Нина Ким

Мемуары Эмани

Посвящаю книгу моим внукам:

Виктории Тен,

Александру Тену,

Ивану Есину,

Елизавете Есиной,

Нине Есиной,

Сабрине Ким,

Веронике Ким,

Софии Ким,

Дамиану Киму,

Мие Ким

Мемуары Эмани

Вместо предисловия

В этой книге мои мысли и воспоминания. Зачем я так упорно возвращаюсь к прошлому и оглядываюсь назад? С благодарностью за то, что была счастлива, и с раскаянием, что совершила так много ошибок на бегу? Знаю, что ничего уже не исправить и не изменить то, что было прожито. Сейчас модно говорить: «Забудь прошлое и не думай о будущем. Живи сегодня и сейчас». Я не согласна прятать голову в песок, потому что принимаю то, что было, и готовлюсь к тому, что будет.

Прикоснитесь со мной к воспоминаниям, которые приправлены смехом, озорством, печалью и рецептами корейских блюд, жгучих и острых. Они спрятаны между строк, читайте и не пропускайте.

Кто такая Эмани?

Весна была всегда. Ее сушит лето, потом усталая осень перехватывает инициативу и уступает место зиме. Зима морозит чувства до марта-апреля, и весна опять тут как тут.

Семьдесят лет чертово колесо крутится и дурачит меня. Картинки пролетают мимо, не разглядеть и не подумать. Скорость такая, что не могу выпрыгнуть на ходу. Кружится голова, ничего не понимаю.

Только вчера прыгала через скакалки, а сегодня еле поднимаюсь по лестнице, через которую перелетала с закрытыми глазами. Цок, цок, цок – тринадцать ступенек в подвал за секунду и за три назад. Вчера набралась смелости спуститься вниз, уцепилась за поручни и жду, когда правая нога догонит левую. Ну как так все быстро произошло?!

Была тари – дочь, непослушная девчонка – ганазяки. Потом стала мамой – эмани. Так в моей семье обращался к своей маме отец. Правда, на современном литературном корейском языке это слово звучит как «омоним». Сейчас я уже амя – бабушка и эмани в одном лице. Корейский язык, на котором мы разговаривали в детстве, был застывшим, неправильным. С ним наши предки уехали из Кореи и превратились в «корё-сарам» с русскими именами и особенным менталитетом.

Историческая справка

Корё-сарам – потомки корейцев, переселившихся в 1860-х годах на российский Дальний Восток.

Стимулом к миграции в Россию служили нехватка земли в Корее, благосклонное отношение российских чиновников, а также оккупация Кореи Японией в 1905 году.

К 1917 году в России проживали около 100 тысяч корейцев. В 1937 году на основании постановления Совнаркома СССР 172 тысячи корейцев депортировали в Казахскую ССР и Узбекскую ССР под предлогом «пресечения японского шпионажа в Дальневосточном крае». Они подверглись сталинской депортации по национальному признаку: узкие глаза и желтый цвет кожи.

Депортация происходила грузовыми поездами, 11 тысяч человек умерли в пути.

1 апреля 1993 года постановлением Верховного Совета Российской Федерации были признаны незаконными акты, принятые в 1937 году в отношении советских корейцев. Они были реабилитированы как жертвы политических репрессий.

Корейские переселенцы говорили на северо-восточном диалекте, на основе которого образовался собственный диалект советских корейцев, отличавшийся от литературного языка.

В результате ликвидации корейских национально-культурных учреждений и аккультурации в Узбекистане и Казахстане большинство корё-сарам стали русскоязычными, полностью забыли свой национальный язык.

Источник: ru.wikipedia.org

Мне повезло. Помимо русского языка, который стал родным, я свободно владею корейским, на котором мы разговаривали в детстве. Многие мои ровесники делали вид, что не имеют отношения ко всему корейскому. Страх быть наказанными за этнические признаки сидел в крови у детей и внуков депортированных корейских переселенцев.

Однажды внучка София спросила меня: «А ты плачешь когда-нибудь?» Я не умела плакать, потому что не умела жалеть себя и других. Наверное, потому, что в корейских семьях не принято было показывать свои чувства, говорить ласковые и нежные слова. Не помню, чтоб кто-нибудь сказал мне: «Хорошая, ласковая, красивая». Эти слова я запомнила бы.

