладал.

«Я рад, что получил эту работу. – Это широко растиражированное заявление он сделал после того, как его назначили на сулящую награды и неплохую пенсию должность заместителя главы Управления по делам театра. – Вокруг полным-полно шарлатанов».

Трудно восхищаться тем, кто без устали восхищается собой, но что это меняет? Бойд был человеком своеобразным, это верно. Но в нем не было ничего, из-за чего двадцать лет спустя в него следовало стрелять.

Я хорошо помню, как в четыре-пять лет пела для него под запись. Кое-кому нравилось раздувать вокруг меня ажиотаж, демонстративно игнорируя мою мать, но Бойд, как мне кажется, и вправду любил детей. Они давали ему возможность ощутить себя добрым.

Он таким и был. В числе прочего. Сердце у него было доброе.

Он водрузил на низенький журнальный столик в гостиной огромный катушечный магнитофон, нацепил наушники и сидел, уставившись в пол, пока я пела в тупоконечный серебристый микрофон «Узнаю тебя лучше». Время от времени он бросал на меня короткий взгляд и ободряюще мне улыбался. В эти мгновения он явно от меня шалел. В его обожании не было ничего сексуального, но все-таки это обожание чуть зашкаливало. Он внимал моему детскому голоску с любовью, на которую не имел права. Это воспоминание долго меня не отпускало: возбуждение при виде нового магнитофона, мое чистое милое пение и меланхолия сидящего передо мной на корточках Бойда. Интересно, понимал ли он тогда, что своих детей у него никогда не будет?

Примечательно, что трезвенник Бойд пристрастился к спиртному как раз тогда, когда остальные понемногу бросали пить. Бойд скис к середине жизни. Возможно, он страдал из-за утраты некоего идеала, возможно, из-за смерти своей матери. Он всегда был склонен к соперничеству, но в сорок с лишним и в пятьдесят с небольшим его амбиции обрели новую остроту и стали более болезненными. Возможно, взяв все высоты, доступные в Ирландии, он разочаровался в этой стране и чем дальше, тем больше в ней разочаровывался. Неизвестно, как давно он начал попивать, но, когда я достигла возраста, в котором уже замечаешь подобные вещи, Бойд предпочитал бренди – вполне серьезный напиток. Трудно сказать, напивался ли он вдрызг, но, подозреваю, он почти всегда был навеселе.

Позже, когда ему стукнуло пятьдесят шесть, в город приехал неистовый американский режиссер ирландского происхождения, и жизнь заиграла для Бойда новыми красками. В 1973 году он ненадолго прославился как продюсер известного международного художественного фильма. Фильм, снятый на западе Ирландии в сотрудничестве с RTÉ, назывался «Моя темная Розалин», а снялась в нем, как легко догадаться, не моя мать, а американская красавица со смоляными волосами Мора Херлайи.

В те времена в Ирландии не снимали почти ничего серьезного, и шумиха вокруг единственного успешного фильма достигла небывалого размаха. Освятить камеру приехал епископ Эльфинский, остановить которого не было никакой возможности. Все отели от Лимерика до Слайго заполнились до отказа, улицы запрудили закусочные на колесах и лимузины. Для Моры Херлайи каждое утро смешивали свежий крем для лица из охлажденных ингредиентов. Оливер Рид затеял в местном пабе драку, впоследствии удостоенную памятной таблички. Фильм привел Бойда на европейские кинофестивали, на красные ковровые дорожки Нью-Йорка и Лос-Анджелеса. Он лично возил копию в Сидней, в Австралию, где у трапа его встречал ирландский посол.

На следующий год Бойд оставил национальный телеканал и, сняв маленький офис на Уиклоу-роуд в центре Дублина, основал независимую кинокомпанию, которую назвал Cast A Cold Eye Productions – «Смотри на вещи трезво». Смелый шаг в столь зрелом возрасте – надо думать, позже он пожалел, что на него решился. Следующие пять лет он провел в чистилище под названием «развитие бизнеса», что потребовало от него недюжинного нахальства. Бойд переписывал сценарии, охмурял финансистов мирового уровня, составлял фантастические списки актеров и записывал их на обратной стороне конвертов, которые слал в Лос-Анджелес своему соратнику-режиссеру, после пика популярности оказавшемуся не у дел.

Следующий значительный фильм так и не материализовался, но Бойд нашел чем заняться. Он дал свое имя шести прекрасным пятичасовым программам Лайама Макматуны «Lámh, Lámh Eile»[6] о ремеслах на Аранских островах. Далее последовала серия телевизионных документальных фильмов в жанре «жизнь замечательных людей», под общим названием «Разговор с гигантами», где уже он сам обсуждал проблемы современности с интеллектуалами и творческими личностями вроде Фредди Айера, Исайи Берлина, ирландского поэта Остина Кларка и католического богослова Ханса Кюнга. Он поддерживал свой имидж на высоком уровне.

Он приходил к нам на поздний ужин, по меньшей мере, один раз. Теперь я понимаю, что мать, похоже, пыталась его очаровать, потому что вокруг этих ужинов для театралов всегда поднималась некоторая суета. На стол накрывала племянница Китти, главным блюдом был огромный лосось, приготовленный целиком; обложенный по краям прозрачными ломтиками огурцов, он разваливался на мягкие розовые куски. Бойд ходил в гости как будто против воли. Я так и вижу, как он отшатывается от остальных, высокий и худой, подчеркнуто надменный. Как незаметно слегка пригубливает из бокала, при этом в бокале убывает – как будто его содержимое высасывают через невидимую соломинку. Рано или поздно отпускает в чей-нибудь адрес оскорбительное замечание, произнесенное чуть гнусавым пронзительным голосом, но, если вспыхивает ссора, в ней не участвует.

Я прекрасно помню, как он стоял в гостиной, затылком упираясь в стену. Комнаты на первом этаже были оклеены бледно-голубыми обоями с разводами, того водянистого оттенка, каким окрашивается на закате горизонт. Бойд в этой позе напоминал старинный портрет, писанный несколько веков назад; на лице – печать равнодушия, характерная для облеченного властью мужчины в состоянии усталости.

Что касается секса, то как у него с этим обстояло, сказать трудно. Детей у Бойда не было, что в те времена считалось большим несчастьем, но его жена была очень милой и, по-видимому, преданной мужу. Впрочем, не исключено, что моя память искажена чувством вины. Вот они оба в суде, зал заседаний номер девять, непоколебимо респектабельная пара, связанная близостью и временем; она его любит, он принимает ее любовь и заботу. А вот моя мать – какой контраст! – безумная и чудовищно одинокая.

На похороны он не пришел. За это я ему благодарна.

Бойд О’Нилл умер в семьдесят четыре года, спустя одиннадцать непростых лет после нападения. На пенсии он кочевал от одного комитета или комиссии к другому, ходил в театр Гейт и заглядывал в Европейское общество телепродюсеров. Пил он дома или по случаю в баре «Шелбурнская подкова». Одним зимним днем, незадолго до Рождества, я проходила мимо и видела его там. Он сидел в кресле сразу за вращающейся дверью. Мы встретились взглядами, и он долго не мог отвести от меня глаз. В тот бесконечный миг в них настолько явственно читалась мольба, что после этого Бойд снился мне год или два и во сне просил выстрелить в него еще раз.

Но летом 1942 года (ему двадцать шесть, матери – четырнадцать) вряд ли они перекинулись хоть словом. Она не отходила от Плезанс, а остальные не обращали на нее внимания, если не считать пары досадных эпизодов вроде того, когда один актер запустил руку ей под блузку, каркнув: «Ну, что там наросло?» – и был он такой обворожительный, что ей захотелось «умереть на месте». В труппе царила заурядная распущенность, но к Бойду это не относилось; он вел себя, как «святоша», набожный и целомудренный.

На фотографии, снятой за год до того, осенью, с актерами труппы «Клундара», двадцатичетырехлетний Бойд сидит в окружении участников одноактной пьесы леди Грегори «Новости расходятся»: женщины в клетчатых шалях, мужчины в кепках или заломленных шляпах, на корточках. Позади стоит высокий полицейский с размалеванными красным щеками, впереди – молодой Бойд О’Нилл с серебряной статуэткой на колене. У него такое открытое лицо, что его можно было бы назвать глуповатым, если бы не спокойные глаза. Он по-своему безупречен – этакий идеальный сын, любимец матери.

Но моя мать его как раз не любила, точнее говоря, ничем не выделяла. Да и история тех летних гастролей (Туам, Суинфорд, Уэстпорт, Каслбар, Килтама, Каван, Келс, Донерайл, Типперэри, Митчелстаун, Фетард, Фермой) привлекала вовсе не скучной фигурой Бойда О’Нилла, а фигурой Кэтрин Оделл, будущей звезды сцены и киноэкрана. Никто не спрашивал: «Каким он был в двадцать шесть лет?» Зато всех интересовало: «Какой она была в четырнадцать? Она уже догадывалась, что готовит ей судьба?»

«Я была всего лишь крошечной мышкой, – говорила она. – Бегала туда-сюда, а когда никто не видел, пела свою мышиную песенку».

Насколько мне известно, всерьез о ней заговорили лишь три года спустя, когда Энью Макмастер упомянул имя семнадцатилетней Кэтрин в письме кастинг-директору театра Гейт. В нем он давал характеристики нескольким актрисам, объясняя, почему их не следует брать: «слишком манерная», «чахоточная», «глупа как пробка». Но юную Кэтрин Фицморис он все же оценил выше других и не без иронии написал о ней: «Моя юная подопечная из Хоута живет здесь с девочками, пока ее родители откатывают последние гастрольные недели. Кукольная версия Фица. Та же красота, но в женском воплощении. Странная и трогательная. Хорошо читает стихи. В возрасте не уверен».

Что до Бойда, то некоторое представление о его ранних годах я получила благодаря его школьному приятелю по Coláiste Mhuire – колледжу Святой Марии – Дермоду Мурхерну, который позже стал епископом Клонферта. После смерти Бойда в 1991 году он опубликовал в школьном журнале – на ирландском, с английским переводом на противоположной странице – глубоко продуманный текст, отдающий дань уважения памяти покойного. Он пишет о непреклонном характере Бойда: «Мы соглашались далеко не во всем» и добавляет, что его друг отличался великодушием, но «выбрал в жизни собственный духовный путь». Мягко сказано. Успех Бойду как телевизионному продюсеру принес спектакль о молодом священнике «Се человек», вызвавший в свое время жаркие споры. Чему был посвящен спектакль – проблеме гомосексуальности, гетеросексуальности или одиночества – сказать трудно. По сюжету молодой викарий после нелегкого дня спасается бегством от любезностей пышногрудой прихожанки, чьи достоинства подчеркивает блузка в рюшечках. Священника играл англичанин, потому что, по слухам, ни один ирландец на эту роль не согласился бы.

Студийная запись давным-давно затерта, но сохранилась одна сцена, снятая вне павильона, в парке святого Стефана. Красивый печальный священник наблюдает, как беззаботные детишки кидают уткам хлеб. Крутится архивная пленка, а я сижу в просмотровой будке и не могу поверить в свою находку. Перепроверяю: шестьдесят шестой год. Это, без сомнения, первый в Ирландии публичный документ, свидетельствующий о нездоровом интересе священника к детям. Но, как и с чаепитием в комедийном сериале, за которым не стоит ничего, кроме чаепития, затянутая сцена с утками – лишь про кормление уток.

Этот возмутительный (несуществующий) подтекст епископ обходит вниманием и высокопарно продолжает: «Даже в детстве он отличался невероятной скромностью. Он привык довольствоваться малым и был бережлив. Снисходительный с теми, кому было далеко до его интеллектуальных дарований, нежный с нежным полом, он был щедрым к нуждающимся и защищал обездоленных. Было даже время, когда он подумывал о сане, и церковь, как видно по его последующей карьере, понесла в его лице значительную утрату. Однако я всегда испытывал на этот счет сомнения, о которых не говорил вслух. Но, если я и упрекал его в гордыне, то не в мирской, а в духовной. Бойд полагал себя неудачником, даже когда добился власти. Это исказило его восприятие окружающего, и в последние годы ему мерещилось, что в интеллектуальных и художественных кругах его осаждают враги, которых в реальности не существовало».

Или они все же существовали? Моя мать продемонстрировала это майским утром 1980 года, когда поднялась вверх по узкой лестнице в его офис на Уиклоу-стрит с бутафорским пистолетом, оказавшимся настоящим, а вниз спустилась уже совершенно безумной.

«Осаждаемый врагами» – подходящее определение для человека, который, как любят выражаться в Дублине, «подставился под пулю». Каждый может подставиться – никто не застрахован от ограбления или, скажем, изнасилования. В те трудные, но, бесспорно, более тактичные времена мы существовали в возвратной глагольной форме. Кто-то «убивался», кто-то «разорялся». Например, многие друзья моей матери, актеры, порой признавали, что «замешкались» с оплатой квартиры.

Чтобы поздороваться с моей матерью, Бойд вышел из кабинета в приемную, где за столом сидела его личная помощница Мэри Бохан. Не в его привычках было лично встречать посетителей, но для этого случая он сделал исключение. Он стремился проявить учтивость к известной и уважаемой актрисе; кроме того, это помогло бы сократить время ее визита. Он открыл дверь и направился к ней, ожидая, что она расцелует его в обе щеки – поцелуи тоже не входили в число его привычек, но он знал, что актрисы это любят.

Она тоже двинулась к нему, поднимая обе руки, но тут же резко отшатнулась. Выстрел раздался как будто сам собой – она едва ли успела бы прицелиться. И вообще все выглядело так, словно она понятия не имела, как эта штука оказалась у нее в руке. Глядя на испуганное выражение ее лица, он решил, что она выстрелила в себя, а боль по какой-то загадочной причине ощутил он. Но потом он обнаружил, что цепляется за дверной косяк. И посмотрел вниз, на свою ногу.

Даже тогда, по его словам, он ждал, что она вручит ему пистолет. Она пришла что-то ему отдать, о чем предупредила еще в дверях: «Я пришла кое-что ему отдать». Она заранее позвонила, чтобы сообщить то же самое: ей надо кое-что ему отдать или «что-то ему показать». Он думал, что она имеет в виду сценарий: актрисы вечно рыщут в поисках звездной роли, которая вознесет их на вершину славы. Она и прежде таскала ему рукописи, и, хотя ему не нравилось, что его отвлекают от работы, он понимал: такую женщину, как Кэтрин О’Делл, нельзя спровадить просто так.

Защита в поте лица доказывала, что пистолет действительно предназначался Бойду в подарок, и настаивала на том, что он был бутафорским, предпочитая обходить молчанием ту долю секунды, когда из него был произведен настоящий выстрел. Но меня им не обдурить. На эту встречу моя мать надела старомодный летний костюм из бледно-голубого твида: круглый воротник, металлические пуговицы, обвитые плетеным шнуром, вероятно «Шанель». Она нарядилась для стрельбы и для шестичасовых новостей.

Пистолет с лязгом упал на пол, и от этого звука Мэри Бохан закричала и бросилась к телефону. Как она рассказала в суде, у нее вырвался не крик, а какой-то сдавленный хрип, словно в горле у нее застряла птица.

Моя мать обернулась на этот звук, и в глазах у нее вспыхнула искорка («ледяная», по словам Мэри) любопытства, словно она хотела сохранить в памяти этот миг. Затем она развернулась, спустилась по лестнице, вышла на Уиклоу-стрит и сотни через три ярдов, на Графтон-стрит, толкнула дверь кафе «Бьюлиз». Там работала официантка по имени Таттенс, которая всегда шумно хлопотала вокруг матери: еще бы, такая важная дама с царственной повадкой, белыми волосами и изумительной кожей. Подавая матери кофе с молоком и булочку с корицей, она по обыкновению продолжала над ней ворковать. Они поболтали о погоде: «Да, очень мягкая». О кофе: «Да, спасибо вам большое, спасибо». О творческих перспективах матери, которые в одночасье изменились к худшему, о чем Таттенс даже не догадывалась: «Когда мы снова увидим вас на сцене?» Когда раздался вой сирен скорой помощи и полицейских автомобилей, пробивающихся сквозь пробку, они не обратили на это внимания.

«Мы говорили о Джимми О’Ди, – рассказала Таттенс, имея в виду всеми любимого давно скончавшегося дублинского актера. – И о былой славе Королевского театра».

Выпив после стрельбы чашечку кофе, Кэтрин прошлась по Доусон-стрит, возле отеля «Шелборн» поймала такси и поехала домой, на Дартмут-сквер, где спустя час ее и арестовали. Без лишнего шума. В дверь постучал вооруженный полицейский. Спускаясь по ступенькам, она взяла его под локоть. Усадив ее на заднее сиденье ожидавшей у крыльца машины, он без колебаний приложил руку к козырьку. Но, возможно, это всего лишь легенда, не знаю. Когда я позвонила в полицейский участок на Пирс-стрит, мне сообщили, что она сотрудничает со следствием и дает показания. Еще она вроде бы забыла надеть туфли.

Разумеется, весь Дублин, к великой досаде Бойда, считал, что она с ним спала. Дабы упредить появление клеветнических измышлений, его адвокат направил в газеты заявление: «Мой клиент не состоял в сексуальных отношениях с нападавшей, а также не пытался в них вступить, равно как и нападавшая не делала попыток вступить с ним в отношения сексуального или романтического характера».

В это не верил никто, за исключением, предполагаю, его жены. Но я верила. Я догадывалась, что стреляла она в него вовсе не из-за любви.

Он на самом деле был довольно противным. К тому времени, как я познакомилась с Бойдом – а знала я его не очень хорошо, – бесталанность переродилась в нем в нечто иное. У меня сложилось впечатление, что его и вправду осаждали со всех сторон: дураки, выскочки, всевозможные раздолбаи. Не исключено, что причиной его вечного сарказма было бренди. Все ему было не так. Ничто вокруг не заслуживало одобрения. Бойда почти неотступно грызла тупая, но мучительная боль.

Моя мать, напротив, готова была простить человеку все – но только если он демонстрировал блеск. Если упоминал Пруста или Йейтса. А уж если он цитировал самого Барда, то ему позволялось пить ночь напролет, не стоять на ногах, сквернословить и лупить жену. Еще лучше, если он только что вернулся из Парижа – потому что, разумеется, привез новости от Сэмюэля Беккета («Разговаривали с ним о крикете!»). И уж, конечно, такому человеку не возбранялось – если называть вещи своими именами – трахаться с кем заблагорассудится. Некоторые из них слишком напивались или были верующими католиками, некоторые были слишком разборчивы или в душе склонны к моногамии, чтобы заводить интрижки, – некоторые, но не все. Дик Макгуайер, неплохой поэт, любил богатых американок, хотя, похоже, так ни одну и не соблазнил, а когда был свободен от ухлестывания за очередной Меллон или Карнеги, предпочитал четырнадцатилетних мальчиков. Особенно смугленьких, как он с печалью признавался.

– Дик, прекрати! – восклицала моя мать.

Снаружи продолжала бушевать католическая Ирландия.

Я села за компьютер и написала длинное письмо Холли Девейн, которая горела желанием узнать о «стиле сексуального поведения» моей матери (есть фразы, которые нелегко вытравить из памяти, в чем я еще раз убедилась). Я хочу сказать, что есть люди открытые, а есть закрытые. И два эти типа людей вдруг предстали передо мной двумя сторонами в споре, который я веду всю жизнь. Я поняла, что мне есть что рассказать мисс Девейн об артисте, открытом нараспашку: он только и делает, что отдает, отдает и отдает. И о зрителе, который только берет и берет, а затем не прочь еще и покритиковать.

В этом принципиальное отличие: одни смотрят, судят и копят. А другие транжирят, горят и умирают.

Затем я стерла написанное, потому что в нем было больше драматизма, чем в игре моей матери.

Никто не просил ее так играть.

Кэтрин О’Делл верила, что отдает толпе что-то, радость или боль. В последние годы она считала себя кем-то вроде священной жертвы на костре их внимания. Но, может, она просто переигрывала?

По крайней мере, именно так думал Бойд, когда не дал ей роль в громком ирландском фильме «Моя темная Розалин».

Он даже взял на себя труд пригласить ее в студию Ардмор на пробы. Но машину за ней не послал.

Она говорила, что сыграла сцену идеально.

Бойд с продюсерами сидели за главной камерой, и, когда ее отсняли, не сказал, что она просто чудо. Он придвинулся к неистовому режиссеру-американцу, с которым очевидно успел сдружиться, и вполголоса произнес:

– Теперь ты понимаешь, о чем я?

* * *

Первой любовью матери, как она однажды сказала, была Плезанс Макнамара, девушка такая же приятная, как ее имя. Как-то во время прогулки по Дублину их щелкнул на мосту О’Коннелл уличный фотограф. Обе в добротных приталенных твидовых пиджаках; у моей матери волосы обрамляют лицо с обеих сторон, словно раздвинутые шторы, из пробора выбивается пара непослушных прядей. Обе в отличном настроении: Плезанс чуть подалась вперед, моя мать повернулась в профиль и, дурачась, закатила глаза. Выглядит, как она сказала бы, той еще уродиной.

Весь тот день они, по ее словам, хохотали. Развеселить их могло что угодно. Женщина, у которой сбилась шляпка. Они смеялись и, обессилев от смеха, цеплялись друг за дружку. Рисунок на запотевшем стекле автобуса, нависший над ними в ожидании платы кондуктор – любая мелочь вызывала новый приступ хохота. Парнишка, которого они регулярно встречали на Торманби-роуд, считая белых лошадей: стоило дойти до седьмой, и он непременно появлялся.

Тридцать лет спустя, когда мы с матерью шли по улице, она предлагала: «Присоединишься?» – и выставляла локоть, за который я с удовольствием хваталась: это всегда сулило приключения.

В домике семьи Макмастер на полуострове Хоут-Хед девочки делили одну кровать, а читать усаживались в одинаковые кресла по обе стороны от камина. Из окна открывался вид на Дублинский залив; море, когда ни взгляни, беспрестанно меняло настроения. Где-то в глубине, должно быть, рыскала подводная лодка; воды Хоута покидал, издавая тихое пыхтенье, катер контрабандистов. Когда в войне наступил перелом, залив ожил: по нему заскользили паромы со скотом и траулеры, элегантные парусники и пакетботы из Норт-Уолла. Девушки не задергивали шторы, чтобы в темноте смотреть сверху на город и сеть огней, небрежно накинутую на холмы.

Раз в день из Дун-Лэаре выходило почтовое судно, битком набитое рабочими военных заводов Ковентри и Лидса. У Мака был телескоп, в который можно было разглядеть черную цепочку фигурок, сгрудившихся вдоль бортов; некоторые махали рукой отдаляющемуся берегу. Они плыли в Англию, хотя в те времена это называлось иначе: «уйти на ту сторону».

Когда война кончилась, уже ничто не могло удержать девочек на месте. На почтовом судне они добрались до Лондона, как раз подоспев к грандиозному параду Победы. Слушая ее рассказ, можно было подумать, будто корабль пришвартовался прямо в центре Лондона. Танки и волынки, солдаты и лошади, салюты над Темзой и плывущая по реке королевская барка. Повсюду бродили захмелевшие люди, в темноте натыкаясь друг на друга; кто-то стелил на скамью в парке одеяло, устраиваясь на ночлег. Ее поцеловал какой-то канадский офицер. Она еще долго ощущала у себя на талии прикосновение его ладони. Вдруг стало непонятно, с каким акцентом лучше говорить; дружинницы в форме Женской земледельческой армии отпускали в их адрес замечания – грубые и несправедливые, обвиняя в их лице всю Ирландию за то, что отсиживалась во время войны.

Осенью 1946 года девушки обосновались в районе Ноттинг-Хилл. Они сняли комнатушку с газовой конфоркой и туалетом на лестнице. Чтобы помыться, задергивали шторку вокруг умывальника, спали валетом на жутко скрипучей кровати. Они вместе записались на курсы стенографии и машинописи Питмана. Плезанс знала бухгалтерию, и ее взяли билетером в театр Олдвич как раз перед большим рождественским концертом. Кэтрин поступила на работу в приемную театрального импресарио Джорджа (Нобби) Кларка, после бракоразводного процесса одной известной актрисы пользовавшегося репутацией бабника: на суде ее обвинили в том, что она занималась с ним любовными утехами у него в кабинете на Стрэнде.

«Я ничего такого не замечала, – уверяла моя мать. – Хотя она и правда проводила у него жутко много времени».

Нобби был круглым лысым коротышкой. Мать сидела за столом перед его кабинетом, возле двери с панелью из пузырчатого стекла, на котором буквами из сусального золота с черной окантовкой было, как легко догадаться, начертано его имя:

Джордж Кларк

театральный агент

В кабинет тянулась вереница актрис. В те поры все они носили сдвинутые вперед высокие шляпки в тюдоровском или охотничьем стиле. Вытягивали из-под манжет твидового пиджака рукава шелковой блузки, проверяли, не съехал ли набок шов на роскошных послевоенных чулках, и лишь затем открывали дверь и с возгласом: «Нобби, дорогой!» тянули к нему руки. Зимой они иногда носили муфточки. Кабинет покидали минут двадцать спустя.

Невинность, поучала она меня, – великая защитница.

Не то чтобы я в то время так уж нуждалась в защите. Я только в свои книги и смотрела.

«Смотри в книги!» – твердила мне мать, глядя на меня поверх кухонного стола так, словно я в чем-то провинилась или вот-вот провинюсь.

А делать этого я точно не собиралась.

Каждый вечер я выстраивала из них башню: ирландский, математика, французский, история, география, английский, биология. Ох уж эти книги! Стоит на них подсесть… К тому же, притворяясь, что не слушаю, я увеличивала свои шансы услышать больше, поэтому возвращалась назад, к ксилеме и флоэме, сталагмитам и сталактитам, «роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет».

Я всегда чувствовала себя в безопасности над книжной страницей.

Летом 1946 года Лондон, разрушенный бомбардировками, был весь окутан пурпурной дымкой от завалов; на обычных улицах внезапно обнаруживались зияющие пустоты, и на место исчезнувших домов вползал по-осеннему густой туман. Девушки простаивали в бесконечных очередях. Они меняли вещи на продукты, а для великолепного вечера в «Савое» сшили себе платья из занавесок, потому что война окончилась победой и все стало прекрасно. В городе было полно мужчин. Плезанс поверх белых вечерних перчаток носила браслеты с фальшивыми бриллиантами и высоко поднимала курительный мундштук. Голод помогал беречь фигуру.

В январе 1947 года вода замерзала не только в трубах, но и в умывальнике на тумбочке, и в сливном бачке и даже в унитазе. Мать вспоминала, как, проснувшись однажды утром – они напялили на себя всю имевшуюся теплую одежду, – они увидели на потолке отсвет выпавшего за ночь снега, а на окне цветочные узоры инея и поняли: чего-то не хватает. Чего-то неуловимого, не стука футбольного мяча и не гудков проезжающих машин. Это было что-то новое.

Плезанс открыла ясные глаза и спросила: «Что это?»

Тишина застывшей воды.

Чтобы согреться, люди набивались в театры. Мак прислал потрясающего гуся со штампом на гузке, обернутого в коричневую бумагу. Фиц вернулся в Лондон с чемоданом сливочного масла, а вырученные деньги пустил на покупку квартиры в Сохо, на Фрит-стрит, над пабом «Джиммиз». Вероятно, в те месяцы он не столько играл в театре, сколько занимался контрабандой, без конца мотаясь в Ирландию и обратно. Он обзавелся визитной карточкой торговца редкими книгами, но с приближением теплого времени торговля шла все хуже: в поезде по дороге в порт «книги» таяли и золотистой струйкой растекались под ногами. Моя бабушка в это время переключилась на водевили, и теперь щеголяла в туфлях с загнутыми носами в роли «китайской гейши» (!) Чу Чиньчань.

(«Удивительно, сколько шлюх сыграла твоя бабушка, – позже говорила моя мать, – будучи такой порядочной женщиной. Что ни роль, то блудница. Она вела себя безупречно, а замуж вышла в семнадцать лет».)

Тем временем Фиц порекомендовал свою юную дочь знакомому режиссеру, который набирал актеров для сезона на Вест-Энде, на роль Талифы в «Пробужденной». Во всяком случае, согласно одной версии; по другой режиссер пришел в офис Нобби Кларка взглянуть на вереницу подающих надежды девочек и в итоге выбрал ту, которая подавала чай.

– А что скажешь про эту?

– Про кого? Эту девочку?

– Как тебя зовут, милочка?

– Ну уж нет, – сказала она.

Кто, я?

Ее пришлось силой вытаскивать на сцену. Нет, правда?

«Видишь ли, сцена выбрала меня сама, – любила повторять она, неуверенно прикладывая руку к груди, словно пределом ее мечтаний был дом на четыре спальни в Финчли и муж в несминаемом галстуке. Жила бы себе в предместье и пекла сконы. Двое белокурых детишек, клетчатый фартук и пес. В дальнейшем призрак этой прекрасной упущенной жизни омрачал любой ее успех. Это была одна из тех вещей, которые больше всего бесили меня в матери – ее упорная вера в то, что она могла бы быть счастлива, сложись все иначе.

Правда заключалась в том, что Кэтрин О’Делл, несмотря на всю ее красоту, не суждено было стать избранницей какого-нибудь выпускника Кембриджа и познакомиться с его матерью за чашечкой чая. Никто ее в Финчли не ждал. Может быть, я слишком жестко отзываюсь о ее ожиданиях, но мною движет злость: меня бесило бесстыдство ее таланта.

«Видишь ли, сцена выбрала меня сама».

К чему бы она ни стремилась – или делала вид, что стремится, – в свои девятнадцать юная Кэтрин Оделл идеально подходила на роль Талифы, которую в конце весны 1947 года навязал ей Нобби Кларк. Репетиции длились целый месяц, премьера состоялась в начале июня в театре «Критерион». После десяти лет сценического опыта наконец состоялся ее дебют в главной роли.

Новая пьеса Джека Эшбернума «Пробудившаяся» рассказывала историю девушки, к которой после выхода из комы постепенно возвращаются память и способность ходить и говорить. По ходу действия героиня вспоминает, кто тот мужчина, который пытался ее соблазнить, после чего она упала без чувств (возможно, это была не кома, а затянувшийся обморок), и этот соблазнитель, как можно догадаться, все время болезни не отходил от ее постели. Реплик у нее было очень мало – роль была почти без слов, а Кэтрин Оделл по единодушному признанию блистательно удавались образы похожих на призраки полудевочек-полуженщин, потерянно бродящих в белой сорочке. Ключевое слово – «лучезарные». Один маститый критик написал: «Готов поклясться, что она не касалась своими маленькими ножками земли».

«Пробудившаяся» шла на Вест-Энде шесть месяцев при полных залах. Кэтрин играла «волшебно». Ее фотографировали для журналов «Харперс Базар» и «Иллюстрейтед». Посмотреть на нее приходил сам Орсон Уэллс, искавший актрису на роль в фильме, который он, впрочем, так и не снял.

«Я ничего не просила, он не собирался ничего снимать, – вспоминала она, – но явился, чтобы сообщить, что я ему не подхожу». Он пришел к ней в гримерку и сел, поставив перед собой трость с серебряным набалдашником, хотя ходить с тростью ему было явно не по возрасту. Толстенная сигара; широкое, как поднос, лицо. Она заговорила о каких-то пустяках, но, очевидно, невпопад, потому что он внезапно дернул щекой, стукнул тростью об пол и удалился. Как будто из комнаты уходило твое будущее, позже скажет она. Его реакция, одновременно странная и оскорбительная, на самом деле свидетельствовала о том, что он боялся обжечься. Кэтрин Оделл последней в Лондоне узнала, что стала звездой.

Это происходит мгновенно. Возможно, иначе и не бывает. Звездами рождаются, а не становятся, потому что звезды отличаются от простых актеров; более того, некоторые звезды – очень плохие актеры. По крайней мере, так утверждала моя мать. Но в них заложено все, чем должна обладать звезда, и Кэтрин Оделл в свои девятнадцать всем этим в полной мере обладала. Вне сцены вы могли вообще не обратить на нее внимания, но, когда она поднималась на сцену, вы смотрели на нее, не в силах отвести взгляд.

Мать говорила, что на сцене надо уметь просто стоять. То же заметил поэт Стивен Спендер, когда однажды заглянул за кулисы, чтобы поцеловать ей руку. Она играла зимнюю сцену и, если верить ему, стояла так, что он видел, как у нее из юного ротика вылетают облачка пара. Вот как она играла.

Или, возможно, она помнила главное указание Мака:

«РОНЯЙ ПОДНОС!»

Она и в дальнейшей карьере предпочитала держать руки перед собой, а не оставлять их свисать вдоль тела, как два кочана салата, считая, что это придает ее позе динамики. Один критик отмечал, что она стоит так, словно в любую минуту может сорваться с места и куда-то убежать.

Она приходила в театр к шести часам и готовилась к спектаклю, в котором произносила ровно пять реплик. Разогревала горло, разминала лицевые мышцы, повторяла, что Карл у Клары украл кораллы. Ритуал не менялся никогда. Прежде чем подойти к зеркалу, Кэтрин почти полчаса сидела просто так, а потом еще полчаса, пока ее гримировали. За пять минут до выхода на сцену она вставала, покидала гримерку и занимала свое место в кулисах. Как рассказывали, каждый вечер она выкладывалась по полной, а назавтра отсыпалась до трех дня. Фиц, окончательно переселившийся в квартиру на Фрит-стрит, добился для нее от Нобби такого контракта, который приносил деньги всем, и даже ей кое-что перепадало.

Это, думаю, было славное время. Она ничего не говорила о проявлениях всеобщего внимания, сопровождающего любой успех, – аплодисментах, щелканье фотовспышек, заполняющем гримерку аромате белых цветов и толпах поклонников, осаждающих служебный вход. Зато говорила о том, каким богатырским сном спала на прекрасном новом постельном белье из импортного американского хлопка. На третий месяц выступлений перед битком набитым залом она обзавелась новой кроватью, а еще через две недели решила, что пора расстаться с Ноттинг-Хиллом. Она перебралась в «какой-то» (по ее выражению) отель на Беркли-сквер с обслуживанием номеров: в середине дня раздавался стук в дверь и ей приносили яичницу-болтунью, приготовленную на сливках и посыпанную зеленым лучком. Кэтрин, никогда прежде не пробовавшая ничего настолько вкусного, съедала все до крошки. Позже в меню это блюдо стали в честь Кэтрин именовать «яичницей О’Делл».

Еще она не без горечи говорила о Плезанс Макмастер, которая за те месяцы утратила изрядную долю своей доброты. Плезанс, в свою очередь, утверждала, что это Кэтрин изменилась, хотя та оставалась прежней. Да и некогда ей было меняться. Она едва успевала покупать наряды, чтобы не разочаровать всеобщих ожиданий. У нее не было времени меняться.

Что бы это ни значило.

Моя мать считала, что люди всегда остаются собой, особенно женщины. В любви и в трагедии, в радости и в горе. Она не понимала, что случилось с Плезанс, которая поклялась ей в вечной дружбе.

Однажды вечером девушки отправились к Айвору Новелло, с давних пор соперничавшему с Маком. Одни говорили, что это из-за Новелло Мак сбежал в Ирландию, другие утверждали, что они продолжали дружить. Как бы то ни было, после приезда Кэтрин и Плезанс в Лондон Айвор взял над ними шефство: устраивал им встречи с нужными людьми, помогал приятно проводить время. Но однажды вечером… «Как же я раньше этого не замечала?» – удивлялась потом моя мать.

«Выражение ее лица».

Оно было искажено гримасой боли. Как будто в нее воткнули что-то острое, осколок металла или стекла. Айвор сел за фортепиано, и все начали петь. Выпивка лилась рекой. Затем Айвор взял туфлю моей матери и предложил тост за всех присутствующих. Трудно поверить, что кто-то действительно пил шампанское из обуви, еще хранящей тепло человеческой ноги, но в то время это развлечение считалось модным, и Новелло его любил – или делал вид, что любит. Само собой, сперва девушке приходилось станцевать на столе или на другом возвышении, чтобы мужчина мог снять с нее туфельку – не станешь же скакать на одной ноге и возиться с застежкой и ремешками.

(Да неужели? Вслух я ничего не говорила. Я смотрела в книгу: «роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет».)

В тот раз ей пришлось взгромоздиться не на стол, а на крышку содрогающегося кабинетного рояля и спеть «Вальс моего сердца» – сочинение самого Айвора, кого же еще.

Он налил шампанское, высоко держа бутылку, и поднял маленькую атласную туфельку с бантиком из фальшивых бриллиантов. Мать восседала на рояле, трогательно свесив над клавиатурой голую ступню. Вокруг безумствовали пьяные гости, а среди них – Плезанс Макмастер с застывшей на лице улыбкой.

– За Талифу! Девица, встань! – провозгласил Айвор. Поднес туфельку к губам и сделал вид, что пьет.

– Встань! – подхватили остальные. Плезанс тоже подняла бокал. Выражение лица подруги – будто что-то медленно душило ее изнутри – навсегда отпечаталось у матери в памяти.

– Встань!

Как я раньше этого не замечала?

– Встань!

Они по-прежнему жили вместе в Ноттинг-Хилле. Дома Плезанс упрекнула Кэтрин, что теперь та почти не проводит с ней времени. Она говорила на повышенных тонах. Обижалась, что Кэтрин вечно где-то пропадает. Хотя они только что вместе вернулись домой после вечера у Айвора и вместе снимали макияж, Плезанс посмотрела на нее в упор и заявила: «Я совсем тебя не вижу».

Я что, невидимка?

Они сидели прямо напротив друг друга.

Отчего-то Кэтрин стало зябко, словно кожи коснулся лунный свет. Ей пришлось повернуться и взглянуть на свое отражение в зеркале, потому что она не понимала, что странного увидела в ней Плезанс. Но из зеркала на нее смотрела обычная Кэтрин, немного разрумянившаяся после успеха на вечеринке, но в общем и целом прежняя.

Они, как обычно, легли в постель валетом. Плезанс отвернулась к стенке и уснула. Моя мать моргая глядела в потолок. Сон к ней не шел. Как все это несправедливо.

Это же просто работа, недоумевала она. Что она должна была сделать? Упасть со сцены? Забыть свои слова, чтобы Плезанс ей посочувствовала? «Бедняжка Кэтрин. Бедная девочка. Ты моя несчастная». Кстати, немного сочувствия ей не помешало бы, потому что Орсон Уэллс был не единственным свинтусом, который заявился к ней в гримерную, чтобы дать ей понять, что она ему не подходит. Некоторые из этих мужчин по какой-то необъяснимой причине вели себя просто ужасно – грубо и неучтиво. Как будто она у них что-то отняла. Выглядело все это странно, но Плезанс находила это нормальным, что говорило не в ее пользу.

После этого они больше не веселились.

«Нет, веселья было хоть отбавляй», – говорила она. Но уже без Плезанс. Они больше не хохотали в трамвае. Ни одна из них больше не щекотала незаметно другой лодыжку во время серьезного разговора. Не осталось никакой «вечной дружбы».

Несколько лет спустя Плезанс вышла замуж за актера Бернарда Форбса, который станет одним из первых режиссеров мыльной оперы «Улица Коронации» производства «Гранада телевижн». Она вступила в новую жизнь, испытать которую так и не довелось Кэтрин: сначала в тесной квартире с маленькими детьми и запахом мокрых пеленок, а затем в доме в Пёрли, в графстве Суррей. Она вырастила трех детей и отправила их учиться в университеты в Ноттингеме, Дареме и Дублине. Один из них, как не упускала случая напомнить мне мать, стал врачом.

Плезанс приехала на похороны. С собой она взяла мужа и дублинскую дочь, которая живет на Хоут-Хед, где когда-то жили ее дед с бабкой. В сравнении с тем временем дом уже не так хорош, хотя годы назад они арендовали его еще бедными актерами.

Я не сразу поняла, кто эта средних лет женщина, сидящая в первом ряду. Явно не актриса. Из того разряда женщин, каких актрисы пытаются играть, но какими никогда не согласятся стать: налаченные пепельные волосы, хорошее пальто из верблюжьей шерсти, черные лакированные туфли на высоком квадратном каблуке. Она заключила меня в объятия:

– Бедняжка!

Голос неожиданно юный и тоненький.

Плезанс, разумеется, кто же еще.

– Бедная девочка.

От нее пахло духами «Уайт лайнен» от Эсте Лаудер; под мягким пальто чувствовалось крепкое, округлое, подтянутое тело.

– Мне так жаль.

Я чуть отстранилась, чтобы взглянуть на нее, и сказала:

– Она в лучшем мире, – хотя не верила, что мать может быть где-то еще кроме могилы.

Последние годы выдались такими тяжелыми, что мне проще было ответить именно так, а не выдавать что-нибудь вроде: «Слава богу, правда? Хорошо, что все закончилось».

Бернард, муж, с недовольным видом топтался у входа в церковь, дожидаясь, когда жена наговорится. Позже я пыталась представить себе их теперешнюю жизнь: трудности, пока росли дети, остались позади, как и пьянство Бернарда; было время, когда он ухлестывал за одной актрисой, но жена давно его простила – или делала вид, что простила. Теперь, когда ему никто кроме Плезанс был не нужен, он ревниво следил, чтобы она принадлежала только ему. Неудивительно, что она так сияла и лучилась спокойствием. Получила свое по праву.

Она смотрела мне в лицо выцветшими голубыми глазами; так блуждают взглядом, когда смотрят на что-то одно и на все сразу.

– Как ты?

– В порядке, – ответила я. – В порядке.

– Со временем так и будет, дорогая. Потерпи.

Лучшая подруга моей матери.

Взаимная лояльность не позволила им окончательно порвать друг с другом. Они клялись в верности друг другу и всему миру, даже когда их общение свелось к обмену открытками на Рождество. Рассказывали в газетных статьях о своей дружбе: «Как мы познакомились». Мать потом чертыхалась, отшвыривая от себя газету со словами: «Боже, она невыносима. Просто невыносима». Потому что в некогда милой Плезанс не осталось ничего милого.

В тот день, когда я отправилась в Херн-Хилл, где родилась моя мать, я заехала повидать и Плезанс: она по-прежнему жила в Суррее, близ Уоддонских прудов, в многоквартирном доме, обитателям которого обеспечивали особый уход. Она сама открыла мне дверь, явно не нуждаясь в трости. В свои восемьдесят три Плезанс оставалась такой же миловидной, больше того, прежняя взбалмошность, смягченная возрастом, придавала ей новое очарование.

– Дорогая, как ты?

В воркующем голосе сохранились соболезнующие нотки, и до меня не сразу дошло, что у нее не все в порядке с головой. Помнила она немного, а то, что помнила, в ее памяти основательно засахарилось. Лишь изредка в ее речи проскакивало что-то, имевшее отношение к реальным событиям.

– У нее была луженая глотка. Так мой отец говорил: луженая глотка. У нее не было зажима в горле, и голос звучал чисто. Она часами лежала головой на книге. Мы слышали про одного человека, который проглотил золотую рыбку и выплюнул ее обратно живую… Она много думала о нем и о том, как научиться раскрывать… Как это называется? То, чем глотают? Как это раскрыть. Она открывала рот и, пожалуйста, выдавала. Не рыбку, конечно, а звук. Звук идеальной чистоты. Как будто клавишу на фортепиано нажала. А тот мужчина глотал разные вещи. Ключи. Лезвия. Страшно смотреть. Он выступал в Блэкпуле, в Гримсби, еще где-то. А научился этому в психушке. Бедолага…

Я просидела у нее сколько могла, поддерживая беседу, пока не настало время ехать в аэропорт. Я думала о годах, минувших со смерти матери. Как обыкновенно они, должно быть, прошли: сплетни, запись к парикмахеру, болтовня по телефону. Внуки. Она ни разу не видела своих внуков.

Я достала фотографию своих двух детей, Памелы и Макса, которую всегда ношу с собой. Она обвела их силуэты пальцем, постукивая по карточке старческим ногтем.

– Какие славные!

Прощаясь, я попросила ее не вставать, но она все равно поднялась и легонько ухватилась за мой рукав, чтобы удержаться на ногах. Окинула меня ласковым, пытливым взглядом.

– Береги себя.

– И вы тоже. – Я посмотрела на нее с нежностью.

Она глубоко вздохнула, и по ее телу прокатилась дрожь – слабый след какой-то застарелой боли, которая утихла прежде, чем она ее почувствовала.