Даже сейчас слышу, как цокал дед языком: «Умная, но…» – и начинал говорить. Что он говорил? Хотите разгадать этот секрет и отправиться со мной в путешествие? Ну что ж, вперед!

Глава 1

Как я росла

Однажды я решилась на путешествие в места моего детства. Купила билет на поезд «Ташкент – Наманган», протряслась ночь в духоте плацкартного вагона и рано утром вышла на станции Пап. Состав прогудел и медленно тронулся с места. Я стояла на платформе и боялась сделать шаг назад – в детство, которое давно осиротело без дорогих лиц.

Наш поселок называли корейским. В нем жили одни корейцы. Интересно, как он назывался до того? Наверное, немецким. Потому что до корейцев в нем жили немецкие военнопленные. Я помню их, смутно, но помню. Унылые фигуры в длинных шинелях висят в памяти, не теряют свои очертания и не оживают. Может быть, это память шутит со мной и подсовывает кадры из фильмов о войне?

Но пленные здесь жили, и дома они построили сами для себя. Добротные и крепкие, как будто собирались обитать здесь вечно. Железные решетки на окнах, запоры на входных дверях, щеколда изнутри. Рядом посадили фруктовые деревья, на которых осенью гроздьями висели плоды. Мы тазами собирали сладкие и сочные абрикосы, персики, яблоки, пахнувшие знойным солнцем и ветром. Военнопленные работали на станции ТЭЦ, которая была отгорожена от нашего поселка колючей проволокой в пять рядов. Мы приподнимали нижний ряд и проползали на территорию. Лежали и наблюдали, что там происходит. Ничего интересного не было – серые корпуса и люди в форме. Выползали назад и бежали наперегонки по огромным черным трубам, почти в полметра диаметром и бесконечным… Они всегда были теплыми, иногда мы садились на них, болтали ногами и грелись. По трубам текло черное месиво из ТЭЦ, огражденной колючей проволокой. Трубы выходили из-за колючей проволоки, огибали дома и выплевывали черную жижу на пустыре. Очень скоро месиво высыхало и превращалось в песок. Ветер, который дул день и ночь, разносил его по округе. Мы жили в черном песке. Он хрустел на зубах, оседал в волосах, застревал в носу и под ногтями.

В кольце этих спрутов мы росли, радовались, играли в «казаки-разбойники», переходили из класса в класс и не чувствовали удушья. Но потом, взрослея, в душе тайно мечтали: «А вдруг получится?» Получится уехать и перестать так быстро бежать от черного песка, который ветер горстью швыряет в тебя.

Когда у меня обнаружили опухоль головного мозга, я знала, что внутри вырос комок из черного песка, спрессованного годами моего детства в поселке для немецких военнопленных. Мы ведь тоже были пленниками, только не военными, а депортированными. Корчась от боли, я ждала, когда вырежут опухоль и она разлетится в воздухе мельчайшими крупинками песка из того пустыря. Пустыря моего детства.

Знаете, в какой семье я выросла? Она была большая. Дедушка, бабушка, мама, папа и пятеро детей. Я была старшей, росла своевольной и дерзкой. Меня защищала бабушка, которую называли амя, горбатенькая и хлопотливая. На ней лежало все домашнее хозяйство. Дедушка и папа работали на поле, выращивали рис. Моя мама была снохой, подневольным человеком без права голоса, подчинялась всем.

Три раза в день дома варили рис без соли – паби. Ели с кимчи – корейской капустой – и соевой пастой, густо приправленной чесноком и жгучим перцем, который сейчас называют чили.

На всякий случай буду писать здесь рецепты корейской еды, вдруг захотите когда-нибудь сварить.

Паби

Ингредиенты:

Рис круглозерный – 400 г, вода – 400 мл.

Способ приготовления:

1. Рис аккуратно промываем в холодной воде 3–4 раза, затем вливаем чистую холодную воду, ставим на сильный огонь.

2. Как только вода закипит, сразу закрываем крышкой, убавляем огонь на самый маленький и оставляем на 25 минут.

После чего накладываем паби из казана в тарелки.

В корейских семьях был обычай: молодая сноха на следующий день после свадьбы должна сварить паби и подать родителям мужа. У меня получилась жидкая размазня. Свекровь вздохнула. Она поняла, кого выбрал ее сын.

В день свадьбы перед невестой расстилают дорожку, и она идет по ней до самого порога. В руках молодая сноха несет в подарок свекрови зеркало. Прожив несколько лет рядом со свекровью, я поняла, что зря тащила такую тяжесть – она ни разу не посмотрела в зеркало на себя.

По корейскому обычаю, свекровь пляшет перед невестой в день свадьбы, потом роли меняются. Сноха танцует перед ней всю оставшуюся жизнь. Перед ней и родней мужа. Они отворачиваются, потому что сноха всегда танцует плохо. А главный зритель – супруг – еще и накажет за плохое мастерство. Но об этом периоде жизни я расскажу позже, а сейчас вернемся в мое детство.

Больше всего запомнились озорные моменты.

* * *

Моя тетка, папина младшая сестренка, выходила замуж. К свадьбе готовились потихоньку, заранее. Откладывали деньги и закупали продукты, которые складывали в кладовке и закрывали на ключ.

Я незаметно пробиралась в кладовку, открывала замок одним щелчком ножа и брала из запасов колбасу. Дома объявляла, что иду собирать сухие кусты хлопка – гузопаю, как их называют в Узбекистане. Все настораживались, потому что знали, что труд не был у меня в почете.

В глубине засохших зарослей хлопчатника я стелила на землю фуфайку, грызла колбасу и смотрела в небо. Облака плыли надо мной. Так тихо и спокойно было здесь, без криков и шума. Наевшись и навалявшись, возвращалась домой. Бабушка отворачивалась, чтоб не видеть жалкие кустики гузопаи в моей руке. Мне было все равно. Сытая и довольная, я играла на улице до полуночи.

Я прибегала домой, когда все спали. Ужинала в темноте, прижималась к костлявому боку амя и засыпала.

Утром на керосинке в чугунной сковороде жарилась картошка, которую я съедала и опять пропадала на целый день. Амя стояла на пороге, подперев спину руками, и смотрела мне вслед. Долго-долго, не отрывая взгляд от моей курчавой головы, как будто провожала насовсем.

Мне выпало родиться первой из многих внуков, и не просто родиться, а быть дочерью единственного сына, над которым амя тряслась сильнее, чем осиновый лист. По семейной легенде, она выпросила его у небес. Однажды бабушке, которая была еще молодой, встретился старец в белых одеждах. Остановился и сказал: «Хочешь сына, но родить не можешь? В апреле и сентябре, когда пойдешь на кладбище поминать родных, поклонись могиле, которая находится в верхней части». Старик шепнул ей на ухо имя, которое она запомнила. Амя тайком от всех ходила на ту могилку весной и осенью. Когда через три весны она родила сына, его тайно отнесли кузнецу-односельчанину, у которого было девять детей. Через сорок дней дед объявил во всеуслышание, что хочет усыновить новорожденного ребенка кузнеца. Младенца с торжеством вернули домой. Давно миновали три весны, но родители молились за него и на него. Вырос сын капризным и своевольным. Захотел жениться на девушке из недостойной семьи, им пришлось смириться с его выбором. Вскоре у него родилась дочь. «Ягненочек!» – сказала амя. Взяла на руки новорожденную и растворилась в ней. Это была я, отмеченная кудряшками рыжего цвета.

Дед боролся с ними каждое лето – брил меня наголо до семи лет. Помню, как сидела на низенькой скамеечке, а он все водил бритвой по моей голове и приговаривал: «Не вертись, лезвие острое, сиди тихо, не крутись!»

Ветер разносил по двору туго скрученные колечки волос, а бабушка гонялась за ними с веником в руках.

* * *

Мама вместе со скудным приданым принесла историю своей семьи. Плохую. Моя вторая амя была дочерью королевской наложницы. Совсем молодой убежала в Россию с батраком, опозорив родителей и себя.

Бабушка, папина мама, осуждающе фыркала:

– Без родительского благословения нарожала кучу детей.

В этой куче были пять сыновей и одна дочь – моя мама. Когда началась Гражданская война на Дальнем Востоке в 1918 году, батрак сбежал в партизаны и сгинул навсегда. Может быть, погиб в геройском бою, а может быть, влюбился в другую красотку, но домой не вернулся.

Мамина мама, когда осталась одна, раздала сыновей в батраки, дома оставила маленькую дочь.