– У тебя ее глаза, – сказала она.

– Да.

– Наверное, тебе все время об этом говорят.

* * *

В мае 1948 года Кэтрин Оделл приехала с «Пробудившейся» на Бродвей. В Саутгемптоне она поднялась на борт корабля «Куин Мэри»; кинохроника «Пате ньюс» запечатлела ее стоящей на палубе.

Для нее в отеле «Уолдорф-Астория» сняли номер на шесть недель, которые превратились в двадцать три. В первые дни ей предоставили знакомиться с городом в одиночестве, но спектакль нравился публике, и отношение к ней изменилось. Ее начали приглашать на ужины. Нобби заключил сделку с американским агентством, и несколько хозяек нью-йоркских салонов взяли ее под крыло, водили на встречи с актерами и на выставки, на утренний шопинг и на послеобеденный кофе.

Поначалу все эти богатые женщины – бесконечные Фанни, Линдси, Джилл – сбивали ее с толку своими причудами, капризами и внезапной переменой планов. Они откровенничали с ней о своей жизни, а она не знала, что им отвечать. Они могли казаться страшно огорченными, а через минуту уже не помнили причины своих огорчений. У нее складывалось впечатление, что богатство не позволяет им поверить, что у них вообще могут быть трудности, во всяком случае, серьезные; если бы она рассказала им, какие проблемы занимали их с Плезанс, те сочли бы их скучной ерундой. И в один прекрасный день Кэтрин с огромным облегчением осознала, что они не так уж и не правы.

Это было восхитительно – ходить повсюду с этими непостижимыми женщинами, которые передавали ее друг другу словно новую игрушку. Они показали ей Нью-Йорк и перезнакомили со «всем миром»: знаменитыми врачами и знаменитыми флористами; танцором, чей брат получил Нобелевскую премию по химии; Клиффордом Одетсом, который понятия не имел, кто она такая; женщиной, чей отец владел целой газетой; художником, который прошептал ей на ухо такие чудовищные сальности, хуже которых она в жизни не слыхала, – нет, даже не спрашивай, что он сказал, она унесет его слова с собой в могилу.

По утрам они ходили по магазинам, перемещаясь из «Сакса» в «Барнис», а счета… Стоило Фанни или Линдси взмахнуть рукой, и все происходило само собой, так что матери стало казаться, что для нее это бесплатно, но счет прислали в агентство и сумму вычли из ее гонорара, а этих денег хватило бы на покупку дома в Ирландии, потому что курс доллара был тогда заоблачным. Кэтрин не сразу поняла, что случилось и как в дальнейшем этому помешать. От огорчения ее затрясло, но агент взял ее за плечи и сказал: «Ты что, и вправду не понимаешь, какая для тебя начинается жизнь?» Агентом был Эдди Молк из офиса Уильяма Морриса на Западном побережье. Влюбленный в Рут Роман, он переживал скандальный развод, но не похоже было, что процесс отнимал у него много времени. Эдди Молк знал всех и каждого. Он был провидцем.

После премьеры они отправились в ресторан «Сардис» и дождались утренних газет с рецензиями, довольно сдержанными на похвалу. В заметку в «Трибьюн» закралась опечатка, апостроф в фамилии Кэтрин, превративший ее в О’Делл, что ее насмешило.

– А мне нравится, – заявила она и, запахиваясь в воображаемую шаль и запрокинув голову, процитировала: «Я потеряла его, безвозвратно, единственного молодца – гордость Запада»[7].

На следующий день Молк влетел в ее номер, распахнул гардероб и принялся перебирать вешалки и швырять на стулья ее наряды. Мать лежала в постели и, натянув до подбородка одеяло, наблюдала за этим обыском.

– Отныне, – объявил он, – ты носишь любой цвет, если это зеленый.

Иначе говоря, от бирюзового до изумрудного, все сорок оттенков. Пришла гостиничная парикмахерша, аккуратно наклонила ее голову над раковиной, и два часа спустя волосы моей матери превратились в пламенно-рыжие.

– Каштановые, – определил Эдди.

Кэтрин посмотрела в зеркало и увидела тот самый рыжий, над которым люто насмехались девчонки в школе в Коннемаре, – явись она туда с такими волосами, ее довели бы до слез. Лучше смерть. Откуда взялась эта ненависть, она не понимала. Были какие-то темные истории о жизни в трущобах и о кровосмешении – не просто грязные, а эпически гнусные, и, хотя рыжий цвет действительно шел ее бледной коже, она продолжала рыдать.

– Каштановый, – повторил Эдди, а потом произнес речь об Америке.

– Ты теперь в Америке, – сказал он. – Ты можешь стать кем хочешь.

Она ответила, что как раз такой быть не хочет, и он сказал:

– Ты можешь стать тем, по чему скучаешь больше всего. Чего тебе больше всего не хватает?

Ей не хватало Коннемары. Она скучала по маленьким городкам, по болотам и зарослям дрока, на которые смотришь с моста, по женщине из Слайго, пославшей им записку: «Погода ужасная. Ради бога, берегите себя».

– Ирландии, – ответила она.

Она играла по восемь спектаклей в неделю, но и днем прибавилось работы: Эдди учил ее говорить в микрофон; мастер занимался ее ногами; приходила женщина и выщипывала ей брови в ниточку.

Она не могла вспомнить, куда они обычно ехали после спектакля.

«Надо было вести дневник».

В русской чайной они ужинали котлетами по-киевски; в баре на 43-й улице, в позолоченной нише, Кэтрин заметила мужчину явно мафиозного вида, а потом увидела его же возле алтаря в соборе святого Патрика и была уверена, что не обозналась. Однажды вечером кто-то послал ей бутылку шампанского, и Эдди сказал: «Давай, если хочешь, можешь выпить», но после этого она всегда только подносила бокал к губам, не позволяя себе ничего лишнего. Ей было двадцать лет. У нее в душе пробуждалось новое чувство к Эдди: они так хорошо понимали друг друга. Никакой романтики, хотя она допускала, что это не исключено. Если бы ее попросили назвать это чувство, она употребила бы слово «честолюбие».

Эдди отправил ее на прослушивание, которое обернулось карточной игрой в задней комнате.

«Будь милой, – сказал Эдди и добавил: – Но не перестарайся».

В один из тех дней она вышла прогуляться по Пятой авеню – новая прическа, новый корсет, новые туфли на каблуках, – и с прохожими что-то произошло. Ее провожали взглядами. Волна людского любопытства подхватила ее и понесла, словно речной камешек, и она с наслаждением погрузилась в этот поток, радуясь, что может у всех на виду оставаться невидимой.

(Они абсолютно ничего не знали о ней, и в этом была вся прелесть.)

Затем наступил август, и город опустел. Эдди исчез, а вернулся уже с белой полоской вместо кольца на пальце. Она ходила в Центральный парк кататься на лодках со студентами, и там был парень с порядковым номером после фамилии – Джордж Мередит-третий или что-то в этом роде. Деревья окрасились сотней оттенков ржавчины и золота; на берегу рос клен цвета ее новых волос. Она опускала в мутную городскую воду кончики пальцев и чувствовала себя одинокой в той мере, в какой это возможно для женщины в Нью-Йорке.

Теперь, когда спектакль шел уже долго, ей стало труднее отходить от каждого выхода на сцену. В отеле, заметив ее привычку бродить ночной порой по коридорам, к ней приставили коридорного; парень молча стоял возле лифта, держа обеими руками хрустальную пепельницу. Она курила одну за другой неплотно набитые сигареты «Честерфилд», которые при каждой глубокой затяжке издавали треск. Ей нравилось курить в одиночестве. Леди не станет курить на публике, как не станет с аппетитом есть или с жадностью пить, если только не хочет показаться вульгарной; как выяснилось, таких среди прогуливающихся по Бродвею было немало. «Это выглядит совсем не так привлекательно, как ты думаешь», – обычно говорила она. Хорошо, если рядом с тобой мужчина, которого можно взять под руку, а у выхода ждет автомобиль, но долго это не длится. Выходишь попудрить носик, а по возвращении понимаешь: все изменилось, а значит, пора уходить.

Предполагалось, что сопровождать ее будет партнер по сцене Филип Гринфилд, игравший в «Пробудившейся» молодого врача. Он вел себя галантно, но явно имел иные наклонности. Она не понимала, какие именно, но не сомневалась, что они в нем весьма сильны. Филип часто выглядел смущенным, и она гадала, может, он ходит к проституткам или занимается чем-то еще таким же темным и опасным. Сидит на таблетках? Лишь спустя время до нее дошло, что он предпочитал мужчин; в свои двадцать она не знала, что так бывает. Нет, конечно, знала, но не думала, что это касается мужчины, если он хорош собой, а Филип был настоящий красавец. Они прекрасно ладили. Прежде чем войти в любое помещение, Филип говорил: «Главное – как ты выглядишь». Он отлично танцевал, и обходил гостей, словно вальсируя, после чего так же грациозно выскальзывал за дверь. На совместных фотографиях они часто смеются, но вечером, проводив ее до «Астории», он садился в то же такси и уезжал.

Как-то ночью, после дождя, она, улыбнувшись молчаливому коридорному, уговорила его выйти с ней на прогулку. Они дошли до Ист-Ривер, а в следующий раз – до Центрального парка. Ее всегда тянуло исследовать границы дозволенного. Однажды они забрели в Бэттери-парк; в бухте вздымались волны и бушевали в лунном свете. Добирались до самой Ирландии, говорила она.

Она была молода, а коридорный и того моложе – голубоглазый парнишка, легко заливавшийся румянцем. Он приехал из Ферманы. Отрекомендовался ей протестантом и признался, что до нее никогда не разговаривал с девушкой-католичкой. Сказал, что она очень милая; по всей видимости, его это удивило. Он заявил это так торжественно, словно говорил от лица всех протестантов мира. Она засмеялась и сказала, что в таком большом городе, должно быть, то и дело натыкаешься на католиков, и он пояснил: «Католичкой с родины».

Его звали Джеймс Никсон, и говорил он с восхитительным северным акцентом. В его обществе городские улицы начинали казаться сельскими тропинками. Откуда-то издалека доносятся крики и ругань, в темных аллеях угадываются призрачные силуэты, а звук его голоса, как боярышник в живой изгороди, забивал городские запахи, превращая их в душистый аромат таволги. Он брал с собой гостиничный зонтик, но, гуляя с Джимом Никсоном, она не обращала внимания, идет дождь или нет.

В ту ночь, глядя на море, туда, где в темноте возвышалась Статуя свободы, Джеймс Никсон рассказал, что на корабле по пути в Америку его сестра заболела скарлатиной и ее закрыли от них на карантин, а потом она умерла. Похоронили ее ночью. Просто столкнули тело в воду. Всё это он рассказывал, пока они смотрели в лунном свете на воду, которая плескалась на всем пространстве до их родного дома.

У нее в душе даже шевельнулось сомнение: не выдумал ли он эту историю, больно уж к месту та пришлась. Но тут же устыдилась своих мыслей. Если все это случилось на самом деле, это ужасно.

А потом он неожиданно исчез. На следующий вечер ей открыл дверь другой коридорный в такой же униформе. Он спросил: «Вызвать вам такси, мисс Оделл?» Но она не хотела такси. Она прошла три квартала по ночному городу и вернулась в свой уютный номер.

Всю неделю она хотела узнать, куда девался Джеймс Никсон, но чувствовала, что делать этого нельзя. Подумывала оставить для него записку у портье, но побоялась допустить бестактность. Больше она никогда его не видела.

Утром она отсыпалась. Обязательно. Однажды днем – тот редкий случай, когда ей было нечем заняться, – она завернула в «Сакс» присмотреть подарок для Плезанс, по которой скучала, хотя та писала ей редко и скупо. Она проводила рукой по кашемиру и шелку, понимая, что Плезанс сочтет подобный презент экстравагантным, а вещи дешевле не нравились уже самой Кэтрин. Ее вкусы изменились, и пути назад не было; она шла по дороге с односторонним движением. В результате она так ничего и не купила и послала – или написала, но так и не отправила ей длинное письмо, – или просто вздохнула от безнадежности.

В октябре погода испортилась, и она вполне могла бы уехать домой, если бы знала, как это устроить. Позже, размышляя об этом времени, она пришла к выводу, что и не могла не чувствовать себя отлично. Каждый вечер она выходила под свет софитов, понимая, что это ее судьба, но судьба как будто застыла на месте, бесконечно воспроизводясь в одном и том же виде. Она произносила одни и те же реплики в одной и той же пьесе, вечер за вечером, и уже сам город стал казаться ей нереальным.

Она словно попала в замкнутый круг, и механизм, управляющий ее жизнью, крутился без ее участия. В сентябре ее агенту Эдди Молку наконец выпал счастливый шанс, которого он так долго ждал. Он убедил продюсеров новой постановки, что ирландский акцент – это восхитительно, и осенью Кэтрин уже репетировала роль, которой предстояло определить все ее дальнейшее существование.

Премьера спектакля «Молитва перед рассветом» по пьесе Шелдона Кокса состоялась в ноябре 1948 года в театре Адельфи на 54-й улице. Впоследствии более известная как «Священная война Маллигана» – под таким названием вышел снятый по пьесе фильм – она получила шумный успех и привела Кэтрин в Голливуд, чем обеспечила ей настоящую славу.

Действие разворачивается во время наступления союзников во Франции, и Кэтрин О’Делл (уже с обновленным написанием фамилии) играет отважную ирландскую монахиню-медсестру по имени Мария Фелиситас, которая ухаживает за ранеными в полевом госпитале в Нормандии. Передвижной госпиталь расположился среди руин разбомбленной старой церкви. В первой сцене на ряд кроватей льется сквозь витражи лунный свет; сбоку устроена часовня. Вдали слышен гул самолетов, грохот тяжелой артиллерии, прерываемый блюзовыми рыданиями губной гармошки – играет раненый солдат из Миссисипи – или бормотаниями ослепшего паренька, Джимми, которому снится, что он снова видит.

Сестра Мария – юная, но сильная духом уроженка западной Ирландии – вступает в спор с американским капитаном ирландского происхождения Маллиганом, который разыскивает вражеского солдата, замешанного в военных преступлениях. Обмотанного бинтами нациста обнаруживают среди подопечных монахини; тот почти не приходит в сознание, и сестра утверждает, что он слишком слаб, чтобы предстать перед судом. Капитан настаивает. Она не уступает. Они спорят несколько дней и в конце концов влюбляются друг в друга. В финале, после невероятно долгой ночи, часть которой влюбленные проводят в молитве, Маллиган гибнет от пули врага, лишь притворявшегося немощным. Этот неожиданный поворот, когда утрату несет женщина, а не мужчина, и превратил образ сестры Марии Фелиситас в сенсацию. Первый – он же последний – поцелуй влюбленных вогнал бы в краску епископа. После поцелуя капитан Маллиган падает на колени сестре Марии, сидящей на разбомбленных и осыпающихся алтарных ступенях, и умирает. В его бездыханном долговязом теле нет никакого изящества, и вся эта неуклюжая Пьета открывает какую-то новую правду о смерти, вере и войне.

«Он покинул меня, – говорит она, – и забрал с собой и луну, и солнце. Он забрал мое прошлое и мое будущее, но больше всего я боюсь, что он забрал у меня моего Бога».

Разумеется, Бога он у нее не забрал. Пока два санитара уносят тело, американский солдат выводит в блюзовой манере начальные ноты гимна «О благодать». Монахиня встает; через круглый витраж на ее лицо ложатся пестрые пятна света. Занимается заря. Слепой паренек кричит в предсмертной агонии: «Солнце! Солнце!», сестра Мария Фелиситас подходит к нему и говорит: «Да, Джимми! Ты видишь! Ты видишь солнце!»

Занавес.

Публика в Нью-Йорке рыдала. Зрители вскакивали со своих мест, издавали восторженные вопли и аплодировали как одержимые. Они осыпали ее подарками, кидали на сцену цветы и не только. Один зритель из первого ряда вытащил из нагрудного кармана платок и подбросил его так высоко, что она приняла его за живую птицу. Все это понемногу начинало ее пугать, говорила она.

Ее неторопливый выход на поклон никогда не менялся: взгляд прояснялся, как будто она только что поняла, что все это время – о господи! – в зале были зрители. Она даже вздрагивала. Толпа шумела, а она, все еще находясь между двумя мирами, постепенно возвращалась в себя, чтобы обнаружить, что почему-то стоит на сцене в одеянии монахини.

Удивительные минуты. «О, так вы здесь…» – она протягивала руку в зал. «Да, это я…» – и она прижимала ту же руку к груди. Должно быть, это выглядело фальшиво, но я думаю, она в тот момент ничего не изображала. Перестав играть монахиню и еще не начав играть актрису, моя мать становилась собой. В этот краткий промежуток между двумя временными точками она исчезала, ее почти не существовало. Потом она снова обретала себя – или получала себя назад из рук толпы.

Сколько благодарности. От нее. От них.

«Это всего лишь я». Поклон. Шаг назад. Шаг вперед и поклон. «Без вас я ничего не смогла бы. Вы прекрасны. Да, я тоже вас люблю».

Снимает с головы вейл.

Актерский труд изнурителен, мы все хорошо это понимали. Входить в образ, находиться в образе, а затем мучительно выходить из образа – это высасывало из нее все силы. Обратный путь в реальный мир был долог. Никто не знал, почему это так изматывало, в чем заключалась подлинная алхимия этого действа, но разница между настоящей игрой и простыми передвижениями по сцене существовала: одно дело – держать публику в кулаке, и совсем другое – позволить ей думать о своем.

В ноябре, вскоре после премьеры, она сняла квартиру на Вашингтон-сквер. Я надеюсь, что к тому времени она уже завела любовника, но не исключаю, что она продолжала хранить невинность и ее фотографии в журналах не врали. Ей только-только исполнился двадцать один год. Она работала без продыху. Кэтрин О’Делл была создана для работы, в этом она не сомневалась. При этом она оставалась молодой девушкой. Как она говорила? «Потрясной!» И с легкой американской растяжкой в голосе добавляла: «Что-то с чем-то!»

На снимках тех лет она постоянно в обществе Филипа Гринфилда. Через год они по настоянию студии поженились в Лос-Анджелесе. Их брак продлился полтора бурных года. Сначала они жили в Голливуде, затем – в Брентвуде, на Сан-Ремо-драйв, в огромном доме с парой горничных-австриек и бассейном. От этого периода осталось множество фотографий, запечатлевших ту самую жизнь, по которой всегда тосковала моя мать: домашние праздники, пикники, детская беготня. Но у Филипа на Западном побережье не заладилось с карьерой, и вскоре поползли слухи о супружеских ссорах за закрытыми дверями.

Муж моей матери, Филип Гринфилд, тоже сам себя придумал. Харизматичный брюнет, он родился в Уиллесдене и окончил Лондонскую школу изобразительных искусств Феликса Слейда. После переезда на Сан-Ремо-драйв он превратил раздевалку у бассейна в мастерскую скульптора и пережидал там дневную жару. Подозреваю, что именно Филип приучил мою мать к выпивке, хотя, вероятно, она и сама легко бы с этим справилась. Кроме этого, он принимал снотворное и кваалюд, и матери так и не удалось избавиться от этой заимствованной у него привычки. Но я не виню Филипа за ее украденный сон (сама она всю жизнь обвиняла в том же Плезанс, которая «слишком ворочалась», как будто вместе с одеялом отбирала у моей матери душевный покой).

На первый взгляд замужество казалось идеальным решением. Они с Филипом отлично время проводили в Лос-Анджелесе, во всяком случае, в выходные. В перерывах между съемками в «Маллигане» (и позже в фильме «Крылья над долиной», сегодня почти забытом) она брала машину, заезжала за Филипом, и они вместе отправлялись в гости к какому-нибудь новому приятелю, плавали в бассейне и ужинали. Пили крепкие напитки, иногда шампанское. Мартини на обед, мартини перед ужином, виски поздним вечером, а по утрам водку, чтобы прийти в себя. Филип знал особый рецепт «Кровавой Мэри» с паприкой и яйцом, в целебные противопохмельные свойства которой Кэтрин свято верила до конца своих дней. Она всем навязывала эту «Кровавую Мэри по рецепту мужа», хотя Филип давно умер, а если и был ее мужем, то чисто номинально.

Если верить журнальным сплетням, она не сразу узнала про его любовников, а когда узнала, восприняла это как измену, но мне она рассказывала об этом иначе. При мне она никогда – ни в подпитии, ни трезвой, ни расчувствовавшись, ни спокойно – не жаловалась на его сексуальные предпочтения. Она не держала на него обиды. Если в разговоре всплывало его имя, она умолкала и погружалась в печальное раздумье.

«О, Филип», – вздыхала она. Или даже: «Бедняга Филип». Когда слухи о его гомосексуальности подтвердились (на что потребовалось несколько десятилетий), она сказала лишь, что он просто чудо, что их совместная жизнь была счастливой и что она всегда будет любить его как человека. Она не позволила себе ни одного дурного слова в его адрес.

Они играли с разными труппами. Занимались одним делом и старались держать марку – не ради себя, а ради публики, которая платила за представление и подводить которую было нельзя. Мать с большим уважением относилась к ожиданиям этих людей, подчеркивая, что те, кто платит за билеты, часто живут в бедности. К сожалению, со временем дела у Филипа шли все хуже. В январе 1951 года его в невменяемом состоянии – вся голова в крови – подобрали на пляже Санта-Моники. Несколько недель спустя он прямо перед рассветом разбил машину на Голливудском бульваре. Студия постаралась замять это происшествие, но пресса подняла шум, и в марте ему предъявили обвинение в пьяном вождении. В мае, после года неприятностей, мать подала на развод. Гринфилд съехал, оставив по всему дому свои скульптуры (серию окрашенных металлических дисков на прямых черных прутах), и перебрался в Монтерей. Он умер в 1961 году – упал у себя на кухне. Мне в то время было девять лет.

Но тогда, в Нью-Йорке, он все еще был лучшим в городе танцором. Чтобы Кэтрин не чувствовала себя на Бродвее одиноко, он 358 раз – ровно столько показов выдержала за десять месяцев «Молитва перед рассветом» – выходил вместе с ней на сцену в роли солдата-кокни. Они каждый день разговаривали по телефону, а после обеда вместе ходили на занятия по актерскому мастерству. Через полгода после премьеры в Нью-Йорк прибыл ее отец, Фиц – вот уж кто никогда не учился играть. Возвращаться домой, через океан, он не спешил. Его жена осталась дома – вероятно, из-за проблем со здоровьем.

Кэтрин О’Делл было двадцать лет, когда студия выдала ее замуж за лучшего друга. Это случилось вскоре после подписания контракта, и я недоумевала, почему наряду с пунктами о цвете волос, ее весе и длине ногтей они не включили в него и пункт о замужестве. (Зато там имелся пункт о моральном облике, что выглядит особенно нелепо – мы-то знаем, что за нравы царили в городе в то время.) Студии принадлежал ее «образ» – если только можно на законных основаниях завладеть «образом». На практике это означало, что рекламный отдел тщательно следил за частной жизнью Кэтрин О’Делл, руководил каждым ее шагом и продавал прессе заголовки типа:

«Кэтрин, ирландская звезда».

«Рецепт домашнего пресного хлеба от Кэтрин О’Делл».

«Куда подевались все красивые высокие брюнеты? Кэтрин О’Делл считает, что сегодня этих таинственных мужчин не сыщешь днем с огнем».

«Кэтрин выходит замуж за своего британского бойфренда».

Свадьба и правда напоминала сказку. На невесте было простое подвенечное платье из белого шифона с круглым отложным воротничком. Филип изображал типичного англичанина в строгом костюме с сиреневой розой в петлице, цвета которой на черно-белых фотографиях, конечно же, не видно.

Они светились недостижимым счастьем.

(Как актер произносит: «Согласен» перед полной церковью? В детстве меня интересовало, способны ли вообще актеры говорить искренне.) Моей матери хорошо удавались романтические роли, хотя в ее характере не было ничего романтичного. Она не занималась самообманом. Не думаю, что она мечтала или хотя бы пыталась вступить в интимные отношения с Филипом Гринфилдом.

Однажды я совершила ошибку, рассказав правду об этом браке. И не кому-нибудь, а Мелани, своей школьной подруге. Я рискнула признаться ей, что моя мать вышла замуж для видимости, и это ее изумило.

«Это как?»

Не думаю, что наша дружба пережила это признание. В свои пятнадцать Мелани понятия не имела, кто такие геи и что доставляет им удовольствие. Я хотела провалиться сквозь землю. Мне стало стыдно, что моя мать вышла замуж за мужчину, которого любила, но не так, как положено.

У нее были честолюбивые планы, убеждала я себя позже. И никакой защиты.

С другой стороны, что тут такого?

Однако на самом деле она вышла за Филипа потому, что так решила студия. Это входило в ее работу, а Кэтрин О’Делл и на секунду не допустила бы мысли о том, что работой можно пренебречь. Никто так не делает. От славы нельзя уйти просто так. Это значило бы уйти от судьбы, то есть от неизбежного будущего. От себя настоящей, наконец явленной миру.

Мистер и миссис Гринфилд жили в Бичвуд-каньоне, в бунгало, построенном в испанском стиле, откуда Кэтрин ежедневно в семь утра отвозили на киностудию. Она брала уроки актерского мастерства, досадуя на устаревшие методики («РОНЯЙ ПОДНОС!!!»), особенно по сравнению с занятиями в Нью-Йорке. Ее натаскивали, как отвечать на вопросы журналистов. Кроме того, она научилась танцевать фокстрот, падать в обморок, вскидывать руку и энергично махать ею, если этого требовал сценарий. Ей велели избегать солнечных лучей, но таскали на тренировки по плаванию, теннису, верховой езде и стрельбе из лука. Чтобы придать ее лицу более «открытое» выражение, ей безжалостно выщипали волосы на висках. Кожу подтягивали клейкой лентой, чтобы придать выразительность мимике, а прыская в глаза ментолом, научили плакать не морщась.

Съемки «Священной войны Маллигана» закончились осенью 1950 года, а в прокат фильм вышел под Новый год. В нем впервые можно узнать в Кэтрин О’Делл ту актрису, какой она станет впоследствии. Сегодня нам трудно представить ее другой, но этот образ возник не сам собой. Перед тем, как отважиться на «Маллигана», студия попробовала ее в остросюжетном фильме «Спираль». Когда я смотрю эту картину, мне представляется, что ее карьера могла быть совсем другой, не настолько ирландской.

В этом безобидном детективе, действие которого разворачивается среди залитых солнцем холмов неподалеку от Лос-Анджелеса, Кэтрин играет скрытную сестру убитой героини, не выпускает из дрожащих рук сигарету и в основном темнит.

– Ваша сестра с кем-то встречалась? – сыщик наклоняется и подносит огонь к ее сигарете.

Она поднимает на него глаза. Открывает рот, чтобы ответить, и я слышу незнакомую мне женщину.

– Не понимаю, к чему вы клоните?

Когда я пересматриваю этот фильм, мне каждый раз хочется завопить и ткнуть пальцем в экран. В мою мать будто кто-то вселился, если только на студии не перемудрили с дубляжом. У нее поставленное произношение, с каким в те годы, явно подражая высшим слоям общества по обе стороны Атлантического океана, говорили актеры, – хрустальное до прозрачности.

– Я хотела бы вам помочь, детектив. Жаль, что не могу.

Выговор без признаков этнической принадлежности; голос без намека на эмоции, хотя от одного слова к другому перекинут связывающий их мостик презрения. Впрочем, чего еще, кроме презрения, ждать от красивой женщины?

– Моя сестра была несчастна, детектив. Вы, наверное, уже догадались.

В этой первой ее роли в кино ощущается что-то еще, что вступает в противоречие с ее же надменным тоном. Внешне она выглядит немного неряшливой: юбка шерстяного костюма растянута на заднице, руки без конца трогают то лицо, то шею, в рыжих волосах больше от шлюхи, чем от ирландки – они наводят на мысль о борделе, а не об ирландских болотах. Эта легкая запущенность – явный результат взаимодействия актрисы с оператором; она точно представляла себе, как будет смотреться на экране. Моя мать умела работать перед камерой. Она знала, как подогреть ожидания зрителя, потому что контролировала каждый кадр, а этому искусству невозможно ни научить, ни научиться. В каждой сцене она перетягивала все внимание на себя.

По ту сторону камеры стоял великий Ласло Молнар, перебравшийся в Америку из Венгрии в 1938 году. Многие из тех, с кем они с Филипом познакомились в первый год съемок, иммигрировали из Европы, и, по ее воспоминаниям, в разговорах за ужином с равным успехом могла всплыть тема поднимающего голову фашизма и популярности Микки Мауса. Вряд ли они говорили о феминизме – судя по грязноватой сексуальность «Спирали». Нетрудно понять, что они с Филипом легко вписались в ту компанию.

После скромного дебютного успеха она продолжила подготовку к «Маллигану»: примерка костюмов и пробный грим, занятия с балетмейстером и тренером по постановке голоса. Ей запретили мочить волосы, а спать велели в пропитанных маслом хлопковых перчатках, чтобы сохранить белизну сложенных для молитвы рук. Но в первый же день съемок вся кропотливая работа пошла прахом.

– Я все пустила коту под хвост, – любила она повторять.

Сестра Мария Фелиситас не желала держаться ни в рамках строгих монашеских правил, ни даже в рамках сценария. Она была неукротима. Певучий голос, небрежная естественная красота. Кэтрин убедительно изображает ирландскую девушку, одновременно плутоватую и чистую. Без сомнения, фильм выстрелил благодаря ее взгляду – «на голове платок, в глазах огонек», как выразилась критик Полин Кейл, – а не благодаря сентиментальному сюжету.

Роль требовала немалых физических усилий. В Голливуде всегда ценили шустрых монашек, и она весь фильм носится по госпиталю так, что развеваются полы одеяния. Но отраднее всего слышать акцент сестры Фелиситас: неубиваемое очарование Коннемары на фоне истерзанного войной мрачного севера Франции.

Позже, когда моя мать оставила кино, ее ирландский дух стал поэтичнее и сдержаннее. Со временем он превратился в нечто вроде визитной карточки страны или национальной колыбельной. Ее зрелый сценический голос звучал невероятно красиво, с нарочитой, почти утрированной мелодичностью; согласные смягчились и притихли; она чуть растягивала слова, окрашивая каждую фразу яростью или иронией. Она специально ломала ритм речи, и, хотя это выглядело манерно, не попасться на крючок было невозможно. «Всегда удивительна, – говорили критики. – Изумительна». Что-то в ней было от «ночной бабочки», она сама это признавала.

Сестра Мария Фелиситас в свое время была такой же. Та еще кокетка.

– Ну я и растяпа! – восклицает она на бегу, пытаясь поймать упорхнувшую канарейку. – Откуда только руки растут?

По просьбе Кэтрин (или ее агента Эдди) в картину пригласили оператора «Спирали» Ласло Молнара, и вновь она не подвела, попала прямо в точку, сумела найти нужный свет, увидеть себя глазами зрителей, и с каждым дублем показывала что-то новое, находила более удачный вариант. И никогда не забывала слова.

Их отношения стали настолько теплыми, что несколько лет я считала Ласло своим отцом, хотя хронология не совпадала. К 1951 году он вернулся в Европу и следующие несколько лет бывал в Америке лишь наездами. Из-за разгула маккартизма его принимали уже не так радушно, как прежде. В итоге он осел в Италии, где я, тридцатипятилетняя, как-то его навестила.

Шло первое лето после продажи дома на Дартмут-сквер. Мать умерла больше года назад, а мы продолжали жить в большой обшарпанной квартире возле Пеппер-Канистер-Черч, пытаясь распутать клубок ее долгов. Я решила, что появление ребенка придаст жизни смысл, и мы вступили в тот спокойный период, когда сексом занимаются ради будущего, что, наверное, отнимало часть удовольствия. Пару раз у меня случались задержки, но все это было не то, и втайне я считала себя неспособной к деторождению. Я не могла захотеть по-настоящему. Если бы я действительно желала того, в чем нуждалась, думала я, и в нужное время, то и тело этому подчинилось бы.

Одним весенним утром я проснулась с внезапной мыслью, что должна узнать свою ДНК, прежде чем передавать ее кому-то еще. Вот чего мне недоставало. Мне надо было уцепиться за это знание, чтобы вытянуть ребенка из недр вселенной и поместить в свое тело. Понять, кто я такая.

А может, мне требовалось разрешение. За каким обычно обращаются к отцу.

Ласло жил в Генуе на Виа-аль-Капо-ди-Санта-Кьяра. Улица поднималась по холму, с которого открывался вид на море. Услышав адрес, таксист удивленно поднял брови. Он высадил меня перед старинным солидным домом с узкими арочными окнами, возможно, построенном еще в эпоху Возрождения.

Молнар сам открыл дверь и провел меня в переднюю. Я не сразу его рассмотрела – глаза привыкали к темноте. Худой, но не болезненно тощий, какими бывают старики.

Со смерти матери прошло больше года, но он прямо при входе высказал мне свои соболезнования. Деликатно взял в ладони мою протянутую руку. Глаза у Ласло были черные – ничего общего с моими. По тому, как ласково он меня встретил, я догадалась, что их отношения с Кэтрин не были омрачены излишней сложностью, и с печалью в сердце поняла: этот мужчина мне не отец. Он взял меня за локоть, завел в гостиную и ненадолго удалился, чтобы заварить чай.

В комнате было темно и прохладно. Три маленьких светлых окна рассекала пополам линия горизонта, отделяющая синее море от голубого неба. Потолок был выложен темными кессонами, пол – красновато-коричневой плиткой в «елочку». Я уж и забыла, каково это – жить в красивом доме. На стенах висели картины, которые хотелось рассмотреть; кресла, обтянутые порозовевшей от старости парчой, приглашали скорее любоваться ими, нежели в них присесть.

Он, шаркая, вернулся с подносом, который поставил на массивный черный буфет, украшенный искусно вырезанными изображениями головы Медузы Горгоны. На Молнаре был летний твидовый двубортный пиджак в «гусиную лапку» и рыжеватый шейный платок – безупречный наряд. Шея коричневатая и жилистая, лицо изборождено глубокими морщинами, но темные глаза сохранили живость. Он производил впечатление человека, полностью удовлетворенного тем, что видят его глаза: все вещи на своих местах, все выглядят наилучшим образом. Мне захотелось, чтобы он рассмотрел и меня, и когда он сделал это, – очень тактично – я почувствовала благодарность: он все про меня понял.

Мы покончили с любезностями, и вопрос прозвучал сам собой.

– Я ищу отца, – сказала я. – Может быть, вы его знали.

Он уставился мне в лицо: перевел взгляд слева направо, потом справа налево, потом от лба к подбородку и от подбородка к лбу.

– Жаль, что ничем не могу вам помочь, – покачал он головой.

– Ничем?

Он отвернулся, роясь в памяти, а затем беспомощно повел рукой, будто говоря: «Что поделаешь?» Ну да. Позже я вспоминала этот жест с острым чувством горечи, но в ту минуту он казался вполне логичным. Действительно, что поделаешь? Детей зачинают. Иного известного нам способа прийти в этот мир не существует.

– Вас это так тревожит?

Я покраснела, не знаю отчего. Может быть, оттого, что он догадался о противоестественной правде: мне и матери было более чем достаточно.

– Отцы приходят и уходят.

Ваша мать была чудесной женщиной, сказал он мне. Какое-то время он говорил о том, что в ней сочетались природное чутье и ум, затем его мысли повернули в другую сторону. Не так-то просто было жить в том городе, сказал он.

– Ну, вы-то знаете.

– Да.

Наверное, ей приходилось трудно. Когда я родилась, ее, должно быть, опекал Эдди Молк, нью-йоркский агент. Филип пил, к тому же они уже были в разводе. Студия могла предложить – или настойчиво предложить ей сделать аборт, подпольный, разумеется, но на это тогда никто не обращал внимания. Она осталась одна. Разругалась со студией из-за следующего фильма, «Имя мне легион», съемки которого начались без нее. Сценарий был ужасный; роль странная – жалкой и одновременно властной сексуально озабоченной особы (нечто среднее между «Голубым ангелом» Дитрих и Бланш Дюбуа[8]), которая совершенно не вязалась с ее невинной ирландской внешностью. Впрочем, я допускаю, что роль не подошла бы никому, – настолько от нее веяло извращением. Режиссер, Теодор фон Браун, подсевший на опиум, без конца передавал роль то одной, то другой актрисе, в результате чего проект и вовсе прикрыли из-за обвинений в непристойности. После подобных фильмов зрители обычно недоумевают, зачем вообще снимают такое кино.

В разгар неразберихи с фильмом она бросила свой дом в Лос-Анджелесе, улетела в Нью-Йорк и словно испарилась. Ласло, ненадолго вернувшийся в город, зашел передать ей какую-то книгу и обнаружил, что дом продолжает жить своей жизнью – австрийские горничные ходят в форме, в большой гостиной спит на диване собака, вода в бассейне чиста и прозрачна. Но без нее.

Она уехала. Но в этом не было ничего особенного. Люди путешествуют. Никто не возмущался, что женщина на какое-то время исчезла, а вернулась уже с другим лицом. Не то чтобы подурневшей, нет-нет, но ясно, что дело было нечисто; сложно все это было. Я предполагаю, что она отправилась в Нью-Йорк к Эдди, потому что того не волновали людские пересуды. Он достаточно спокойно относился к таким вещам. То что надо.

Что касается отца… Это точно был не фон Браун; все знали, что он полный импотент. К сожалению, не Филип. И не Эдди Молк – география не сходилась. К тому же Эдди полюбил бы свою дочь. Нет, это явно не Эдди. А кто еще, Ласло сказать не мог.

– Так случается.

– Вы так считаете?

– Иногда это к лучшему. Не обязательно к худшему.

Почему-то я подумала, что он лжет.

– Правда?

– Вы – живое тому доказательство.

Он улыбнулся мне – человек, который не был моим отцом. А ведь как прекрасно было бы иметь именно такого отца.

В этот миг я остро ощутила стыд. Такой же, какой охватывал меня на Дартмут-сквер, когда мать, сняв трубку, рыдала у себя в комнате или на кухне или когда махала газетой, рвала ее на клочки и запихивала в мусорное ведро. Так что же случилось с моей матерью? Я. С ней случилась я. Я не просто причинила ей неудобство. Все было серьезнее. Я стала настоящей катастрофой. Внезапно я почувствовала себя маленькой и никому не нужной. Ласло все понял и переменился в лице, но взгляда не отвел.

Мы проговорили до самого ужина, и мне постепенно стало лучше. Море, эта комната, заботливое внимание Ласло – все это заполняло образовавшуюся во мне пустоту. Жизнь перестала казаться такой уж несправедливой.

Потом вдруг открылась дверь, незаметная на фоне стены, оклеенной старинными обоями, и в комнату вошла женщина – молодая итальянка с выгоревшими на солнце волосами. Босоногая, она держала на руках ребенка, а симпатичная цветастая юбка, очень может быть, совсем дешевая, придавала ей крестьянский вид. Из-за спины на нее падал солнечный луч, и в темной комнате она походила на призрак. Сквозь тонкую хлопчатобумажную блузку в оборках просвечивало обнаженное тело, и эта картина как будто перенесла меня в шестидесятые (дело происходило не в шестидесятые). Она наклонила голову и прижалась носом к ребенку, подозреваю, тоже голенькому, хотя утверждать не возьмусь. Я сумела разглядеть пухлую спинку в складочках, по которой она поглаживала малыша, направляясь к двери в другом конце комнаты. Проходя мимо, она чуть заметно, вскользь, улыбнулась Ласло. На меня она даже не посмотрела, хотя мое присутствие явно не избежало ее внимания. Хиппующая внучка, косящая под деревенскую дурочку? Но какая красавица! В свете, струившемся из узких окон, она словно сияла; под легкой блузкой угадывались темные соски. Нам оставалось лишь любоваться ею, и мы ею любовались. Ласло терпеливо ждал, пока она не спеша пройдет мимо нас и скроется за дверью.

Затем он повернулся ко мне с улыбкой, словно извиняясь за это прекрасное вторжение, и на меня снова накатило ощущение пустоты; так бывает, когда думаешь, что вызываешь у мужчины интерес, но выясняется, что ты ошибаешься. Ты ему нравишься, но в постели у него другая. Тебе представляется невежливым, что он питает слабость к женщинам, которые проигрывают тебе во многих отношениях. Какая жалость.

И хотя старик только что отверг меня дважды – сначала как дочь, а затем как возлюбленную, – увиденное затронуло в моей душе бесчисленные струны. И годы спустя я продолжала тосковать по этой комнате, по морю и даже по его мадонне. То была воплощенная поэзия, оживший образ, который вопреки желанию старика навсегда завладеть им постоянно от него ускользал. Он понимал, что она задержится с ним ненадолго, но ради этого мирился с ее мелкими жестокостями и тем фактом, что она была несчастна. Он терпел всё.

Младенец с пухлой спинкой вырос, стал моделью и то и дело появлялся на страницах журналов о жизни знаменитостей. Он умер в двадцать четыре года от передозировки героина, и, прочитав о его смерти, я подумала, что очень долго не вспоминала о Ласло Молнаре. Еще я поняла, что та блондинка была не грезой поэта и не мадонной, а обыкновенной женщиной, и даже не слишком приятной, а Ласло Молнар, в лице которого я хотела обрести отца, – тем еще типом.

Забавно, как меняешься с возрастом.

Раз в несколько лет меня посещает желание наведаться в Лос-Анджелес, проехаться по тем же дорогам, по каким ездила моя мать, и, может быть, сесть на туристический автобус, который останавливается возле домов известных людей. Я могла бы полюбоваться на пальмы на Роксбери-драйв, на гигантские фикусы вдоль Родео, сходить на студию и вдохнуть тот воздух, который тысячи раз снимали, печатали на пленке, монтировали и выпускали в прокат. Потом, многократно воспроизведенный, он смешивался с другим воздухом и превращался в прибыль или в убыток. Мне как будто предлагали увидеть во сне пересказ чужого сна, напиться из общего крана: каждый стакан воды, прежде чем достаться тебе, прошел через почки пяти человек, но не утратил приятного вкуса.

Однажды я все-таки позвонила в фирму, организующую подобные туры, и назвала имя матери. Женщина на другом конце провода отошла уточнить насчет домов в Бичвуд-каньоне и на Сан-Ремо-драйв, а вернувшись, сообщила, что в их списках такие не значатся. Я сказала, что нужный мне дом находится через два других от дома Томаса Манна. Она ответила, что его в списке тоже нет, и попросила еще раз назвать имена по буквам.

* * *

Публике предлагалась версия – если кто-то нуждался в каких-либо версиях, – что я дочь Филипа Гринфилда. Между своими моя мать на ней не настаивала, потому что та не выдерживала никакой критики. Мой отец, судя по ее описанию, походил на Филипа великолепными манерами, но он не был Филипом. Его звали Дон.

Она говорила, что он был очень славным, обладал артистической натурой и редкой тонкостью восприятия. Он погиб весной в автомобильной аварии у Биг-Сура – нелепая смерть, – а позже выяснилось, что она беременна мной. Такова была первая версия моего рождения, и она держалась долгие годы. Отец, стройный и энергичный, в белых широких штанах, играл в теннис и, сидя у себя в кабинете в типичном писательском бунгало с розовыми стенами, печатал на «Ундервуде» и курил трубку. В день его гибели океан поражал синевой; верх автомобиля, петляющего среди серпантинов, был опущен. Иногда, думая о том, что случилось, я воображала на сиденье рядом с ним женщину. Она нужна была, чтобы вздрогнуть при виде надвигающегося грузовика и взметнуть руки, в попытке защититься, прежде чем я уже с более далекого расстояния увижу, как машина срывается с каменистого обрыва и вверх взлетает шифоновый шарфик. Я множество раз проигрывала эту сцену в голове. Его смерть позволяла обойти любые сложности молчанием. Сплющить их в пулю и выстрелить ею в небо.

Мой отец был весельчак, это я знала. Я всегда думала о нем как о человеке галантном, обаятельном и добром – на последнем особенно настаивала Кэтрин. Мой отец был добрым. Осознание того, что моего отца нет в живых, но он был добрым, рождало во мне чувство собственной значимости. Судя по всему, он погиб совсем молодым. Его молодость я ощущала летними днями. Она опускалась на меня в минуты тишины и поднималась в мечтательной тоске грядущих лет, когда в ранней юности я по уши влюблялась в какого-нибудь кареглазого красавца. Мой отец крутил романы, танцевал, носил парусиновые брюки (что это за штука, я представляла себе смутно) и каждый день плавал. Но выяснилось, что хранить подобный образ умершего отца на удивление трудно. Это требовало немалых усилий.

В голове возникали и другие версии, в том числе навеянные фильмами. Несколько кратких мгновений, и вот он уже неотразимый красавец и негодяй, или хладнокровный убийца, или садист и насильник, или пропойца-грубиян, или надменный аристократ. Он мог быть всеми злодеями разом и одновременно прекрасным человеком, которого я обожала и которого мне так не хватало. При всем при том я никогда не представляла его себе голым, моего дорогого папу, ни на экране, ни в жизни. Никогда. Он мог выглядеть немного помятым, но крайне редко терял свой шик. Он пил, но только виски, и никогда не ел, если не считать случайной горсти орешков у стойки бара.

Лет в двенадцать рассказ матери о парне, сорвавшемся со скалы в Биг-Суре, начал вызывать у меня сомнения (с какой скалы, когда именно?).

– Не судьба, – говорила она.

Или со вздохом:

– Ах, да, видно, не судьба.

Она имела в виду не его безвременную кончину, а их безнадежную любовь. У этой любви не было шансов, но не потому, что они не подходили друг другу (она слишком ветреная, он серьезен, она звезда, он – скромный труженик фабрики грез), а потому что он был несвободен. У них была внебрачная связь. Мой отец, или лучше сказать «тот мужчина», был женат.

Не судьба.

Жена имела над ним страшную власть. То ли неизлечимо больная, то ли алкоголичка, она шантажировала его эмоционально и с помощью писем, составленных из вырезанных из газет и журналов слов. Она жестоко обращалась с его собакой. И она была богата, разумеется, как иначе? Это ей принадлежал автомобиль с «акульими плавниками» и блестящей хромированной кромкой, и в момент аварии они ссорились, по всей видимости, из-за моей матери, которую он без памяти любил. Это она, его жена, схватила руль, и это ее шарф взлетел вверх, когда машина подпрыгнула и полетела под откос.

Потом она выкарабкалась и рухнула на каменистый склон, в нескольких ярдах выше разбитой машины, оставив его истекать кровью и умирать.

А радио продолжало играть.

Да, не судьба.

В глубине души мне нравилось убивать покойного отца: тем самым я избавлялась от подозрения, что он жив и где-то далеко живет припеваючи. Что он возненавидел мою мать за беременность, а меня – за то, что она была беременна мной. Он возненавидел меня за то, что я появилась на свет, разрушив их любовь. Но лучшее, что мне удавалось придумать, если не получалось убить отца на скалистой дороге в Биг-Суре (он без сознания, голова на руле, щека давит на клаксон), сводилось к тому, что он, кем бы он ни был, понятия не имеет о моем существовании.

Корабли разминулись в ночи.

Мой отец – пилот, он щелкает тумблерами на панели управления, переключает обороты и устремляется к облакам в блаженном неведении, что где-то в городе его улыбка повторяется на моем лице, когда я переключаю скорости на велосипеде. Мой отец завершает расчеты на салфетке, бросает: «Соедините меня с центром управления! Будет взрыв» – в блаженном неведении о том, что я ставлю последнюю закорючку в домашней работе, окончательно и бесповоротно умножая X на Y. Мой изящный беспечный отец вытаскивает листок из пишущей машинки. Я вытаскиваю листок из своей. Он сминает его и швыряет шарик в корзину для бумаг. Я тоже кидаю свой в корзину. Он промахивается. Промахиваюсь и я. Порядок!

У меня вошло в привычку, делая самые обычные вещи, смотреть на себя как бы со стороны: как я прыгаю, засунув обе ноги в одну штанину; как нетерпеливо завязываю шнурки; как мучаюсь, закрывая дверь – странно, но факт! – и все это – отраженное эхо действий человека, пребывающего в блаженном неведении о моем существовании. И сколько будет радостного удивления, когда мы оба справимся наконец с непослушной обувью или направим наши самолеты по одному курсу. Если только не выяснится, что он никогда не хотел этой встречи. Если только он с самого начала не знал обо мне и попросту не сбежал.

Эта мысль причиняла такую боль, что мне приходилось снова его убивать. Иногда я убивала его по шесть раз за день.

Когда я узнала, откуда на самом деле берутся дети, в биологическом смысле, я начала мысленно ставить слово «отец» в кавычки, потому что он перестал быть реальным человеком, особенным человеком. Он превратился в некий фактор. Необходимый элемент. Получив свое, мы с матерью могли обойтись и без него. Попользовались. Выжали требуемое. И отпустили.

Корабли разминулись в ночи.

Никогда не понимала этого выражения про ночные корабли, которые расходятся, не соприкасаясь один с другим. Они не царапают друг другу брюхо, да это и невозможно. Они не семафорят друг другу – слишком темно. Разве что расчехлят огромные прожектора и просигналят один другому какое-то послание, но вряд ли это будет вопль неутоленной страсти. В моем детском представлении корабли, плывущие в ночи, оставались просто кораблями. Как несметное количество сперматозоидов (фу!), благодаря одному из которых на свет появилась я.

Но потом настал день, когда этот мужчина, во всех своих вариациях, просто исчез. Я этого даже не заметила. Когда мне исполнилось четырнадцать и я начала сходить с ума по мальчикам, тема отца перестала меня волновать. Не знаю, как другие решают эту проблему со своими детьми – с моими этот номер не прошел, – как им удается вывести тот или иной вопрос так далеко за рамки обсуждения, что он сам собой забывается.

Вся моя подростковая энергия уходила на то, чтобы бегать от матери и возвращаться к ней, и между нами было достаточно любви и проблем, чтобы занимать все наше время, и нам не требовалось отвлекающее вмешательство никакого «отца». Мы прекрасно обходились без него. Точнее говоря, без любого из них: хорошего, плохого, любовника, чудовища, вампира, рыцаря в сверкающих доспехах – без всего выводка типов, порожденных отсутствием отца.

Но знание, намеками внушенное в детстве, о том, что он был милым и обаятельным, и в силу этого отчасти нереальным, осталось со мной навсегда. Парни, на которых я заглядывалась, тоже были милыми, даже слишком, некоторые – со слишком хорошими манерами или слишком остроумные, а парочка – слишком красивые. И все они, как выяснилось, сходили с ума по моей матери.

(Иногда по моей матери сходили с ума и их матери, и это было еще унизительнее.

– У тебя ее глаза. Тебе когда-нибудь говорили об этом?

– Да, спасибо, говорили.)

Летом после окончания школы я с кратким промежутком встречалась с двумя парнями-геями; обоих звали Майкл. Первый, Майкл Фаррелли, очень раскованный и ужасно смешной, впоследствии стал скандально известным адвокатом и обзавелся идеальной женой-блондинкой, которую ближе к старости сменил на удивительно бесцветного мужа. Когда я целовалась со вторым, Майклом Хоуном, мне казалось, что я вот-вот свалюсь со стола, на котором сидела, настолько ловко он орудовал кончиком своего летающего, словно невесомого, языка. Майкл Хоун, который целовал меня так, что я забывала, где нахожусь, лет в двадцать с небольшим переехал в Америку, и мы потеряли друг друга из виду (я и сейчас не нашла его следов в сети).

А тогда, долгим летом 1970-го, между школой и колледжем, я ходила в кино и ела банановый сплит сначала с одним Майклом, потом с другим; оба много говорили о Кэтрин О’Делл, намекая на то, что ее лучшие годы давно позади. Майкл Фаррелли закидывал голову и декламировал: «Он оставил меня», цитируя «Священную войну Маллигана», и изображал ее так похоже и так обидно, что у меня перехватывало дыхание. Стоило ему начать, он не мог остановиться, а я не могла перестать его слушать и попросить прекратить. Мы так веселились, что я боялась, как бы он не продолжил свои кривлянья и при встрече ней. А потом они встретились.

– Привет, – сказала она, как-то днем заглянув в гостиную, хотя я думала, что ее нет дома.

– Это Майкл, – представила я.

– Как поживаешь, Майкл? – спросила она.

И он поплыл.

– О, прекрасно, – пролепетал он, задыхаясь. Мать помолчала, а потом одарила его широкой, чуть натянутой улыбкой.

– Что ж, общайтесь, общайтесь! Не буду вам мешать. – И быстро вышла из комнаты, оставив Майкла Фаррелли в полной подавленности.

– А ты чего ждал? – спросила я.

Вскоре после этого мы расстались. Я сказала ему, что у некоторых людей грань между восхищением и насмешкой так тонка, что практически стирается.

Я думала, что с Майклом Хоуном все сложится иначе, пока не привела его к нам на Дартмут-сквер и не поймала на том, как он украдкой прижимает к лицу ее шарф.

Возможно, мне начинала нравиться эта вновь обретенная власть. Моя мать принадлежала мне, и я могла делиться с ними этим даром – или не делиться. Те знаменитые поцелуи на краю кухонного стола были частью приключения, когда однажды вечером я наконец открыла дверь в ее спальню и впустила туда Майкла Хоуна.

Даже в отсутствие матери Китти поддерживала в ее комнате идеальный порядок. Это была лучшая в доме комната, с двумя окнами в обрамлении тяжелых штор, с видом на парк. Здесь стоял туалетный столик со множеством зеркал, повернутых так, чтобы свет падал под разным углом. Мне обстановка комнаты казалась верхом изящества, как и Майклу Хоуну, в чем я вскоре убедилась: он провел рукой по темным обоям, словно удивляясь размеру цветочного рисунка. По ворсистому светло-серому ковру тянулся, как на газоне, след пылесоса: серебристый, когда тот ехал в одну сторону, и фиолетовый – в другую. Кровать была застелена покрывалом густого темно-пурпурного цвета, и на ней лежало больше подушек (в том числе темно-фиолетовых, из блестящего атласа), чем в те времена можно было увидеть в домах у ирландцев. По бокам белого камина в альковах стояли два платяных шкафа из той же светлой древесины, что и туалетный столик.

Майкл повернулся ко мне и сказал:

– Тут так мило.

Я ответила:

– Что верно, то верно.

В детстве мне нравилось приходить сюда перед уборкой, когда вещи Кэтрин были разбросаны по полу, на столе еще оставались открытыми баночки и тюбики, а на кровати лежала книга, хранившая тепло ее рук. На прикроватном столике стояли лампа под лиловым абажуром и моя фотография в серебряной рамке. Черно-белый снимок, сделанный в фотоателье, когда мне было шесть лет: девочка в клетчатом платье с бездонным детским взглядом. Когда мать уезжала, фотография исчезала – перемещалась к ней в чемодан, – и я остро переживала ее отсутствие. Когда она – в смысле, я – вновь появлялась на туалетном столике, это означало, что мать вернулась домой.

Иногда по утрам фотография по какой-то причине лежала на столике изображением вниз, и я ее поднимала. Позади к рамке крепилась треугольная подставка, и мне нравилось ее отгибать. Под ней пряталась пружинка, а рамка с изнаночной стороны была оклеена полоской серого бархата.

Разумеется, у нее бывали любовники. Подсознательно я понимала, что именно поэтому она поворачивает меня лицом вниз на столик. Правда, я не знала, кто это мог быть. Ее окружало так много друзей, не говоря уже о врачах, психотерапевтах, преподавателях сценической речи; в то недолгое время, пока она жила в Лондоне, к ним добавился даже духовный гуру. Еще была женщина по имени Хайди, которая делала ей массаж и показывала упражнения; ходила в белом халате и, по-моему, выглядела мужиковато. Тогда мне было лет девять-десять, и каждый раз, стоило матери повернуться (так она и говорила: «Стоит мне повернуться»), я была тут как тут.

Я вела себя тихо. Приходил торговец вином, торчал у нас весь день, предлагая ей попробовать урожай то одного, то другого года. Приходил Найл Дагган, университетский преподаватель и критик; он сидел и говорил, а содержимое бара неумолимо сокращалось. Еще по-свойски захаживал священник отец Дес, утверждавший, что игра моей матери заставляет зрителей уверовать в Бога. А однажды заявился один тип и подобострастно спросил, нет ли у нас случайно запасного полотенца. Как выяснилось, он делал ей педикюр. Когда я вернулась в гостиную с полотенцем, он стоял на одном колене и держал в руке голую ногу матери.

– Она, вероятно, положила сигарету на край тарелки.

Я подумала, что он говорит о принцессе Маргарет.

– Неужели? – откликнулась мать и потянулась снять обувь с другой ноги.

Я всех их ненавидела. Молча.

Ходила за ней по пятам. Всегда болталась где-то рядом, водила грязным пальцем по оконному стеклу или прикусывала себе руку – словом, занималась мелким вредительством.

– Нора, что ты делаешь?

– Ничего.

Не знаю, правда ли она поддерживала с кем-то романтические отношения или то были просто мои подозрения. Я считала, что даже ее бухгалтер влюблен в нее без памяти. Скромный, очень деликатный, он мнил себя рыцарем, спасающим ее от финансовых глупостей и неприятностей. Он приходил дважды в год и раскладывал по всему кухонному столу документы. Через деревянную дверь я слышала его успокаивающее бормотание и ее ответные реплики, произносимые непривычно беспомощным капризным тоном.

Любимчик-священник приходил каждый вторник, и они степенно беседовали, выражаясь сложноподчиненными предложениями. Отец Дес обладал красотой восковой куклы; молодой иезуит, читавший запоем и каждую неделю посещавший театр. Водить с ним дружбу было очень полезно. Отец Дес мог обвенчать пару, которой остальные священники отказали в силу канонических препятствий, а их было немало: если жених или невеста были протестантами или некрещеными, если развелись за границей, если сожительствовали и не покаялись. В театральных кругах подобные связи воспринимались как сущий кошмар. Особенно девушками: влюбляться было прекрасно, но, если не удавалось вступить в законный брак, это означало, что ты связалась со слишком интересным мужчиной, чтобы быть за него спокойной. Отец Дес все мог устроить. У него имелись ключи от часовни, маленького готического строения на северной окраине города, рядом с доминиканским монастырем. Он исповедовал в неформальной обстановке, в гостиной, а его надгробные речи отличались тактом и краткостью. Кроме того, он иногда тайком крестил детей, зачатых при неясных обстоятельствах.

Он был необычным священником, но все же священником, как с ласковой улыбкой любил напоминать. От отца Деса исходила доброта, которая не вызывала у меня доверия – слишком уж неразборчивой она была. При нем я чувствовала себя комнатным растением. Когда он приходил, его принимали тепло, но нельзя сказать, чтобы ему как-то особенно радовались.

Она с отцом Десом разговаривала тихим мелодичным голосом, задавала серьезные вопросы и выслушивала ответы, держа собственное, порой скандальное, мнение при себе. Мне эта версия Кэтрин О’Делл всегда представлялась сомнительной – женщина, которая летом носит белые перчатки и регулярно просит отпустить ей какой-нибудь милый безобидный грешок. Она играла «грациозное раскаяние», а образ, разумеется, позаимствовала у Грейс Келли. Сам грех трудно поддавался определению. Возможно, то был грех пробуждения желания у мужчин.

Моя мать была католичкой, как и Фиц, ее отец. Далеко не образцовой – службы пропускала, молитвы читать забывала, – следовательно, была плохой католичкой, хотя в те времена набожность в основном сводилась к посещению церкви и проговариванию нужных слов. Кэтрин, принадлежа к богеме, умудрялась оставаться верующей. Мы не пропускали ни одного попавшегося на пути храма, заходили внутрь и ставили свечку: в Нотр-Дам – Жанне Д’Арк, в Слайго – святой Димфне, в Венеции – безглазой святой Луции, в церкви ее имени. Мать кропила вещи, а заодно и меня, святой водой, а в ящике стола в стиле ар-деко хранила деревянную шкатулку с реликвией, пропитанной кровью из стигматов жуткого человека, падре Пио, которого еще не успели канонизировать и который даже еще не умер. На фотографии падре в коричневой сутане глядел из-под капюшона выпученными безумными глазами, словно приказывая: «Смотри». Я смотрела и видела, что из его ладоней прямо на меня струится кровь. Кровавая святыня представляла собой малюсенькую грязноватую тряпочку под прозрачным выпуклым стеклом, вставленным в медальон; по кругу было выгравировано: «ex sanguine». Этот медальон считался самой ценной вещью во всем доме. Он, как она загадочно выражалась, служил «гарантией».

Отец Дес поглядывал на подобное отношение к высшим таинствам со снисхождением, но не без симпатии. Он часто приносил с собой пару-тройку серьезных книг; одни мать дочитывала до конца, другие бросала, а как-то раз я застала его в нашей гостиной – он сидел один и читал. Я помню, мы с ним заговорили о Дарвине. Отец Дес знал о динозаврах и синантропе – обе эти темы вызывали у меня глубокий интерес. Еще он рассуждал об эволюции души. Тогда, в девять лет, я мечтала заняться химией («Не аптечной», – любила пояснять я тем, кто думал, что я хочу продавать помаду и детскую присыпку), поэтому его слова о душе не вполне меня убедили, по крайней мере, с точки зрения эволюции. Ему я об этом не сказала. Книга, которую он держал в руке, называлась «Семь ступеней страдания», и этого хватило, чтобы пригвоздить меня к полу. Я так и стояла возле его колена, испытывая зуд, пока меня не нашла Китти и не увела пить чай.

Нет, любовника у матери не было, во всяком случае, я ничего о нем не знала. Никакого секса. Я ничего не видела, никого не встречала. Никогда не наталкивалась ни на каких незнакомцев. Разве что однажды, совсем маленькой, вроде бы слышала ужасный шум, но позже ничего подобного не повторялось.

Несмотря на обращение «отец», я никогда не принимала отца Деса за своего отца, как никогда не путала со своим отцом Бога-Отца, хотя в жизни не видала ни того ни другого и оба принадлежали миру чудесного. Самое плохое, что можно сказать о моей проблеме с отцом, было то, что она мешала мне строить отношения. Мне нравились мужчины с карими глазами и легким характером, и мне невероятно повезло: из-за того, что мой отец умер (или предположительно умер), я не влюбилась в смерть – во всяком случае, не влюбилась надолго.

Впрочем, по-своему я ему отомстила – тем, что переспала с Найлом Дагганом. Откровенно говоря, я избрала наихудший способ мести. Случилось это через пару лет после окончания колледжа, когда я изо всех сил корчила из себя куртизанку. Эта фаза подразумевала необходимость пить и трахаться с кем попало, включая Найла Даггана. С ним я чувствовала себя умной – или это спиртное позволяло мне чувствовать себя умной, – я помню, что тогда все время чувствовала себя умной. Я переспала с ним не из мести отсутствующему отцу (или безумной матери); я думала об этом как об ошибке, которую хотела совершить. Мерзость произошедшего, которую я чуяла нутром, наполнила меня счастьем с привкусом горечи. Да, я переспала с Найлом Дагганом.

«Кобелина» – так мы прозвали его в колледже. Кобелина Дагган.

Я сбежала сразу, как только он уснул, и мне хотелось кричать об этом на всю улицу, рассказать всему миру, что я это сделала, что я победила. Динь-дон, ублюдок сдох.

Я сбросила его в пропасть близ Биг-Сура. Машина перелетела через ограждение, мелькнуло темное пятно шасси, немым воплем взвился шифоновый шарфик, и – хрясь, бац, бух – мой отец еще раз умер. Между Найлом Дагганом и этим мужчиной, пожелавшим навечно остаться молодым и обаятельным, больше не было никакой связи.

Как бы там ни было, не считая двух парней-геев, одного старого кобеля, и нескольких потрясающих – или потрясающе опрометчивых – встреч по пьяни, не считая прочих моих разнообразных и многочисленных ошибок, в том числе восхитительных, синдромом брошенной дочери я не страдала. Думаю, это ясно.

Потому, что они любили друг друга, мои мать с отцом; просто была не судьба.

Дорогая Холли Девейн!

Моя мать принадлежала к той особой категории ирландских знаменитостей, которым позволялось заводить любовников, не подвергаясь всеобщему осуждению. И все же она вела себя более или менее сдержанно и не выставляла свою личную жизнь напоказ.

Кэтрин О’Делл была звездой. Так называемый «стиль ее сексуального поведения» мог привлекать внимание. А мог и не привлекать. Вот почему Ирландия закрыла глаза на ее личную жизнь. В те времена к этим вещам относились с пониманием.

Я не исключаю, что мое толкование субъективно, что у нее были мимолетные связи, а я – то, что принято называть «ошибкой», счастливой или несчастливой. Думаю, право говорить или молчать об этом принадлежало ей, а не мне. Мать никогда не говорила, что я – «ошибка»; она говорила, что я – «чудо». Делайте с этим что хотите.

Лично меня это не волнует, хотя вам, наверное, это трудно понять. Он был просто мужчиной. Так бывает. Я бы отдала все знания мира за то, чтобы она была счастлива, но она никогда не была счастлива. Ее заживо ели подобные вам, Холли Девейн. Она никогда не была счастлива. Хотя гениально играла счастье.

* * *

Среди фотографий моей матери, гуляющих по Сети, есть одна, черно-белая, на которую попала и я. Мне года четыре или пять, я сижу на табуретке, в летнем пальтишке, стрижка «под горшок», и смотрю на мою мать из-за кулис. Идет дневное представление. В глубине снимка Кэтрин О’Делл – она на сцене, перед невидимым залом. На ней блестящее темное платье, очертания ее силуэта сливаются с черным фоном… Руки подняты.

Я забыла, кто делал снимок, но хорошо помню событие. Концерт проходил в дублинском театре Гейети, и мать исполняла попурри из ирландских песен, вроде «Китти из Колрейна» или «Залив Голуэй».

«Если в Ирландию ты поплывешь», – пела она, хотя сама находилась в Ирландии. Но это не имело значения. После Голливуда она излучала эмигрантскую ностальгию и говорила, что могла тосковать по старушке Ирландии, даже стоя у плиты на своей кухне. Часто так и было.

Когда я слышала пение матери, по всему телу у меня пробегала дрожь удовольствия, смешанная с неловкостью. А когда она выходила на сцену, я и вовсе обращалась в камень. Цепенела. Я смотрела на нее и чувствовала себя невероятно счастливой и такой же одинокой.

Но я стояла в кулисах, а это лучшее место, потому что сюда не доносится песня. Сбоку от сцены видна изнанка декораций – некрашеная фанера, склеенная липкой лентой; открытие этого заменителя реальности показалось мне бо́льшим волшебством, чем все, на что я смотрела из зала. Хотя на фотографии моя мать в сверкающем платье и вправду выглядит волшебно.

Все равно что погнаться за лунным лучом

Или пробовать свечку зажечь от звезды.

И хотя этот снимок черно-белый, я помню, что на цветной пленке моя одежда – шелковое платьице и пальто с бархатным воротником – была красного и темно-зеленого цвета, и я помню суматоху того дня накануне Рождества, когда меня взяли посмотреть как поет моя мама. Не помню, заходила ли я в гримерку, кто меня туда отвел и проводил домой, зато помню, и очень отчетливо, дуновение сквозняка, когда она со сцены зашла за кулисы.

Она прошагала мимо меня, в темноте наугад протягивая руку, потом остановилась и повернулась ко мне:

– А, вот ты где.

Наклонилась меня поцеловать, обдав, словно свежим ветром на прогулке, смесью нервного пота и электричества. Она вся потрескивала от внимания толпы.

Зрители продолжали аплодировать.

– Ну как? – спросила она. – Хорошо все прошло?

– Да.

Хочу подчеркнуть: взрослая женщина просит пятилетнюю девочку подтвердить, что выступление не было провалом, и ждет ободрения и похвалы. Я знаю это наверняка, потому что она всегда так делала. И я выдала свое знаменитое:

– Я думала, ты ангел. Думала, я умерла и попала на небеса.

Конечно, ей понравился мой ответ, и она часто пересказывала эту историю. Правда, слова о смерти опускала.

Блестки у нее на платье в действительности были кусочками пластика, наклеенными на сетчатую ткань телесного цвета, и, когда она наклонялась надо мной, сминались, словно вторая, дряблая кожа. Фасон платья обнажал интересные части тела, например, жилистую подмышку, которая из ямки превратилась в холмик, когда она вышла на поклон, помахала рукой и из света снова вернулась ко мне.

Но больше всего я любила минуты, когда мы вместе пробирались в темноте через пространство за сценой, слыша за спиной глухой гул голосов – это расходилась публика, распадаясь на отдельные радостные лица; некоторые люди проделывали длинный обходной путь, лишь бы коснуться ее и воскликнуть: «Дорогая, вы неподражаемы!»

Пространство за сценой ветвилось путаными коридорами и тупиками. Мы останавливались перед незаметной дверью, открывали ее, и я вдруг видела в зеркале собственное отражение в полный рост. Велосипед в углу, двойная раковина, вазы с букетами цветов… За длинным столом сидела женщина и втыкала в волосы веер из зеленых перьев. Иногда это была не женщина, а девочка с круглым животиком в белых колготках и балетной пачке. Иногда заходил мужчина, бросая на ходу: «Дамы, не обращайте на меня внимания, я через вас пройду». В глубине комнаты, за другой дверью, стояли, аккуратно задвинутые под венский стул, и терпеливо ждали мать ее уличные туфли. Лучшего места, чем изнанка театра, с ее суматохой и полуодетыми людьми, не существовало на свете.

В 1952 году столь же скрытыми от публики путями Кэтрин вернулась в Ирландию с пухлым американским младенцем на руках. Она путешествовала инкогнито. На сей раз никто не фотографировал Кэтрин О’Делл на палубе. В ливерпульских доках ее встречала мать; они вместе сели на пакетбот до Дун-Лэаре, где их ждала Лилиан Маквей – по просьбе моей матери она сняла им дом за городом, в деревне Долки.

Лилиан была человеком редкой души. Вторая бабушка для меня, вторая мать для Кэтрин. У нее появился выбор – кому поручить вставать ночью к ребенку. Я никогда не пыталась отыскать этот дом, хотя те места мне знакомы: узенькие улочки, между домами неожиданно выныривает море. Снаружи дом наверняка казался маленьким, но внутри, скорее всего, был просторным. За стеклянными дверями трепетал зеленью сад, и проникающий в комнату свет никогда не был одинаковым. Мы переехали осенью и пробыли до весны, когда студия вытащила Кэтрин О’Делл назад в Америку, чтобы разрушить ее карьеру.

Во всяком случае, именно так она это описывала.

В том не было моей вины, хотя я знала: тайно родив ребенка, она совершила нечто неподобающее актрисе. Я была подпольным сокровищем. Ее отчаянием. Сколько времени мы провели вместе? Шесть, семь месяцев? Вроде бы не так уж мало.

Я знала, что значит быть любимой. Я беззаботно лежала в кружевной колыбельке или сидела на руках у одной из не отличимых друг от друга бабушек, а мать уплывала вдаль сражаться с драконами, разгадывать загадки и проливать слезы одиночества. По крайней мере, таким мне все это представлялось. Позже она рассказывала мне, что словно попала в густой туман. Она вернулась в другой город. Что-то исчезло, что-то изменилось, и она не могла даже сказать, что именно.

В ее отсутствие мы перебрались на Дартмут-сквер; видимо, этот дом она приобрела еще до отъезда в Америку. Ее долго не было. Я уже гуляла по парку, топча детскими ножками траву, когда она решила, что студия губит ее карьеру, и неожиданно возвратилась ко мне.

На самом деле такое происходит с каждым актером. Теперь я это знаю. Можно сказать, что период, когда сидишь без работы, – одна из самых важных частей работы. Но в то время Кэтрин не могла объяснить – даже самой себе, – что случилось. Что пошло не так. Ролей ирландок появлялось не так уж много, зато рыжеволосых актрис было в избытке. Она мечтала о Шекспире – Шекспира не снимали. Она уговаривала сценаристов переработать для кино «Гедду Габлер», но ей объясняли, что это не пойдет, как и «Кукольный дом». Она хотела еще раз сыграть медсестру или монахиню, но война давно закончилась.

Ей предложили роль принцессы Клевской в фильме, действие которого разворачивается в средневековой Франции – какой ее видели в Голливуде. Костюмы тянули на половину ее собственного веса, и на всю оставшуюся жизнь наградили ее болями в межреберных мышцах. «Французская принцесса» была историей адюльтера с благопристойным финалом. Кэтрин играет аристократку, влюбленную в мужчину, который не является ее мужем. Муж умирает, давая ей свободу последовать велению своего сердца, но она по причинам, не требующим – по замыслу авторов – никаких объяснений, решает вместо этого уйти в монастырь. В результате получилось нечто в духе «Маллигана», только гораздо хуже. По идее фильм должен был рассказывать о томлении духа и чистоте, но вышла напыщенная бесполая чепуха, которую в прокате полностью затмила история королевы Елизаветы I в исполнении Джин Симмонс. Мать утверждала, что это была ее роль, как будто ей принадлежало исключительное право воплощать на экране одухотворенных дев, или рыжеволосых красавиц, или европейских королев. Это было первое, хоть и не самое сильное, из ее разочарований. Горестный вопль актера: «Роль моя! Моя!» Начало ограбления длиной в жизнь.

– Тебя обокрали, – убеждал ее друг, Хьюи Снелл, вспоминая Амелию Эрхарт, святую Бернадетту, «Оскара», «Тони», орденскую ленту, медаль или фото на журнальной обложке.

Тебя просто обокрали.

В детстве я думала, что он имеет в виду настоящую кражу. Случилось это ночью. Кто-то вломился в спальню матери, перерыл ее вещи и опустошил туалетный столик – хотя утром, когда я проснулась, дом выглядел так, будто ничего не произошло.

Мне казалось, что обворовывать мою мать бессмысленно, потому что она и без того всю жизнь только теряла. В конце 1954 года она разорвала свой американский контракт, вернулась на лондонскую сцену, сыграла Татьяну в «Евгении Онегине» и была совершенно счастлива. Понадобилось несколько лет, чтобы до нее – или до ее бухгалтера – дошло, что она натворила. Больше таких высот славы она не достигала никогда.

В 1958 году, когда мне исполнилось шесть лет, от дома в Брентвуде пришлось отказаться, а все, что в нем находилось, испарилось неизвестно куда. Это была первая из череды подобных потерь. Годы спустя, вспоминая об этих вещах, она говорила о них так, словно они никогда по-настоящему ей не принадлежали. Скульптуры-пруты Филипа, огромные терракотовые вазы, почетным караулом стоявшие на ступеньках бассейна, кофейный столик из отличного необработанного куска орехового дерева, пара лайковых перчаток – правая с автографом Чарльза Лоутона: «Дорогой О’Делл. Рукоплещу».

Фильмы, в которых она снималась после моего рождения, не имели успеха. Лучшей среди них стала британская драма «Когда рыдают ангелы» (1955 год), в которой она играла мать малолетних детей и жену художника с трудным характером (его играл Кеннет Мор в заляпанном краской халате). На следующий год она отправилась в Нью-Мексико на съемки «Дьявольского ранчо», долгие и мучительные; сценарий переписывали каждый день, постепенно вымарывая ее роль. Оба фильма провалились в прокате и не продвинули ее карьеру вперед.

Не только вещи уплывали у нее из рук. Пропадали и мужчины. В Лондоне она потеряла прекрасного человека по имени Пирс Макнил, красивого и внимательного. Оксфордский дон и поэт, воспевавший природу, Пирс отличался удивительным благородством, но после смерти своего отца, генерала Пирса Эндрю Макнила, впал в душевное расстройство и был помещен – по всей вероятности, в разгар романа с моей матерью, – в психиатрическую лечебницу на юге Франции, где провел долгие годы.

«Как же так, мама? Как же так?»

Конечно, с ума он сошел во Франции, а не в каком-нибудь Коулсдоне, и не просто во Франции, а на юге страны, благоухающем лавандой. Трудно сказать, то ли она потеряла мужчину, то ли приобрела красивую историю. Впрочем, терять она не переставала. Ключи. Машину. Плезанс, разумеется. Маленький акварельный портрет ее отца со мной на коленях. Мой паспорт. Свой паспорт. Своего поэта. Своего скульптора. Свою несостоявшуюся любовь.

Однажды она потеряла целый дом, небольшое строение, притулившееся на горном склоне в итальянских Альпах, к северу от Лукки. Она дешево купила его у одного из приятелей Бенджамина Бриттена. А потом забыла, как называется местечко.

За первые десять лет моей жизни мать избавилась от прошлого и профукала множество вариантов будущего. Она часто поступала опрометчиво. Лишилась своего любимого режиссера Гая Феллоуза, поздно вечером вдрызг разругавшись с ним посреди лондонской улицы. Потеряла Эдди Молка, умершего от рака, – я тогда только пошла в школу. На следующий год она потеряла мать. Это событие так меня поразило, что полностью стерло воспоминания о бабушке, хотя то время я помню: хорошо помню монашку, которая позволяла мне держать ее за руку, шагая впереди цепочки одноклассниц, и мягкий белый пушок, который покрывал ее щеки.

Меня она не теряла никогда. Я всегда была рядом.

Я была непоседа, пухленькая, но крепкая. Забиралась на стол, карабкалась на кухонный буфет, пытаясь дотянуться до сахара. Однажды полезла на куст сирени и сломала его. Больше всего мне нравилось высокое дерево в нашем парке, которое росло в стороне от ограды, – мне вовсе не хотелось упасть и напороться на штырь. В парк я катила на трехколесном велосипеде. Выезжала на дорожку вокруг сквера, что требовало ловкости, ведь надо было переехать через дорогу, но, стоило оказаться на месте, можно было наматывать круги хоть целый день, север-восток-юг-запад, или наоборот, по или против часовой стрелки, но, сколько ни крути колеса, всегда обязательно вернешься к дому.

Возвращение матери домой воспринималось как ошеломляюще радостное событие, с танцами и подарками. Мать и Китти ставили меня на обеденный стол и наряжали в привезенные обновки; чемоданы нараспашку, их содержимое разбросано по полу. С годами такие встречи происходили все реже, как и ее отъезды (всегда тихие, всегда незаметные).

В то десятилетие упадка у нее все же случались прекрасные карьерные взлеты. Незабвенная постановка «Встречи влюбленных» в Театре Эбби в Дублине, роль Кэтрин в «Грозовом перевале», в Лондоне, и восемь месяцев на Бродвее в роли Пегин Майк, которую она сыграла очень убедительно, хотя и была чуть старше своей героини. Со стороны и не скажешь, что что-то не ладится.

Когда мне исполнилось тринадцать, умер Фиц.

Мой дед души не чаял в нас обеих, особенно в дочери. Он считал ее потрясающей актрисой и в этом не ошибался. Что не мешало ему пытаться поживиться за ее счет. Его заинтересованность в финансовых делах моей матери была не вполне бескорыстной, а с возрастом к этому добавились проблемы с выпивкой. Вероятно, поэтому она отзывалась об отце неодобрительно – на мой взгляд, слишком неодобрительно, и часто ругала его, сама держа в руке бокал. Но он умер от цирроза печени, так что неизвестно, какие признаки деградации она наблюдала в его последние годы.

После смерти жены он жил один в своей квартире в Сохо. Мать навещала его, когда работала в Лондоне, и просто время от времени заглядывала к нему. Обратно она возвращалась вне себя от злости. Вечно у него что-то приключалось, и обязательно связанное с деньгами. То к нему в постель лезла чокнутая хозяйка квартиры. То донимала еще какая-то женщина – одна из многих, и все, как на подбор, оказывались психопатками и истеричками, а иногда аристократками. Если верить рассказам матери, все они только и мечтали с ним переспать. Эти кошмарные женщины хотели переспать с бедным стариком, который раздражал их во всех прочих отношениях, но только не в «этом отношении». По большей части он вел себя глупо, безнадежно глупо, постоянно попадая в лапы бессовестных, в прошлом гламурных гарпий, которые желали его, – еще бы! – ведь он же был Фиц, развалина, но какая! все еще неотразимый даже в преклонном возрасте.

Он всем им давал от ворот поворот. И на том спасибо.

Между тем он постепенно опускался. Ломал кости. Спускал гостей с лестницы. Страдал от провалов в памяти и вконец испортил желудок. Подруга Питера О’Тула рассказывала матери, что во время одной затянувшейся пирушки в пабе «Веселый гусар» Фиц обделался и как ни в чем не бывало принялся озираться по сторонам: «Кто испортил воздух?» – ни дать ни взять хулиганистый школьник.

(«Бог ты мой! – возмущалась мать. – Разве можно рассказывать такое дочери об отце?»)

А потом он умер.

Она сообщила мне эту новость как хорошая мать. Встала рядом со мной – я, как обычно, сидела на краю кухонного стола – и погладила меня по голове. Спросила, как я себя чувствую, и я ответила, что хорошо. Честно говоря, я не понимала, почему она так за меня волнуется. Фиц был стар, а старики умирают. Но я знала, что он мой дед и что мне полагается опечалиться, и вздохнула. Мать наклонилась меня поцеловать:

– Бедная девочка.

Она проделала это безукоризненно, как и я. Но я и мысли не допускала, что она могла любить его так, как я любила ее.

– С тобой все в порядке?

– Да. Все хорошо.

Недели через две она вернулась из очередной поездки, на сей раз без подарков (мне стыдно, но именно это я запомнила лучше всего), и я не сразу догадалась, что в Лондон она ездила на похороны. Какое-то время она молча сидела за кухонным столом.

– Да, спасибо, Китти. – И продолжала сидеть, уткнувшись взглядом в тарелку. Потом уронила голову, легла щекой на вытянутую вдоль стола руку, в которой держала сигарету, и зарыдала – если можно назвать рыданием беззвучное содрогание без единой слезинки. Потом она выпрямилась, провела ладонью по щеке и затянулась. Не выпуская сигареты, съела ужин, без конца подливая себе красного вина.

После нескольких бокалов она заговорила. Рассказала об отвратительных женщинах, которые явились на похороны, и о мужчинах, которые так и не пришли. Фица отпевали в храме, что немного ее удивило, но все устроил его друг, высокопоставленный церковный деятель, похожий на гея, и участие в богослужении приняли еще несколько священников. Горели свечи, стояли мальчики-алтарники, а махал кадилом викарий, нараспев читая молитвы. Действо напоминало неудачный утренник где-нибудь в Богноре, сказала она: в зале пусто, а на сцене полно народу. Мальчик в стихаре с круглым воротником тоненьким голоском выводил «Panis Angelicus»; когда выносили гроб, затянул «Веру наших отцов» – гимн, который она впоследствии любила напевать, делая гимнастику для ног, для чего бегала вверх и вниз по ступенькам.

«Ве-е-ера на-а-ших отцо-о-ов, ве-ра свята-а-ая!»

Старый паскудник, так она его называла. Знаешь, что он учудил затем? Этот старый негодник?

Через некоторое время после его смерти, придя домой из школы, я услышала, что в гостиной включен проигрыватель. Я не разобрала, что там такое, но звук словно заползал мне за шиворот, оседая на коже. Я толкнула дверь. Мать сидела на диване с конвертом от пластинки в руке. «Избранная ирландская поэзия». Читал стихи мой дед. Его голос заполнил собой все пространство между нами.

Она увидела меня и улыбнулась.

Голос у него был волшебный. Вы никогда не догадались бы, что такой богатый полутонами тембр принадлежит мужчине ростом пять футов четыре дюйма. Но в этом голосе было что-то еще, и мы обе это заметили. Мастерство.

Он декламировал Йейтса. С ирландским акцентом, в старомодной манере. Каждый слог звучал отдельно, словно его диктовал учитель с указкой.

Я стряхну этот сон – и уйду в свой озерный приют,

Где за тихой волною лежит островок Иннишфри;

Там до вечера в травах, жужжа, медуницы снуют

И сверчки гомонят до зари.

Фиц уловил хрупкость старика и раздраженную интонацию Йейтса, вынужденного выставлять свою тоску напоказ.

Там из веток и глины я выстрою маленький кров[9].

Спрашивать, знал ли Фиц Йейтса лично, нужды не было. Разумеется, знал. Они встретились в Лондоне на каком-то гала-концерте, и поэт принял его за Банни Гарнетта, приятеля леди Оттолайн Моррелл. Фиц часто рассказывал эту историю. Поскольку Банни, помимо всего прочего, был известным геем, она приобретала особую пикантность.

Сегодня мое внимание невольно привлекают подобные детали, заставляя задуматься, а может, он и сам был… того? Может даже, они все были?.. Мой дед, его друг Макмастер, другие мужчины?.. Может, они все были геями? Может, в этом все дело?

Но есть и другие детали, которые вытеснить из памяти уже труднее. Однажды, я уже выросла, мать сказала мне, что Фиц в старости страдал «истощением души». Говорила она это за несколько месяцев до того, как сама заболела. Мы сидели на террасе кафе в Нерхе, испанском южном городке, куда приехали в мертвый сезон. Она погасила сигарету в пепельнице, и пепел тут же унесло ветром. Она говорила с такой откровенностью, словно сознавала, что от ее отца к моменту ухода уже мало что оставалось.

Лондон, когда в нем не стало Фица, она возненавидела. Ненавидела презрение, с каким встречали ирландский акцент; расизм, говорила она, цвел пышным цветом. «Черным, собакам и ирландцам вход воспрещен» – в городе еще кое-где можно было наткнуться на такую табличку. По мнению англичан, мы все были «грязные и ленивые, пьяницы и дураки». Ты даже не представляешь себе, что значит сидеть за ужином с человеком, который уверен в собственном превосходстве, уверен, что его предки веками принадлежали к высшей касте, и не важно, что ты добился многого, а он – ничего. Не в смысле мировых достижений, а в смысле его мелкой подлой душонки. Какой-то замухрышка – недоразумение, а не человек – задирает перед тобой нос только потому, что он англичанин.

Я все это впитывала. То есть, все это слушала. И не останавливала ее словами: «Но ведь ты тоже англичанка».

В одной из первых ирландских телевизионных программ Кэтрин О’Делл исполнила «Средь плакучих ив», известную песню на стихи Йейтса. Ее передавали вечером, в начале вещания RTÉ в 1961 году. Из всех утраченных записей этой мне не хватает больше всего. Она интереснее съемки высадки на Луне. Ради такого случая был куплен телевизор, который поставили в гостиной у окна, чтобы дотянуть кабель до антенны на крыше. В комнату набилось битком народу. После ее выступления все запричитали на ирландском; взрослые мужчины утирали слезы. На следующий день в школе ко мне подошла Джеки Гогарти, самая красивая в классе девочка, и мечтательно подергала меня за рукав:

– Это твоя мама пела?

Кэтрин О’Делл сохранила особую привязанность к Йейтсу и после смерти Фица, демонстрируя ее и в Ирландии, и в Америке. Чаще всего она получала престижные предложения – от центра Линкольна, от Стэнфордского университета. В центре Кеннеди в Вашингтоне она играла Кэтлин-ни-Хулихэн[10] перед политиками и дипломатами. Но была ничуть не прочь «махнуть старой ирландской дубинкой», как она выражалась, и перед американскими соотечественниками Бостона и Нью-Йорка. Разумеется, нам нужны были деньги, но эта работа приносила ей и другое вознаграждение. После выступления к ней подходили люди и делились своими историями эмигрантских потерь. Их повести начинались плохо, а заканчивались и того хуже: один вынул из петли под потолком брата, у другого выгнали с работы дочь, у третьей монашки вырвали из рук новорожденного ребенка.

Сколько слез они пролили! Спрятавшись за кулисами, она считала плачущих зрителей: нарядные женщины держали у глаз платочки, у потрепанных жизнью стариков блестели в темноте щеки. Они плакали, когда она пела и печальные, и веселые песни, когда читала стихи и танцевала. Не все выглядели бедняками. Более того (добавим шепотом): не все были ирландцами, так что моя мать не очень-то от них отличалась. Это были пересаженные на новую почву зрители ее детства из Баллишаннона, Фетарда, Дроминира и Фермоя, и, как она говорила, они зажигали в ней тот же благородный огонь.

Эмигрантский круг свел ее с ирландскими республиканцами, и их боль она со временем стала ощущать как свою. Они даже не могли считать страну, покинутую ради Америки, своей страной, пока ее Север находился под британским владычеством. Сначала сломали, затем отобрали. Если это было песней, ее можно было спеть. Что она часто и делала.

«В Булавоге», «Запад пробудился» и «Лишь наши реки текут свободно».