– Отдать сыновей в батраки – сердца у нее не было, – неодобрительно качала головой папина мама, добавляя сердито: – И дочь ничему не научила!

Прошло время, старший сын вырос, отыскал братьев и вернулся с ними к матери. Сыновья выросли и женились, родили детей, которые не трогали ее сердца. Молодые снохи шушукались у нее за спиной и обижались на равнодушную свекровь, а она презрительно оглядывала их и отворачивалась.

Оживала мамина мама, когда брала на руки малышку, которую родила дочь. Это случалась нечасто, потому что ходить без повода к замужней дочери она не могла. Таков был обычай. Помню, как быстро отец одевался и уходил задами из дома, когда теща появлялась на горизонте. Дед тоже удалялся следом и, встречаясь с гостьей на пороге, говорил:

– К сожалению, у меня дела, извините.

Она присаживалась во дворе. Держала на руках внучку, дотрагивалась до рыжих кудряшек и улыбалась. Прожила вторая бабушка сто два года, шесть месяцев и двадцать дней. Снохи заходили к умирающей в комнату и шипели:

– Пора и честь знать, всех сыновей пережила.

Она не слышала их, потому что бежала навстречу молодому батраку, который ждал ее под цветущей сакурой в саду.

* * *

Я медленно бреду по знакомой дороге, исхоженной двадцать лет назад босиком. Мирно журчит арык, через который перекинут деревянный мостик, засыпанный глиной. Присела и черпнула ладонью воду. Обычно мы сидели здесь с подругами, болтая ногами в прохладной горной воде. Чинара шелестела листвой, как и много лет назад. Солнечные зайчики пытались пробиться сквозь ее густую крону и плясали в тени ветвей.

Когда-то через этот арык ворвался в Нижний поселок сумасшедший сель с гор. Помню тот вечер. Небосвод трещал от ударов грома, потом из расчерченного молниями неба посыпались ледяные яйца. Бабушка собирала их в сито, забегала домой и показывала нам с детским восторгом:

– Смотрите, град какой крупный, размером с куриное яйцо!

Мы еще не рассмотрели их, как в дверь забарабанили кулаком:

– Нижний поселок затопило! Беда, большая вода пришла!

Бабушка кричала, забыв про сито с ледяными яйцами:

– Детям нельзя туда, взрослые пойдут, а вы останетесь дома!

Я смирно села в угол, выжидая, пока она отвернется. Минута – и я уже бегу под секущим дождем в толпе вместе со взрослыми. Это было страшное зрелище. Грязная коричневая вода вздыбилась над домами. Она неслась стремительно сверху, разрушая все на своем пути. Люди в панике бегали по берегу и со страхом слушали рев потока и грохот грома. Сделав свое дело, вода неожиданно остановилась. Откуда-то появились лодки, на которых мужчины плавали в темноте, пытаясь помочь несчастным. Всю ночь спасенных вытаскивали на сушу, укрывали теплой одеждой и поили горячим чаем.

Утром мы ходили по песку, который принесла вода. На каждом шагу валялись предметы домашней утвари. Дома встречали пустыми окнами и голыми стенами. Кто-то закричал, что на железнодорожной станции валяются новые вещи из магазина, который тоже разнесло в щепки. Раздвигая мокрые пласты песка босыми ногами, мы побрели наверх. От магазина ничего не осталось. Помню, кругом валялись стеклянные керосиновые лампы. Я поднялась выше и увидела книги, засыпанные песком, мокрые, но целые. Присела на корточки и стала их собирать. От библиотеки, куда я прибегала каждый день после уроков, ничего не осталось. В стороне валялись двери, стены наполовину разнесены, кругом разбросаны стихией пустые книжные стеллажи.

Через неделю по всему нашему двору сохли книги, которые я тащила домой охапками. Бабушка вздыхала, глядя на меня: «Эх ты, хоть бы одну лампу керосиновую принесла! Соседские дети на год натаскали!»

* * *

К книгам у меня всю жизнь особенное отношение, и оно тоже родом из детства. Однажды в первом классе нас повели в кино. Я не знала, что это такое. Потрясение было огромным. Недолго думая, на следующий день побежала в русский поселок, где находился клуб. На входе меня остановила тетенька:

– Девочка, а где твои билеты?

– Какие билеты?