Из этих американских поездок она возвращалась вымотанной, но при этом довольной, пожалуй, даже с ощущением, что отстояла правду. Словно чувство несправедливости, вырвавшееся на волю с наступлением среднего возраста, нашло за что зацепиться в реальном мире.

Кэтрин О’Делл оказалась ирландкой по зову сердца, но и по зову денег тоже. Мы и вправду нуждались в деньгах. Голливуд превратился в бордель, говорила она, жить в Лондоне стало невыносимо, и куда прикажете податься? После Фица остались одни долги. Мне это известно, потому что она долго отказывалась оплачивать похороны. Я была уже достаточно взрослой, чтобы замечать подобные аспекты практической стороны жизни, и, раз начав, уже не могла остановиться. В каком-то смысле это означало конец детства. В тринадцать лет я знала, что у нее есть счет в банке Куттс на Стрэнде и что денег на нем не так много. После смерти деда мне пришлось потратить большую часть жизни на улаживание дел матери.

Еще я начала видеть ее со стороны. Впервые это случилось, когда она перегнулась через стол и, ни разу не всхлипнув, легла на вытянутую руку, в которой продолжала тлеть сигарета. Я начала присматриваться к тому, каково ей здесь, в этом мире.

*

Сейчас, оглядываясь на прошедшие годы, я думаю, что в Нью-Йорке или в Бостоне у нее вполне мог быть роман. Возможно, она связалась с каким-нибудь «симпатизантом», а то и с активистом ИРА. Но в Америке живут разные ирландцы, а у такой женщины, как Кэтрин О’Делл, имелись сотни причин скрывать свою личную жизнь от посторонних глаз.

Только я не уверена, что ответ хоть на какой-нибудь важный вопрос можно найти в ее любовных интрижках. Мне кажется, что, пока я росла, ее жизнь в основном состояла из отчаяния, а счастливых моментов в ней было очень мало. Она вела богемный образ жизни. Для Кэтрин О’Делл секс был лишь частью огромной проблемы, которую она иногда называла Любовью, а иногда – Искусством. Эта проблема то обострялась, то смягчалась. Воздержание переживалось так же трудно, как отсутствие работы, а появление любовника радовало не меньше новой роли: и то и другое вырывало ее из повседневности, и тому и другому она отдавалась целиком. Быть влюбленной. Не быть влюбленной. Потерять любовь.

Я думала, что все это чушь. Приходили письма, и она одни рвала, а другие не открывала. Раздавались телефонные звонки, и она понижала голос, стоило мне зайти в комнату. Ей наверняка предлагали и замужество. Один поклонник, невероятно богатый, каждый год в свой день рождения делал ей предложение, и она любила повторять, что, будь это день ее рождения, может быть, она и согласилась бы. Звучали признания, были встречи. И одна тайная связь, о которой мне стало известно позднее, тянувшаяся почти десятилетие. Подозреваю, что секса посреди всей этой драмы было немного. Но я могу ошибаться.

В этом отношении, как и во многих других, я – полная противоположность своей матери.

Я перестаю думать обо всем этом, когда слышу звук твоих шагов, звяканье ручки калитки, скрип металлических петель. Я думаю о нашем долгом браке и о том, что Найл Дагган называл «домохозяйственным сексом», который мужчинам приносит неудовлетворенность, а женщинам причиняет страдание. Но это смешная ложь – ложь, которую, конечно, интересно пересказывать, хотя я не понимаю, почему Найл Дагган выбрал именно ее. По всей видимости, в те дни женщины боялись забеременеть. Пока я росла, считалось общепризнанным, что женщины не любят секс. Настолько общепризнанным, что, когда пришло мое время расстаться с девственностью, я представляла себе нечто до ужаса страшное, как будто меня пырнут ножом.

Кто вообще (не считая всего света?) внушил мне, что мужчине достается все удовольствие, а тебе – только боль? Такой секс сродни наказанию, и это справедливое наказание, поскольку полностью соответствует преступлению. Так тебе. Получай за свое желание.

Вот я удивилась.

Потом.

Вот я удивилась, когда дошло до дела, – я училась в колледже на втором курсе, когда мы все еще смотрели друг на друга через стойку бара Белфилд. У тебя были какие-то неопределенные отношения с девушкой, у которой имелась собственная машина, но нам предстояло стать любовниками – любые сомнения в этом отпали, стоило увидеть, как мы оба замолчали после внезапного спора о французском кинематографе. С самого начала мы не поверили друг другу. Шел ноябрь 1971 года. Ты мерз в вельветовом пиджаке, надетом на кожаную жилетку, и вызывал у меня отвращение; мне хотелось разоблачить тебя как обманщика перед всеми, но главным образом перед тобой самим. Я бы держала зеркало, чтобы ты увидел, какой ты жулик, а потом ты завизжал бы и растворился в собственном фальшивом отражении, и потом мне не пришлось бы с тобой спать.

И дело сделано.

Но прежде мне предстояло разобраться со своей девственностью, потому что, если я собиралась с тобой переспать, то на равных, а не в роли пронзенной добычи: такого удовольствия я тебе не доставлю, черт возьми, не видать тебе ни моей крови, ни моей боли.

В 1971 году презервативов в Дублине было не достать. Разве что в ванной комнате на Дартмут-сквер: после зарубежной поездки моя мать оставила в зеркальном шкафчике целую россыпь. Мне тогда было семнадцать, и я помню, как разоралась («Что тут за бардак?»), не упоминая предмета своего недовольства и не прикасаясь к ним на протяжении следующих двух лет. Каждый раз, когда я лезла в шкафчик за лосьоном от прыщей или кремом «Нивея», в глаза било омерзительное уведомление на упаковке: «С накопителем». Захлопнув дверцу, я натыкалась на свое сконфуженное отражение разом в нескольких зеркалах. На обороте пачки стоял срок годности, который я воспринимала как относящийся ко мне, поскольку мне успели внушить мысль о том, что женщины от слишком долгого ожидания «портятся». Два года презервативы спокойно твердели в своей мерзкой упаковке, как и моя девственная плева, – если она у меня имелась: еще один вопрос, ответ на который был не до конца ясен.

Мы схлестнулись в еще одном споре, на сей раз в пабе «Хартиган», по поводу фильма «Заводной апельсин», которым ты восхищался, а я нет, хотя ни один из нас его не видел (и не увидел, потому что в дублинских кинотеатрах его не показывали). Ты и книгу-то не читал. Этот факт, вскрывшийся после двух часов очковтирательства, взбесил меня больше всего. Твои заносчивость и глупость вынуждали меня переспать с кем-то еще, и как можно скорее.

В это время я встречалась со студентом-инженером по имени Шей Винсент, жившим на Харкорт-стрит в «однушке», по его словам, именуемой так потому, что места в ней было ровно для одной кровати. Вот на этой кровати мы и валялись, потрескивая статическим электричеством от нейлонового одеяла. Мои волосы прилипали к нему, как будто прибитые тысячей крохотных гвоздиков, и Шей проводил по ним столовой ложкой, чтобы, как он говорил, меня заземлить. В смысле электричества. Ложка была холодной, из шкафчика, и, пока Шей оглаживал ею мои брови и кожу вокруг глазниц, он молчал. Мне это очень нравилось и хотелось, чтобы он на минутку сунул ложку мне в рот: интересно, какова она на вкус.

В смысле секса Шею не терпелось перейти к следующему этапу. Отец у него работал ветеринаром в графстве Карлоу, и он имел некоторое представление о механике, точнее гидравлике, как он выражался, процесса. Шутки он как будто глотал: одобрительно дергал подбородком и делал движение, словно проталкивал в горло арахис. Меня это и раздражало, и очаровывало (во всем, что касалось секса, я часто вела себя с мужчинами странно). Но, стоило Шею прекратить болтовню, выяснялось, что он отлично целуется, разве что слишком активно работает языком. Он был милым. Он и сейчас такой. Я видела его несколько лет назад, он как раз вернулся из Америки. Мы встречаемся примерно раз в пять лет и обычно стесняемся друг друга. Но взгляды, которыми мы обмениваемся, говорят, что мы оба помним – каждый свое, но одно точно: как тот секс изменил нашу жизнь.

Задним числом я понимаю, что, поскольку прелюдия длилась недели, боли я не почувствовала. Первое удивление сменилось другим, еще большим: неужели подобное происходит внутри меня, в месте, над существованием которого я никогда особенно не задумывалась. У меня было ощущение, что он проник мне в голову, прямо в мои мысли. После он спросил, как я, и я ответила: «Хорошо». Чуть позже он спросил, как мне это. Похоже на то, что ты всю жизнь был самолетом, сказала я, но не знал, что умеешь летать.

Он был студентом-инженером. Я не стала говорить ему, что все это напомнило мне ребенка, который делает первые шаги и вдруг осознает, для чего нужны ноги. Сказала, что это воплощение инженерного замысла.

Оконные рамы Шей от сквозняков заткнул газетами и оставил обогреватель включенным, чтобы можно было не одеваться. Еще одно новое ощущение честности и правоты – после стольких лет ощупывания через одежду и битья по рукам. В свете газовой лампы мы выглядели эпично: мандариновые блики на наших телах постепенно бледнели, пока не сливались с темнотой комнаты. Я лежала в прострации и думала о том, что произошедшее не только не было наказанием, напротив, меня как будто наградили за глупость. Секс превзошел все мои ожидания. Он дал ответ на вопрос, который наши тела задавали на протяжении нескольких лет, – ответ удивительно точный, но почему-то быстро стирающийся из памяти. Настолько быстро, что приходилось искать его снова и снова, что мы и делали.

Никогда еще мир не казался мне таким тусклым, как на следующий день, зато люди просто поражали. Я глядела на них со второго этажа автобуса: женщина, нагруженная сумками, толкает велосипед, мужчина в коричневом халате выгружает из фургона хлеб на подносах. Они тоже знали секрет и все же занимались будничными делами, как будто не могли потратить время на что-нибудь поинтереснее.

Автобус подъехал к колледжу, я вышла под дождь, и меня захлестнули эмоции. Внутри что-то хрустнуло и отломилось, не знаю почему. Возможно, это был стыд, хотя я не чувствовала никакого стыда. Или чувство вины, потому что я не любила Шея Винсента, во всяком случае, так, как тебя.

Всю неделю я слонялась по колледжу, ожидая, что, если увижу тебя у бетонной стены с самокруткой или в очереди в столовой с пустым подносом, сердце выскочит у меня из груди. Когда мы наконец столкнулись у дверей библиотеки, я сразу поняла: ты уже в курсе о нас с Шеем.

Я посмотрела тебе в глаза. С ума сойти, но это чистая правда: на меня смотрел тот самый человек, с которым я живу сейчас. Следующие тридцать, или сорок, или сколько там этих долбаных лет показали, что я не ошиблась, несмотря ни на какие перемены. Это был именно ты.

От такого взгляда нелегко исцелиться.

Радужка глаз у тебя поблекла и пошла крапинками – коричневыми, янтарными, зелеными – они, мне кажется, таят в себе полунамеки. Цвета глаз я больше не замечаю. Кидаю тебе краткое сообщение:

«Когда домой?»

Пока не скрипнула калитка, я больше не чувствую уверенности в том, кого увижу, когда посмотрю на тебя.

* * *

Ровно через неделю после моего первого раза моя мать малость взбесилась. Была суббота, и я вылезла из постели уже после полудня.

– Ты вообще в курсе, сколько времени? – спросила она, и мы поцапались, как порой бывало в мои подростковые годы. Большинство таких ссор заканчивались слезами и примирением. Однако на этот раз финал оказался нетипичным: мать охапкой выхватила из платяного шкафа всю мою одежду – торчавшие из вороха тряпок вешалки-плечики тыкались ей в лицо – и потащила к окну с явным намерением выкинуть ее на улицу.

– Тебе помочь или как?

Краска на раме окаменела много лет назад, и окно не открывалось.

– Выметайся! Если смеешь так со мной разговаривать! А если собираешься так себя вести, ищи себе другое жилье! Тут тебе не гостиница.

Развязность моего тона не прошла для нее незамеченной, не говоря уже о том, с каким гордым видом я прошествовала к лестнице.

Вслед за мной полетела одежда, образовав целую груду. Мать пинала ее ногами, прокладывая себе путь, чтобы отвесить мне оплеуху. Это не был легкий шлепок – от удара у меня так зазвенело в ушах, что эхо разнеслось по всей планете. Я немного постояла, а затем развернулась и вышла за дверь. Разумеется, на холодной улице я быстро сообразила, что осталась без пальто и крыши над головой, поэтому направилась в маленький сад, села на скамейку и задрала голову к небу, чтобы остановить слезы.

В детстве я провела под этими деревьями кучу времени, играя сама с собой и что-то бормоча себе под нос. Я раскладывала игрушки и велела им хорошо себя вести: кукле и пушистому кролику, чайнику и ископаемому камню.

«Ведите себя прилично!»

Я сталкивала их между собой и тут же разнимала или устраивала им взбучку.

И вот я снова здесь, в одиночестве раскладываю все по местам. Мать почувствовала во мне опасную перемену, я это поняла. Она почувствовала, что ее бросают за ненадобностью. Почувствовала себя старой.

А я, по иронии судьбы, была совершенно счастлива, потому что у меня появилась собственная тайная жизнь, которая ее не касалась. За этим новым удовольствием тенью мелькнуло что-то ужасное, но в следующий миг исчезло.

Тот день выдался очень тихим. Топорщилась зимняя трава, окна домов блестели оловом отраженного серого неба. Я подождала, пока мир вокруг не успокоится, а потом встала и пошла к дому. Он встретил меня тишиной. Китти куда-то пропала, хотя в пустых комнатах горел свет, возвещая наступление вечера.

Мать сидела у себя наверху с задернутыми шторами. Спустя час или около того я ней постучалась. Было темно. Она меня узнала и протянула ко мне руки. Я наклонилась, обняла ее и, сдвинув одеяло, села рядом на кровать. Моя мать была миниатюрной; я в свои девятнадцать лет из-за высокого роста казалась много старше. Некоторое время я баюкала эту хрупкую фигурку, мурлыча слова извинения, после чего опустила ее обратно на подушки. Потом мне пришлось поддерживать ее, чтобы напоить чаем из чашки.

Это была катастрофа. Мы никогда не ссорились на почве типичных разногласий между матерью и дочерью. Не устраивали скандалов из-за моей прически, помады или наряда – в отличие от моих знакомых, в которых матери видели огромную проблему и постоянный источник отчаяния. Что бы они ни делали, все было не так, и исправить положение могло только замужество (спасаясь от этого, моя подруга Мелани уехала в Америку, но и тогда, приезжая в гости раз в год на Рождество, она каждый раз выслушивала сетования по поводу своей прически). Но моей матерью была Кэтрин О’Делл – женщина, которая ради безопасности и удобства дочери оставляла в ящичке в ванной презервативы. Чудо, а не мать, и мне постоянно твердившая, что я чудо, а не дочь.

Но чем бы ни был этот взрыв негодования, он прошел. Она надела кремовое кимоно из невесомого шелка и ушла на кухню. Я застала ее там с телефонной трубкой в одной руке и сигаретой в другой. Она решила, что пора научиться водить автомобиль – мы обе будем учиться. Нашла мужчину, готового покорно сносить все мучения.

– Что значит «поворачивай налево»? Это лево?

Мы сидели в машине инструктора; у него на пассажирском месте был полный набор дополнительных педалей, которыми он явно привык пользоваться.

– Тише, тише, не гони. Тише. – Маленькие глазки этого коренастого человека с мягким донегальским акцентом блестели от страха. После урока мы неделю пародировали его между собой.

«Тише, тише, не гони. Тише».

Время близилось к Рождеству. Мы нарядили елку, и она, как взрослой, налила мне хереса.

– Так кто этот молодой человек. У него есть имя?

Я разрыдалась.

– Боже, ну не беда. Встретишь другого, детка. Подожди немного, и обязательно встретишь кого-нибудь еще.

*

Мы столкнулись на улице. Дней через десять после события я увидела своего нежного соблазнителя Шея Винсента на Энн-стрит, и он посмотрел на меня так, словно мы никогда не спали друг с другом. И никогда не будем. Я спросила, не собирается ли он в «Дьюк». Он меня не то чтобы отшил, просто бросил:

– На мели.

– Ясно, – ответила я, подразумевая, что всегда найдется кто-нибудь, кто заплатит за выпивку.

– Барри не видела? – спросил он, не зная, что сказать.

– Сегодня не видела.

– Понятно, – кивнул он и прошел мимо. Пожелал удачи? Типа, мотнул подбородком, а потом сунул кулаки в карманы и зашагал дальше.

Я проводила его взглядом. Повернулась и пошла своим путем, но в голове звенело эхо, словно кто-то прокричал оскорбление, а я слишком поздно поняла, что оно предназначалось мне. Одета я была несуразно, и внезапно ощутила себя чудовищно жирной. Я поплелась к «Дьюку», но там никого не было, кроме какой-то тетки с черной повязкой на глазу; затем в «О’Дайерс», где тоже оказалось пусто. Следующие несколько недель я провела в странном, полном оглушительных звуков мире – мире женщины, которая ждет звонка мужчины.

Под Новый год мать снова уехала на работу в Америку. Я просматривала письма, накопившиеся на тумбочке в прихожей, и обнаружила конверт, адресованный мне. От Шея Винсента – письмо по всем правилам, как в былые времена, на плотной голубой бумаге, аккуратным мелким почерком, который мне был незнаком. Он писал, что хранит воспоминания о нашей встрече и будет всегда относиться ко мне с глубочайшим уважением, но считает, что не может любить меня так, как я того заслуживаю. Я пришла к нему в «однушку», но он меня не пустил; вместо этого пригласил в кофейню, где возил руками по липкой клеенке, с трудом выжав признание: «У меня это тоже был первый раз». Потом он сказал, что страшно расстроен, заглядывал мне в глаза и то и дело сжимал мои ладони в своих. И сказал, что не любит меня.

– Все в порядке, – уверила его я. Но я лукавила. Случилось непоправимое. И заниматься тем, чем мы занимались, мы больше не могли.

В те дни мы все существовали в каком-то полубезумии. Мужчины выходили из себя, женщины чуть что ударялись в слезы. Стоило напиться, и кто-нибудь обязательно принимался биться головой о стену или распахивал настежь окно и орал в ночную темноту. Или я все придумываю? Наш дом располагался неподалеку от канала, где часто прогуливались парочки, и зимними вечерами, насколько я помню, всегда слышались женские рыдания и мужской голос с нажимом увещевал: «Ну хватит, ну хватит уже».

Зимой случилось Кровавое воскресенье. В конце января в Северной Ирландии британские солдаты расстреляли участников марша за гражданские права; в Дублине перед британским посольством собралась толпа протестующих. До нас медленно доходили новости сначала о десяти, затем о тринадцати погибших, убитых пулями в грудь или в спину; одного застрелили с поднятыми руками. Во вторник к толпе перед посольством присоединились все студенты нашего колледжа. Мы скандировали: «Бритты, убирайтесь вон!» Лозунг казался справедливым, но на следующий день я никуда не пошла, потому что с наступлением темноты вместо камней начали летать бутылки с зажигательной смесью, а я боюсь огня.

В среду протесты усилились. В них приняли участие многие из моих знакомых студентов – многие, но не все, поскольку дело явно принимало серьезный оборот. Ночь, когда мы сожгли британское посольство, я провела в комнате Китти. Пожар пылал в двух шагах от Дартмут-сквер, и слышались крики толпы, как на матче по регби. Разве что песни звучали другие, да игра затянулась на всю ночь.

Я включила маленький телевизор в гостиной, а Китти встала рядом, забыв отложить тряпку, которой стирала пыль. В новостях рассказывали о вчерашних событиях. Два парня – до этого я их не видела – на ступенях посольства сжигали британский флаг; сквозь толпу пронесли картонный гроб с цифрой «13» сбоку. Про гроб я помнила и пыталась разглядеть знакомые лица, в том числе свое. Я хотела сказать Китти, что тоже там, вернее, была там, что парень с громкоговорителем учится в Тринити-колледже, а не в Дублинском университетском колледже, то есть он вроде как «турист» – или, может, про него говорили, что он маоист? Во всяком случае, как сказали бы наши ребята, вряд ли он был «надежным». Китти новости не слушала, но нутром чуяла, что что-то происходит. В комнату проникал слабый запах жженой бумаги.

Пока я смотрела репортаж, меня охватило странное чувство, что события, которые я вижу на экране, разворачиваются прямо сейчас, а я одновременно нахожусь в телевизоре и сижу на диване.

Потом я выключила ящик. Китти спустилась вниз, на свой вечерний обход. Я прошла через неосвещенный дом к двери, втянула носом воздух, вернулась и поднялась наверх; в заднем окне было видно огненное зарево. Я убедилась, что все двери заперты, а телефон работает. Мать была в Штатах – то ли ждала работу, то ли только что закончила работу. Немного позже она вернется, неистовая, стосковавшаяся по маршам и перестрелкам, как по ребенку, которого бросила, покинув страну. Но пока пузатый бакелитовый телефон гламурного кремового цвета в прихожей молчал, как и его бежевый пластиковый собрат на стене кухни.

Китти, которой нравилось ощущать себя страдалицей, проворчала: «Если повезет, самого кошмара я уже не увижу», – и, скрипя половицами, отправилась к себе: ее ждали кровать и еще двадцать раздраженных лет доброго здоровья, а я осталась сидеть, сначала в кухонном тепле, а потом в своей постели наверху, размышляя, что же с нами теперь будет.

Примерно в то же время мне приснилось, что ты подарил мне рыбу. Радужную форель, сказал ты, а может, радужного лосося. Тяжелая, изворотливая и переливчатая, точь-в-точь как на ирландском флорине – монете, которая как раз только что вышла из употребления. Я запомнила тот сон из-за этой рыбы-монеты (мы никогда так и не разбогатели). А еще потому, что после этого ты больше никогда мне не снился, даже когда лежал у меня под боком. И я помню эту увесистую красавицу-рыбу – таким неожиданным оказался этот сон.

На следующий день я отправилась взглянуть на разрушения. В сожженном посольстве было пусто и сыро, от крыши осталось лишь несколько обугленных балок, торчавших на фоне дождливого неба. Некоторые прохожие тоже останавливались посмотреть, а потом шли дальше. После уничтожения здания поменялись и настроения. Разговоры в колледже крутились вокруг запретных тем или вокруг политики. Особенно бушевали парни, но быстро замолкали. Как будто что-то чуяли. Как будто принимали какие-то решения, но не желали этим делиться.

Странности происходят, когда меняется мир, а для нас он поменялся в ту ночь, когда мы сожгли британское посольство. Наутро мы проснулись и продолжили жить.

В эти изменявшиеся в масштабе всей страны настроения, словно пташка в окно, впорхнула моя мать.

Еще не кончился март, а она уже вернулась. Однажды днем, когда я пришла домой, она спала наверху. Посреди ночи я услышала, как она разговаривает по телефону на кухне. Я спустилась к ней в халате, и она меня обняла:

– Как ты, детка? Как поживаешь?

Она еще плохо соображала после смены часовых поясов. На столе образовался завал из книг и газет. Валялась и пара обтрепавшихся по краям коричневых конвертов со сценариями.

– Я так за тебя волновалась, – сообщила она.

– Со мной все было в порядке.

– Как тут все это проходило?

Но ничего «этого» больше не было. Никаких новых маршей, и уж точно никаких самодельных бомб, только слухи. Поговаривали, кое-какие ребята носят в своих брезентовых сумках черные береты. Брендан Максорли из Уайкинстауна обзавелся балаклавой, как у членов ИРА; вытащил ее в баре «Тонерс» и натянул на голову, тут же превратившись в какое-то древнее чудовище. Он оглядел остальных и засмеялся; в криво вырезанной дырке для рта блеснули зубы.

Бармен выскочил из-за кранов с пивом так быстро, словно перемахнул через стойку. Сдернул с Брендана балаклаву и вытолкал его взашей; балаклава полетела за ним вслед. Назад бармен вернулся, кипя от злости, готовый к драке; мы видели, как дрожали у него прижатые к бедрам пальцы.

К моменту приезда матери настоящие парни в балаклавах взорвали пару бомб: одну в Англии, другую в Белфасте. «Айриш таймс» напечатала фотографию: на тротуаре, раскинув руки, истекает кровью мужчина в деловом костюме и при галстуке. Ничем не примечательный, скучный человек, из тех, что стоят перед вами в очереди в банке, умирал на земле, и уже не от моей бомбы. В «Тонерсе», правда, кое-кто высказался одобрительно, но так, как выражают удовлетворение результатом футбольного матча, даже если сами в жизни не били по мячу.

– Тут все было нормально, – сказала я матери. – Как у тебя?

В Нью-Йорке она жила в маленькой гостиничной комнате-коробке, работала над мини-сериалом от канала NBC, который не пошел дальше пилотной серии (вроде бы он назывался «Бесконечный день в Килфинуле»). Вся затея была обречена с первого дня, но мать оказалась к этому не готова и чувствовала себя раздавленной. Она не могла заставить себя смотреть новости из Ирландии, а потом новостей не стало. Она на неделю отправилась в Амагансетт и остановилась в доме Боба и Лоры, где жила в полнейшем одиночестве. Там было прекрасно. Ей хотелось завести собаку и смотреть, как она носится вдоль пляжа, только хвост мелькает в траве, покрывающей дюны. Или сидеть в маленьком кафе, где по-прежнему подают раки и устрицы. Но сердцем она была далеко.

– Только посмотрите на нее!

Она обняла меня за талию, стройностью которой очень гордилась, и ласково прикоснулась ладонью к моей щеке. Прижалась, обняла меня и сделала глубокий вдох, втягивая аромат моих волос.

Потом отстранилась и озадаченно подняла брови.

– Что такое? – спросила я.

– Пустяки.

– Что? – переспросила я с досадой, ожидая, что сейчас начнутся намеки на мою чертову личную жизнь.

– Просто ты так повзрослела…

– Тебя же долго не было, – сказала я.

Не без обиды. Всего три телефонных звонка сквозь треск на линии. В те времена они стоили безумных денег, но ее останавливала не дороговизна. Ей не нравилось разговаривать со мной по телефону; она говорила, что чувствует себя какой-то бестелесной. Как будто уже умерла.

(А может, она ничего такого не говорила, и я все придумала. Если верить рассказам взрослых, это я в детстве топала ногами и отказывалась разговаривать с матерью по телефону.)

Как бы то ни было, мы простили друг друга и под руку пошли к лестнице, обе в атласных халатах, она – в лиловом, я – в зеленовато-голубом. Она тяжело поднималась по ступенькам, цепляясь за перила со словами: «Прости, что я не приехала еще на прошлой неделе. Надо было остаться на парад». На день святого Патрика она стояла на платформе, движущейся по Пятой авеню, и изображала, что играет на огромной золотой арфе; потом был прием в ирландском посольстве, где разговоры велись вполголоса, а многие вовсе пресекались – это привело ее в ярость.

Она направилась в спальню. Я помогла ей убрать с кровати записные книжки и бумаги, отставила в сторону новую американскую электрическую пишущую машинку – еще неизвестно, будет ли работать от сети в Ирландии, – и аптечку, полную сильнодействующих американских препаратов: обезболивающих с огромным списком компонентов, антибиотиков, кремов с кортизоном и тех самых ужасных «резинок», которые теперь я разглядывала с гораздо большим интересом. Она не ошибалась – я кое с кем встречалась и каждую субботу не ночевала дома.

Встречалась я со студентом-медиком, которого ты люто ненавидел. Правду сказать, было за что. Мы, как подростки, поддерживали отношения ради практики. Энергичный жесткий секс и ни одного достойного разговора от выходных до выходных. Но он был моим парнем, а я его девушкой. Безупречная внешность. Он собирался специализироваться в ортопедии, потому что, по его словам, эта работа ничем не отличалась от плотницкой. Эммет Маон из Монкстауна: самая веская причина не ломать ногу, находясь в Ирландии.

Я никак не могла сообразить, почему такое потрясающее открытие, как секс, вдруг перестало меня потрясать. Может, это дело времени? Но, приезжая в Белфилд, я весь день проводила с тобой. Мы решили выпускать журнал, но не знали толком какой именно. Главное, чтобы в нем высказывались по-настоящему интересные идеи. Мы много спорили. Без конца пили чай.

(На самом деле выпускать журнал ты решил со своими друзьями-геями, а я влезла в вашу компанию в качестве машинистки. Новенькая пишущая машинка IBM Selectric, которую мать привезла из Штатов, выплевывала буквы как пулемет, и мне полюбилось ее чудесное стрекотание. В помощницы я взяла Мелани из школы. На заседаниях редколлегии она демонстративно откидывала назад волосы и угощала всех мятными леденцами.)

Когда номер вышел, мы серьезно поцапались, на сей раз уже не из-за французского кинематографа. Произошло это поздним вечером в комнате студенческого профсоюза, где стоял принтер марки «Гестетнер», которым нам разрешали пользоваться. Мы напечатали тираж нашего журнала «Комментарий»: карикатуры нарисовал твой приятель Ноэль, почти все статьи написал ты, а твой дружок Барри добавил блестящее эссе, к сожалению, оказавшееся списанным у Паулу Фрейре. Завершали номер полстраницы анекдотов из серии «Тук-тук! Кто там?» авторства другого твоего приятеля, Джима.

Я сказала, что номер получился неплохим.

На самом деле это было не так. Мне пришлось печатать текст на потрескивающих листах трафаретной бумаги, тоньше обычной, с которой было трудно совладать. Все пропахло растворителем, и в финальной версии то тут то там белели кляксы. Но проблема, на твой взгляд, была не в этом. Проблема была в сатирической заметке, которую я написала от лица уборщика – «поломойки» на жаргоне – из Тринити-колледжа, где, как считалось, учатся одни снобы. По твоему мнению, заметка получилась беззубой. Ты сказал, что я не вникла в реальную социальную проблематику, имея в виду (когда мы добрались-таки до сути), что для такого журнала, как «Комментарий», я слишком отягощена принадлежностью к среднему классу. Под средним классом ты понимал моральную и финансовую независимость, а также – возможно, но не точно – сексуальную распущенность. Впрочем, скорее всего, ничего такого ты не говорил. Настоящей проблемой было то, что я видела в этом проблему. Потому что этот журнал меньше всего нуждался в зацикленной на себе женщине, в то время как сосредоточиться следовало на реальных механизмах общественных изменений.

Так что виновата была я одна, что бы ты там ни говорил. Но в твоей гневной отповеди я услышала и комплимент. На самом деле твои слова означали, что ты тоже хотел (или точно не хотел) со мной переспать.

Боже ты мой.

Иногда я сама не понимаю, почему вышла за тебя замуж.

Я выросла в окружении психов и, наверное, испытываю к ним своего рода симпатию, но это было слишком безумно и грубо даже для меня. Я ушла, стуча каблуками новых кожаных туфель, цок-цок, а ты плелся следом, уверяя, что не имел в виду ничего такого. Я заплакала, а ты стал меня утешать, заглаживая вину за причиненную боль, и утешал всю дорогу к автобусной остановке, и с тех пор мы только этим и занимаемся – все сорок с лишним лет.

Нет, шучу, конечно.

Но правда заключается в том, что тебе хорошо, только если ты уверен, что я «принадлежу» тебе, и плохо, если это не так. И это чувство собственника само включается и выключается у тебя в голове – от меня не требуется ни говорить, ни улыбаться, ни выходить из комнаты.

Тем апрельским вечером 1972 года по дороге к остановке мы поцеловались, и целовались весь май – везде где только можно, по всему Дублину: у какой-то ограды на Нортумберленд-роуд (ты обеими руками держался за декоративные острия штырей по бокам от моей головы); на скамейке в Герберт-парке, под перестук теннисных мячей, эхом вторивший нашим поцелуям: моя подача, твоя подача; в потайном садике на задней стороне Эрлсфорт-Террас; на остановке четырнадцатого автобуса – твой маршрут – под холостой рокот мотора за оранжевой сеткой. Мы целовались на романтичной скамейке у моста над Бэггот-стрит, обменивались нескончаемыми поцелуями на углу Саффолк-стрит, сидя на оконном карнизе, – опьяненная, я там еще сумку забыла; прошли годы, но эти встречи не выветрились у меня из памяти, уже и окно переделали в дверь, через которую ходят люди – прямо через призраки наших поцелуев. Мы целовались, прижимаясь к дереву неподалеку от моего дома, на берегу канала, и я больше не рыдала, а ты не наваливался на меня, как больной теленок («Перестань, ну перестань же»). Мы целовались на крыльце Дартмут-сквер. И к этому времени ты уже придумал, как затащить меня в постель.

«Пойдем в постель», – сказал ты. И так мы и поступили.

В начале июня мы уже почти не разлучались. Мы тайком проскальзывали в дом на Дартмут-сквер, чтобы не огорчать Китти, а также твою мать в Ратфарнхэме, которая тоже расстроилась бы. Мы стали любовниками. Это не было предопределено, и, думаю, этим мы отличались от других. Сексом мы занимались часто и пылко, но нам не хватало опыта, и потому еще больше нам нравилось разговаривать, что у нас получалось отлично, вот мы и разговаривали – и голыми, и одетыми. Потом и в постели дела пошли на лад, несмотря на клевету Даггана на домохозяек и его же клевету на мужчин и женщин вместе взятых: дескать, рано или поздно секс приводит к разочарованию, а влечение пропадает. У нас ничего не пропало. Не знаю почему.

Как не знаю, почему он так считал и почему ошибался.

Секс абсолютно реален. Я имею в виду, это не выступление на публику. Никаких масок, костюмов или жестокости. Никому не больно и никто не притворяется, что ему больно.

Разве что самую малость.

Или ошибаюсь я, и все это – сплошная жестокость; для каждого из двух тел секс – штука серьезная. Не исключено, что в его основе лежит стремление к взаимному уничтожению. Что-то и правда разрушается, и потом приходится восстанавливаться.

Подобные мысли отвлекают от всего остального. Я беру телефон, набираю твой номер и слышу снизу чириканье мобильного.

– Ты пришел? – кричу я через пол.

Ответа нет. Захлопываю ноутбук, криво стоящий на кипе бумаг, отодвигаюсь от письменного стола дочери и высовываю голову за дверь.

– Ты дома?

Никого. Комната за комнатой – пустой лабиринт.

Однажды июльским утром мать выплыла из спальни и по пути в ванную встретила тебя – «О, привет!» – здорового, волосатого, чудом втиснувшегося в мой голубой атласный халат. По правде говоря, ты повел себя кошмарно. Убежал ко мне и спрятался под одеялом, ни дать ни взять любовник из французского водевиля.

В Ратфарнхэме все было бы иначе, сказал ты. Не сомневаюсь. Если бы меня застукали у тебя в спальне, которую ты делил с братьями Томом и Энди, с твоей мамулей, не пропускавшей ни одной мессы, случился бы нервный припадок, твой отец стоически замер бы, храня скорбное молчание, а ты через какое-то время вполне мог бы жениться на другой.

Мог бы.

Вместо этого тебя ждал дружелюбный насмешливый допрос о том, как ты пьешь чай – или ты предпочитаешь кофе? У нас новая итальянская кофеварка, просто поставь ее на плиту. Ты ел ее знаменитые тосты с конфитюром. Чуть позже состоялось официальное знакомство, потребовавшее очков для чтения – мать взглянула на меня поверх стекол с укором: «Милая, ты нас даже не представила». Потом она предложила тебе газету – полагаю, воскресное приложение, – и передала ее не глядя, как старому другу.

Потом ты многие годы любил нас обеих или, по крайне мере, мирился с нами обеими, но однажды проорал: «Ты со своей чертовой звездной мамашей», и я помню, как вся помертвела. Значит, тебе невыносимо находиться здесь, тебе, за минувшие годы полюбившему читать газеты, засиживаться за завтраком и смаковать кофе. Дети были еще маленькими, когда ты бросил это мне в лицо.

– Ты со своей чертовой звездной мамашей.

И я ответила:

– Ну вот. Приплыли.

Что не так с гетеросексуальными мужчинами? Я вдоволь на них насмотрелась. Как их уязвляет улыбка хорошенькой женщины. Как будто она их каким-то образом унижает.

Через полгода после Кровавого воскресенья, в первую годовщину арестов без суда и следствия, Кэтрин попала на фотографии с марша протеста в Дерри. Она шла в первом ряду, сцепившись локтями с местными жительницами и борцами за гражданские права. На голове платок, подвязанный под подбородком, как у домохозяйки. На самом деле это был шарф из коллекции Эрме. Проходя перед объективом фотографа, она с улыбкой запрокинула голову.

Демонстрантам преградили путь британские солдаты, и мирный протест превратился в настоящую стычку – только это и попало в новости. Тощие мужчины с лицами, завязанными белыми платками, швыряли бутылки с зажигательной смесью и обломки кирпичей. По телевизору я этот репортаж пропустила и даже не знала, что она тоже там была. А потом напечатали эту фотографию. Даже не в центральных газетах, а в местном листке, который она оставила на кухонном столе, чтобы я полюбовалась.

Я не стала ничего с ней обсуждать. Не уверена даже, что стала разглядывать снимок. Наверно, мне следовало разволноваться, ведь она могла схлопотать пулю, но я помню только чувство раздражения. Я хотела жить своей жизнью. Мне был двадцать один год, и я была влюблена.

Мы были вместе около года и провели его, не отрывая друг от друга глаз, бродили как оглушенные и засыпали друг друга вопросами: «Куда ты хочешь пойти?», «Куда ты собираешься?», «Где ты была? Я ждал тебя, где договаривались». Мы держались за руки, затевали шутливые ссоры, интересно, кто симпатичнее, я или вон та девица, на которую ты посмотрел из-под длинных ресниц. Да ни капли она не симпатичная, говорил ты. Как я умудряюсь все вывернуть наизнанку? Ты говорил, что я та еще штучка, и находил это сексуальным. Тебе нравился мой аналитический ум, моя способность горячо с тобой спорить, а сразу после не замечать тебя в упор, вставать с постели и молча уходить из комнаты. Потому что на тебе, говорил ты, лежит печать нашей любви, которую невозможно вывести, а моя любовь – рисунок на волшебном экране: стер, и нет ее.

Что бы это ни значило.

Послушать тебя, я тебя забывала, стоило мне отвернуться.

– Неправда, – сказала я. – Я тебя не забываю.

Мне и без того забот хватает, вот что я имела в виду. Тренироваться перед зеркалом, придавая лицу нужное выражение, чтобы не выглядеть «штучкой» в глазах чересчур умного парня из Ратфарнхэма. У меня не слишком богатая мимика. На фото я всегда одинаковая. Можно взять альбом, вырезать из всех фотографий мои лица и поменять их местами – ничего не изменится. Вот я на дне рождения, вот в одиночестве на берегу моря. Из-за этого у меня появляется чувство, что я невидимка, как будто и не было никакого дня рождения, а если и был, то без меня. Еще ты сказал – сначала я восприняла это как обвинение, но это не было обвинением, – что я все вбираю в себя, но редко что-то из себя выпускаю.

Я старалась выглядеть не такой серой, чтобы тебя заинтересовать, потому что ты был человеком незаурядным. Брови у тебя поднимались одновременно, выражая неодобрение, и, разговаривая, ты помогал себе руками. У тебя были длинные, белые, экспрессивные кисти. Мы сидели в ресторане и обсуждали, какое будущее ждет искусство при капитализме, а подносы с грязной посудой уезжали на своей автоматизированной карусели на кухню. Ницше в те времена был для нас реальным персонажем. Мы размышляли о предательствах в любви и в идеологии. Кто притворяется, а кто нет, и правда ли Барри любит Арто, или только делает вид.

Поверх кожаной жилетки и вельветового пиджака ты той осенью носил длинное крапчатое пальто с большими закругленными лацканами и мягким поясом, постоянно нараспашку, так что я всегда могла погреть руки или дотянуться до твоей тощей задницы, пока мы стояли под дождем. Я купила себе длинный, до щиколотки, жилет с меховой оторочкой. Бесцветное лицо оживила фетровой широкополой шляпой с обвислыми полями и тонкими сигарами «Гамлет». Возможно, поэтому я не отнеслась к политической активности матери с должной серьезностью. Решила, что для нее это просто повод покрасоваться в шарфе. Очередная смена костюма.

Моя мать давно умерла, и мне нравится думать, что нас в общем-то связывали добрые отношения. Кэтрин, как я начала звать ее во время учебы в колледже, слишком часто бывала в отъезде, а когда возвращалась, нам хотелось чувствовать себя счастливыми. Мы целыми вечерами просиживали вместе на диване. Я ложилась головой к ней на колени, она подкладывала мне под затылок подушку, и мы курили из одной пачки, как будто собирались вместе именно ради того чтобы покурить.

Я всегда брала с собой книжку. Она потягивала дешевое кьянти и читала очередной сценарий. Или отбрасывала его в сторону. Если я высказывалась насчет своего места в этом мире, она тут же кивала, но добавляла пару-тройку соображений, и в результате через час-другой я понимала, что справедливо ровно противоположное. Не знаю, как ей это удавалось. Нам нравилось соглашаться друг с другом.

Например, я была готова выйти замуж. Она сказала, что это отличная идея.

– Ну конечно, – сказала она.

Хотя она понятия не имела, что ты за человек, что ты постоянно сбиваешь меня с толку и что любить тебя невозможно. Час спустя я уже не сомневалась, что замуж выходить не надо. Или хотя бы заводить детей, и она снова одобрительно кивнула: правильно. Мы сидели, лениво развалившись на диване, и курили, две женщины, гипнотизирующие друг друга.

Телевизор работал без звука, который мы включали во время новостей – в те дни в них говорили в основном о Северной Ирландии. Перестрелки, репрессии, облавы и взрывы. Пересматривая в интернете некоторые старые выпуски, я наткнулась на один особенно ужасный день, когда случилось все перечисленное: британские военные застрелили члена ИРА, члены ИРА застрелили британского военного, вооруженные протестанты застрелили случайного прохожего-католика, на западе Белфаста по неизвестным причинам застрелили двух человек. Весь 1973 год люди гибли от взрывов в пабах и закусочных, от случайной пули, от давки в охваченной паникой толпе; их убивали без причины или по тщательно разработанному плану. Мы слушали это, и день ото дня наше молчание становилось все печальнее.

Мы не ссорились из-за политики. Я ничего не сказала по поводу ее глупой поездки в Дерри. Не ворчала, когда она заводила на проигрывателе националистские песни или по вечерам собирала у нас на кухне усатых парней, которые с завыванием декламировали нескладные вирши или пели (хотя порой, слушая их, я чувствовала, что у меня вот-вот разорвется сердце). Я ни звука не проронила, когда она отправилась в Бостон «помахать старой ирландской дубинкой» и собрать средства на поддержку «жен заключенных». Но иногда мне трудно было находиться с ней в одной комнате – когда в новостях сообщали о насилии и ее прямо распирало от молчаливого довольства. Она так явно наслаждалась этим, что я буквально свирепела.

На последнем курсе, перед Пасхой, ты неизвестно почему меня бросил. Потом мы снова сошлись и два дня не вылезали из постели, после чего опять расстались, чтобы подготовиться к экзаменам. После сессии ты прислал мне стихотворение Патрика Каванаха, а сам сел в поезд и отправился в путешествие по Европе со своей английской подружкой Оливией, которая за свою жизнь не прочитала ни одного стихотворения. И пропустил мой день рождения.

«Прости, я совсем забыл». Ты пропустил мой двадцать первый день рождения. На следующий день ты позвонил мне из телефонной будки в Падуе. Твой голос звучал неестественно: ты следил, чтобы вовремя опускать монеты в таксофон. Осенью ты вернулся недели на три-четыре, и нас затопило потоком поэзии.

Затем ты окончательно меня бросил.

Затем я сама окончательно тебя бросила, потому что больше ни дня не могла выносить твои глупости, твою тупую мамашу, твою кошмарную семейку из предместья, свихнувшуюся на католицизме у себя в Ратфарнхэме, в доме, застеленном жуткими дерьмовыми коврами, и твою суперинтеллектуальную суперидиотскую одержимость Арто.

На прощанье мы вовсю занимались сексом, потому что наша любовь была безнадежной, и к тому же приближалось Рождество. В январе ты сел на пароход до Лондона, так как в Ирландии суперинтеллектуалу из Ратфарнхэма делать было нечего.

Я к тому времени довела свой образ замарашки до совершенства. Отрастила длинные волосы, носила бесформенную одежду. Густо подводила глаза и полюбила звон украшений, сопровождавший каждый мой шаг. Ты сказал, что я выгляжу так, словно только что выбралась из чьей-то постели, и это замечание обрадовало меня без меры. Во всяком случае, в тот момент. Позже, после твоего ухода, я задалась вопросом, почему это вообще пришло тебе в голову, хотя единственным, в чьей постели мне хотелось оказаться, был ты.

В первую зиму после колледжа я устроилась на работу в газету. Составляла список культурных мероприятий, потом начала писать заметки в рубрику развлечений. Я стала журналисткой. Надевала сапоги на платформе и в зимнюю темень шла на премьеру в театр Гейт или на весеннее шоу в Королевское Дублинское общество. Место я получила благодаря связям моей матери – счастливица, ведь в те времена все сидели без работы, – но счастья это мне не принесло. Жизнь походила на имитацию, и я в ужасе думала, что она окажется настоящей.

Я была всем недовольна; серьги позвякивали, а на лице застыло выражение скуки. После твоего ухода я, несмотря на молодость, чувствовала себя страшно уставшей. Каждый вечер я куда-нибудь ходила. Когда мать была в отъезде, я возвращалась в темный дом; когда она приезжала, я часто заставала ее бродящей ночью по комнатам. Ее друзей я избегала – и потрепанную богему в гостиной, и молодых республиканцев, настраивающих на кухне инструменты. Я не обращала на них внимания и шла наверх спать.

От них, кивавших головой в такт музыке, веяло тревожностью. Бледная кожа, неизменная сигарета во рту, плохая стрижка, узкие плечи – признак бедного детства… Большинство из них не были «в деле» – эвфемизм, которым мы пользовались для обозначения активистов, стрелявших в людей и наносивших им увечья, – но не исключено, что кое-кто как раз был. Из их разговоров это никак не следовало.

Это был не лучший период моей жизни. В начале семидесятых – кто угодно подтвердит – атмосфера в Дублине наводила на мысли о дождливом утре на втором этаже автобуса. Я отправляла материал на Эбби-стрит, а потом пила с матерыми журналюгами в «Овале» или в «Батче» на набережной Бэчелорс-Уолк с видом на реку, подсвеченную ночными огнями. Я мечтала из рубрики развлечений пробиться на серьезные страницы, и мужчины, пившие в этих барах, могли мне помочь. Они всегда знали, что происходит, и с удовольствием предсказывали, что будет дальше, а когда их прогнозы в половине случаев не сбывались, объясняли, что всех нас водят за нос. Так что они дважды оказывались правы. Они всегда были правы.

«Поезжай в “Бусвеллс”, разнюхай, что к чему». Редактор отправлял меня в бар при гостинице, куда захаживали политики. От меня требовалось флиртовать со стариками, что я делала, и вытягивать из них информацию, чего я практически не делала. Я узнавала о законопроекте о военных пенсиях и провалившемся законопроекте о регулировании рождаемости, но это никого не интересовало, хоть сотню статей напиши. Газеты пестрели сообщениями о бомбах, присланных по почте, перестрелках на Севере и в мирном Дублине; всем хотелось читать о тайных состояниях и тайных любовницах; каждый стремился быть в курсе.

Флирт в «Бусвеллсе» – не худший способ провести вечер четверга; он не оставлял чувства, что я очень уж извалялась в грязи. По большей части мне удавалось ни с кем не переспать, хотя бывали вечера, когда приходилось удирать. В этом и состояла игра: какой-нибудь старый кобель заказывает тебе шампанское, ты говоришь: «Даже не думай», выпиваешь бокал и делаешь ему ручкой.

Конечно, я не всегда удирала. Именно так вышло с Дагганом. Правда, случилось это позже и без шампанского. Мне трудно объяснить, но я испытывала теплые чувства к этим мужчинам, завсегдатаям «Овала», которые за мной присматривали, или «Бусвеллса», не причинявшим мне особого вреда. Мне нравились их печальные и осторожные глаза и их манера обращаться со мной как с куртизанкой.

Однажды вечером я и в самом деле столкнулась с Дагганом, позволила ему флиртовать с собой, а потом не удрала.

Дагган читал у нас в колледже лекции, хотя его семинары я по возможности прогуливала: сдавать Кобелине Даггану на оценку свои эссе со стороны любой девушки было бы непроходимой глупостью. Но иногда я заглядывала в аудиторию L, битком набитую девицами, на его лекции о Д. Г. Лоуренсе. Он носил мешковатый вельветовый костюм темно-зеленого цвета и без конца поминал «гениталии», произнося это слово с выраженным монаханским акцентом. Для университета с тремя видами туалетов – мужским, дамским и для монахинь, – оно звучало весьма провокационно. Он обожал Беллоу и Мейлера и яростно и вдохновенно выступал против всего ирландского. Это была визитная карточка, делавшая его изгоем и одновременно великим бунтарем.

Но мне нравилось наше сообщничество. Он не только позволял мне чувствовать себя умной, он ставил меня выше остальных умников, от которых – это же очевидно – никакой пользы. Не то что от нас…

– Ты только посмотри на себя! – любил он повторять. – Ты способна все тут перевернуть. Ты им еще покажешь…

Не знаю, чего в его словах было больше – похвалы или издевки. Студенткой я была тихой, но наблюдательной. Я думала, что если мне и суждено что-то перевернуть, то исподволь, как растет виноградная лоза, незаметно, десятилетиями, действуя своей разрушительной силой. Но откуда он знал? Откуда он знал, что, если бы мне захотелось заполучить мужчину, я просто пошла бы и взяла его? Он это знал? Хотя я была симпатичной ирландочкой. Он постоянно мне это твердил. Ты симпатичная ирррландочка. Впоследствии мне стало интересно, как много женщин на это повелось. В смысле, сколько симпатичных ирландочек он затащил в постель.

Через четыре года после окончания колледжа я наткнулась на него «У Грогана», на поэтическом вечере. Я была вся из себя взрослая, он мне так и сказал: «Ты только посмотри на себя, вся из себя взрослая», – хотя все, что я чувствовала, была окаменевшая печаль. От него не укрылся мой новый цинизм, который он обернул против меня же; мы завели нудный спор и через три паба добрались до его кухни в Ранелахе. Последнее приглашение тоже добавило мне ощущения взрослости. За все время знакомства я никогда не бывала у него в гостях. И нельзя сказать, что я не понимала, к чему все идет.

Даггана всегда было слишком много – на протяжении слишком многих лет. Он чем-то необъяснимо раздражал. Но, как меня ни подмывало во всем ему противоречить или даже попросить его заткнуться, это желание пропало, стоило нам раздеться и коснуться друг друга. У Даггана было пузо, а руки, очень белые и волосатые, казались тонкими по сравнению с телом. Теперь таких нет, во всяком случае, их стало меньше, – мужчин с пивным животом, выглядящих крепкими и в расцвете сил. Тем не менее, мне было странно видеть его эрекцию. Насколько помню, я удивилась, что у него все работает как надо, в его-то возрасте (позже я высчитала, что ему был пятьдесят один).

Итак, была я со своим высокомерием молодости. И был Дагган, лежавший на своей проблемной спине. Я сверху, гибкая и готовая к разочарованию. Он ничем не напоминал Даггана с его вечными рассказами о всяких тайных непотребствах, бывших лесбиянках, будущих священниках и помешательстве Джонатана Свифта на дерьме. Он вел себя поразительно сдержанно. Секс с телом Даггана был сексом с наименее интересной ипостасью мужчины, и, полагаю, в этом и заключалась моя месть.

Потом я лежала в его объятиях, прикидывая, как бы удрать, но меня удерживало тепло в его голосе, гудящем среди хрящей в его груди, неожиданное ощущение от его пальцев на моей голове, перебирающих жесткие пряди.

Мы лежали в постели в маленьком домике на Рагби-роуд, который его жена покинула за несколько лет до этого. О чистоте с тех пор было прочно забыто. Казалось, в простынях кто-то завелся, и я отодвинула их подальше, заодно показав изящные очертания своего тела, изгиб бедер и талии. Дагган признался, что в детстве год провел в туберкулезной клинике. И объяснил, что бывает в таких учреждениях с детьми, которые мочат постель. Он вдруг взвизгнул: «Сестра Маргарет! Сестра Маргарет!» Как мне хотелось поделиться с кем-нибудь этой историей. Рассказать, что Дагган через пять минут после того, как кончил, пожаловался, что писался в постели.

В той клинике он провел целый год, и его никто не навещал. Ни одна живая душа не приехала из Монахана проверить, жив ли он вообще – ни мать, ни отец, ни местный священник. Ему тогда было восемь лет. На следующий день меня охватили тоска и сожаление. Словно, переспав с ним, я еще больше ему навредила. Это накатило внезапно, как в те дни со мной случалось часто, боже мой, думала я, туберкулезная клиника, какой кошмар для ребенка! То чувство было одной из маленьких темных дыр, которые открываются перед тобой по утрам и в которые проваливается вся католическая Ирландия.

Но в тот момент, на несвежих простынях в Ранелахе, мне это представлялось чуть ли не уморительным. Профессор Найл Дагган, хлопнувший дверью на ужине с Фрэнком Кермоудом и отказавшийся переспать с первой женой Пинтера, рассказывает, как писался в постели.

Сестра Маргарет! Он опять! Сестра Маргарет!

Однажды погожим вечером 1974 года я шла домой по Меррион-сквер и услышала звук, словно что-то упало. Удар был несильным, звук шел издали, а за ним последовал громкий треск.

– Слышали? – я, как к давнему знакомому, обратилась к прохожему.

– Вроде бы, – ответил он.

Жители Дублина легко заговаривают друг с другом, как будто возвращаются к прерванной беседе.

– Поосторожнее там, – сказал он, и мы оба ускорили шаг, спеша удалиться от центра города.

Когда я была на углу Холлес-стрит, раздался грохот. Я испугалась, что взорвалось у меня под ногами, но, посмотрев вниз, убедилась, что тротуар подо мной цел и невредим. Я оглянулась назад и увидела возле гостиницы «Монт Клер» женщину на четвереньках. Я поняла, что это женщина, по тому, что у нее на запястье держалась сумочка, а к волосам была пришпилена съехавшая набок шляпка. Почему-то в первую очередь мне захотелось поймать эту шляпку, чтобы не упала. Не помню, как я бросилась к женщине, – секунд сорок навсегда стерлись из памяти, – но, когда я к ней подскочила, ее уже поднимал какой-то прохожий. Из двух одинаковых дыр на колготках цвета загара выглядывали голые колени, к тыльной стороне ладони прилип песок. Но она не обратила на это внимания и все теребила волосы, пытаясь пригладить и заправить под шляпку торчащие пряди.

– Боже, придется завтра идти… – бормотала она, подразумевая парикмахерскую.

– Все хорошо, – уверила я ее. Странного переживания из-за ее прически мне хватило, чтобы не заметить, что поток машин остановился, а над зданием Тринити-колледжа клубится дым. В нескольких ярдах от нас стоял, утирая глаза, человек с залитым кровью лицом.

Позднее очевидцы рассказывали об ужасах, которые наблюдали своими глазами. Некоторые отказывались их описывать. В трех сотнях ярдов от меня на дублинской улице женщине оторвало голову, но прошло двадцать лет, прежде чем я увидела ее фотографию: на земле распростерто жутко укороченное тело, модные туфли на платформе торчат из-под накинутого кем-то плаща. Плащ был мужской, и вот что не дает мне покоя: человек снял его и накрыл им тело обезглавленной девушки, а потом ушел домой. И дома жена его спросила: «А где твой прекрасный плащ?» Еще я помню, что отвела взгляд от окровавленного мужчины, уважая его право не быть выставленным на всеобщее обозрение.

Послышались сирены, но где-то вдалеке. На улице наступила тишина, нарушаемая только шарканьем ног, – прохожие торопились уйти прочь.

Я хотела перевести женщину в шляпе через дорогу и посадить ее на автобус. Но она отказалась, сказав, что ближе к правительственным зданиям может быть еще опаснее. По разделительной полосе между остановившимися машинами шагал мужчина; он сообщил, что бомба взорвалась в припаркованном неподалеку автомобиле. Трудно описать страх, который владел мной, пока мы шли обратно к Холлес-стрит. Казалось, что под любым капотом и в каждом багажнике может лежать бомба, которая разорвет нас в клочья; что любой «фиат» или «фольксваген», сияющий чистотой или грязный, черный, зеленый или рыжевато-коричневый, может оглушительно рвануть и выпустить металлическую шрапнель; нас обсыплет осколками лобового стекла, проткнет погнутым «дворником», и мы непременно погибнем. Поразительно, но машины, несмотря на происходящее, не гудели. Женщина в шляпке попыталась от меня отвязаться. Сказала, что пойдет к двоюродной сестре, побудет пока у нее. Мы расстались на углу, возле родильного дома; на ступеньки, застегивая на ходу накидки, выскакивали медсестры и бежали к месту взрыва.

Я на своих дурацких каблуках с милю ковыляла до Дартмут-сквер. Перед входом в паб «У Ларри Мерфи» толпились люди. Болтали разное: что автобусы не ходят, что бомба была не единственной и взорвалось как минимум три. Что на углу Фицуильям-стрит взрывной волной расплющило о стекло тявкающую собаку: кто-то оставил в автомобиле терьера. Как мне рассказали позже, его разорвало на мелкие кусочки.

Когда я добралась домой, в прихожей пахло сиренью, которая в этом теплом мае зацвела неожиданно рано. Поднявшись наверх, я застала мать в гостиной. Она слушала радио и встретила меня без улыбки.

– Слышала? – спросила я. – Ты уже слышала?

Она смотрела и смотрела на меня.

– Это не мы.

Три слова.

– Кто это «мы»?

С ее зелеными глазами в минуту сильного, как мне казалось, умопомрачения, что-то происходило. Они темнели, радужка мутнела и теряла прозрачность. Она будто маскировала собственный взгляд.

– «Мы»?

Да кем она себя возомнила?

Она даже не была ирландкой.

В тот вечер я утратила самообладание. В смятении ходила из комнаты в комнату. Вытащила из каморки под лестницей чемодан, и, пока поднимала его к себе, каждый мой шаг сопровождался гулким ударом о перила. Потом никак не могла сообразить, что из одежды в него положить и куда пойти. Полнейший шок. Я села на краешек кровати и уставилась перед собой.

При приеме на некоторые должности вам предлагают пройти психологический тест на несколько страниц и ответить на ряд вопросов о вашей личности («Вы стрела или лодка?»). Предпоследний вопрос звучит так: «Ваша мать – хороший человек?» Очевидно, ответ «нет» служит признаком неуравновешенности: разве мать может быть плохим человеком? Так не бывает.

Ответственных за взрывы в Дублине в тот день так и не нашли, хотя подозревали, что не обошлось без британских спецслужб. Еще в начале семидесятых ходили слухи, что у Кэтрин О’Делл есть любовник, который потом стал важным членом ИРА. Не знаю, что на это сказать. Во-первых, не думаю, что это правда. Но даже если предположить, что это правда – а это неправда, – я прекрасно понимаю, что после Кровавого воскресенья такого человека могли воспринимать как героя. В моей матери не было снобизма, зато было обостренное чувство несправедливости. Если хотите знать мое мнение, она могла переспать с любым понравившимся ей мужчиной. Но я думаю, что главным для нее оставался флирт, и в каком-то смысле это даже хуже. Моя мать флиртовала с насилием. Возможно, даже спала с насилием, но этого я не знаю и знать не желаю; по-моему, секс тут вторичен.

На самом деле мы все допускаем, что могли бы переспать с негодяем; то ли надеясь его исцелить, то ли желая самим от него заразиться, – как бы то ни было, нас всех притягивает тьма.

В тот момент это представлялось мне более чем правдоподобным.

* * *

Хотя в середине семидесятых мою мать сводило с ума все: и успехи, и провалы, и несправедливость, и – в особенности – англичане, по-настоящему ненормальной я ее тогда не считала. Разумеется, сказывалась профессиональная деформация. С ней было трудно работать. Это знали все.

Нет, конечно, работать с ней было чудесно. Она была необыкновенной. Отрабатывала по полной и вела себя невероятно любезно. Она стремилась к абсолютному совершенству. В переводе на общечеловеческий все это означало, что большую часть времени Кэтрин О’Делл пребывала в ярости.

Она была против того, чтобы показывать на сцене смерть, и высказывалась на этот счет резко и многословно. Она возражала против монологов, место которым, говорила она, на радио, и, разумеется против участия в спектакле детей. Не потому, что они переключают на себя внимание зрителя, а потому, что разрушают художественную ткань пьесы. Играют слишком реалистично. Им никто не верит, как никто не поверит, если показать на сцене настоящий труп. Исключение составлял только мальчик из «В ожидании Годо», потому что в «Годо» и не надо ничему верить. Но если уж ребенок появлялся на сцене, главное, чтобы он не пел, потому что детское пение – это кошмар.

– Ради всех святых, – говорила она, – избавьте меня от детей.

Она ненавидела даже тех детей, которые никогда не поднимались на сцену. Единственным ребенком для нее оставалась я. Ее стопроцентной удачей в самовоспроизводстве. Наверное, нам повезло. Если бы ей достался другой сценарий, где ребенок умирал, или где вспоминали о давно умершем ребенке, или где появлялся призрак ребенка, или где возвращался ребенок, отданный в чужую семью, она бы взвыла. Что тут играть? Актрисы теребят волосы и рассеянно поглаживают живот, в котором когда-то зародилась жизнь. Почему их постоянно просят хвататься за опустевшую утробу?

А уж о том, как она злилась на критиканов, особенно ирландских, ходили легенды. Они ей просто завидуют, утверждала она.

– Кто его самого так обругал? – спрашивала она. – Кто нашептал ему в молодости, что он недостаточно хорош, или вовсе не хорош, или вообще ни на что не годится?

Бывали дни, когда она ополчалась даже против зрителей. Кровопийцы, почти все, сидят там, в темноте, и высасывают из тебя все соки. Им хочется видеть, как ты страдаешь. Хочется видеть твои слезы.

А плакать она умела, и одним глазом, и обоими, в голливудской манере. Я прекрасно помню (или думаю, что помню), как смотрела в кинотеатре «Маллигана». На экране появилось двадцатифутовое лицо матери. Не щека, а белый утес, стена нежности, и на ней – единственная слеза, эта первая набухающая слезинка, подрагивающая, мерцающая в уголке глаза, готовая скатиться за край века. Ее одной хватило бы, чтобы наполнить твои протянутые к ней ладони. Огромная, как люстра, которая должна упасть.

На сцене она умела завывать, как в греческой трагедии, или засовывать в рот кулак, а потом его оттуда выдергивать. Плакать она умела красиво, но вполне реалистично, как сочувственными, так и мучительными слезами. Как правило, это были благородные слезы, хотя она умела и хлюпать носом, как служанка, особенно если ее ударяли, а делали это по-настоящему. Ее довольно часто били. Обычно наотмашь. Раз, второй, третий.

Ей отвешивали пощечины.

Трудно сказать со стороны, что она чувствовала. Мне это представлялось чем-то вроде выхода в астрал. Когда мир останавливается. В те времена женщины напрашивались, иногда в буквальном смысле слова, на побои. Они просили, чтобы им причинили боль, но не потому, что желали боли, а чтобы сильные безупречные мужчины почувствовали себя мерзавцами. В пьесе «Эмоциональный шантаж», премьера которой состоялась в Манчестере осенью 1974 года, звучит диалог на все времена. Я помогала ей разучивать слова. Мы ходили из комнаты в комнату, произнося их нараспев.

– Ударь меня, ну же, ударь, ты же знаешь, что хочешь меня ударить.

– Это ты этого хочешь.

– Ну же! Низость тебе к лицу.

– Не доводи до греха, женщина.

– Давай же!

– Не доводи до греха!

– Ударь меня. С ребенком в животе. С твоим ребенком в животе. Ну же!

– Прекрати орать на меня, женщина. Прекрати орать сию же минуту.

Манчестерский период нельзя назвать вершиной ее карьеры, но в то время она принимала подобные решения. Ей хотелось делать что-то стоящее, говорила она, под «стоящим» подразумевая политику или суровые условия.

На большие сцены ее не звали, а если звали, ее не устраивали предложения, и она переключилась на периферию. В небольших театрах ее появление вызывало панику и радость: от мысли, что ему придется дать пощечину Кэтрин О’Делл, актер из Манчестера страшно разнервничался и не столько бил ее, сколько вытирал о нее потную ладонь. «Как мокрой селедкой проехался», – вспоминала она.

Годы ее фертильности остались в прошлом, и реплика про ребенка в животе звучала не слишком убедительно. («Зрелая игра», отметил Майкл Биллингтон в газете «Гардиан»). После Манчестера она решила – или была вынуждена – сменить амплуа и в следующий раз вышла на сцену в роли старухи. Никто не знал, чего ей стоило поддерживать себя в форме: сколько часов она проводила перед трехстворчатым зеркалом в спальне, сколько раз открывалась и вновь закрывалась дверь платяного шкафа; диета из грейпфрута и вареных яиц, грязевые маски и ванны, уколы и клизмы, и работа, работа, и еще раз работа. Но в 1975 году Кэтрин О’Делл наконец сдалась. В сорок семь она из своих неубедительных двадцати перескочила сразу в шестьдесят с лишним. В промежутке играть ей было нечего. Это был болезненный переход, но она совершила его с достоинством и в августе на Эдинбургском фестивале вышла на сцену в «Мамаше Кураж».

Ни над одной ролью мать не работала с таким упорством. В вечер премьеры выяснилось, что в ее новом седом парике завелись паучки – сотни крошечных точек, уже выпустивших тоненькие нити паучьего шелка, по которым они спускались ей на лоб и лезли в глаза. Она слегка морщилась, но никто ничего не заметил, потому что моя мать была профессионалом до мозга костей. В третьем акте брехтовской пьесы она запела «Песню о Великой капитуляции», и ее сценическая дочь, бедная поруганная Катрин, рассказывала потом, как по всему залу пронеслась волна узнавания.

Ирландский критик, приехавший специально, чтобы посмотреть спектакль, написал, что постановка не вызвала у него эмоционального отклика («Брехт и эмоции? – возмущалась она. – Как можно так не понимать Брехта?»), и объявил ее провальной. Лондонская пресса высказалась благосклонно, шотландская – более обтекаемо. Но она была счастлива. Днем она гуляла по улицам Эдинбурга, ходила на утренние спектакли, знакомилась с удивительной молодежью. Волосы под жутким седым париком красила в особенно яркий рыжий цвет.

Так началось ее сотрудничество с многообещающим режиссером Денисом Мэлоуном, который ее обожал, во всяком случае, какое-то время. Вместе они поставили культовую пьесу Беккетта «Не я», выдержавшую всего несколько показов: она играла в пещере Айлви в графстве Клэр, а потом в пещерных комплексах в Югославии и на Майорке. Они собирались экранизировать «В тени долины[11]», но до съемок дело не дошло, несмотря на заинтересованность Бойда О’Нилла – того самого, в которого несколько лет спустя она выстрелит, и совсем не по-киношному, в его собственном дублинском офисе.

Кэтрин переделала пьесу Джона Миллингтона Синджа в сценарий и изменила образ героини, превратив ее из юной девушки в зрелую женщину.

– Она обычная женщина. Что плохого в том, что она обычная?

– Ничего, – поддерживала я.

Большая американская пишущая машинка из ее спальни перебралась в свободную комнату, где стоял письменный стол и висели книжные полки. Я возвращалась домой поздно вечером и заставала ее сидящей за работой. Прерывистый стрекот, каким сопровождалось ее вдохновение, мешал спать: короткие очереди сменялись долгими паузами, когда до меня доносился только громкий гул электрической машинки (она начинала гудеть, стоило включить шнур в розетку, и за это мы прозвали ее Моникой). Однажды я встала в четыре утра и пошла подложить под машинку свернутое одеяло. Как сейчас вижу эту сцену: я, с мутным со сна взглядом, и Кэтрин, растрепанная, вся в своих мыслях.

Она вздрогнула и не сразу меня узнала.

– Это всего лишь я, – сказала я, чтобы ее успокоить.

Поначалу работа над сценарием продвигалась быстро, но результат ее не устраивал; затем она сбавила темп, и дело пошло лучше. Она даже не подумала, что надо узнать, кому принадлежит авторское право, из-за чего повздорила с Бойдом. Тот, выслушав ее, только фыркнул.

– Представляешь? Фыркнул!

А потом сказал, что и читать не станет ее сценарий, пока вопрос не прояснится.

Джон Миллингтон Синдж давно умер, и я не знаю, какие проблемы могли возникнуть с авторским правом, зато знаю, что раздражительность Бойда притягивала к нему мою мать словно магнитом. Она всегда была им немного одержима, вернее, «околдована». Он владел ее мыслями и надеждами. «Я должна показать это Бойду», – часто повторяла она. Или: «Боюсь, ему не понравится. Как ты думаешь, ему понравится?» Порой она не могла до него дозвониться.

Если попытаться датировать все эти события, я сказала бы, что ее интерес к Бойду пробудился в тот день, когда он отказал ей в роли в «Моей темной Розалин». Пробы, по-видимому, проходили зимой 1970 года. В то время я ничего такого не заметила, хотя впоследствии моя мать обратила случившееся в настоящую жалобную песнь. Одним будничным зимним днем она отправилась на киностудию Ардмор («Он даже не прислал за мной машину!») пробоваться на роль, для которой была слишком стара; сцена ее, бесспорно, молодила, но, как всем известно, кинематограф беспощаден.

Она сидела на пластиковом стуле у входа в павильон и ждала своей очереди. Продюсеры встретили ее с радостью. Неистовый режиссер-американец, мощный верзила с бородой и в вязаном свитере, зажал ее ладонь своей лапищей и долго не отпускал.

– Я восхищен. Огромная честь познакомиться с вами, мисс О’Делл!

Он оказался поклонником ее таланта.

Бойд, который стоял в сторонке, лишь слегка ей кивнул. Она села перед большой камерой. В зале выключили лишний свет. По сигналу она подняла голову и идеально точно произнесла положенные реплики. Когда она закончила, в зале несколько мгновений стояла потрясенная тишина. Никто не знал, что сказать.

Потом было короткое совещание. Из-за камеры раздался голос Бойда. Он попросил ее играть менее выразительно, менее «эмоционально». Возможно, он ограничился просьбой «меньше» играть.

Она сыграла «меньше».

Он попросил «убрать все чувства», и она ради него превратилась в пустое полуденное небо. Нетронутое снежное поле. Она произносила плохо написанные реплики, но в ее устах они по-прежнему звучали песней.

Он не хотел, чтобы реплики звучали песней.

– Не играй ничего. Вообще ничего.

Она сыграла «ничего», обнажив поломанный скелет слов. Когда она договорила, Бойд О’Нилл склонился к неистовому режиссеру-американцу и вполголоса сказал:

– Теперь ты понимаешь, о чем я?

Последовала короткая пауза. Большому американцу было стыдно, ведь он так ее любил. Он чувствовал, что что-то идет не так.

– Благодарим вас, мисс О’Делл. Пожалуйста, проводите мисс О’Делл. Не споткнитесь о провода на полу.

Что такого он увидел?

Сначала Бойд заставил ее плохо произносить реплики, а потом убедил режиссера, что она произносит их плохо. Хотя я не думаю, что дело было в репликах.

Она не годилась для этой роли. В итоге продюсеры решили, что нашли нужный типаж в лице Моры Херлайи, которая родилась и выросла в Нью-Джерси («Она даже не ирландка!»). Бледная помада, равнодушный вид – она играла женщину, которая занимается сексом в разнообразных позах – от нечего делать, просто со скуки. Она казалась современной. И ей было девятнадцать. Что подобное создание забыло в целомудренной ирландской провинции, осталось загадкой. Кэтрин О’Делл идеально вписалась бы в эту роль, потому что принадлежала иному времени. Что, к сожалению, означало также, что она была слишком старой.

В этих пробах было еще кое-что унизительное. Зануда Бойд О’Нилл ее подставил. Одной фразой.

«Теперь ты понимаешь, о чем я?»

Бойд превратил ее неудачу в свой успех, и все остальные с ним согласились. И перестали смотреть на него как на мелкую сошку.

«Теперь ты понимаешь, о чем я?»

Он отнял у нее все.

Дома Кэтрин ударилась в слезы. Забралась с ногами на диван, изогнулась и, вцепившись в подушку, причитала: «Боже мой, боже мой».

Такой я ее и обнаружила, вернувшись с учебы. Сочувствия она у меня не вызвала. Вся эта кутерьма вокруг карьеры Кэтрин О’Делл мне уже порядком надоела.

«А ну вставай, – наверное, сказала я. – Живо. Поднимайся!»

И она поднялась.

Вытерла лицо подушкой, попросила «грязный» мартини – с жидкостью от консервированных оливок. Поудобнее села на диване и ждала два или три года, пока окончательно не закатится звезда Моры Херлайи (на самом деле шесть лет, и каждый год тянулся долго).

После этого она могла бы избегать Бойда, но это ведь моя мать – она поступила наоборот. В августе она пригласила его на празднование моего двадцать первого дня рождения, где он сцепился с Дагганом, а в сентябре, после выхода кинофильма (Мора Херлайи играла ужасно и к нескрываемому удовольствию матери испортила весь фильм), Кэтрин начала обхаживать Бойда всерьез, устраивая ужины в тесному кругу с запеченным лососем и ананасами со взбитыми сливками, от которых Бойд только морщился.

Думаю, она с ним флиртовала. Да нет, я уверена: она флиртовала с человеком, который ждал этого меньше всего, тем более от моей матери.

Она на самом деле считала его важной персоной. Внушила себе, что от него что-то зависит. Но если это и была чистая выдумка, он ее старательно поддерживал. Долгие годы после выхода «Моей темной Розалин» Бойд изображал из себя главу всей ирландской киноиндустрии, которой в Ирландии не существовало. Нет, конечно, что-то он, может быть, и возглавлял, но никто не сказал бы наверняка, что именно.

Он был из тех, кто все всегда знает лучше собеседника. К примеру, Бойд любил ловить людей на неточностях, потому что одна мелкая неточность сводит на нет все сказанное. Это был его приемчик. И вопрос об авторском праве был таким же хитрым приемом. Теперь, когда авторитет Бойда затрещал по швам, его поступки представляются мне чередой полуправд и манипуляций, возможно, продиктованных страхом. Всегда на полшага впереди, этот Бойд. Как любил говорить Хьюи Снелл, Бойд радостно побеждал в споре, соглашаясь с тобой, так что после его ухода трудно было не почувствовать, что тебя обокрали.

А Кэтрин О’Делл была артисткой. Все в ней дышало искренностью, смелостью, самопожертвованием. На каждом спектакле, в каждом черновике сценария, на каждом выступлении она выкладывалась полностью. Полностью! Бойд, со своей стороны, говорил, и не без резона, что, наверно, страницы сценария лучше нумеровать внизу. Бойд говорил, что на рынке это не пойдет. Но вот чего Бойд никогда не говорил, так это того, что уже несколько лет никто ни на что не дает ему денег, или что идея ему попросту неинтересна. Мне кажется, им обоим нравилось поддерживать убеждение, что моя мать всегда слегка заблуждается, а Бойд всегда за все отвечает.

Это было небезопасно, но в те времена никто не считал подобные отношения странными или нездоровыми. Они не были аморальными – тогда как стрелять в человека, без сомнения, аморально. Вот о чем я думала в те долгие дни, когда она лежала в лечебнице. Я думала о том, как Бойд «свел ее с ума».

Разумеется, я виню себя, хотя вряд ли это дело ребенка – следить за душевным здоровьем родителя; по-моему, должно быть наоборот. К тому же у матери для разрешения мнимых проблем и парадоксов был психолог. Он появился у нее в начале карьеры, и она ходила к нему все семидесятые, каждый четверг в половине десятого.

Отец Дес Фолан был человеком, относительно которого мнения в Дублине разделились. На каждого его ненавистника находился почитатель, уверявший, что отец Дес спас его – обычно, когда не оставалось никакой надежды. Отец Дес был священником и единственным в городе психологом, способным еще и отпускать грехи, и клиенты выстраивались к нему в очередь.

Он годами регулярно появлялся на Дартмут-сквер. Я была ребенком, когда он стал духовным наставником моей матери. Он давал ей книги, оставляя между страниц открытки с молитвами, и по крайней мере один раз отслужил в гостиной службу. Китти ради этого покинула кухню, и мы все встали для причастия на колени. Мать запрокинула голову, и белая мантилья коснулась ее плеч. Мне не понравилось, как она в ожидании облатки высунула язык, и я увидела дрожание розовой, в мелких точках, мышцы, как не понравилось и безучастное лицо отца Деса, когда после нее он перешел ко мне.

Дес Фолан был молод – младше моей матери лет на десять, если не больше – и скорее хорош собой. Роста он был невысокого. Несколько лет он периодически сбегал от своих иезуитов в гостиную моей матери, после чего уехал в Лондон, чтобы разобраться в себе; когда еще через пять лет он вернулся в Дублин, то напоминал Иисуса – в скромном карманном издании. Кроткая улыбка, рано поседевшие волосы. Он воплощал собой будущее либеральной католической церкви, этот отец Дес. И даже не был геем.

По особому благословению настоятеля он начал читать семинаристам лекции по экзистенциальному психоанализу, и со временем превратился в полноценного иезуита. Психоаналитиком он себя не называл, хотя в Лондоне учился у одного из учеников Лакана. «Бывших священников не бывает», – говорил он, грустно поглядывая на свои красивые маленькие ладони. Он не изменил своему призванию, хотя теперь предпочитал спасать людей поодиночке.

Стремление любить все человечество с неизбежностью вылилось в поддержку моей матери. Раз в неделю она ездила к нему на Эли-плейс, на такси, и той же машиной (на счетчике – час) возвращалась обратно. Каждое утро четверга, все годы моей учебы в колледже. После этого ложилась и спала. Отец Дес был ее тайным оружием – так она его называла. Ее спасательным кругом.

Иметь в своей жизни кого-то подобного отцу Десу было очень соблазнительно, это я понимала. Моя мать беседовала с ним раз в неделю, потому что, по ее словам, никто не любил ее такой, какая она есть, что отчасти выдавало паранойю, но содержало зерно истины.

На людей она производила странное впечатление. Достаточно было пройтись с ней, чтобы в этом убедиться. Незнакомцы заговаривали с ней, что-то невнятно бормоча, и она терпеливо ждала, пока они не соберутся с мыслями. Некоторые подходили к ней с удивительными заявлениями: «Желтое вам не к лицу». Они действительно считали своим долгом это ей сообщить. Иногда их слова рвали ей душу. «Должно быть, жизнь у вас несчастливая, – однажды сказала ей какая-то женщина. – Когда я вижу вас на сцене, мне так вас жалко».

Время от времени ее сравнивали с какой-нибудь другой актрисой, подчеркивая, что та лучше. Этим мнением с ней обычно спешили поделиться женщины. Они как будто старались возвыситься за ее счет: незнакомка теребила бусы, закатывала очи:

«Мой кумир – Лиз Тейлор».

Или смотрели ей прямо в лицо, и в глазах плясали искорки: «Да, я видела в этой роли Билли Уайтлоу. Небо и земля».

Люди рассказывали моей матери о своих чувствах к ней. Как она любила говорить, это была такая услуга, за которую ей редко выпадала возможность отплатить той же монетой. И хотя она всю жизнь подпитывалась любовью тех, кто смотрел на нее из темноты зала, хватало одной колкости, чтобы ей захотелось убежать от всех и спрятаться.

Проблема достигла пика в конце семидесятых, когда она снялась в рекламе, которую без конца крутили в кинотеатрах не только в Ирландии, но и по всему миру. Можно подумать, что она снялась в ней ради денег – деньги тогда были очень нужны, – но на самом деле из-за того, что вначале на роль пригласили Мору Херлайи. Кроме того, в съемках предполагалось задействовать вертолет. У Херлайи не нашлось свободных дней в графике, а моя мать без колебаний согласилась. Примерила – не в первый раз – старую клетчатую шаль.

Рекламировалось ирландское масло. В ролике Кэтрин О’Делл стоит на мысе, закутавшись в шаль, ветер треплет ей волосы, а к острову подплывает куррах – красивая черная рыбачья лодка, типичная для запада Ирландии. Лодка борется с волнами, мужчины налегают на весла, и Кэтрин О’Делл печально произносит: «Конечно, это всего лишь масло», – как будто груз не стоит таких усилий и такого риска. Кадр сменяется: на тарелке сияет золотистое масло. И зритель понимает, что наверняка оно стоит любого риска – это читается и в тоске ее мелодичного голоса, и в том, как вся она подается вперед. Море вздымается, мужчины противостоят очередной волне, а зритель переносится к печи, в которой горит торф; из формы извлекают теплый пресный хлеб. Снова волна. От большого куска отрезают золотистый завиток масла. Камера кружит над стоящей на высоком утесе Кэтрин (та самая съемка с вертолета); масло медленно намазывают на кусок хлеба. Она поворачивается к домику, крытому соломой, и, пока усталые мужчины затаскивают лодку на берег, свирепо впивается, наконец, зубами в этот чертов кусок хлеба с сияющим маслом, добытым тяжким трудом.

Реклама обрела невиданную популярность. Каждый раз, когда ее показывали, по всей стране происходил скачок напряжения, потому что половина населения спешила на кухню за чаем и тостами. Последствий Кэтрин не предвидела. Фраза: «Конечно, это всего лишь масло» разошлась и преследовала ее повсюду, где бы она ни появилась. Если вы считали, что результат не стоит затраченных усилий, – или, напротив, он того стоит, – если вы замечали, что кто-то проявляет глупое упорство, – или упорство становится глупым в силу чрезмерности усилий, вы говорили: «Конечно, это всего лишь масло». Каким-то образом в этой фразе сочетались тщета и удовольствие. Дети кричали ей эту фразу на улице. Официанты с этими словами ставили перед ней тарелку. В газетах ее называли «любимой бабушкой всей Ирландии (“Конечно, это всего лишь масло!”) Кэтрин О’Делл», и, хотя она ухитрялась над этим посмеиваться, думаю, эта реклама и правда стала самым глубоким падением матери, а из-за глупой фразы, которая не желала забываться, оно становилось только глубже.

Теперь каждому ее появлению на публике предшествовали слезы и ощущение полной беспомощности. Она не в состоянии играть, сценарий никуда не годится, такси не прислали, никто не рассказал, как туда добираться и как оттуда возвращаться, и ей непозволительно, непозволительно, непозволительно мало платят. Чего от нее хотят? Чего?

Они ее живьем готовы сожрать, говорила она.

Все терялось: нужная блузка, нужные туфли, помада, тональный карандаш, плойка. Она с воплями носилась по комнатам, натыкаясь на стены. Я очень рано научилась делаться невидимой, когда мать готовилась к выходу в свет. Я всегда знала, где лежат ее ключи. Она выскакивала из спальни и снова влетала в спальню – что-то забыла; хлопала по карманам и цокала каблуками, спускаясь по лестнице. Наконец, у самых дверей поворачивалась к зеркалу, окидывая себя панорамным взглядом, и тут происходило чудо: она смотрела в глаза своему отражению, замирала и мгновенно превращалась в знаменитую актрису. Чуть поводила плечами, шеей, подбородком, подтягивая каждый подвижный элемент образа, словно подвешенный на невидимой упругой леске.

Ну, здравствуй, что ли.

А затем выходила и весь день оставалась в этом образе.

Но если известность была частью проблемы, то вряд ли ее лучшим решением мог стать отец Дес, потому что Дес Фолан любил знаменитостей и любил собственную славу, охотно участвуя в телевизионных передачах, где рассуждал о психике и духовности. Кроме того, в конце семидесятых он давал моей матери ЛСД – то ли для высвобождения творческой энергии, то ли для подавления боли, не помню точно. Я узнала об этом из его показаний в суде, после того как мать окончательно сошла с ума, и для меня эта новость стала полной неожиданностью. Очевидно, курс «лечения» начался вскоре после съемки рекламы масла, но, как я ни напрягаю память, не могу утверждать, что она вела себя эксцентричнее, чем обычно.

Я плохо представляю себе, чем она занималась целыми днями, когда «отдыхала», то есть большую часть времени. Она никогда не пила раньше пяти вечера, разве что по пятницам, когда обедала в «Единороге». Иногда она посвящала утро уходу за собой, урокам вокала или вялой растяжке, что тогда считалось продвинутым. Она разгадывала кроссворд, отчаивалась, хваталась за телефон, отчаивалась, обходила стороной пишущую машинку, набрасывалась на пишущую машинку. Та могла пылиться месяцами, а потом вдруг всю ночь то стрекотать, то часами гудеть вхолостую. Уходили кипы бумаги, по большей части оканчивавшей свои дни на полу.

Она сочинила пару монологов, хотя всегда презирала эту литературную форму. Если я ничего не путаю, один из них был написан от лица Хейзел Лейвери – женщины, запечатленной на ирландских банкнотах в образе Эрин, символизирующей Ирландию. Второй произносила приехавшая из Америки женщина по имени Арсенат Николсон, которая путешествовала по Ирландии в эпоху Великого голода. Мать заманила на читку Хьюи Снелла и привлекла Даггана как литературоведа.

Сценарий, вызывавший у нее наибольшую гордость, повествовал о Доркас Келли, убийце и содержательнице борделя на Медной аллее. В 1761 году ее сожгли в квартале от нас. Вернее, «повесили, а затем сожгли», как любила уточнять мать. Называлось это место Висельным переулком.

Я не читала финальный вариант, да не очень-то и хотела. Отрывки и черновики, которые попались мне на глаза, были написаны в карикатурном стиле эпохи Реставрации, но с ирландским уклоном. «Клянусь Всевышним, любезный братец», как обозначил его Хьюи Снелл.

«Ах, мадам, не клинок ли сжимает ваша десница?

– Не таким, как я, размахивать клинком, сэр, да еще в присутствии такого добродетельного джентльмена, как вы, сэр, ваша честь. Вы позволите вам пособить?»

Даггана, видимо, тоже смутило качество текста, и, когда я проходила мимо гостевой комнаты, он бросал на меня косые взгляды. Но в данной ситуации сообщничество с ним мне было не интересно. Как, впрочем, и в любой другой.

– Ну-ка, ну-ка, еще раз?

Однажды субботним днем я увидела его за письменным столом моей матери, в окружении творческого беспорядка. Кэтрин сидела в плетеном кресле, плотно сдвинув колени и почти не мигая, в глазах застыла паника, верхняя губа подрагивала, как у кролика. Она подалась к Даггану:

– Прости, ты сейчас на каком месте?

Зря она обратилась за помощью к Кобелине Даггану. Страницы он перелистывал с таким видом, будто боялся их повредить или, напротив, о них испачкаться. Делая пометки ручкой, он подальше отодвигал от себя листок.

Дагган читал лекции по английской литературе, и все знали, как он ненавидит любую художественную прозу. Он был для нее слишком стар. Книги, о которых он рассказывал студентам, он читал в возрасте от семнадцати до двадцати пяти, после чего его интерес к литературе пошел на убыль. В этом не было бы ничего страшного, живи он в любом другом городе, но в Дублине каждый болван считал своим долгом сочинить роман, вот почему Дагган, как любил повторять Хьюи Снелл, сделался «евнухом в великом гареме ирландской литературы».

Зная о книгах все, он совершенно не понимал, как их пишут, точнее, как авторы выдумывают что-то новое. В этом отношении он мало отличался от Бойда О’Нилла: они могли что-нибудь возглавлять, но сами ничего делать не умели. Что-то им мешало, какой-то блок, возможно, кастрирующий факт или событие.

– Прости, это продолжение или новая сцена?

Нет, не так. Вероятно, его унизили по самое дно в юности, так что искусство для него стало недостижимым далеким потолком где-то там вверху.

– А, понятно.

Меня вдвойне смутило, что Дагган сидел в комнате по соседству с моей спальней. И не потому, что за несколько недель до того мы переспали, а потому, что это случилось еще раз. Не по моему желанию. Просто случилось, и все.

Примерно через неделю после того, как я побывала в его спальне на Рагби-роуд, зазвонил телефон в коридоре; трубку сняла мать, но услышала лишь тишину. Против таких молчунов мы держали в выдвижном ящичке свисток; она нашла его и положила на столик. Кажется, она даже пару раз его использовала, что теперь, задним числом, вызывает у меня улыбку.