Смотрю на нее. Она показывает бумажку синенького цвета, темную такую. Думаю, ерунда какая! Побежала на улицу, подобрала с земли точно такой билет и бегом вернулась назад. Она опять качает головой:

– В кассе надо купить билет, он стоит двадцать копеек. Должен быть вот такой, с корешком.

Кино я не посмотрела. Вышла из клуба и пошла вдоль здания. Над одной дверью читаю: «БИБЛИОТЕКА». Не знаю, что это такое, но захожу. Другая тетенька подняла голову, увидела меня и ласково говорит:

– Заходи, не бойся.

Это была небольшая комната, в ней рядами стояли стеллажи с книгами. Она провела меня к ним и показала детский отдел. Заполнила карточку и помогла выбрать книгу. С тех пор после школы я шла прямиком в библиотеку и забывала обо всем.

Низкий поклон женщине, которая не прогнала чумазую корейскую девочку. Приласкала и открыла мне дверь в новую жизнь. Поклон и родителям, которые благоговейно относились к книгам.

Мама брала меня с собой по воскресеньям на базар. Продаст рис, потом идет в книжный магазин. Я плетусь рядом, усталая и голодная. А она вся светится:

– Выбирай себе книгу.

Покупали и прятали в сумку, чтобы дома не ругались. Эта тайна объединяла нас с мамой, мы становились с ней ближе. Она любила читать про Щорса, Сергея Лазо, Василия Чапаева и других героев Гражданской войны.

Когда книги стали исчезать с этажерки – я дарила их подругам, – папа сказал мне:

– Самое ценное в жизни человека – это книги. Они расскажут тебе обо всем. Вырастешь и будешь читать. Мы собираем их для тебя, береги их. Вот тебе деньги, купи что-нибудь другое в подарок подруге на день рождения.

* * *

После наводнения отец пригласил две семьи однофамильцев пожить у нас. Спали и ели на полу все вместе. Рано утром взрослые уходили работать – лепить новые дома. Возвращались поздно вечером, наспех ужинали и ложились спать.

Почти три месяца мы жили так. И за все время отец ни разу не повысил голос, мать ходила с блаженной улыбкой на лице, а бабушка не ворчала.

Я хотела, чтобы гости жили у нас всегда, вот мне было раздолье.

* * *

Дорога повернула направо, она вела мимо саманных – сделанных из глины – домиков, в которых жили узбеки. По этим узким улочкам мы проходили быстро, потому что боялись собак, которые без лая кидались на прохожих.

Кран с ржавым носиком, из которого мы жадно пили холодную воду, стоял на старом месте.

Мама легко вскидывала на плечи коромысла с полными ведрами, в которых тихо плескалась вода. Она шла красивой танцующей походкой, бережно поддерживая тонкие цепи, к которым на крючке цеплялись ведра.

Иногда мы вставали рано утром и шли в сторону амбара.

Я караулила, чтобы никто из домашних не увидел, как мама отсыпает рис в ведра.

Потом мы быстро шли к крану, как будто за водой.

Я бежала за ней и подпрыгивала то на одной, то на другой ноге. Знала, что идем к маминой подруге. Мы подходили к дверям, стучали и ждали, когда взлохмаченная голова хозяйки выглянет наружу. Из открытой двери обдавало запахом кислого и тухлого. Дети валялись на грязной циновке и пинали друг друга.

Мама заискивающе поглядывала на меня и оправдывалась:

– Детей жалко, кушать им нечего, бедные они.

– Не бедные, а ленивые, – повторяла я слова бабушки.

Часто потом я встречала в жизни таких «бедных» людей, которые ждали подачки, потому что не хотели работать. Нет бедных и богатых, есть трудолюбивые и лентяи. Вторые не хотят лишний раз подняться, чтобы заработать на кусок хлеба. Никогда не подаю старухам, которые стоят в переходах метро с протянутой ладонью. Молодость прогуляли и сейчас просят милостыню, чтобы не работать. Нет такой старости, которая не позволила бы заботиться о себе.

* * *

Останавливаюсь, чтобы справиться с волнением, глубоко вдыхаю воздух. Покрутила колесико крана, из носика полилась неожиданно сильная струя воды, я припала к ней, как в детстве, облив себя холодными брызгами. Напилась и пошла знакомой дорогой к нашему двору. Остановилась. Полуразрушенный дом смотрит на меня пустыми глазницами окон. Здесь находились две комнаты с деревянными полами. В одной из них на единственной кровати спали родители. Из спальни дверь вела в другую комнату, где хранилось самое ценное.