Только ответив на звонок, я узнала, кто молчал на другом конце провода.

– Ты где была? – спросил он.

Дагган.

– В смысле?

– Почему трубку не брала?

Я не знала, что ответить.

– Не хочешь заглянуть в «Хилл»?

Этот паб располагался приблизительно посередине между его и нашим домом, в нем имелся уютный закуток для выпивающих старушек, а перед баром всегда толпились мужчины.

– Не хочу, – ответила я.

– Тогда в «Смитс».

Будто дело было в выборе места. Я встретилась с ним на следующий вечер – как с шантажистом (какое громкое старомодное слово), хотя ничего дурного в моих встречах с Дагганом не было. Как и во всей ситуации. Мне было двадцать пять. Ему пятьдесят один. Он не был мужчиной моей мечты, но ничего противозаконного я не совершала. Тем не менее, я чувствовала себя его заложницей – из-за того, что мы натворили.

Или я натворила. Его приветливая улыбка словно давала понять, что он тут ни при чем. Я сама разделась.

А он только смотрел.

Дагган поставил на низенький стол мой стакан с пивом и бросил пакет чипсов с сыром и луком. Сел рядом со мной на диванчик из искусственной кожи с утыканной кнопками спинкой. Сердце у меня ухнуло.

Он открыл пакет чипсов и сунул мне под нос:

– Угощайся!

Еще не стемнело. Дагган любил выпивать при естественном освещении. Он говорил, что это позволяет ему чувствовать себя безнаказанным. Он провел квадратным пальцем по пивной кружке, собрал с краю излишек пены и стряхнул его на пол.

– Итак.

Потом поднял кружку и перелил ее содержимое в себя: я слышала, как жидкость стекает по стенкам глотки. Пару раз мощно дернулся кадык. Наполовину опустошив кружку, он со стуком опустил ее на стол и коротко мотнул головой, подавая знак бармену, который уже тянулся за чистым стаканом, нижней губой втянул пену с верхней и откинулся на диван.

Не рыгнул.

Посмотрел на меня и сказал:

– Вот я сучара, – со смачным монаханским акцентом. Одна из его присказок.

На втором стакане, на третьей четверти содержимого, я решила, что у меня есть единственный способ выпутаться из этой истории – как можно скорее дойти до финала.

– Закажу тебе еще.

– Я не буду, Найл.

– Еще чего! Будешь.

Я убеждала себя, что отошью его вежливо, а пью, чтобы набраться для этого храбрости. При этом я знала, что, раз переспав с Дагганом, буду расплачиваться тем, что сделаю это снова, так что самым разумным было заранее довести себя до оцепенения.

На самом деле мне хотелось выпить третий стакан. В каком-то смысле я пила, чтобы покончить с этим мерзким делом, – нелепая логика и слабое оправдание. К тому моменту, когда Дагган сунул свой исцарапанный ключ в дверь дома по Рагби-роуд, я уже изрядно набралась.

(– Зайдешь? Еще по одному пропустим.

– Нет, не зайду, Найл. Нет.)

Я была пьяна, когда он захлопнул за нами дверь, пьяна, когда он, запустив руку мне под куртку, толкал меня по лестнице спиной вперед, так что у меня оставался только один путь отступления – к его кровати.

Я так напилась, что была не в состоянии ему сопротивляться. Сказала, чтобы он отвалил, и поколотила его по спине. Это мало помогло.

– Отвали, – сказала я.

– Ты милашка, – сказал он.

В тот вечер было два момента, когда что-то во мне сломалось и я сдалась. Первый – на третьей четверти второго стакана пива, а второй – возле края кровати Даггана, когда мои колени уперлись в матрас и я поняла, что мой протест бесполезен.

(В Ирландии, как я иногда объясняю своим друзьям из других стран, принято отказываться от предложенного чая.

– Чашечку чая?

– Нет, спасибо.

Вы повторяете предложение трижды и трижды получаете отказ. Потом садитесь пить чай.)

Возможно, поэтому я помогла Найлу Даггану и сама сняла с себя белье. Возможно, мной двигала потребность компенсировать мужскую неуклюжесть. Дай, я сама. Одновременно я твердила «нет», но он меня не слушал. Неизбежность происходящего заставила меня вытащить ногу из перепутанного клубка трусов и штанов; он потянулся и стащил с меня через голову свитер. Я помогала ему, чтобы было не так неловко или, может, не так больно. У меня мелькнула запоздалая, но любопытная мысль (не знаю, как с этим у других, но у меня это так): после ужасной прелюдии растирания промежности – благодаря или вопреки ей – тело довольно легко раскрылось; настолько легко, что эта способность женского тела поддаваться проникновению без ущерба для себя представилась мне эволюционным преимуществом.

Возможно, виной всему был алкоголь. Ни отвращения, ни возбуждения, ни испуга. Страха я не испытывала. Поэтому мне не было оправдания.

Комната не изменилась: тот же скрученный внизу тюль, те же розоватые шторы с широкой каймой, запылившиеся по шву, застывшие в том же положении на пластиковом карнизе. Не исключено, что и на полу валялась та же одежда, что две недели назад. На прикроватной тумбочке лежала та же книга. Не помню ее названия, зато помню, что рассматривала ее корешок, когда он заканчивал меня трахать, правда, я совсем не чувствовала, что он трахает меня; скорее, он пытался поймать и удержать ощущение своего удовольствия. На это ушло много времени. По запаху и трению латекса я поняла, что он в презервативе. Он приподнялся и оперся на одну руку, избавив меня от своего веса, но сделал это, заботясь о своей больной спине (насколько я помню, я даже немного встревожилась из-за этой его больной спины). С поцелуями он ко мне практически не лез.

Думаю, я выразилась недвусмысленно – я имею в виду, когда сказала «нет». Не так, как говорят в кино, сдавленным от желания голосом. Но, как водится у девушек-ирландок, жалобно и неуверенно. Сладенько. Потом я уже ничего больше не говорила. Только думала: «Началось».

Закончив, он приподнялся и свел мои колени вместе, отчего я перекатилась на бок. Шлепнул меня по бедру и сказал:

– То-то же.

Я осталась лежать, свернувшись калачиком, без движения. И лежала так долго.

Он отправился в ванную. На секунду послышался шум воды, затем он вернулся в наполовину застегнутой рубашке и принялся искать на полу у кровати брюки. Спросил:

– Ты в порядке?

Я не хотела раздувать из мухи слона, поэтому сгребла свои вещи и оделась. После какого-то бессвязного обмена репликами он проводил меня до «Треугольника» – ближайшего перекрестка, где можно было поймать такси. Там он склонился к окну автомобиля, перекинулся парой фраз с водителем, они над чем-то посмеялись, и он вручил таксисту деньги, чтобы тот довез меня до дома.

Мне и в голову не пришло, что случилось что-то нехорошее. Дагган был таким вялым, таким сосредоточенным на собственном удовольствии, что невозможно было догадаться, о чем он думает. Наверное, он был прав. Так обычно и занимаются любовью: женщина говорит: «Нет», мужчина отвечает: «Ты милашка». Такова природа этого акта. Таков секс.

Но провожать меня до стоянки такси было не в привычках Даггана. Обходительность была ему несвойственна, и это почему-то вызвало у меня неприязнь. Возмутил смешок, которым он обменялся с таксистом. И взбесила его полуулыбка, когда я села в такси, а он захлопнул дверцу.

Он понял, что победил.

Я проснулась с похмельем и изжогой; не помню, как я себя чувствовала следующие несколько дней, но, наверное, нормально. Старый кобель сделал свое дело у меня между ног, вот и все. Я чувствовала себя, как человек после ограбления, когда все его дурацкие пожитки – стереосистему, кассетный магнитофон – воры унесли, а самое дорогое оставили, потому что такие вещи не привлекают их внимания и не имеют для них ценности. Маленькая фотокарточка, увядший цветок. «Что забрали?» – спрашивают тебя, а ты отвечаешь: «Да так, барахло».

Гораздо труднее оказалось справиться с бурей ярости, которая разбушевалась во мне неделю спустя. Что за идиотка: потащилась в кабак, потащилась к нему домой. Сама себя ему преподнесла (Дагган подобрал что плохо лежало). Отныне я обречена на одиночество.

Вот что бывает, если гоняться за отцом, думала я. Получаешь больше, чем рассчитывала.

Некоторое время они возвращались, эти уколы ненависти к себе, шедшие откуда-то изнутри. В самом событии не было ничего выдающегося, но я не знала, удастся ли мне освободиться от его тени, которая помимо моей воли обволакивала мое тело.

И тогда я ее сбросила.

Не знаю, как иначе это описать. Я просто выбросила свою боль.

Села на велосипед и поехала к побережью. Сказочно прохладная вода. Низко висящее над Дублином солнце. Небо водянисто-желтого цвета, распластанное притихшее море. Я почти обсохла, когда вспомнила, зачем сюда приехала. Вернувшись на Дартмут-сквер, я отыскала свисток и положила его у телефона.

Он объявился снова. Кобелина Дагган в нашем доме. Лицо малость землистого оттенка – накануне перестарался с «Гиннессом». Они с моей матерью обсуждали плохо написанный исторический диалог. Я поняла, что так просто от него не отделаешься.

Он уселся своей тушей за стол в гостевой комнате; она в плетеном кресле казалась маленькой – такими усохшими выглядят старички. И это была женщина, которая в свете софитов могла быть любого роста.

– Привет, – сказала я.

Позже я много думала о том, каким сладеньким прозвучало это «привет».

Очень вежливым. На всякий случай. Вдруг он переживает, что сделал что-то не то.

А еще потому, что Дагган не из тех, кто здоровается первым. Он никогда не пойдет через всю комнату, чтобы заговорить с человеком. Никогда первым не начнет разговор, разве чтобы поиздеваться над собеседником или испортить ему настроение. В том числе по этой причине он так настойчиво зазывал меня в паб. Он всегда давил массой. Кобелина Дагган никогда не делал первый шаг.

– Какие люди!

На это я ничего не ответила. Ушла на кухню, где Китти заваривала чай. У нее что-то случилось с ногой, и она не могла подниматься по лестнице. Поэтому поднос наверх понесла я, а не Китти. Я крикнула матери: «Будете пить чай здесь?», и мать отозвалась: «Неси сюда». Но Дагган возразил: «Лучше внизу». Через мгновение они спустились на первый этаж.

Я поставила поднос на обеденный стол; они сели, и дальше все покатилось, как в какой-нибудь пьесе театра Эбби. Я неловко подняла молочник. Он выскользнул у меня из рук, и молоко разлилось по дорогому деревянному столу; на темном фоне оно казалось еще белее. Я расстроилась больше, чем следовало, а Дагган пришел в чрезмерное возбуждение – того и гляди раздастся панический крик:

«Сестра Маргарет, сестра Маргарет!»

Но, несмотря на бушевавший в душе пожар, его лицо хранило странно бесстрастное выражение, и я, забыв об осторожности, взглянула ему в глаза. И в тот же миг они вспыхнули огнем, который ему удавалось скрывать от меня в постели.

Да. Я тут как тут.

Он прекрасно понимал, что со мной сделал. И думал, что, если сумеет заморочить мне голову, у него получится еще разок.

– Принеси-ка тряпку, девушка, – сказал он с улыбкой. – Бегом.

И я пошла.

Но не за тряпкой. Я надела пальто и закрыла за собой дверь. Прошла вдоль канала на восток, к морю, и возле моста на Бэггот-стрит присела на скамейку. Меня мутило. Я встала и двинулась в сторону квартала Боландс-Милл; дальше я уже не понимала, куда иду. Когда я опомнилась, оказалось, что я опять на мосту, сижу на скамье, где мы с тобой обычно целовались. Я уставилась на канал, в котором отражалось небо.

Вот сейчас я могла бы умереть, подумала я. Внизу клубилось буйство белых облаков. Я могла бы нырнуть в черную воду под ними и сделать вдох. Я делала это много раз, чувствуя, как воздух вытесняется водой, омывающей щеку и заполняющей рот. Я снова и снова представляла себе, как это будет. Потом я попыталась подняться на поверхность, оставив под собой эти мысли, и меня охватило омерзение. Я понимала, что задумал Дагган.

Ты знаешь, что сама этого хочешь.

Именно это он и говорил: что я сама хочу, чтобы меня разбили изнутри. Я и правда этого хотела. Утопая в черной воде и выбираясь назад, к злости и унижению, я хотела, чтобы меня выпотрошили, прикончили. Назвали по имени. Кто-нибудь.

Но не Дагган.

Однажды вечером на этой скамейке мы, прощаясь, крепко обнялись. Так крепко и яростно, словно стремились оторвать друг от друга по куску, и я испугалась, что мы не выдержим напряжения. Любовь тоже может разрушать. Когда тебе невыносимо слышать свое имя из уст любимого.

Нора.

Имя ветром пронеслось по воде, и ее поверхность пошла рябью. В верхнем бьефе шлюза, откуда потоки сливались вниз, плавала пара лебедей. В мире все было правильно, и это позволило мне осознать, чего я на самом деле хочу. Я встала и медленным шагом пошла домой, размышляя об истинных мотивах поступков тех, кто их совершал. Вот что сделал Дагган, вот что сделала я. Вот чего хотел и о чем знал он, вот чего хотела я. А вот чего я не хотела. Вот чего я не знала. Плюс разница между тем, что творится у тебя в голове, и тем, что произошло в спальне. Разница огромная.

Когда я вернулась, следы молока со стола исчезли. Возможно, полировка немного утратила глянец, но Китти быстро восстановит его своей суконкой.

Больше я Даггана в нашем доме никогда не видела.

Мы не обсуждали мой внезапный уход, не говорили о том, что я делала на улице, но, если спросить меня, когда моя мать повредилась умом, я сказала бы, что это случилось именно тогда. Потому что, вернувшись, я застала ее за обеденным столом, как будто все то время, что меня не было, она не вставала с места. Пальцы легко касались столешницы, а когда она подняла ко мне голову, ее глаза светились зеленым.

* * *

В каких только комнатах мы за прошедшие годы не спали вместе, и я порой не сразу могу сообразить, в какой мы спим сейчас. Просыпаясь среди ночи, я ищу взглядом темное продолговатое пятно двери – слева оно или справа? Встаю с кровати и иду в ванную по ковру, половику или голому деревянному полу, а потом, покончив со своими делами, возвращаюсь к тебе, спящему рядом, к твоему теплу. Глаза уже освоились в темноте, но я не смотрю на твою голову на подушке – рытвины глаз, обвисший подбородок – трагедия тела, которое не видит себя и не знает, что рядом кто-то есть.

Во сне ты некрасив. Мышцы, которые выдают твои настроения, обмякли. Во сне ты лишен личности, и, хотя я рада, что ты спишь, а значит, получаешь необходимый отдых, мне не очень-то нравится оказаться по другую сторону и смотреть на тебя спящего.

Утром я, даже не открывая глаз, могу сказать, где расположено окно и выходит ли оно на восток. Я провожу полусогнутой рукой по простыне и ловлю призрак тепла – свидетельство того, что ты только что встал. Или постель холодна. Или я касаюсь тебя и слегка вздрагиваю от контакта с поросшей волосами кожей. Ты не двигаешься. Я не убираю руку, пока ты не проснешься. Мгновение тишины. Молчаливого бодрствования. Затем ты поворачиваешься ко мне.

Меня это всегда изумляет. Я вырвала тебя из твоего сновидения, но ты рад обнаружить меня рядом с собой. У меня каждый раз такое чувство, словно я получаю прощение.

Была неделя или две, лет тридцать назад, когда я, просыпаясь утром, видела, что ты стоишь, склонившись над ночным столиком, и рассматриваешь растение в горшке – небольшую ипомею, которую мы вырастили из семечка. Наверное, ей надо было поставить подпорку – эти вьюнки растут не по дням, а по часам. И вот ты стоял над этой ипомеей и словно подстерегал момент, когда раскроется маленький цветочек-тромбон, похожий на свернутый бумажный кулек с голубой внутренностью. Из мансардного окна лился свет, ты еще не оделся, и, хотя в моем воспоминании эта картина дышит покоем, а тело у тебя молодое и прекрасное, это было самое печальное наше время.

Мы всегда балансировали на грани разрыва: то я собиралась уйти, то ты. Но, знаешь, если бы я могла, как принцесса Лея, появиться рядом с тем цветочным горшком в виде маленькой голограммы и сказать тебе: «Не переживай, через тридцать лет вы по-прежнему будете вместе», не уверена, что это тебя обрадовало бы. Наша любовь всегда была отягощена страхами.

Этим утром мы, как обычно, не спеша просыпаемся у себя в Брее, графство Уиклоу. На улице дождь. Я знаю, где в комнате дверь, и где окно, и где ты, потому что ты всегда ложишься с той же стороны, где бы мы ни спали. Но я не знаю, здесь ты или уже встал. Засыпала я на животе, но в какой позе проснулась, не помню. Как я могла так быстро забыть?

Наша дочь Памела перед отходом ко сну всегда затевала какие-то игры и ритуалы. Мы не столько укладывали ее, сколько оставляли в спальне ворочаться, и пытались сами заснуть, слушая, как она шебуршится за стенкой.

«Почему, – спрашивала она, – кровать – самое неудобное на свете место, когда пытаешься заснуть, и самое удобное, когда надо вставать?»

Действительно, почему? Слева на меня падает свет, справа, через дверь спальни, проникает тишина дома. Краткий миг тишины перед тем, как жизнь возобновит свой бег. Ты стоишь между мной и окном, дождь стучит в стекло. Погода все такая же ненастная. Май на дворе, а на тепло нет и намека. Год еще не пришел в себя. Кое-что (но не все) о нем уже знаю и решаюсь на встречу с новым днем.

Было время, возможно, оно длилось годы, когда ты меня раздражал, по разным поводам, но теперь ты меня больше не раздражаешь.

Теперь я счастлива, что ты жив и лежишь рядом со мной в постели, хотя бывали утра, когда я просыпалась с мыслью, что ты умер, и где-то в мозгу (о нет!) вспыхивала искорка радости. Он лежит так неподвижно. Наверное, умер. Умер! Тело, лежащее рядом с моим, больше не выполняет свою телесную работу, не производит вдохов и выдохов, не живет, тело, лежащее рядом с моим, превращается в бывшее тело и уже остывает. От этой картины я в страхе просыпалась – оказывается, это были не мои мысли, а сон; к тревоге примешалась чуточка радости, которая быстро растаяла. Нет. Какая ужасная мысль. Он живой. Это тело. Это мужское тело. Живое тело моего мужа.

Чувство вины так же быстро вытесняется благодарностью – тоже немного фальшивой (о, мой дорогой!), я перекатываюсь к тебе, и твое тело движется мне навстречу; вот загадка, чего я коснусь первым – плеча, живота? Разгадка проще простого. Конечно же. Я тянусь к тебе и целую твои сомкнутые губы, загораживающие от меня скрытую за зубами полость с несвежим дыханием и перегаром от выпитого вчера вина, этот заповедник диссидентства в республике тела. Я пристраиваю голову в изгиб локтя, прижимаю ухо и слышу, как бьется сердце человеческого существа, рядом с которым сплю.

Я не веду счет годам. Какое-то время назад, давным-давно, ты сказал, что теперь мы знакомы друг с другом дольше, чем прожили до нашего знакомства. Сколько раз мы перевернулись между простыней и одеялом, сколько раз ощущали утреннее тепло наших тел – не сосчитать.

Эти дни я много думаю о благодарности. И о садизме – темной стороне Найла Даггана – и высокомерном презрении Бойда О’Нилла; оба считали себя выдающимися личностями. Конечно, друг с другом они иногда вели себя ужасно, это понятно, но когда я вспоминаю, как они обращались с моей матерью – внешне с подчеркнутой любезностью, – мне делается очень неприятно. Возможно, они ей завидовали. Мечтали завладеть – или осквернить – не ее сексапильность, а ее талант, прекрасное и безумное пламя, озарявшее ее жизнь.

Именно это меня заинтересовало, хотя гораздо позже. Мне стало интересно разобраться с собственной жестокостью. В тот сладостный миг, когда перо касается бумаги, чтобы дать рождение словам, возникает вероятность садизма. Ты можешь называть вещи своими именами. Можешь сотворить кого угодно, а можешь его убить. Я помню, как меня однажды искушал Дагган: «Кого ты собираешься убить?» Я – писатель-убийца, наделенный фальшивой властью.

Но утром я просыпаюсь, и тело, лежащее рядом со мной, – не мертвое. Я никого не убила, разве что в сновидениях. И никогда не убью.

* * *

Когда мне было лет шесть или семь, на вечеринке или приеме меня толкнул мальчишка, и моя мать, во всем блеске макияжа, в пышной юбке из тафты, наклонилась к нему и прошипела: «Еще раз тронешь мою дочь, я тебя укушу». Ее реакция была намного хуже того, что сделал мальчишка, и я очень рано поняла, что матери лучше не рассказывать о злой учительнице или вредной девочке с детской площадки. Она болезненно воспринимала нанесенные мне обиды, что делало их болезненными вдвойне, потому что я их так не воспринимала. Меня обижали, когда ее не было рядом и она не могла меня защитить, вот и все.

После эпизода с Дагганом шторы у нее в комнате неделями оставались задернутыми; она могла целый день не вставать с постели. Я занималась своими обычными делами и заглядывала к ней только утром и вечером. Наверное, мне следовало бы встревожиться, но я слишком зациклилась на собственной беспомощности и над тем, как ее преодолеть.

«Мама, – говорила я, – ты должна встать, пойти подышать свежим воздухом. Тебе это полезно».

Недели складывались в месяцы. Думаю, мы обе догадывались, что это не просто приступ дурного настроения, а нечто большее. Но я по-прежнему не смела нарушить некое табу и вслух произнести имя Даггана. Как не могла сказать ей, что со мной все в порядке.

Время от времени к нам заглядывал Хьюи Снелл, который приносил ей сплетни и веселил ее. С ней по-прежнему был отец Дес, который однажды заявил, что ее игра приближает нас к Богу. В те месяцы я испытывала к нему благодарность, потому что ради него она раз в неделю наряжалась и надевала туфли на каблуке. В четверг утром она вставала пораньше, мылась, красилась, облачалась в одно из своих цветастых платьев из эластичного шелкового трикотажа или супермодного кримплена, ярких и шикарных, предназначенных специально для этого случая. Ее всегда ждал один и тот же таксист.

– Манус, рада встрече! Как дела?

Возвращалась и сразу ложилась спать.

Иногда я задаюсь вопросом, почему ему не удалось ее спасти. Наступила весна. Она смотрела в окно на цветущие глицинии, и по щекам у нее лились слезы. Расхаживала по комнате, размахивая руками, становясь похожей на странную марионетку – я вспомнила, что после отвратительной ночи с Кобелиной сама так же заламывала руки, ни дать ни взять героиня викторианской пьесы. Спустя несколько дней она прекратила трясти руками, зато принялась перерывать всю комнату.

– А это что тут делает?

Она выбрасывала вещи в мусорное ведро, а затем все утро лихорадочно искала то, что только что выкинула. Опять плакала, засыпала, просыпалась, многословно комментировала статью в газете (она читала газету!), и вдруг среди ночи застучала пишущая машинка: периоды стрекота сменялись тишиной. Она снова взялась за работу, но внезапно впадала в ярость, начинала одно, другое и бросала. Отец Дес ее подбадривал; наверное, верил, что ей это пойдет на пользу.

По крайней мере, так она говорила.

Однажды я позвонила ему в обеденный перерыв с работы. Я думала, что он чем-нибудь мне поможет.

В те времена телефоны были тяжелые, на трубке оседал пар от дыхания, отчего она казалась грязной или теплой. Помню, что поднесла ее поближе ко рту, хотя подслушивать меня было некому; помню это странное чувство близкого общения на расстоянии. У отца Деса голос всегда шел как будто издалека, даже если вы находились рядом, в одной комнате. Он ответил обтекаемо: «Да, так и есть. Эта информация по определению считается конфиденциальной».

Стоит открыть ящик, он перестанет работать, или что-то в этом духе. Он упомянул кота Шредингера, и нам обоим это показалось уместным и забавным. Кроме того, я – ее дочь, следовательно, знаю мать лучше кого бы то ни было и, разумеется, гораздо лучше его.

«Да», – согласилась я.

И любовь ее, продолжал он, настоящая. Нерушимая. Что бы я ни думала, это так.

После разговора я почувствовала себя намного лучше, и лишь спустя время осознала, что ни на шаг не продвинулась вперед.

Все годы, пока она посещала отца Деса, меня разбирало любопытство: интересно, как выглядит его квартира? Может, ее украшают резные африканские маски? Есть ли у него шезлонг? А может, рядом с распятием у него стоит кадильница? Или статуэтка Будды? А может, стены белые и пустые?

Я попыталась представить себе, что она ему говорит, и опомниться не успела, как уже мысленно рассказывала ему о себе. И он так меня поддержал, этот воображаемый психолог, что был не хуже Деса Фолана. Он понимал меня лучше меня самой.

Первым делом я рассказала ему, что чувствую себя виноватой из-за того, что переспала с Дагганом. Как будто я украла его у своей матери. Как будто мы вступили в соперничество из-за старого Кобелины, тогда как мы никогда не были соперницами. Как раз наоборот.

«Как раз наоборот», – повторил он.

Я рассказала, что Дагган украл у нее меня, этот ужасный человек. Он хотел получить то, что моя мать любила больше всего. То есть меня.

Кобелина.

Все, что я мысленно говорила отцу Десу, было очень важным, хотя я то и дело сбивалась на какие-то мелочи. Я рассказала ему, что мечтала изучать химию, но оказалось, что для девочки это невозможно. Поэтому мне пришлось заняться английским. Не знаю, чем отец Дес мог мне помочь, ведь так устроен этот мир. Я рассказала ему, что согласилась пойти в паб. Я была единственной женщиной в этом заведении. В тот вечер с Дагганом я была в «Смитсе» единственной женщиной, потому что женщины вообще-то не ходят по пабам. Если они не старухи с повязкой на глазу. А я все время ходила по пабам. Я рассказала ему, что многие мои подруги все еще девственницы. В двадцать пять лет.

«И какие чувства у тебя это вызывает?» – спросил отец Дес.

Чувство, что со мной что-то не так, ответила я, потому что мне нравилось заниматься сексом с разными мужчинами и я считала, что секс – это прекрасно. Мне нравилось, что у них у всех разные тела, у каждого свой темп и своя манера, свой язык поцелуев и уговоров. Но я не знаю ни одной женщины, похожей на меня, сказала я отцу Десу, потому что те, кого я знаю, при одном упоминании о сексе приобретают мечтательно-глупый вид, а во мне нет никакой мечтательности. Какое-то время – после увлечения химией, но до начала беспорядочной половой жизни – я думала, а может, я мужчина. Это мать превратила меня в мужчину. Что вряд ли было хорошо.

– Нет?

– Не в долгосрочной перспективе. Нет. Потому что для девушек, которые спят с кем попало, все заканчивается плохо.

– А для твоей матери? – мог спросить он.

– Лучше не спрашивайте.

Я рассказала бы ему все, о чем нельзя говорить никому и никогда – все, чего другим знать не следует. Я легко ее предала бы. Расписала, как она ходит в бигуди, как напивается, как называет Оливье «старым педиком», какой бардак оставляет после себя в ванной.

Но главное, я рассказала бы о мужчине, которого я застала на лестнице. Он занимался – или пытался заняться – с ней сексом; я видела, как он целовался с моей матерью на ступеньках, мне тогда было лет шесть. Я вышла из своей комнаты полусонная, с переполненным мочевым пузырем, и наткнулась на них. То, что я хотела в туалет, играло в моем рассказе важную роль; мое собственное возбуждение (если это можно так назвать) сделало меня сообщницей их объятий под дверями ее спальни. Они не сразу меня заметили. А я просто проснулась ночью. Было темно, и мне хотелось в туалет. Я много раз пыталась это ему объяснить.

– И какие чувства это у тебя вызвало? – спросил воображаемый отец Дес.

– Ну-у, – протянула я.

Конечно, после того случая никаких мужчин на лестнице больше не появлялось. Вот и хорошо.

– Конечно, – подтвердил отец Дес.

Когда я спросила мать, как она проводит время у отца Деса и как выглядит его жилище, она ответила: «Да ничего особенного. Потолок высокий, ставни. Есть там… такая… – Она никак не могла подобрать слово. – …Такая толстенная подстилка на полу, вроде как для ног. Овечья шкура. Для моих ног. Или чьих угодно. Рогатые сыны труда».

Я передаю ее слова приблизительно. Трудно воспроизвести переходы и несвязности ее сбивчивой речи. В ней не было логики, но и полностью нелогичной я бы ее не назвала. Каждое предложение словно сворачивало за угол и упиралось в тупик, оканчиваясь совершенно непредсказуемо. Непристойности, например, она произносила странно будничным тоном. Проходя мимо пса, отпускала замечание насчет эрекции, но таким тоном, каким обычно говорят об автобусном маршруте или о погоде. Это выглядело почти забавно.

– О, вот и помада. «Розовая страсть», Лореаль, Париж.

И, хотя казалось, что отец Дес с ней добр и всегда готов прийти на помощь, гораздо больше толку было от местного доктора, говорившего односложно и отказывавшегося лечить что-либо ниже талии; истинная правда, он присаживался на краешек кровати и просто смотрел на мать, а если она предлагала ему обследовать ту или иную часть ее тела, с акцентом уроженца Корка бормотал: «В этом нет необходимости». Но диагностом он был блестящим, вопреки – или благодаря – нежеланию производить осмотр; все его непревзойденное искусство базировалось на наблюдениях за пациентами. Этот крупный коренастый мужчина назначил ей таблетки, хотя она и так с них не слезала. Но синтаксически речь ее вскоре выправилась. Она стала спокойнее.

Все это – ее добровольное заточение, жизнь за задернутыми шторами, привычка носить солнечные очки даже в дождливые дни – прошло незамеченным или почти незамеченным. В каком-то смысле от нее даже ждали чего-то подобного. Она же звезда. Но она адски страдала от одиночества. Апрель сменился маем, и она понемногу начала выбираться из постели и с помощью Китти установила нечто вроде распорядка дня.

Этот эпизод, как я его называла, проливал свет на другие эпизоды из ее прошлого, когда она уставала бороться с жизнью и сидела в комнате с задернутыми шторами. Он, как и предыдущие, закончился, но на сей раз ее разум дал слабину. Она потеряла полгода.

Всю трудную зиму 1977-го и весь следующий год Кэтрин не выходила на сцену. Она целыми днями молчала. Курила одну за другой, пыталась – безуспешно – писать. Ненавидела лекарства, которые настойчиво протягивала ей Китти, воплощенным терпением стоя по утрам у ее постели.

Она ходила в Национальную библиотеку, собирала материал для пьесы о Доркас Келли и приводила в восторг всех библиотекарей. Укладывала рукопись в плоскую сумочку, надевала кожаные перчатки и шляпу.

«Я часто вижу твою мать, – сказал мне как-то один поэт. – Она сидит, глядя куда-то перед собой, вот так».

Напиваться ей теперь стало труднее. Алкоголь больше не оказывал прежнего эффекта – возможно, из-за таблеток, – но она старалась. Как-то я застала ее уснувшей на диване, изо рта у нее несло ацетоном; коренастый доктор сказал, что она должна пить больше воды и больше чая, а спиртного не пить совсем.

Ну конечно, так она и поступит, пообещала она. Она понимает, как это важно.

Она поддержала мое решение переехать, что мне действительно было необходимо. Мы сошлись на том, что мне надо жить собственной жизнью. Я перешла из газеты в женский журнал, и у меня уже неплохо получалось. Я искала квартиру, но не находила ничего приличного. Тогда я сказала себе, что мне нужно перебраться в Лондон. Почти год я потратила на то, чтобы обзавестись там нужными связями, но ничего путного из этого не вышло.

А она постепенно вернулась к работе.

Хотя в эти последние годы ей все хуже удавалось справляться с жизненными трудностями, на сцене она невероятно выросла. Кэтрин О’Делл старела красиво. Она все меньше играла, и в ней все более отчетливо, иногда с болезненной ясностью, проступала личность актрисы. Скрупулезно, медленно она очищала себя от шелухи. Смотреть на это было нелегко.

За полгода до нападения на Бойда она приняла предложение польского режиссера Алексия Вуйцика и отправилась во Францию для участия в постановке пьесы «Зверь». Если я и могу сказать об этом спектакле что-то хорошее, так это то, что он шел на иностранном языке. Немногим довелось видеть своих матерей обнаженными. Я из их числа – а вместе со мной целый зрительный зал на триста пятьдесят человек. Это был чистой воды (если слово «чистый» здесь уместно) эксперимент. И в тот момент я понимала его смысл.

За Вуйциком закрепилась репутация режиссера-провокатора, и именно в этом нуждалась моя мать. Иначе зачем? Она хотела, чтобы он избавил ее от всего наносного, оставив только самую суть – во всяком случае, так она говорила.

Сцены ее постепенного падения были показаны в первой половине пьесы, когда ее героиня лишалась одного за другим бежевого плаща, бежевого джемпера с высоким горлом, юбки-трапеции и туфель. Под этим на ней было надето самое простое белье: телесного цвета колготки, хлопковые трусы и дешевый бюстгальтер. Если сюжет в пьесе и был, я его забыла. Я застыла в кресле, отчетливее всего чувствуя запах табака от собственных пальцев и одежды. Я боялась, что этот запах вызовет отвращение у сидящего рядом мужчины, в котором я подозревала театрального критика.

В сцене изнасилования свет, как можно было догадаться, выключили. Мою воющую мать, оставшуюся в одном белье, тащил по сцене актер по имени Бернар Дюбуа. Он швырнул ее на стол, сорвал с нее отвратительные колготки и начал возиться со своей ширинкой, после чего настала бесконечная и, на мой взгляд, гениально задуманная режиссером пауза. Он прилаживал свои, не видимые зрителю, части тела к ее, голова у нее была закинута назад, и тут погас свет и в темноте раздался звериный вопль, не похожий ни на один другой звук – вопль человеческого существа, которое насилуют. Во всяком случае, так это описано в литературе. Художественное изображение насилия. Хотя, надо сказать, крик звучал чертовски натуралистично.

В зале загорается свет. Сцена пуста. Я сжимаю руками подлокотники кресла. Сижу буквально как на иголках – между мной и красным плюшем кресла зазор. Мой сосед дрожит от восхищения, произносит несколько вежливых фраз, встает и пропускает меня; в баре я, нарушая свои привычки, хватаю неразбавленный виски «Джонни Уокер».

Она просила меня не приходить. Потом запретила кого-то с собой приводить. Я понимала почему. Мать никогда не давала мне контрамарок – думаю, это примечательный факт, – хотя всякий раз, когда я появлялась в театре, с радостью пускала меня в гримерку.

Во втором акте она появляется уже обнаженной. Около двадцати минут Бернар Дюбуа чем-то занят (он играет мясника, и ему приходится орудовать целым набором ножей и разделывать половину коровьей туши – он так приноровился, что к концу сезона труппа носила домой отбивные и эскалопы). Он беседует с молоденькой покупательницей в летнем платьице, и между ними завязывается милый на вид роман. Затем вновь появляется Кэтрин, нагишом. У нее красивые ноги. Под каждым ее шагом просыпается небольшой фонтанчик – хитроумная машинерия, – и, пока она идет по сцене, за ней струится ручеек чистой воды. Моей матери пятьдесят один год. Ее тело, немало пережившее, не оставляет сомнений в подлинности истории. Сцена погружена в темноту, скудные источники света ни в малейшей степени не льстят ей, но постепенно ее нагота преобразует окружающее пространство. Создается впечатление, что она занимает больше места, чем ее тело. Она излучает свет.

Эта женщина – слишком настоящая, так что на нее почти невыносимо смотреть. Она останавливается, зачерпывает в ладони немного воды и смывает с рук и бедер грязные разводы. Вода уходит под сцену, наполняя неглубокий водоем. Она ложится в этот водоем и словно бы плывет, руки раскинуты, как на кресте, и к ней, спотыкаясь и поднимая брызги, бежит Бернар Дюбуа в своей обычной одежде.

Концовки пьесы, после похожей на сновидение сцены с плавающей матерью, я не помню. Зато помню, как пробиралась к ней за кулисы, как мне не терпелось найти ее гримерку. Изнанка лионского театра – жуткий лабиринт, пропахший старыми костюмами и канализацией. Моей матери нет уже несколько лет, но мне по-прежнему снится, что она застряла в месте, подобном этому. Полыхает пожар, и она отчаянно ищет выход, бежит вдоль задней стены, карабкается по лестнице, ползет по осветительным лесам. В реальности я довольно легко нашла ее дверь и за ней обнаружила Кэтрин в банном халате, но уже в модных черных брюках; она как раз обувала свои уличные туфли. В гримерке было почти пусто, не так уж много вещей. На зеркале висела открытка, которую я отправила ей накануне премьеры, в простой стеклянной вазе стояла белая орхидея – редкость по тем временам. Ворох бумаг, испещренных ее любимыми зелеными чернилами. Белый халат. На мокрых волосах тюрбан из белого полотенца.

Она сказала: «От этой чертовой воды у меня понос. Они ее не хлорируют, не хотят, чтобы пахло, – спасибо французам. Как ты, детка? Выглядишь уставшей».

Это определение мало подходило для описания моих чувств. То, что она ведет себя как ни в чем не бывало, вызывало у меня негодование. Она согнула ногу в колене, надевая туфлю, выпрямила ее и сказала: «Милая, надо было предупредить, что ты придешь».

Она всегда это говорила, когда я приходила к ней за кулисы невзирая на ее предупреждения и запреты.

«Я сейчас иду на этот чертов ужин. Взяла бы тебя с собой, но веселья там будет не больше, чем на заседании местного муниципального совета. Напыщенное старичье. Скукотища».

Как будто я и без того не знала, что с каждых таких посиделок она возвращается опустошенная, а вечер снова заканчивается водой, на сей раз в ванне, и, хотя во время работы она ведет себя осмотрительно, бутылкой (не более!) вина. Трудно удержаться, коль уж приехала во Францию.

Мы договорились встретиться на следующий день, а потом она сделала вид, что останавливает такси, а сама ускользнула прочь, чтобы побродить по улицам: женщина средних лет в консервативной одежде, выглядевшая так, будто прекрасно ориентируется в городе, но потеряла ориентир в жизни. Иногда ее прогулки затягивались допоздна и ей не сразу удавалось найти дорогу к гостинице.

На следующее утро мы встретились за поздним завтраком. Я столько раз звонила от стойки администратора, чтобы вытащить ее из постели, что пришлось сдаться и назвать завтрак обедом.

В ресторанах мы всегда изображали полную гармонию. Нам нравился этот образ: мать и взрослая дочь обсуждают меню, расспрашивают друг друга о новостях. Какими новостями делятся с матерью? Всякими. О новом бойфренде – никогда не говоря всей правды. О мелких достижениях, чтобы мать порадовалась за дочь. О трудностях на работе, чтобы вызвать сочувствие.

У меня новый парень, сказала я. Хороший, зовут Марк. Я добавила еще пару фраз.

– Прекрасно, – откликнулась мать. – Судя по всему, прекрасный человек.

– Так и есть.

– Где он работает?

– В Международной ассоциации развития.

– Где-где?

– В бизнес-структуре.

– Неужели у него и деньги водятся?

– Не так чтобы много.

– Умница.

Я и вправду умница. Марк хороший парень, широкоплечий и сильный, занимается регби и на удивление легкомысленный. Марк О’Донохью лишен изъянов, небо наградило его щедро. Гнев держит при себе, поддается ему редко и заводится медленно (насупится и сидит тучей). Умеет взять себя в руки, этот Марк. На мне не отыгрывается.

– Очень надежный, – сказала я.

– Рада это слышать. – И она нервно полезла в сумку за салфетками, кошельком, ключами.

Ее дела мы не обсуждали. Ни ее самое, ни ее планы. С матерью полагается говорить только о себе. Точнее, об улучшенной версии себя, которая удовлетворит вас обеих.

Через шесть недель я приехала домой на Дартмут-сквер и увидела мать на диване в гостиной с бутылкой вина. Пепельница переполнена. Мать в халате, сидит по-турецки, подвернув под себя голые ноги. Я села и погладила ее стопу ниже щиколотки, где кожа отсвечивала голубоватым. Попыталась представить себе ее на сцене в Лионе, с задранными вверх ногами. Я до сих пор не смогла рассказать своему бойфренду Марку, в какой пьесе она там играла. Чувствовала, что он не поймет.

И тут в комнату вошел отец Дес. В песочного цвета брюках и голубой оксфордской рубашке с пуговицами на воротничке, отчего белые волосы казались еще белее. В руке он держал чашку чая и при виде меня чуть удивился. Но не стушевался.

«Я забежала забрать свою теннисную форму», – пояснила я.

А потом подумала: с какой стати я извиняюсь перед этим человеком за присутствие в собственном доме.

Я поднялась уходить и только тут заметила, что он босиком.

Это его я видела на лестнице в свои шесть лет – теперь я это поняла. О чем я ему и рассказала во время нашей виртуальной встречи. Я то садилась лицом к отцу Десу, то лежала на неизбежной кушетке, и рассказывала ему, как в детстве стала (или вообразила, что стала) свидетелем этой необычной сцены.

Он спросил, как я это восприняла.

– Я думала, что ее убивают.

– Правда?

– Я подумала, что останусь одна.

Потом, поочередно обежав взглядом углы его кабинета, я мысленно превратила пространство в кубик. Я не сказала ему об этом трюке, о том, как важно мне было замкнуть это пространство и запереть в нем все случившееся. В том числе их судорожно соединенные тела.

– Ты почувствовала себя лишней? – спросил он.

– В известной мере, отец Дес, – ответила я. – В известной мере.

Я поняла, что они были близки, как только увидела его в гостиной босым. Я поняла, что эта близость никогда не прекращалась. Она началась вскоре после смерти Лилиан Маквей, упокой Господь ее душу. Мать скорбела и нуждалась в утешении. Отец Дес пришел для совместной молитвы. Пытался смягчить ее горе целебным прикосновением своих освященных рук, но, стоило ему к ней прикоснуться, дальнейшее было предопределено. Они переспали. Он сбежал (это только мои догадки, но я уже рассказывала, как разворачивалась эта история). Он молил Бога избавить его от желания, похоти, муки и отчаяния, но Бог, видимо, не отреагировал, и следующие несколько лет все стало еще хуже. Отец Дес без памяти влюбился. Он приходил к ней каждый четверг и признавался в любви.

Шум их возни по ночам, ярость, упреки и тишина совокупления. Меня тошнило от Деса Фолана, если это и в самом деле он боролся со своей совестью в спальне моей матери. Увиденное породило во мне презрение к мужчинам или болезненное отвращение к напряженно дергающимся мужским задницам; я воображала, как мать, вжавшись в стену, откидывала назад голову и выгибала шею, поддавшись его непреодолимому желанию всунуть в нее свой мокрый конец. Вот что я, наверное, видела.

Отец Дес уехал в Лондон, чтобы разобраться в себе, и спустя пять лет вернулся, чтобы разобраться во всех остальных, включая мою мать. Возможно, они не сразу начали спать, но начали. По-прежнему пытались от этого воздерживаться. Все это было в корне неправильно, но идеально подходило моей матери. Отец Дес отличался скрытностью и постоянством. Он заботился о ней, как мог, но, поверьте, этого было недостаточно. С другой стороны, не могла же она спать с почтальоном. Дублин город маленький.

И он ее не бросил.

* * *

Хотелось бы мне сказать, что после того, как моя мать выстрелила в Бойда О’Нилла, нас окружили заботой и поддержкой, что нам звонили, посылали цветы, прощали долги и приносили еду на крыльцо дома на Дартмут-сквер, но все было не совсем так. С момента, когда мать сошла с ума, и до ее ареста, вокруг нас повисло молчание. За которым последовал топот множества ног, убегающих прочь.

Из дома ее забрали в полицейский участок на Пирс-стрит, на следующий день перевели в женское отделение тюрьмы Маунтджой, а еще через два дня отправили в центральную психиатрическую больницу в Дандруме. Потом долгое время ничего не происходило.

Они ее забрали.

Это оказалось на удивление просто. На Дартмут-сквер воцарилась тишина, какая бывает, когда кто-то выходит, хлопнув дверью. Те дни, каждый в отдельности, тянулись бесконечно. Часами не раздавалось ни одного телефонного звонка, разве что кто-нибудь ошибался номером.

Однажды ясным ирландским вечером в дверь постучали. Я впустила мужчину, который вручил мне письмо, и остался ждать, пока я его прочитаю. Я вскрыла конверт, прикидывая, насколько дурные вести он мне принес. С улицы виднелись деревья в лучах вечернего солнца, в парке резвились дети. На тротуаре было припарковано такси, перекрывшее доступ к нашей калитке. Мне стоило труда понять, о чем письмо. Его прислали из газеты. Мне сообщали, что собираются взять у меня интервью, не интересуясь, хочу я того или нет. Человек, которого я приняла за почтальона, был таксистом. Он вошел в парадную дверь, как будто имел полномочия удостовериться, что я прочитаю это дурацкое письмо от начала до конца. Он не удосужился снять солнечные очки, и по его повадке было ясно, что его возбуждает ощущение власти надо мной. Не думаю, что это было сексуальное возбуждение, хотя не исключено. Болезнь, подкосившая мою мать и, возможно, грозившая мне, будила в нем страсть.

Опомнившись, он направился к выходу, и так поспешно, словно ему было противно лишнюю минуту оставаться со мной.

Этот инцидент с таксистом был таким незначительным, что о нем не стоило бы и упоминать. Понадобилось время, чтобы я осознала, что упоминать о нем мне некому. Я разговаривала со своими подругами, но женские утешения типа «О, дорогая, какой кошмар!» больше не срабатывали (почему у меня были такие бесполезные подруги?). Мне нужен был юрист. Марк уехал в Чикаго на торговую выставку, и слава богу; впрочем, он мне звонил.

Он мне позвонил.

Нет, у него нет знакомого хорошего юриста.

В остальное время телефон на Дартмут-сквер молчал, хотя наверняка телефоны трезвонили по всему Дублину. Компания людей, которых моя мать называла друзьями, теперь собиралась без нее. Переход из «своих» в «чужие» оказался настолько стремительным, что грань между первым и вторым практически не замечалась. С этого времени люди говорили не с ней, а о ней. Судачил весь город.

Встречались и исключения. Пришел коренастый доктор с саквояжем и проследовал в комнату Китти, у которой болела нога. Потом зашел на кухню и долго на меня смотрел. Спохватившись, засобирался прощаться, чем-то напомнив того самого таксиста, но вдруг повернулся ко мне и сказал: «Ты знаешь, где меня найти».

Ее регулярно навещал Хьюи Снелл: в парадном пальто песочного цвета с желтой розой в петличке он заявлялся в психиатрическую лечебницу с гордо поднятой головой. Хьюи сам всю жизнь нес тяжкое – или казавшееся ему тяжким – бремя; все были в курсе, что он гей, но Хьюи панически боялся разоблачения. Теперь они оба попали в одну категорию опозоренных.

К ней приходил и отец Дес, хорошо знакомый медсестрам. «Здравствуйте, святой отец, как поживаете?» Он садился, брал в руки ее ладонь, склонял голову в безмолвной молитве, а потом улыбкой приветствовал меня.

Меня она всегда узнавала, но в самой острой фазе болезни делала вид, что я ей не нравлюсь. Кривила лицо в ухмылке. Отворачивалась, когда я входила в комнату, громко, как при насморке, шмыгала носом. Я спрашивала: «Как ты?», но не получала ответа. Что бы я ни приносила, все было не то: не та пижама, не та книга, худшая из всех ее помад, ужасные конфеты. «Спасибо, надо же, какая прелесть», – бормотала она, не скрывая сарказма и давая понять, что ее не обдуришь: я превратилась во врага. Однажды она швырнула через плечо букет розовых гвоздик, хотя я сидела рядом. Прямо у меня на глазах.

Как только разрешили посещения, я каждую субботу отправлялась исполнять свою неблагодарную миссию. Мы сидели в ее маленькой палате или в общей комнате, обшарпанной, но на вид вполне приличной, если не считать сетки вокруг висящего высоко на стене телевизора, который никогда не выключался. По комнате бродили безобидного вида капризные женщины: Бренда, Мэри, другая Мэри, Шивоон. Одеты они были неряшливо, ходили сгорбившись, и преступления, которые они совершили, были жалкими, хотя одна из них высосала глаз прохожему на О’Коннелл-стрит (во всяком случае, это рассказала мне после освобождения матери санитарка, которая провожала нас на улицу). Эти женщины сидели и наблюдали за мной и матерью, которая старательно меня игнорировала. У каждой из них имелось на наш счет собственное мнение. А гостинцы мои им нравились.

Единственное, чего действительно хотела моя мать, – блок сигарет на двадцать пачек, голубых «Джон Плейер», который я приносила ей раз в две недели. Сигареты у нее заканчивались быстро, и ко времени моего очередного визита она отчаянно в них нуждалась. Но она прятала от меня свое отчаяние из страха, что я заберу их обратно. Мы вели жалкую игру (я тоже играла). Я небрежно ставила упаковку на стол, а она притворялась, что даже не смотрит на нее. Стыдно признать, но мне немного нравилась эта игра. Нас разделяла желанная голубая коробка с двумя сотнями сигарет. Я о чем-то болтала, а она пыталась переключить мое внимание. На что угодно.

– У тебя жуткий вид. Возможно, из-за прически.

– Хорошо бы завести тут птичку.

– Видишь вон ту женщину? У нее когда-то был ребенок, но его достали из нее уже мертвым.

Когда я поворачивалась к ней, она уже ногтями сдирала с упаковки целлофан и засовывала себе под одежду пачку за пачкой. Вскрывала пачку и выкуривала четыре сигареты подряд. Боже, она вытягивала из них никотин без остатка. Мать с подозрением относилась ко всему, от кранов в туалете до чая в своей чашке; утверждала, что медсестры пытаются ее убить, и отказывалась надевать «отравленные» тапки. Но сигареты всегда оставались ее союзницами. Иногда я задавалась вопросом почему. Так или иначе, ее безумие никогда не доходило до черты, за которой могло стать преградой курению. В этом отношении ее безумие оставалось тварью благоразумной.

Она курила, а я сидела рядом и смотрела, как ее лицо приобретает выражения, каких я прежде не видела.

Она была где-то рядом. Пряталась от меня, отгородившись безумным взглядом своих зеленых глаз. «Выходи, выходи наружу», – молила я про себя. Она вдыхала дым и каждым энергичным выдохом отталкивала меня. Во время одного визита я обнаружила, что у нее выпал зуб.

– Что случилось? – спросила я.

– А, зуб? Да он искусственный. Давно вставляла.

Я научилась не задавать вопросов, не давить на нее и ни к чему ее не принуждать. Эхом отзывалась на все ее слова. Если мне удавалось держаться этой линии и сохранять нейтральный тон, то она поднималась чуть ближе к поверхности себя и я могла уловить проблеск человека, которого знала. Но по большей части она – не знаю, как объяснить – становилась моей матерью лишь от случая к случаю. Но, стоило мне поймать тот проблеск, как я снова остро чувствовала, что ее дочь.

Многие субботы проходили без этого. Я научилась улыбаться и оставлять ее в покое. Ей требовалось на какое-то время спрятаться, я это понимала. Жизнь стала для нее слишком невыносимой.

Она перестала быть собой. Так она и говорила санитаркам, медсестрам и редко заглядывающему к ней врачу.

– Я сегодня не я.

– Вы не вы?

– Да. Я сегодня не я.

Иногда формулировка немного менялась:

– Я сегодня не чувствую себя собой.

То, что она слышала в ответ, произносилось со странной, почти бестактной интонацией:

– Вы сегодня не чувствуете себя собой?

– Нет.

И финальный вариант:

– Я сегодня чувствую, что я это не я.

– Вы чувствуете, что вы это не вы?

Последнее признание вызывало массу вопросов о том, кем она себя чувствует (Наполеоном, Гретой Гарбо, Жанной д’Арк, сестрой Марией Фелиситас), и мне трудно было сдержать улыбку.

Через несколько месяцев ее презрительное бесчувствие сменилось «нежным взглядом». Она смотрела на меня взглядом, полным бесконечного обожания, и это чертовски меня пугало и печалило. Она качала головой и любовалась мной, как чудом. Что бы я ни сделала, что бы ни сказала, все ее восхищало. Мысль о том, что больше никто не видит, какое я чудо, вселяла в нее тоску одиночества. Ее единственная дочь, которая была… Тут она замолкала. Которая была.

Она подвинулась ко мне и шепотом сообщила: с ее дочерью что-то случилось. Такая милая девочка была.

«Это все мужчина», – сказала она. Ее украл мужчина. Забрал ее единственную отраду, ее сокровище.

В те невыразимо ужасные дни я возвращалась домой к Китти, которая, тяжко вздыхая, шлепала по дому в старых кожаных тапках. Она забывала купить туалетную бумагу, сжигала до углей бараньи отбивные и умудрялась меня раздражать, что в тех обстоятельствах было чуть ли не героизмом.

* * *

Возвратившись из паломничества в Херн-Хилл, к месту рождения моей матери, я решила сделать то, что откладывала годами – отнести к ювелиру одно из ее колец. После ее смерти я честно носила это кольцо, но, когда родились дети, пальцы у меня так распухли, что его приходилось снимать с мылом. Так оно у меня и лежало. Я тешила себя мыслью, что пальцы вернут себе прежний вид, снова станут тонкими и молодыми, но после поездки в Херн-Хилл сдалась неумолимому времени и решила подогнать кольцо под размер потолстевшего пальца, раз и навсегда.

Кольцо было последним напоминанием о ее голливудских днях. Она любила называть его своим черным изумрудом, и, может, таким он и был. С обеих сторон темно-зеленого камня располагалось по три бриллианта огранки «багет», и мне нравилось проводить пальцем по их граням, когда мать сидела у камина. Это было восхитительно: завидовать ее кольцу, мечтать о нем и услышать, как она скажет: «Когда-нибудь оно станет твоим».

Но я никогда не желала ей смерти.

Я убрала кольцо в надежное место, но не могла вспомнить, куда именно. Ни в ящике ночного столика, ни в шкатулке, которая стоит у меня на комоде, его не было. Я поискала в глубине серванта, проверила сумки и чемоданы в чулане под лестницей. Сходила в комнату Макса, зачем-то открыла ящики его стола. Нашла свернутый футбольный носок без пары, много лет не знавший стирки, три древних телефона, любимую старую футболку размеров на шесть меньше, чем надо, и на миг приложила ее к щеке. Пластиковый топорик я сфотографировала и отправила фото с вопросом:

«Хлам?»

Через секунду пришел ответ:

«Топор».

Еще через пару минут пришла картинка с розово-серой мультяшной летучей мышью.

«Когда домой?» – спросила я, но на этот вопрос ответа уже не получила.

Памела в Уотерфордской больнице, на дежурстве. В ее комнате, как всегда, образцовый порядок. Заходя сюда, я каждый раз ощущаю легкий укол совести. Как будто она догадается.

«Ты что, заходила в мою комнату?»

Я осторожно, но очень тщательно осмотрела комнату, внушая себе, что кольцо взяла Памела – разумеется, кто же еще. Она и раньше постоянно брала мои маникюрные ножницы, мой сантиметр, мои ключи. В детстве они с Максом обожали играть всякими мелкими предметами. Во мне на мгновение проснулась забытая злость, когда я вспомнила, как они утаскивали то шнурок от выходных туфель отца, то нужный проводок, то зарядку гаджета. «Я просто… – начинала объяснять она, – я просто хотела…» – очевидно, имея в виду некий катастрофический замысел. Я долго была убеждена, что дети поставили своей целью довести дело до беды – выходишь утром из дома, а вместо дорожки к калитке – яма.

А может, они просто хотели, чтобы мы побольше бывали дома, подумала я, открыла платяной шкаф Памелы и один за другим обшарила все ее карманы. Безрезультатно. Нашла только карту памяти от фотоаппарата, которую достала и переложила на видное место на полке – любопытно, какие фотографии на ней хранятся.

На чердаке у меня обустроен кабинет с потолочным окном, из которого видны небо и пролетающие птицы. Но под крышей быстро становится жарко. Кроме того, мансарда завалена бумагами, поэтому иногда я тайком пробираюсь в ее комнату поработать. С таким чувством, будто совершаю что-то противозаконное. Во всем доме эта комната самая аккуратная, а окнами выходит на север. Мне нравится представлять себе, как Памела здесь росла, медленно, ужас как медленно, вытягиваясь в длину кровати.

А потом наступил день, когда она перестала брать мои вещи. Была ничем не примечательная суббота; она подвела глаза моим карандашом, а потом вернула его в мою косметичку. Она вышла из оцепенения детства и превратилась в хорошего взрослого человека. Моя красивая девочка. Не брала она кольцо. Она никогда бы так не поступила.

Мне было приятно сидеть на ее кровати и думать, какая она у меня умница. Потом я набрала ей сообщение:

«Салют».

«Ну».

Я поняла, что дальше этого мы вряд ли продвинемся.

«Где бабушкино кольцо???»

(Смайлик закатывает глаза)

«Я серьезно».

(Два сердечка)

Мне так захотелось оказаться с ней рядом, что пришлось прилечь на ее кровать, чтобы моя любовь не выплеснулась через край.

Обыскав комнаты детей, я решила осмотреть весь дом более методично: справа налево и сверху вниз. Но выдерживать этот порядок было невозможно, потому что я то и дело сбивалась, охваченная внезапным озарением: оно наверное там, нет, наверное там. В некоторых местах я рылась по многу раз: не потому, что кольцо могло там лежать, а потому, что мне не верилось, что его там нет. Я в пятый раз проверила ночной столик, перетряхнула белье в комоде. В серванте нет, и в старой чашке китайского фарфора нет, и в чертовом чемодане под лестницей нет.

Я его спрятала. Я потеряла материнское кольцо потому, что больше всего на свете боялась его потерять. Теперь я злилась, но не на кольцо, а на собственную глупость и на то, что в довершение всего теряю и память. Внезапно меня охватила ярость из-за всех потерь, которые я уже пережила, и тех, что еще ожидали меня впереди. Я перевернула пару сапог, стоявших на нижней полке шкафа, с безнадежностью провела рукой по книжным корешкам и наугад вытащила несколько томов. Раскидала по полу свою жизнь.

Оно пропало. Я поднялась в спальню, села на краешек кровати и схватилась за голову. Надо перестать искать и постараться вспомнить, где оно лежит. Чтобы найти, надо отпустить.

Сначала надо оплакать потерю.

Но мне совсем не хотелось плакать. Зато хотелось что-нибудь пнуть. Я решила чуть остыть, пойти вниз и заварить чаю. На пороге комнаты я в досаде ткнула вешалкой стоявшую на шкафу сумку, и она упала мне в руки. Внутри оказалась жестяная коробка, а в ней перекатывались четыре булавки.

Я прокричала твое имя, но тебя не было дома.

* * *

За год до смерти моя мать передала Национальной библиотеке кое-какие документы. Я навела справки, и мне сообщили, что она отдала три коробки бумаг. По большей части это были театральные программки и афиши, а также сценарий «Священной войны Маллигана» с пометками, сделанными рукой Ласло Молнара. Я пошла в архив и провела несколько дней, с горьким восторгом делая выписки и собирая пригодную к использованию информацию.

В поисках Деса Фолана я обзвонила семь церковных и государственных учреждений. В одном мне сказали, что он сейчас в Буэнос-Айресе, в другом уверили, что в Эквадоре. Мне постоянно снилось помещение архива – комната-коробка с рольставнями, в которой хранилось «наследие» моей матери, что бы под этим ни подразумевалось. В том числе ее личные вещи. Пара белых лайковых перчаток с автографом Чарльза Лоутона. Стул, на котором любил сидеть Алек Гиннесс, когда бывал в городе. Ее награды! Большие куски стекла или металла, тяжелые, часто заостренные вверху, один из которых казался таким опасным, что мы убрали его подальше, чтобы никто не поранился. Во сне они не были потеряны, я просто забыла, где они лежат. И однажды ночью, стыдно признаться, я увидела в углу Китти с тряпкой в руке.

Я проснулась с печальной мыслью, что дом мы расчистили в страшной спешке. Я почти не помню, как это было. Никакой ячейки хранения мы не завели. Что-то упаковали, что-то выкинули. Часть вещей раздали, остальное продали настолько дешево, что едва хватило оплатить аренду фургона. И Китти давно уже не было. Она умерла пятнадцать лет назад.

Однажды я познакомилась с французом, который какое-то время жил в Дублине.

– Вы, ирландцы, удивительные люди, – сказал он. – У нас была уборщица, которая за работой пела.

– Да неужели? – сказала я.

Китти не пела. Китти вздыхала. У нее была нитка пластмассовых бус и выходное платье из темно-синего крепа. Она носила шуршащий при ходьбе нейлоновый халат «профессионального» голубого цвета, и от нее исходила сладкая скипидарная смесь запахов: тряпок, карболки и пота. Когда я была совсем маленькой, в обед я забиралась к ней на колени, и мы сидели под звуки радио перед раскрытым на столе «Вестником Пресвятого сердца». Я теребила отвисшую кожу у нее под подбородком и круглую пружинящую шишку на горле, вероятно зоб. Но больше всего меня – я, должно быть, была совсем кроха – привлекали эти крупные бусины, которые мне нравилось крутить на нитке. Если Китти пыталась прикрыть шею ладонью, я начинала ерзать и она быстро ссаживала меня на пол.

Звали ее Китти Макгрейн. Уроженка Дублина, о своем детстве она всегда рассказывала одни и те же три истории, как будто четвертой уже не заслуживала. Ее братья женились, что самой Китти всегда представлялось немного загадочным, а сестры жили все вместе в домике на Уоррен-стрит. Когда мне было лет пять или шесть, Китти по субботам водила меня туда, похвастаться и угоститься печеньем. Еще она водила меня в библиотеку и на мессу.

«Я возьму ребенка на мессу». – Она, предварительно постучав, просовывала голову в приотворенную дверь комнаты матери и тихо называла какой-нибудь малоизвестный церковный праздник, после чего мы отправлялись в огромную церковь в районе Ратмайнс. Иногда заодно заходили в библиотеку за новой книгой, а затем на автобусе возвращались к каналу, потому что путь для моих коротких ножек был неблизкий.

Китти изредка ходила в театр, но только на выступления клоуна и мима Джимми О’Ди. Насколько мне известно, она никогда не видела мою мать на сцене. Думаю, она сочла бы эту идею неприличной.

Хьюи Снелл как-то пустил слух, что Китти с матерью спят в одной постели.

После продажи дома она переехала к оставшимся в живых сестрам на Уоррен-стрит. Я привозила к ней туда своих детей, похвастаться и угоститься печеньем, а она на каждый день рождения отправляла нам поздравительную открытку, вложив в конверт купюру в пять евро. Добираться до нее из Брея было далековато, и, когда она умерла, я чувствовала себя страшно виноватой. Я думала, что трачу жизнь на тех, кого люблю, но, конечно, я тратила ее и на то, чтобы от них сбежать.

Похороны проходили в квартале Ратмайнс. Церковь по-прежнему оставалась огромной, и от этого казалось, что скорбящих меньше, чем было на самом деле. Пара миниатюрных старушек, последние из сестер Китти, сидели в первом ряду, сзади расположились потомки. От ряда к ряду можно было наблюдать разницу в росте – на фут с лишним больше в каждом последующем поколении. Потом самые юные, выводок долговязых подростков, стояли, сутулясь, и с вежливым смущением выслушивали от стариков наставления, которым не собирались следовать по причине их неопределенности или бессмысленности.

Я пожала несколько рук и пробралась к сестрам, одетым в пальто разных фасонов, но из одинакового лилового полиэстера. Они радостно закивали, сразу меня узнав: приятно снова увидеться. Они обхватили мою руку своими немощными ладонями; сухие пальцы бегали по моему запястью, выцветшие радужки сияли. Такая уж это пылкая штука, жизнь.

В тот день я взяла с собой Макса. Ему было года три. Похороны его мало впечатлили. Вообще мысль о смерти приводила его в ярость: ведь наверняка же это случается не со всеми.

«Нет, со всеми», – сказала я.

Макс мне не поверил, что разрешило некоторые возникшие трудности. Я усадила его себе на колени и позволила теребить мое лицо. «Эй, не щипаться!» – но он и без того не щипался. Он родился ласковым. И не потому, что роды проходили так уж легко, как раз наоборот, но из эпицентра грозы появился спокойный ребенок; он открыл глаза, начал меня рассматривать, и, казалось, увиденное его чуть ли не позабавило.

Когда я привезла его на Уоррен-стрит, Китти, заглянув в коляску, приложила руку к груди.

– Гора с плеч, – сказала она и перевела взгляд на меня. – Вылитый мистер Фицморис.

Китти принадлежала к поколению людей, веривших в дурную кровь. Мою она таковой не считала, тактично полагая, что злокачественная ДНК, предположительно имевшаяся у моего отца, передается только по мужской линии. Оправившись от обиды, я поняла, что в сущности она права: Максу достались ярко-синие глаза моего деда. И во всем походил на Фица – человека, генетически не способного никому причинить вред.

Пожалуй, это единственное, что я не потеряла.

Проснувшись и осознав, что ячейки хранения у меня как не было, так и нет, я решила разыскать племянницу Китти, ту самую, которая накрывала на стол во время званых «лососевых» ужинов на Дартмут-сквер. Я наудачу позвонила в дом на Суитмаунт-роуд, и трубку поднял один из тех долговязых подростков с похорон, ее сын Нед – теперь взрослый мужчина. Он сказал, что она будет рада меня видеть. И добавил, что, возможно, какие-то вещи хранятся у них на чердаке. Он проверит.

В следующую субботу я приехала к ним. Он смотрел на меня так, словно на крыльце его дома материализовался какой-то вымышленный персонаж. Но быстро опомнился и пригласил:

– Входите, входите. Поздоровайтесь с мамой. Выпьете чаю?

Его мать сидела в гостиной, расположившись в огромном ортопедическом кресле; правая сторона лица съехала вниз, но левый глаз сверкал жизнью. Рядом, на столике, лежала открытая коробка конфет, и она нетерпеливо тыкала в нее пальцем, угощая меня. Я наклонилась к ней для поцелуя, хотя у нас не было в обычае целовать друзей.

– Здравствуй, Детта.

Я помню, она мне очень нравилась.

Нед предложил мне сесть и сел сам. Он горел желанием поговорить.

– Никогда не забуду, как видел вашу маму однажды в парке Стивенс-Грин у фонтана в виде тюльпана. Она пожала мне руку. Мне тогда было лет семь. И я сказал своей матери – правда, мам? – что это самая красивая леди, какую я видел, так ведь?

Не думаю, что в парке Стивенс-Грин когда-нибудь был фонтан в виде тюльпана, скорее всего, он изображал какой-то другой цветок, но Неду я этого не сказала. Люди вспоминают о встречах с моей матерью в каких-то необыкновенных, а то и вовсе несуществующих местах, как будто она никогда не ходила по нормальным улицам. Я привыкла к таким выдумкам, но в его рассказе она не раздражала.

– Сейчас принесу вещи.

Мы с его матерью остались вдвоем.

– Рада тебя видеть, Детта, – сказала я.

Она с прежним энтузиазмом начала указывать пальцем на конфеты. По-моему, она меня узнала, но не понимала, о чем я говорю.

Уютная, залитая солнцем комната. В серванте – уотерфордский хрусталь, тут же семейные фотографии; на стене несколько картин, две маслом. Мне показалось, что одна из них висела у нас на Дартмут-сквер, и я быстро отвела взгляд. Спрашивать было бы невежливо, да нет, немыслимо. Я подумала о другой женщине, которую ребенком очень любила; вспомнила, как Китти наклоняла голову, проходя по комнате.

– Знаешь, мне до сих пор не хватает Китти.

Меня захлестнула жалость к себе, и я уставилась в пол, думая о тех временах, когда осталась одна – если бы не Китти Макгрейн, я могла бы умереть.

Нед принес в прихожую два чемодана: большой из мягкого синего винила и маленький, коричневый, напоминавший реквизит из фильмов про Вторую мировую и эвакуированных детей. Но этот чемодан не был реквизитом, он был настоящий.

– Вы позволите? – спросил он.

Он немного театрально опустился на одно колено и нажал на металлическую защелку на коричневом чемоданчике. Раздался щелчок. Это был дешевый картонный чемоданчик с клетчатой подкладкой. На крышке, посередине, стоял штамп «Сделано в Англии». Почти как моя мать, подумала я и принялась перебирать содержимое чемоданчика. Вот цветок из шелка на булавке, вот большая открытка, а в ней открытки поменьше. Вот подвязка необычного голубого цвета. Я достала небольшую пачку религиозных картинок – поминальные карточки покойных католиков. Перебрала их. Вот они, все тут, Кассины и Маккормики, бедный муж Анны Манаган – Колм, умерший во время медового месяца в Египте. На одной просили «помолиться за душу Найла Даггана».

Молиться за Кобелину.

Я могла бы. А с другой стороны, могла бы и наплевать.

– О господи, – выдохнула я.

Я захлопнула крышку и нажала на защелки. Я уже начала плакать, прямо там, на коленях в прихожей, и ощутила жалость, исходившую от Неда. Вот что остается после нас. Волшебные предметы, из которых исчезло волшебство. Несколько кассет, но нет магнитофона, на котором их можно прослушать.

* * *

Вернувшись домой, я первым делом открыла коричневый чемоданчик. Нашла две записные книжки. Одна, в гибкой зеленой обложке, с надписью золотыми буквами «Для заметок»; внутри – просьба «При потере вернуть Китти Фицморис, на адрес Плезанс Макнамара, Бейли-Вью, Хоут». Школьный почерк.

Ее дневник.

Я листала книжку, проводила ладонью по холодной поверхности бумаги и меня охватывало чувство близости к страницам, которые многие десятилетия никто не читал.

«Пасхальный понедельник. 1942 год».

Но когда я попыталась присмотреться к словам и понять, каким смыслом они наполнены, это далось мне с трудом.

«Я надела оранжевые бусы из богемского стекла и играла с Пушком. О нем совсем не думала».

Оказалось, что одно дело – вздрагивать, прикасаясь к таким вещам, как эта книжка, и совсем другое – впустить их в свой разум. Для этого требовалось сделать над собой усилие. В дневнике упоминались Плезанс, какой-то мальчик, обозначенный буквами «Т.М.», и собака, по-видимому, тот самый Пушок. Заполнены были ровно шестнадцать страниц, остальные – пустые. На последней она записала стихотворение:

Так бабочку тянет в костер

И полночь – к рассвету,

И так заставляет простор

Кружиться планету[12].

Ей было четырнадцать. Совершенно не представляю себе, почему из всех обломков жизненного крушения она сберегла именно эту книжку. Почему передала ее Китти. Или это Китти по какой-то причине, теперь давно забытой, взяла ее и сохранила. Причина забыта, но записная книжка не пропала. Она передо мной.

Второй блокнот – в черной обложке, дорогой. В такой хорошо записывать стихи, но он заполнен записями, которые с трудом поддаются расшифровке. «Суб. 9, без хл., млк 120, грпфр. 126, об. в «Доббинсе», вино???» Перелистываю еще несколько страниц и понимаю, что Кэтрин вела учет калорий, которые получала из съеденных за день грейпфрутов, чая и обильного обеда или ужина с выпивкой. Страница за страницей подробных перечислений того, что она съела и выпила и сколько калорий потребила, начиная с тридцати девяти лет и, с небольшими перерывами, вплоть до сорока пяти, когда, если верить ее записям, она весила восемь стоунов тринадцать фунтов. Все, что она съедала каждый день на протяжении семи лет, кроме, разумеется, неизвестного количества калорий, содержащихся в бутылке красного вина. И я никогда не видела, чтобы она вела эти записи.

Насколько это безумно?

Чтобы отвлечься от печальных мыслей, я открыла синий чемодан, полегче, заполненный одеждой. Первым извлекла из него настоящее сокровище: кремовое кимоно тонкого шелка – если я ничего не путаю, эта ткань называется эпонж, – расписанное хризантемами зеленовато-голубого и абрикосового цвета, с утолщенным краем внизу подола. Она любила это кимоно, вроде бы принадлежавшее моей бабушке. Затем я достала смятое в комок концертное платье и под клубком из тюля и блесток обнаружила горжетку из лисьего меха – судя по всему, из обыкновенной ирландской лисицы, сбитой на дороге. Мне эта дурища никогда не нравилась. Мать надевала ее в парикмахерскую, чтобы ей правильно подобрали краску для волос. Я повесила горжетку на спинку стула. Пусть лиса скалится своими мертвыми мелкими зубами в пол.

В пожелтевшей наволочке – еще какой-то мех. На сей раз это оказалась шляпа, широкая, мягкая и пушистая, как кошка. В нее была вложена плоская шкатулка из розового дерева с боковой защелкой. Неужели кровь падре Пио, вздрогнула я и вспомнила капельку крови в пластмассовом пузырьке, поверху украшенным пугающей надписью «ex sanguine». Но, открыв шкатулку, нашла внутри совсем другую реликвию – покрытый белой эмалью крест, приколотый к муаровой ленте. К крышке прикреплена фотография солдата, получившего эту награду, – деда моей матери, капитана Джона Фицмориса.

Я не видела этот орден шестьдесят лет.

Красивее капитана Фицмориса не было никого на свете. Большие карие глаза, роскошные усы над смеющимся ртом. Он в новенькой, с иголочки, военной форме: стоячий воротник, белый кант, в левой руке – пара кожаных перчаток. Выглядит нарядным и беззаботным. Клеймо фотографа сообщает, что снимок сделан в Фермое, графство Корк, в 1899 году.

За фотографию засунут сложенный лист бумаги: «Капитан Джон Фицморис упомянут в донесениях генерал-майора полкового лазарета Клеменса и согласно приказу посмертно награжден орденом “За выдающиеся заслуги”: за доблесть и верность долгу, проявленные в ходе наступления у Слаббертс-Нек, и за командование взводом под вражеским обстрелом. Вместе с еще одним товарищем они подползли к неприятельской пушке, убили двух артиллеристов и захватили орудие.

Ниже приписка бисерным женским почерком: «Видели, как он спускался с холма, а вокруг свистел раскаленный свинец; он шел спокойным шагом, словно совершал прогулку на свежем воздухе».

Вечером мне не спалось. Я принесла ноутбук в постель, стала искать в интернете Слаббертс-Нек и нашла одинокое поселение в каком-то южноафриканском захолустье: пара строений на пересечении длинных прямых дорог, уходящих, насколько хватает глаз, вдаль, в саванну. Поразительно: местечко никуда не делось, и туда можно заглянуть, достаточно вбить название. Я перетянула фигурку человечка на карту улицы, опустила его на перекресток и увидела, как по грунтовой дороге идет женщина в грубых ботинках и сером халате. Под мышкой она несет белую простыню, а в другой руке – большой складной зонт; проходя мимо камеры, она посмотрела прямо в нее. Судя по одежде она горничная отеля, но я сообразила это не сразу, а успев повернуть угол камеры в поисках горного перевала. Перед женщиной со всех сторон расстилалась бескрайняя равнина, и только на севере, близ Вифлеема, виднелись внушительные крутые вершины, но до них еще идти и идти.

Именно там он и погиб.

Грязные склоны окрашены тускло-лиловым, вершины блестят, словно выбеленные до голого камня; возможно, это снег. Далековато он забрался, чтобы погибнуть в двадцать пять лет. Я хотела показать это место тебе, но ты спал, и твои веки вздрагивали от перспективы проснуться перед освещенным голубым экраном.

На следующее утро я разобрала все, что оставалось в маленьком коричневом чемодане. Использованные авиабилеты, розовая справка о прививке против оспы, ирландские автомобильные права (хотя, насколько я знаю, она никогда не сдавала экзамен по вождению), еще какие-то безнадежно выцветшие документы и менее официальные бумаги. Зачем она это хранила? Пригласительные билеты на какие-то торжества, тонкая пачка писем от поклонников. И два черновика записки, которую она собиралась отправить в 1951 году со своего брентвудского адреса.

«Спасибо за вчерашний ужин. Да, я задира. Да, я лисичка». «Просто хотела поблагодарить тебя за вчерашний ужин. Вчера я… Я проснулась сегодня с горящими глазами и распушила хвост. Твоя маленькая ирландская лиса лисичка».

Я долго рассматривала записки. Их отправили – или не отправили – за год до моего рождения. Интересно, кому предназначалась записка. Любовнику? Или даже моему отцу, призраком живущему в моей крови? Он мог оказаться кем угодно, но, конечно, не был кем угодно. Это был совершенно особый человек, я уверена. И понимаю, что только из-за него и копаюсь в старых бумагах.

Однажды – она лежала в больнице – она мне сказала:

– В тебе от него ничего нет. Разве что маленькие уши.

Ни с того, ни с сего. Я едва удержалась, чтобы не ощупать свои маленькие уши. Но воспользовалась случаем.

– А имя у него есть?

– Нет.

– Нет?

– Нет у него имени, – сказала она.

– У всех есть имя, мама.

Она поднесла руку ко рту, плюнула на ладонь, опустила ее на стол и принялась медленно водить кругами, словно что-то стирая.

– Нет. Имени.

– Как нет?

– Не заслуживает, – ответила она совершенно нормальным голосом и посмотрела на меня бесстрастным взглядом зеленых глаз.

В эту минуту я кое-что поняла о себе. Я умею сохранять хладнокровие. До меня вдруг дошло, что я смотрю на нее так же, как смотрел он – мужчина, ставший моим отцом. На нее смотрела я – или он – откуда-то, где всегда царит покой.

Возможно, этот человек присутствует не только в моих ушах, лишенных мочек. Возможно, он – в моем образе мыслей, в том, как устроены мои мозги. У меня проницательный ум, хотелось мне сказать ей. Это не хорошо и не плохо, это лишь удерживает меня от причинения вреда.

Ее безумие в тот день вырвалось наружу, словно с кипящего котла сорвало крышку. Но фразы она строила правильно, говорила связно, и это обнадеживало. Казалось добрым знаком. Когда я пришла к ней на следующей неделе, она снова была равнодушной и окаменелой. Она была не здесь.

Когда перебирать стало больше нечего, я поднялась к себе в кабинет под крышей и через люк пробралась на настоящий чердак, заставленный картонными коробками. Я искала ту, где лежали ее рукописи. Как ни прискорбно, в Национальный архив их не взяли, а я после ее смерти не могла на них смотреть, но и выбросить не решалась. Я десятилетиями избегала прикасаться к этим бумагам – пожелтевшим ксерокопиям пьесы «Медная аллея» о содержательнице борделя и убийце Доркас Келли, по углам скрепленным заржавевшими скрепками, и трем вариантам пьесы об Арсенат Николсон без указания, которая из них окончательная. Тупиковые сюжетные линии. Бесчисленные черновики. Я всегда терпеть не могла почерк матери. Я с трудом перетащила коробку в гостиную, чтобы не оставаться с этими бумагами один на один, и приступила к просмотру ее содержимого; в нос лезла пыль, ладони покрылись какой-то древней, трудно определимой грязью.

Там ты меня через некоторое время и нашел. Я сидела и плакала, не продвинувшись вперед ни на шаг.

– Брось ты это дело, – сказал ты.

Я не могу его бросить. Я каждый день возвращаюсь к этим рукописям. Читаю, сортирую, делаю заметки. Попадаются и свидетельства безумия: между страницами вложены каталожные карточки с записями острым прыгающим почерком.

«Его желтые зубы смеются надо мной».

«Желтые кирпичи цвета детского дерьма».

Это ее психотический почерк. Я узнаю его: он появился перед тем, как она начала принимать лекарства, вместе с маниакальным стремлением втиснуть каждую фразу в одну строчку, впритык к краю страницы; иногда, если места не хватало, строчка уползала вниз.

«Он не чувствует ни жары, ни холода, как я раньше».

«Эти вагинальные узоры на самом деле – кафедральные соборы».

Встречаются также отзывы о театральных постановках, вполне здравые и довольно интересные. В маленьком блокноте на пружинке, озаглавленном «Мамаша Кураж», – заметки о Тридцатилетней войне, Лотте Ленья и уходе за зубами в семнадцатом веке. «Мамаша К. не ходит прямо. Она наклоняется вперед, как будто тянет телегу». Изумительная серия рисунков, обозначенных «Татьяна», но без подписи художника. Открытка с фотографией Шона О’Кейси в расшитой шапочке. Французская школьная тетрадь – на обложке написано «Зверь», – купленная в Лионе, когда она, голая и мокрая, работала с актером Бернаром Дюбуа, который и в реальной жизни оказался подонком. Карьера режиссера Алексия Вуйцика тоже не задалась – он выбрал для показа эстетики жестокости не ту часть Америки. Сейчас я задаюсь вопросом, каково ей было работать с этими мужчинами. В то время мне казалось, что она вполне счастлива, но почерк говорит об обратном. Почерк совершенно больной.

Начало тетради выглядит обыкновенно: несколько страниц заполнены расписанием репетиций, затем идет перевод театральных терминов с французского на английский. Вырезанная из французского журнала памятка мясника, где дружелюбная корова демонстрирует названия частей туши. Я пролистнула несколько страниц и вернулась назад. Потом медленным шагом пошла на кухню. Ты ждал, пока заварится чай.

– Можешь прочитать кое-что вслух? – спросила я.

– Погоди минутку.

– Никакой минутки. Сейчас.

Нестройные строчки упирались в край листа. Она писала зеленым фломастером, крупным почерком – на каждой странице всего несколько слов.

когда мне было двадцать три

взрослая женщина

меня

мужчина по имени

и я

проснулась с

ушла с

ребенком, со своим ребенком

потому что я хотела его сохранить

он сказал я стала хорошей девочкой

сказал я плохая

убедил меня что я

куда мне теперь идти

Я пыталась сжать влагалище, думала притвориться, что его нет, что отверстия нет, но он открыл проталкивался не забуду кровь струилась по ногам меня трясло не могла остановить было очень холодно

Хуже всего, что теперь он смеется надо мной.

Такой важный человек. Вот умора. Свинья.

Он так важничал, делал фильм, который так и не вышел. ВОТ ЭТО ПРАВДА УМОРА. Так и остался недо недо недо

Все равно теперь умер.

Первый раз это случилось в ресторане, я нарядилась в. Пошла в туалет и ЭТО на шее. Ноги подогнулись. Надавил на плечи я рухнула коленями на кафель. У умывальников. Смотрителя не было. вдруг вдруг рука вокруг шеи другая рука у ширинки достал ткнул запихнул опять в рот дышать не могу легкие рвутся. Видела мир в последний раз жуткий туалет. Умиралаубивал.

Видела все в зеркале на потолке

его ремень вокруг моей шеи вдруг а потом МУЖЧИНА сказал, МУЖЧИНА сказал Помогай, помогай СКАЗАЛ возьми в рот, ну же, выручи меня. Я ползала по плитке, кашляла, сказал Тише. Не знаю как у него получилось наверно помогла. Было Когда случилось закончилось сказал Боже, утрись. Вышла после села макияж в порядке красота мороженое для леди. Положил руку мне на спину когда выходили.

Я ходила по гостиной смотрела на всё, повернулась, надела шляпу и перчатки, пошла прямиком в церковь Святого причастия. Надо начать все сначала. Преклонила колени, внутри все горело, тепло внутри, теплота сгущалась. Я ждала священника, потому что мне было страшно. Не знала, что делать.

Мне надо было начать все сначала. Я стояла в церкви Святого причастия, я была на самом дне, и я молилась так усердно, а когда взглянула навверх, увидела Спасителя на золотом луче. Он сошел вниз и коснулся меня. Неописуемо. Сама любовь в образе Нашего Спасителя прикоснулась к моей спине. Я хотела покончить с собой, не хотела жить на дне. И тут Его прикосновение, не могу описать. Почувствовала Его сострадание. Бесконечное Божье сострадание. Я взглянула в лицо Спасителя и увидела Его слезы. Я никогда не переставала верить в Бога, потому что Он поднял меня. Как только я сказала «да». Стоило сказать «да», в то же мгновение Он меня поднял. А когда я видела Его на золотом луче, он был похож на позолоченную старую деревянную статую, такой осязаемый, и Спаситель плакал настоящими мокрыми слезами. Он плакал обо мне. Он прикоснулся к моей пояснице, и я почувствовала, как Он прошел сквозь меня. Меня заполнило расплавленное золото.

* * *

Когда моя мать выстрелила в Бойда О’Нилла, который, насколько мне известно, не был плохим человеком, когда все это приключилось, я встречалась с Марком, тоже неплохим человеком, и работала в журнале «Ирландская жизнь». Мы печатали иллюстрированные статьи о сельских домах, если удавалось отыскать достойные, о гончарном ремесле и о сыроварах западного Корка, а также несколько полос светской хроники, которые между собой называли «тряпками». Штат был небольшой, но мы справлялись. Основную часть дохода давала продажа рекламы, но она постепенно утекала к более современным и гламурным изданиям. Мы с каждым месяцем теряли рекламодателей, и журнал медленно умирал, как лягушка, которую варят на медленном огне.

Я жила дома, но своей отдельной жизнью. У меня была работа, которая оказалась не той, что была мне нужна, и я встречалась с приличным парнем, который оказался не тем, кто был мне нужен, – если такие вообще существуют.

Я могла бы продолжать так и дальше и до конца своих дней оставаться жизнерадостной, здравомыслящей и верной – «мещанкой», как сказал бы Дагган. Разумеется, в понимании Даггана слово «мещанка» было синонимом слов «баба» и «фальшивка»: домохозяйка в фартуке, ведь все женщины лицемерят, когда пекут яблочный пирог.

Но я считала, что лучше быть приятной, чем противной – иначе какой смысл? И у меня никогда не было проблем с пирогами.

Мы с Марком чуть не купили дом, так дешево они тогда стоили. Я иногда прохожу мимо этого симпатичного строения из красного кирпича, на которое мне и за три жизни не заработать, и думаю, что, может быть, стоило выйти за него замуж: может быть, стоило. В Марке не было ничего плохого.

Но она все разрушила. Когда поднялась по узкой лестнице в офис Бойда и нацелила пистолет.

Я могла бы родить от него детей. Я на самом деле родила бы Марку детей, если бы моя мать не ворвалась к Бойду О’Ниллу, принеся хаос и разрушение. У меня было бы, как минимум, двое детей от Марка О’Донохью, стань я миссис О’Донохью. Я смотрела бы на них, понимая неотвратимость и правомерность их появления на свет.

(В смысле секса Марк вел себя, как спортсмен, как футболист, который и в постели продолжает играть в футбол. Он был великолепен. С ним можно было заниматься любовью хоть целый день. Правда, он не слишком заботился о том, чтобы я кончила. Но я отвлеклась. Или нет. Может, к этому я и веду.)

Моя мать подошла к Бойду О’Ниллу и потребовала вернуть ей сценарий. Наверное, именно это она и сказала, прежде чем разрядить в него пистолет. «Отдай мне “Медную аллею”», – сказала она, и жизнь, какой я себе ее представляла, рухнула в одночасье. А три месяца спустя у меня случилось прободение язвы, потому что я до последнего игнорировала симптомы, и я на несколько недель загремела в больницу с перитонитом. Марк сидел у моей постели. Он не был готов к подобному испытанию, но старался как мог. Принес мне туалетные принадлежности, только все время забывал захватить расческу. Забирал домой постирать ночную рубашку.

Он говорил, что любит меня.

Но я не верила, что он меня любит; я думала, что он просто ведет себя, как порядочный человек.

Я часто прокручиваю в памяти события тех дней, хотя плохо помню, в каком порядке они происходили. Но мне важна не хронология. А рассказать о том, что важно, не так-то просто.

Однажды днем я проснулась и увидела на соседней койке пожилую женщину. Она лежала ко мне спиной, свернувшись клубком; голубое больничное одеяло прикрывало ее только наполовину. Сорочка сзади задралась, обнажив явно старый кривой рубец, шедший вдоль позвоночника. Женщина не двигалась, и я ее рассмотрела. Возможно, на меня действовал морфин, но все в ней казалось мне прекрасным и печальным: тонкая белая кожа, которой никогда не касалось солнце, и ложбинка между ягодицами, отливавшая серебром, как перламутровая раковина морского ушка или какого-нибудь другого моллюска. Мысль о красоте этой ложбинки вовсе не казалась мне странной, и я весь день молча наблюдала за женщиной. Она не спала. В какой-то момент она нащупала край одеяла и натянула его на себя. Я ждала, что она шевельнет ногами, но они оставались неподвижны. Ногти на руках у нее были накрашены огненно-красным лаком.

Была еще одна женщина, страдавшая одышкой и страшно словоохотливая; лицо у нее, пока она говорила, двигалось, как будто она жевала что-то мягкое, вроде каши. И что-то с этой кашей было не так, словно она оказалась не такой вкусной, как хотелось бы, как пудинг из тапиоки без сахара или неожиданно пресный йогурт, и женщина все время выталкивала ее языком изо рта. Каждый вечер вокруг этой крупной сдобной женщины рассаживались муж и дети, стараясь чем-то ее задобрить, но она оставалась вечно недовольной, ей было не угодить. Однажды утром ее выписали, а вместо нее положили молодую женщину, почти девочку, которая весь день сидела с прямой спиной, словно только что поняла что-то важное и ей не терпелось отсюда уйти.

Из-за боли я воспринимала окружающее как будто издалека: шуршание резиновых колес по резиновому полу, металлическое звяканье снимаемых с задней спинки койки планшетов с информацией о пациентах. Марк приходил каждый день в семь, спрашивал: «Как ты?» и садился, придвинув больничное кресло. «Видишь вон ту женщину? – говорила я. – Нет, не смотри сейчас».

Потом надо было продержаться ночь. Бежать было некуда. Каждый раз, когда я просыпалась, слышалось, как кто-то еще, глядя в темноту, ворочается в чужих простынях.

Я честный человек. Думаю, я это уже говорила. Я осталась бы верна Марку и тому будущему, о котором мы с ним договорились, но за те дни и долгие ночи какая-то версия меня умерла, треснула и упала на пол. Я через нее перешагнула, как женщина перешагивает через сброшенное на пол платье. И ушла от предназначенной мне жизни, голая, с заживо содранной кожей. Вернулась к тебе.

Конечно, не сразу. Как ты знаешь, это потребовало времени.

* * *

Следствие длилось без малого год, а судебный процесс занял всего три дня. Сомнений в том, что она выстрелила в Бойда – как, утирая слезы, рассказала его секретарша Мэри Бохан – не было, как и в том, что она помешалась. С этим соглашались все; обаятельный адвокат Мартин Райс, который настаивал на ее невменяемости, и не менее обаятельная Мелоди Френч, подтвердившая, что она и вправду тронулась умом.

В первый день для дачи свидетельских показаний вызвали отца Деса. Пока он шел к помосту, его белые волосы сияли, словно озаренные светом, и на Библии он клялся так искренне, что неловко было смотреть. Он повернулся к залу, и во мне, вот странно, проснулась надежда. Наверное, я ждала, что он скажет, что с ней произошло, назовет причины и смягчающие обстоятельства, и мы наконец узнаем правду.

Дес Фолан подтвердил, что на протяжении двенадцати лет работал с моей матерью в качестве психоаналитика. Он сказал, что она не дала согласия на оглашение записей с их сеансов, но судебные психиатры, представляющие как обвинение, так и защиту, с ними ознакомлены.

Во время выступления у него на лице не дрогнул ни один мускул.

– Спасибо, отец Фолан, это все, – сказал адвокат.

Я посмотрела на мать. Она выглядела измученной. От былой красоты не осталось и следа.

Спускаясь, Дес Фолан на мгновение задержался, повернулся к скамье подсудимых и наклонил свою моложавую белую голову.

Мне кажется, что, кроме него, мать никого не слушала. Она сидела, уставившись на свои крепко сжатые кулаки, изредка бросая исподлобья краткий взгляд, как постаревшая грустная девочка.

Врач общей практики, доктор Тим Райан, сообщил, что моя мать с весны 1977 года принимала в малых дозах литий; тогда же он прописал ей трициклический антидепрессант, ингибитор моноаминооксидазы, а также снотворное валиум, которое она принимала много лет. Он регулярно продлевал ей рецепт. Через полгода он начал постепенно снижать дозу антидепрессанта, а через год довел дозу нейролептика до поддерживающей. Она была строптивой пациенткой. Утверждала, что литий мешает ее работе и способствует набору веса. Не исключено, что вопреки рекомендации врача она резко прекратила прием лекарства, что привело к психотическому рецидиву. Подобный побочный эффект отмены препарата хорошо известен – отказываться от него следует постепенно.

Полицейский, производивший арест, показал, что по дороге в участок она вела себя мирно и спокойно, но на вопросы отвечала странно. Утверждала, что является членом ИРА и не признает ирландских законов. Потребовала, чтобы ее допрашивали на ирландском языке, хотя язык, на котором она говорила, был ирландским только в ее воображении. Он сам родом из Гвидора, сказал он, а каждый знает, что тамошний ирландский понять труднее всего, но она говорила на каком-то выдуманном языке и продолжала на нем говорить два часа, то и дело вставляя лозунги сепаратистов. Любые попытки заговорить с ней на настоящем ирландском она встречала «гробовым молчанием».

Бойд О’Нилл сказал, что за три месяца до происшествия моя мать отправила ему рукопись исторической пьесы о проститутке-убийце Доркас Келли, надеясь сыграть в ее экранизации. По его мнению, ее надежды имели под собой мало оснований. Ему на стол каждый месяц кладут кучи подобных «сценариев». Он передал рукопись на доработку опытному сценаристу, заплатив ему деньгами из европейских фондов. О том, чтобы поручить написание киносценария Кэтрин О’Делл, не могло идти и речи. Мисс О’Делл понятия не имеет о том, как пишутся сценарии, цедил он сквозь зубы, не говоря уже о том, что шансы снять этот фильм равнялись нулю, кто бы ни выступил автором сценария, но, даже если допустить ничтожную вероятность того, что фильм появится, никто не пригласил бы мисс О’Делл ни на главную роль, ни даже на роль матери главной героини, потому что она слишком стара. Наконец, как ни прискорбно, использовать ее имя для поиска финансирования проекта не представлялось возможным – его уже никто не помнит.

Вот и все, что он сделал, сказал он. Все, что он сделал с идеей, или синопсисом, или что там принесла ему моя мать, – послал мяч дальше. Он просто стремился напомнить о себе как о продюсере, пока не подвернется что-нибудь стоящее.

Кстати, написана пьеса ужасно, а ведь Доркас Келли – исторический персонаж, и о ее жизни много известно. Да, иногда случается, что выдуманная история обретает собственное существование. Иногда, как ни удивительно, она ложится в основу фильма. Ведь мы в каком-то смысле бьем наугад: никогда заранее не знаешь, что публика примет, а что нет.

У хорошей идеи много отцов, сказал он. Есть разница между фильмом, завоевавшим мировую известность, и идейкой, записанной на салфетке в баре.

Бойд, казалось, искренне недоумевал. Как будто смысл собственных слов от него ускользал, и ему приходилось повторять их по несколько раз. Он действительно верил, что, украв у моей матери идею, оказал ей услугу. Когда видишь такое, как в тот день увидела я, поражаешься людям, подобным Бойду: он искренне верил, что интересным может быть только то, что отвечает его личным интересам. Как будто, если он перестанет смотреть на мир, в нем воцарится вселенская скука.

Тем не менее, выстрелила она в него как раз потому. Следует иметь это в виду.

После дачи показаний, предвзятость которых не укрылась ни от кого, Бойд поднялся, нашарил свои костыли и нарочито медленно покинул свидетельское кресло. Он явно получал удовольствие, демонстрируя, как трудно ему ходить. А я вспомнила, как у нас в гостиной он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на всех как на пустое место. Теперь, казалось, он таким же взглядом смотрит на себя. Мне подумалось, что он нарочно дразнит мою мать, упиваясь своей снисходительностью. Наверное, так и было.

Что касается сценария, то да, моя мать писала коряво, и ничего с этим не поделаешь. Одному богу известно, во что Бойд превратил бы историю убийцы из борделя Доркас Келли, орудовавшей в 1750-х годах. В те дни в исторических фильмах доминировали декольте и пенные пивные кружки; через несколько лет их вытеснила стилистика Вермеера. Иногда я пытаюсь догадаться, в каком направлении двинулся бы он. Полагаю, в неверном. С тем, чтобы кого-нибудь задавить, Бойд худо-бедно справлялся, но в сексе как таковом был полным нулем.

Кэтрин О’Делл показаний не давала, поэтому судить о ее намерениях невозможно. Пистолет был армейским, 1950-х годов; ее принадлежность к террористическим организациям не была установлена. Позднее Хьюи Снелл сказал, что пистолет она взяла в театре Олд Пайк, директор которого, Алан Симпсон, был офицером запаса. Много лет оружие лежало у нас дома, на Дартмут-сквер.

Мать говорила мне, что выстрелила в Бойда потому, что он украл ее дар. Она сказала это в Нерхе, маленьком городке на юге Испании, куда мы на две недели съездили в мертвый сезон. Это было спустя год после того, как ее выписали из больницы. Я зацепилась за это слово.

– Твой дар?

– Я и так хотела его отдать, но он все равно его украл.

А потом она сказала, что выстрелила в него потому, что он зануда.

* * *

Пару недель назад я получила прелестный спам – насколько спам может быть прелестным. Письмо было адресовано Хани Шваль, и мне не стоило его открывать, потому что меня совершенно точно зовут не Хани Шваль, но никаких прикрепленных файлов в письме не было, и я рискнула и кликнула мышкой. Текст письма гласил:

«…и хриплого, надсадного пения рыбаков. Вдалеке виднелся заледеневший пролив. Правда, самого льда мы не видели, но стоявшие на горизонте необычные бело-голубые вертикальные полосы, протянувшиеся до неба, сообщали наметанному глазу, что под ними лежат льды. Справа громоздились вершины хребта Ньюфаундленд, насыщенно…»

И все.

Но мне и того хватило.

Насыщенно… а дальше?

Быстрый поиск позволил узнать, что это отрывок из статьи «Лед и эскимосы», опубликованной в «Ежемесячнике Атлантики» в 1865 году. Вершины хребта Ньюфаундленд были насыщенно-синего цвета, «за исключением пространств, сиявших снежной белизной». Этот текст про далекие льды затронул в моей душе какую-то струну, и у меня возникло чувство, что это письмо упало мне в почту не случайно и было адресовано именно мне. Или нам. Мне всегда хотелось съездить на Ньюфаундленд.

Я даже начала просматривать рейсы до Сент-Джонса, когда сообразила, что нам это не по карману. Я поднялась в спальню. Ты читал в постели, рядом стакан виски. Точно отмеренное количество «Джемесона» – ровно столько, чтобы было чересчур.

– Все хорошо?

– Нормально.

И я забралась к тебе под одеяло, потому что было чертовски холодно.

Не помню, когда именно ты прислал мне открытку из Лондона. Моя мать лежала в лечебнице, ожидая суда. Китти практически перебралась на Суитмаунт-роуд к племяннице, у которой были маленькие дети. Я осталась в доме одна. Ты прислал мне открытку с фотографией Чарльза и Дианы и ни словом не намекнул на случившееся с моей матерью, хотя все тогда только об этом и твердили. Снимок на открытке запечатлел помолвку пары: Диана в розовом шерстяном свитере, с румянцем того же цвета. На обороте ты написал: «Да поможет нам Бог».

Судя по всему, открытка пришла весной 1981-го. Летом все шумно обсуждали королевскую свадьбу, хотя мне хватало своих забот. Это было так на тебя похоже – и так меня злило – возвращаться к разговору, который в действительности мы никогда не вели, и поступать так, словно в моей жизни ничего особенного не случилось.

«Теперь я живу здесь», – написал ты и указал новый адрес (а я и старого не знала).

Мы увиделись через несколько месяцев после суда. Я собиралась бросить работу, хотя сама об этом еще не подозревала, и ничто во время того первого свидания не предвещало, что из этого может выйти что-нибудь путное. С парома я пересела на поезд – мы договорились встретиться в пабе неподалеку от Юстонского вокзала. В пабе я нашла столик между музыкальным автоматом и автоматом с сигаретами и сидела, изучая желто-коричневый ковролин у себя под ногами, но поднимала глаза, как только открывалась дверь. Заходили разные мужчины, и я приглядывалась к ним, на полном серьезе спрашивая себя: это тот, с кем я когда-то переспала, или нет. Им мог оказаться кто угодно. Я понятия не имела, как ты сейчас выглядишь.

Ты и в самом деле сильно изменился: подтянутый, с модной стрижкой. Сообщил, что работаешь в Сити, ну, не совсем в Сити, но это неважно, и занят типографским бизнесом; слишком много пустых разговоров и панибратства, не говоря уже о посиделках в пабе допоздна, и я еще подумала тогда, что это тебя убьет.

Ты отказался от бакенбард и социализма и превратился в мужчину в льняном костюме, убежденном, что цены на недвижимость в Лондоне чудовищно завышены, а рост экономики скоро остановится.

Но все-таки я тебя поцеловала. На вкус твой рот не изменился.

Мы поехали к тебе в Кэмден, пара побитых жизнью бедолаг, которым не за кого было уцепиться, разве что друг за друга – по крайней мере, на одну ночь, хотя для нас она растянулась на одиннадцать тысяч и тридцать девять ночей.

В том же году ты приехал в Дублин навестить родных и остался ночевать у меня на Дартмут-сквер. Мы целовались в холле и на лестнице этого печального дома, не в силах перестать и двинуться дальше. Ты на некоторое время задержался. Вроде как перебрался ко мне. Так, по-сиротски, мы и жили, пока не умерла моя мать.

Позже, поселившись в нашей большой старой квартире, мы хотели родить ребенка, но наши попытки ни к чему не привели. Мы долго раздумывали, где купить дом, потом купили его, но явно не вовремя. Во всяком случае так нам казалось тогда, хотя сейчас уже не кажется. Но разговоры о недвижимости служили предвестием будущих сомнений и колебаний. Мы никогда ни с чем не могли определиться. Кроме наших отношений.

Ты правильно сделал, что вернулся в Дублин, хотя почувствовал себя неудачником и поспешил обвинить в этом меня (продолжая меня любить). Мы часто ссорились. Ты всегда слишком тревожился из-за денег. Тебе недостаточно было просто иметь работу – даже когда я забеременела, – тебе надо было подвести под нее солидное теоретическое обоснование.

Но все-таки я тебя любила.

После долгого и бурного спора о перспективах развития международного валютного обмена ты решил податься в библиотекари и на следующие пятнадцать лет облюбовал потертый пиджак и вельветовые брюки. Возвращался домой каждый день к своим пластинкам, запас которых постепенно рос, прерванной настольной игре, пачке счетов и ребенку, не забывая высказать собственное мнение о развитии у него мелкой моторики. Ты возвращался домой к подрастающей дочери. К сыну. Возвращался к двум детям-подросткам.

Ты часто задерживался допоздна.

(Но все-таки я тебя любила.)

Несмотря на всю мою любовь, в сорок семь лет ты решил, что стареешь. Начал бегать по утрам и вернул себе потрясающий вид – никогда не подумала бы, что такое возможно. Ты прямо-таки стал другим человеком. Когда Памела окончила школу, ты вдруг загорелся всё продать и переехать в Италию, но года два назад неожиданно заболел. Сейчас ты здесь, поправился. Каждые пару лет ты отпускал бороду, потом ее сбривал, стригся под «ежик» и огорчался, что волосы отрастают седые. Мне нравилась твоя борода. Нравился твой «ежик». Мне нравилось, что ты бегал, и что любил поговорить, и что порой нес чушь. Я любила тебя, несмотря на то, что ты нес чушь. Я не менялась. Я поставила своей целью поддерживать тебя, что бы ты ни делал, и напоминать, что ты не умрешь, даже если дашь себе передышку.

Теперь, приблизившись к старости, ты читаешь перед сном, поставив рядом виски, а я иногда ложусь в постель пораньше, протягиваю руку и отвожу книгу от твоего лица, чтобы проверить, кто ты сегодня. Разумеется, я тоже меняюсь. Меняется не только мое тело, которое, пора признать, сильно постарело («Что? Да ничего подобного», – протестуешь ты) после двух родов и сорока лет совместной жизни. Я постоянно меняюсь. Не знаю только, в сравнении с чем. Это ты всегда был в себе уверен.

Единственным, что не меняется, остается соединяющий нас стержень, когда я вокруг тебя, а ты внутри меня. Твое тело по-прежнему в отличной форме, хотя обшивка слегка обтрепалась. Не перестаю удивляться сексу, который служит подтверждением существования другого человека, когда он от тебя отрывается, но затем возвращается назад. Когда мы занимаемся сексом, я вспоминаю все предыдущие разы, о которых обычно тут же забываешь, комнаты и кровати, наши разные тела, и нас, всегда других, всегда меняющихся, но неизменно соединенных.

* * *

Мать говорила мне, что деревья растут изнутри. Мы гуляли в парке на Дартмут-сквер. Расстелили на траве плед, разложили сэндвичи, поставили термос с чаем. Я была безмерно счастлива. Она положила руку на оборки моего американского хлопкового платья – мне было лет семь – и сказала: «Представляешь? Самая молодая часть дерева находится у него внутри. Сейчас она как крохотная точка, а на следующий год превратится в кольцо. Самая молодая часть дерева – это его сердцевина».

* * *

Холли Девейн прислала мне письмо, чтобы сообщить: моя мать была великой ирландской феминисткой. Мне хотелось ответить ей, что моя мать была великой ирландской катастрофой. Она вся состояла из отчаяния, безумия и тоски. И, кстати, никакой ирландкой она не была.

К тому же подобная интерпретация несправедлива по отношению к Бойду О’Ниллу. В его оправдание можно сказать, что он поступил так, как часто поступают мужчины, а она отреагировала на его поступок так, как женщины не реагируют почти никогда. Она выдумала его, а потом обрушилась на собственную выдумку, тогда как Бойд был реальным человеком из плоти и крови. Возможно, в ней взыграла старая обида, которую она перепутала с новой (Холли Девейн я в эти подробности не посвящала). Она обвинила его во всем, а он совершил всего один проступок, притом незначительный.

Холли ответила, что каждый мужчина, который убивает, оскорбляет или оскверняет женщину, целится не в нее, а в ее фантастический образ, существующий у него в голове – и так делают все мужчины.

Мне показалось, что она сгущает краски. А как же те женщины, которых они любят? Или с ними это дозволяется?

Дорогая Холли Девейн!

С тех пор, как умерла моя мать, я написала пять романов. Их автора по-прежнему называют «дочерью Кэтрин О’Делл». Жаловаться не на что, это правда. Книги стоят на полке в моем кабинете, пять аккуратных томов о жизни и любви. В них много описаний неба (я люблю красивые виды неба) и воды (у меня слабость к большим водоемам). Персонажи выписаны не слишком выпукло. Они редко занимаются любовью и определенно не нападают друг на друга. В основном размышляют о разном и слегка грустят.

Я сижу за компьютером. Дни протекают скучно, но складываются в годы, которые уже не так однообразны, а десятилетия и вовсе прекрасны. С писательством мне крупно повезло. Как мне удалось всех одурачить? Порой я чувствую себя чуть ли не преступницей.

«Лето в Беалтре», «Переоценка», «Из дерева и камня». С годами мои книги становятся все проще и непритязательнее. Каждая звучит во мне затухающей нотой (вместе они составляют созвучие), и я прислушиваюсь к этой тихой прекрасной ноте, пока работаю над текстом.

Людям нравятся мои книги, хотя в них нет правды. В них – ложь, которую я должна рассказать: ничего не произошло, гляди-ка! и правда ничего, смотреть не на что, дамы и господа, проходим, не задерживаемся.

Каждая из этих милых и рассудительных поделок посвящена моей музе и источнику моих трудностей, Кэтрин О’Делл.

Привет, мам.

Вообще-то я пишу тебе на ноутбуке, сидя на кровати моей дочери. Я даже забралась под одеяло, потому что в комнате холодно. У нас нет денег, чтобы как следует отапливать весь дом, хотя он, как ты знаешь, совсем не большой. Как ты думаешь, имеет смысл написать об этом книгу? Проблема-то реальная. Вопрос только в том, кого винить в холоде.

Сейчас во всем, что пошло не так, мы привыкли винить родителей. Если повезет найти близкого человека, обвиним его. Мой муж во всем винит меня, а я его, и эта система делает нас обоих счастливыми уже долгие годы.

Два года назад он обратился к врачу с болью в шее, и выяснилось, что у него проблема с щитовидной железой. Тут уж я не знала, кого винить. Я много раз слышала слово «бабочка». Чаще, чем слово «рак», которое произносил только главный врач, зато не стесняясь. (Какое-то время я винила этого врача и тоже не стеснялась.) Но они сделали ему операцию. Вырезали его «бабочку», его «галстук», его спятившую железу, распластанную под гортанью, и все – больше никакого рака. И мой муж не умрет. Во всяком случае пока. Потому что вообще-то это правило не знает исключений.

Теперь я больше ни в чем его не виню. Ну, или совсем чуть-чуть.

Все это так или иначе произойдет и с тобой. Проснешься однажды утром и произведешь переоценку своей жизни. Поймешь, что ты слишком много думаешь и слишком мало живешь. Что большинство людей – и женщины, и мужчины – в целом неплохи. Тебе будет легче дарить любовь, и ты перестанешь искать виноватых. Во всяком случае, я на это надеюсь.

С наилучшими пожеланиями,

Нора Фицморис

Письмо я не отправила, разумеется. Я сижу и думаю о своей изнасилованной матери. Думаю о своем отце, который не заслуживает этого имени. И не знаю, как подавить ее в себе, эту ярость, ярость, ярость.

* * *

После выхода из лечебницы Кэтрин всегда меня узнавала, хотя иногда не называла по имени. Мы вели с виду нормальные разговоры, но теперь вместо нее как будто говорил другой человек. О том, чтобы вернуться к работе, она даже не заикалась.

Мы переехали в большую старую квартиру на Пеппер-Канистер-Черч, а она осталась на Дартмут-сквер. Знала бы я тогда, что дом заложен и перезаложен до последней дверной ручки! Но съезжать она и не думала. И мы решили, что ей лучше оставаться в привычной обстановке: пусть пьет доставленное к двери молоко и гуляет по маленькому парку. С ней жила Китти, вернувшаяся от племянницы и, видимо, даже получавшая жалованье. Они все больше напоминали парочку старых лесбиянок, в чем их когда-то подозревал Хьюи Снелл. Насколько я могла судить, питалась она исключительно яичницей и алкоголем.

Она финансировала мои занятия писательством, подбрасывая мне небольшие суммы, а я не допытывалась, откуда у нее деньги, во всяком случае, не проявляла настойчивости.

Однажды она попросила меня отвезти ее на телевидение. В то время у меня была маленькая полудохлая «мазда». Я опустила стекло, стыдясь вечно заедавшей рукоятки, и назвала охраннику на пропускном пункте имя матери. Он повторил его с акцентом, возможно польским, просмотрел свой список и попросил назвать имя еще раз, по буквам.

«О. Апостроф. Д заглавная. Е. Л. Л».

Она сидела на пассажирском сиденье и перечисляла буквы голосом усталого ребенка, то повышая, то понижая тон. За шлагбаумом виднелось здание телецентра, где она выступала в тот вечер, когда впервые заработал национальный канал. Она пришла на «Позднее-позднее шоу» после оглушительного успеха в театре Гейт, как поговаривали, сильно навеселе, хотя сама она ссылалась на усталость и отказывалась извиниться за то, что пролила на брюки ведущего Гэя Бирна стакан воды.

«О. Апостроф. Д заглавная. Е. Л. Л».

Она повторила фамилию громче и отвернулась к своему окну. Охранник продолжал исследовать список, добрался до конца страницы и вернулся к началу. Хвастать тут нечем, но меня вдруг разозлило то, что он не ирландец. Она не входила в состав его культурной ДНК. Он не запахивался в воображаемую шаль со словами: «Конечно, это всего лишь масло», когда сталкивался с нелепостью. Он никогда не мечтал о ней, отправляясь к себе на кухню за чашкой чая.

Я их произнесла, эти роковые слова. Я бросила их из окна машины, и они шлепнулись у его ног.

– Разве вы ее не узнаете?

Он пригнулся, чтобы ее рассмотреть: крошечный комок человеческой плоти, едва различимый под слоями одежды.

– Не то чтобы очень, – ответил он.

Она презрительно закатила безумные глаза. По правде говоря, я и сама едва ее узнавала.

Ее утро начиналось с блюдца, наполненного таблетками. Она принимала литий в качестве антидепрессанта, небольшую дозу либриума, бета-блокатор бруфен против боли в суставах, тагамет для защиты желудка от от фармацевтической бомбы, поступающей туда трижды в день, слабительное, чтобы все это выходило с другого конца, и кристексу для профилактики подагры. Но все могло бы быть гораздо хуже. Она жила в постоянном страхе больничной дубинки, что бы это ни означало, и в рот не брала капсулы желтого и красного цвета. И, разумеется, на ночь глотала снотворное.

Я к этому привыкла.

Я сразу к этому привыкла. Приспособилась, как только ее выписали из больницы. Не знаю, что именно я любила, когда заботилась о ее хрупких костях, но, думаю, я любила свою мать. Потому что для меня она всегда оставалась одной и той же, как бы ни менялись ее внешность и психика, хотя многих это удивляет.

Мне нетрудно было узнать свою мать в этой крошечной фигурке – вот что я хочу сказать. Независимо от того, что было написано в бумаге, которую изучал охранник. Независимо от того, что иногда она сама себя не узнавала. Возможно, не хотела узнавать. Когда она смотрелась в зеркало, она просто в него смотрелась. Она больше не собиралась внутренне, как когда-то, перед тем как выйти на люди, и мне этого не хватало; я жалела, что больше не увижу, как слегка сужаются ее зрачки – и снова расширяются от удовольствия при виде собственного отражения.

Ну здравствуй.

Она опять повернулась к охраннику, который продолжал в нее вглядываться. Голубоватый свет, отразившись от крыши автомобиля, озарил тонкую кожу вокруг глаз, и стало видно, как на виске бьется жилка. Она с печалью посмотрела в лицо охраннику. Позволила ему убедиться, во что превратилась Кэтрин О’Делл.

– Теперь-то вы меня узнаете?

Мужчина отступил от автомобиля и быстро нашел (или притворился, что нашел) в списке наши имена. Шлагбаум щелкнул, открывая нам путь. В зеркале заднего вида я видела, как охранник, словно полицейский из мультфильма, сдвинул на затылок фуражку и озадаченно поскреб голову.

Она сказала:

– Вот тут мы похоронили кролика. Нет, не кролика, а зайца.

Мы проезжали мимо вещательной вышки, огромного пилона, воздвигнутого на четырех стальных опорах рядом со стеной телекомплекса. Передатчик высотой почти четыреста футов, нависавший над южной частью Дублина, обеспечивал работу всего телевидения.

Я вспомнила их с Хьюи Снеллом эскападу. Это было году в 1968-м, когда тут еще шла стройка. Всю охрану обеспечивали два сотрудника спецотдела, которые вечно ошивались в столовой, поэтому там не стоило курить марихуану, а тогдашние продюсеры цитировали Грамши и ходили в клетчатых брюках.

Они с Хьюи Снеллом сидели на солнышке возле столовой, курили и прогоняли свои реплики, когда из зарослей травы у стройки вдруг раздался жуткий вопль, словно завывал баньши. Мать пошла посмотреть, что там такое. По примятой траве тянулся алый кровавый след, который привел ее к раненому зайцу. Ужасная находка, потому что заяц – особое создание и убить зайца значит навлечь беду. Бедняга весь дрожал, его сильные задние ноги судорожно дергались, а глаз, которым он смотрел на нее из травы, казался человеческим. Так она это вспоминала. Умирающий пес, говорила она, знает, что он пес, кошке все равно, а вот у этого зайца были карие глаза, как у одного из твоих знакомых, хотя он и был диким зверем. Она подсунула под него ладонь и почувствовала влагу. Подняла его, и ей на руку вывалились кишки. Пришлось бежать за камнем. Она вернулась и ударила по маленькому черепу: раз, и еще раз – заяц, умирая, смотрел ей прямо в душу.

В то время Хьюи был настоящий красавчик. И хитрец каких поискать. Он обворожил здоровенного строителя и раздобыл лопату. Он флиртовал со строителем так откровенно, что мог бы и схлопотать, но тот почему-то согласился им помочь. Втроем они дошли до вышки, выкопали яму и похоронили зайца строго посередине между четырьмя изогнутыми опорами, которые, если посмотреть в небо, сходились наверху в одну точку.

Я хорошо знала эту историю. Каждый раз, когда включали телевизор, я думала об этом волшебном создании, о его быстрых ногах. «Подлунный заяц», говорила она о нем. Или «тот воинственный зверь».

Я привела ее в радиостудию. Администратор сразу ее узнала и позвонила по телефону: «К вам мисс О’Делл». Нас проводили вниз. Я села на вытертый диван, а ее пригласили в студию номер семь. Через минуту и мне сделали знак зайти. Я села рядом со звукорежиссером и через стекло увидела, как моя крошечная мать надевает на крашеную рыжую голову большие наушники. Она со знанием дела покосилась на поролоновую микрофонную насадку. «Закрой глаза, – приказала я себе. – Зажмурься». Я ждала, когда загорится красный сигнал «Идет запись» и из старого безумного рта зазвучит чистый, здоровый голос матери: «Доброе утро. Да, чудесное утро. Спасибо за приглашение», – после чего мне останется лишь блаженно запрокинуть голову и позволить ему прохладным дождем пролиться на мое лицо: Кэтрин О’Делл вспоминает свои славные дни.

По окончании передачи тяжелая звукоизоляционная дверь открылась, и ведущий вывел ее ко мне. Она очень устала. Опять ушла в себя, отгородившись ото всех, сосредоточилась на чем-то, даже поджала губы. Но я перехватила ее взгляд, и на меня, пробившись сквозь завал проблем, на миг глянула девочка, которая знает, что вела себя хорошо, или старуха, которая еще не успела умереть. Я сказала: «Ты прекрасно выступила», – и она переспросила: «Правда? Хорошо было?»

На выходе из радиоцентра мимо нас в фойе шел один из ведущих старого поколения, но, присмотревшись, повернул обратно и шумно ее поприветствовал. Он сжал ладони и даже отвесил нечто вроде поклона, что получилось и игриво, и сердечно.

– Необыкновенная Кэтрин О’Делл! – воскликнул он. – Разумеется, вы меня не помните. Я играл одного из молодых парней в «Восстании на Пасхальной неделе». Помните эту пьесу?

– Да, конечно.

– Вы были…

– Лучше не вспоминать.

– …великолепны.

– А какие наряды!

– Всем-всем расскажу, что вас встретил. Вы меня не помните, но все же.

– Конечно, я вас помню, – сказала она. – Все время слушаю ваши передачи.

– Ну что вы!

– Да. По радио. Слушаю.

– Правда? Теперь буду волноваться. Боже мой, сама Кэтрин О’Делл!

Я отошла в сторону и позволила этой жеманной парочке упиваться взаимными комплиментами.

* * *

Когда моя мать умирала, я думала, что не справлюсь, что ее тело, которое я так хорошо знала и от которого всю жизнь отстранялась, измучит меня своей последней болезнью. Я перекатывала ее к себе, подстилала под ее иссохшую задницу одноразовую пеленку и перекатывала обратно. Еще раз – туда-сюда – чтобы расправить пеленку, снять бумагу с липучек и прилепить каждую к простыне. Она стонала, но на меня не ругалась.

Я понимала, что обращаюсь с ней оскорбительно, но в то же время нормально.

– Вот умница, – говорила я ей, как незнакомой.

Она до последнего оставалась на Дартмут-сквер. Утром и вечером с ней находилась сиделка. Мы пообещали ей, что, когда настанет необходимость, наймем медсестру из хосписа. Я не знала, как долго она протянет, и не хотела, пока она жива, упустить ни дня. Ей не нравились обои, и я дала слово, что при первой возможности покрашу в ее спальне стены. Она раскладывала по кровати карточки с образцами: «Белая кость», «Белый хлопок», «Парусина». Мне хотелось сказать: «Они же все просто белые!» Но она продолжала их рассматривать. Проводила пальцем то по одной карточке, то по другой и просила принести образцы побольше. Она не забывала о своей просьбе и на следующий день ее повторяла. Я покрасила несколько дощечек и расставила их по комнате. Она хотела подобрать самый чистый белый цвет, а это означало, что выбор и крайне узок, и бесконечно широк. «Белая кость» или «Парусина»? Солнечный луч, упав на ковер, медленно поползет по стене. Что может быть важнее?

Оставалось ее тело, требовавшее ухода. Я поражалась, с какой легкостью ее кости сдались и перестали держать обвисшую плоть. Зато прониклась уважением к суставам, которые не позволяли всей конструкции окончательно развалиться.

Ничего приятного во всех этих процедурах не было, и меня саму удивляло, что я испытывала благодарность. Конечно, я ее любила, и это играло свою роль, когда я ее обтирала, мыла и успокаивала, но ведь есть такие, кто делает то же самое для чужих людей, и делает хорошо. Я готовилась к отвращению, а чувствовала только, что все делаю как надо. Пытаясь подобрать к этому чувству слово, я, как ни странно, остановилась на «почтительности». Когда я натирала ее ноги кремом, поднимала ее с постели и усаживала на горшок, а то и занималась чем похуже, на меня снисходило умиротворение.

Труднее всего было отходить от нее на кухню за чашкой чая: я быстро кидала в чашку пакетик, хватала чайник. И почти невозможно – отлучиться в аптеку, пополнить запас одноразовых перчаток и влажных салфеток, купить еще пачку ватных палочек, какими умирающим смачивают губы. Ее язык жаждал воды, но желудок ее уже не принимал. «Как мы сегодня?» – спросил, наклонившись к ней, врач. Она открыла глаза, и я прочитала в них жгучее желание прожить еще хотя бы час, хотя бы день. Кэтрин О’Делл уходила в никуда. Она была здесь, вся, целиком. Была собой.

Пережить последующее оказалось проще. Она умерла, и мне стало не за кого зацепиться. Когда это случилось, я была дома одна. Паузы между вдохами делались все продолжительнее, и одна из них затянулась навсегда.

Я долго сидела рядом с ней. В голове не было ни одной мысли. Абсолютная тишина.

Внезапно у меня скрутило от голода живот. Я встала и вышла за дверь. Странно было думать, что теперь это проще простого. На кухню я шла с новым ощущением легкости, потому что впервые за долгие недели смогла отойти от ее постели. Могла ходить из комнаты в комнату. Я никому не спешила сообщить, что она умерла, – не знала, как об этом сказать; никому не звонила, набрала только номер, который мне дали в хосписе. Кэтрин умерла воскресным вечером в банковские каникулы, и врача, чтобы засвидетельствовал смерть, пришлось ждать долго. Она много часов лежала в восхитительной тишине. Я понимала, что это горе. В ком-то мертвое тело вызывает ужас, кого-то оскорбляет своим видом, но мне любимые останки матери служили утешением, потому что я знала, что ее там нет. Она была не здесь.

* * *

Немного о похоронах. Мать часто на них бывала и хорошо знала, как все должно быть организовано. Она бы оценила скопление народу в церкви, украшенной в тот весенний день ветками вишни в цвету («как по-японски», перешептывались между собой актеры). Все пришли в черном. Детей, к сожалению, было мало, зато хор состоял из одних детей, и в честь нее они пели на ирландском – ей бы понравилось. Было много врачей. Несколько юристов. Пара медсестер из Центральной психиатрической больницы. Были представлены все профессии, и это ей тоже понравилось бы. В те времена – шел 1986 год – в Дублине по-прежнему устраивали пышные похороны. Даже те, кто не знал ее лично, пришли оплакать кончину моей матери как родной. Против такой принадлежности людям, особенно дублинцам, она не возражала бы. И мы устроили им неплохое представление.

Театральные похороны сами по себе – отличная штука. Все красиво одеты, и все выглядят убитыми. Сплошные рыдания, и никто не фальшивит. Актеры всю жизнь подсматривают, стараясь запомнить, как другие проявляют свою печаль, и воспроизводят ее со всей щедростью, потому что никто ведь не плачет в одиночку. Общие слезы взывают к справедливости и высвобождают целительную энергию толпы. Мою мать в последний путь проводили прекрасно. Не по шаблону, искренне. Явились все дублинские актеры, кое-кто даже специально прилетел на похороны из другого города. Они не боялись занимать в церкви передние скамьи и петь гимны.

«Ве-е-ера на-а-ших отцо-о-ов, ве-ра святая».

А как они читали из Писания! Как будто верили каждому слову! Из книги Екклесиаста, для каждой вещи есть время, из послания к Коринфянам, как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, из пятой главы Евангелия от Матфея, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом. Если, конечно, тебе это по силам, милочка.

Считается, что ирландцы умеют устраивать достойные похороны, но ничто не сравнится с тем, как здесь хоронят актеров. Пока гроб несли по проходу, вся церковь аплодировала стоя, что было неизбежно, но несколько неожиданно. Кидали розы и лилии. Я чувствовала, что должна вместо нее послать им всем воздушные поцелуи. «Выкладывайся по полной!» – как любила повторять она, Кэтрин О’Делл, которая, если верить отцу Десу (стоявшему в алтаре, как же иначе), внушала зрителям веру в Бога.

* * *

Несколько дней назад я нашла на кухонной стойке кассетный аудиоплеер. Здоровенная замызганная штуковина из темно-серого пластика с большими уродливыми кнопками. Признаюсь, наличие в доме этого старья совсем меня не обрадовало.

«Это еще откуда?» – удивилась я, а потом обнаружила рядом кассету. «Стихотворения в сумерках. Читает Кэтрин О’Делл». Кассета была из тех, что я нашла в коричневом чемоданчике, а плеер – твоим подарком. Очевидно, ты откопал его и купил у кого-то в сети; разинув свою аккуратную пасть, он ждал, когда ему дадут что-нибудь проиграть. Я вставила кассету в гнездо и защелкнула крышку, но не спешила нажать на кнопку. Что, если пленка сомнется и порвется, как иногда бывает с кассетами? Мне было страшно: что я сейчас услышу?

Материнский голос.

«Ты дома?»

Ответа не последовало.

Я пробежала взглядом содержание: Йейтс, Пирс, Джеймс Кларенс Манган. Ее фотография на бумажном вкладыше: томление и благородство. Высокая прическа, плащ с настоящей кельтской застежкой. Это не она. Это не могла быть она. Это просто чудо ее голоса, пойманное на блестящую коричневую ленту и ждущее освобождения.

Я нажала на кнопку «Извлечь», чтобы кассета не крутилась без меня, вышла на улицу и сунула ключ от входной двери под камень в саду. Закрыла маленькую калитку и зашагала по дороге в сторону морского променада.

Я ничего с собой не взяла, несмотря на то, что погода менялась. Именно так я люблю гулять: без телефона, без ключей, без сумки, без денег. Мне нравится ощупывать воздух в пустых карманах и ловить спиной дыхание ветра. Я бы и носки не надевала, но относительно таких вещей я твердо придерживаюсь правила: выходя на люди, будь полностью одетым. Не то чтобы я когда-нибудь забыла одеться. Но у меня есть опасная мечта: пойти по каменистом пляжу навстречу волнам, на ходу сбрасывая с себя одну одежку за другой. Поясняю: не с целью самоубийства, а чтобы искупаться. Так вот, если бы можно было превратить мечту в таблетку, именно такую я приняла бы перед смертью: рассасываешь, и рот наполняется вкусом моря.

Нам нравится жить в Брее. Это маленький городок неподалеку от Дублина, викторианский курорт, и в мертвый сезон не теряющий своего очарования. Здесь есть парк развлечений и эстрада; чайки высматривают, не уронит ли кто-нибудь мороженое. Морское побережье притягивает к себе тех, кто существует вне расписания: работает в необычные часы или совсем не работает. Когда мы шагаем вдоль моря, лицом к ветру, в нас рождается веселое отчаяние.

Я медленно повернула к холму Брей-Хед, стерегущему конец пляжа и большую часть дня горбом нависающему над собственной тенью. Брей – город утренний, обращенный к востоку. Я редко вижу вершину холма озаренной солнцем. Сегодняшний день не исключение: гора насупилась, валуны отливают коричневым бархатом, словно раздумывают: не зарасти ли мхом.

Море слева от меня. Вдоль променада на добрые полмили тянутся ровной линией хорошо знакомые ограждения. Но пейзаж все равно выглядит диковатым. К берегу вертикальными полосами дымки приближается дождь, и по воде уже пробегает рябь. Налетает шквальный ветер. Гребни волн рассыпаются брызгами, и вода под ними то желтовато-зеленая, то цвета темного камня на кольце моей матери. Точно, так и есть. Море поглотило свет и стало цвета черного изумруда. Это наблюдение обрушило на меня воспоминания о ее последних днях, когда она наконец стала собой, а у меня и мысли не мелькало, что я могу повернуться и выйти из комнаты.

Я поняла, что сжимаю перекладину ограждения. Глупость какая, в моем-то возрасте. Все это случилось так давно. К тому же цвет волн не подавал мне никакого знака. Разумеется, нет. «Там», в надвигающемся шторме, моей матери не было. Никакого утешения она мне не посылала.

Но, повернувшись идти домой, я почувствовала, что меня переполняет благодарность. Даже если это была всего лишь моя собственная надежда в ином обличье. Даже если море оставалось всего лишь морем. Этого было достаточно. Моря точно было достаточно.

Довольно, чтобы продолжать жить, подумала я, поднимая лицо навстречу дождю.

Благодарности

Энью Макмастер – реальный человек, хотя у него никогда не было дочери по имени Плезанс. Разумеется, ключевые персонажи этой книги полностью вымышлены и не имеют прототипов, ни среди ныне живущих, ни среди ушедших в мир иной, и прежде всего это относится к Найлу Даггану, Бойду О’Ниллу и Кэтрин О’Делл.

Я выражаю огромную признательность за этот роман моим друзьям из ирландского театра. Моя особая благодарность – Хилари Фаннин и Пом Бойд, двум дублинским писательницам, которые рассказали о жизни своих матерей-актрис: Пом – в пьесе «Стыд», поставленной театром Эбби; Хилари – в своих воспоминаниях «Классики».

Солдатом, который «спускался с холма, а вокруг свистел раскаленный свинец; он шел спокойным шагом, словно совершал прогулку на свежем воздухе», был второй лейтенант Джордж Деннис; строки взяты из письма, полученного его родными после его гибели в сражении на холме Вагон-хилл, у поселка Ледисмит, 6 января 1900 года, во время Англо-бурской войны.

Огромное спасибо члену Верховного суда Полу Грину, а также Клер Бракен, Джеймсу Райану, Кэти Страхан и другим ирландским ученым, которых не испугала моя просьба срочно ответить на ряд вопросов, высказанная на фуршете после конференции за бокалом белого вина.

Спасибо моему агенту Питеру Стросу, редактору Робину Робертсону, Джулии Рейдхед, Марион Келер, Бет Хамфрис, Мэри Чемберлен, прекрасной команде литературного агентства RCW и всем сотрудникам издательства Jonathan Cape.

Примечания

1

Светозарная любовь моего сердца (ирл.) – Здесь и далее, если не оговорено особо, – прим. пер.

2

Строка из стихотворения американского поэта ирландского происхождения Тома Кахилла. – Прим. ред.

3

Уильям Шекспир. Макбет. Пер. М. Лозинского.

4

«Трильби» – роман английского писателя и художника Джорджа Дюморье (1894), по мотивам которого создано множество театральных постановок и кинофильмов. – Прим. ред.

5

Уильям Шекспир. Венецианский купец. Пер. Т. Щепкиной-Куперник.

6

Одна рука, другая рука (ирл.).

7

Джон Миллингтон Синг. Удалой молодец – гордость Запада. Пер. В. Метальникова.

8

Героиня пьесы Теннесси Уильямса «Трамвай “Желание”». – Прим. ред.

9

Уильям Батлер Йейтс. Иннишфри. Пер. Г. Кружкова.

10

Заглавная героиня пьесы У. Б. Йейтса. – Прим. ред.

11

Пьеса ирландского драматурга Дж. М. Синджа, известная также под названием «В тени Глена». – Прим. ред.

12

Перси Биши Шелли. «Опошлено слово одно…». Пер. Б. Пастернака.

Content

Энн Энрайт
Актриса

Благодарности

Примечания