На этом месте отец сидел по ночам, прислонив ухо к радиоприемнику. Узенькая полоска светилась непонятными словами: Вильнюс, Рига, Амстердам, Москва. Каждый раз, прилетая в новый город, вижу папин силуэт в темноте и светящиеся буквы на маленьком экране, красивые и таинственные.

Наверное, он пытался вырваться из жизни, опутанной колючей проволокой. Иначе зачем бы ловил сквозь шорохи и треск радиоволн сигналы далеких городов, куда ему никогда не попасть.

Днем я тайком пробиралась в комнату, важно покашливала, как отец, садилась на его место. Водила пальцем по стеклу приемника и не понимала, почему отец сидит здесь часами со странным выражением лица.

Окно с решеткой, шифоньер, кожаный диван и пузатый сервант. Огромный холодильник «Днепр» высился в комнате между книжной этажеркой и маленькой печью, которую топили очень редко.

Я присела на обломок кирпича и закрыла глаза. Пузатый сервант хранил кучу секретов. Мама запирала дверцы, забирала ключ с собой и прятала в надежном месте. Зря прятала. Два поворота концом ножниц, щелчок – и секретов нет.

Чаще всего мама шуршала бумагами. Справка: «Выдана Тян Алексею. Место рождения – Приморский край». Цифры неинтересные, кто где родился. У мамы тоже: «Ким Ольга Бандеевна». Диплом: «Выдан Тян Алексею». Оказывается, папа учился в каком-то техникуме ирригации и водного хозяйства, поливальщиком был.

Вот стопка аккуратно перевязанных фотографий. Быстро пересматриваю. Эту видела много раз: отец с широкими темными бровями и рядом мама. Я смеялась, глядя на нее. Смешная, в белом платье, волосы вьются до плеч, руки сложены на спинке стула так, чтобы часики были видны. Наверное, фотограф всем женщинам одни и те же часики цеплял. Лицо напряженное, смотрит в одну точку, ждет, когда птичка вылетит. Я смеялась, потому что никогда не видела ее в таком наряде и с дурацкими локонами на голове. Мне все выстригли, а ей кудри накрутили.

В другом отделении лежали чашечки и блюдечки, в которые накладывали еду по праздникам для гостей. В жестяной коробке бренчала мелочь. Вдоволь накопавшись, я захлопывала дверцы – два поворота ножичком в обратную сторону и щелчок.

В комнате было всего два окна. Одно выходило во двор к соседям, можно было сидеть и смотреть на их жизнь, как в кино. Маленькая щуплая женщина в платочке сновала по двору, целый день хлопала дверь. Иногда к ним приезжали гости, шумно обнимались во дворе и гортанно выкрикивали непонятные слова. Мы плотно задвигали занавески, чтобы скрыть от них кадры нашей неприглядной жизни.

Второе окно выходило на сторону к другим соседям, которые любили тухлые яйца. Но эту историю я расскажу чуть позже. С их стороны я частенько подглядывала в наше окно, чтоб узнать, кто дома и что творится там.

Однажды услышала крики отца и матери, они спорили о чем-то. Мама, прижав руки к груди, отчаянно и беззащитно смотрела на папу. Мне так жалко стало ее, я ударила камнем по стеклу, чтобы переключить их внимание, и убежала в сарай.

Был ноябрь, холодный, с ветром и дождем. Вместо стекла дыру залепили целлофановой пленкой, которая хлопала с шуршанием всякий раз, когда открывали и закрывали дверь. И каждый раз мне говорили:

– Кто тебя просил?

* * *

Боже, каким маленьким дом был в действительности. На месте кухни валялись остатки кирпичей, из которых была сложена печь. На ней стоял огромный казан, в котором бабушка готовила еду. Она бегала вокруг него, подкидывала дрова в топку и следила, чтобы огонь был ровным. Через какое-то время снимала крышку с казана и осторожно доставала пигодя – паровые пирожки. Улыбаясь сквозь облако пара, протягивала мне самый первый и радовалась:

– Не сели, смотри, какие пышные и мягкие.

Пигодя от бабушки

(корейские пирожки на пару)

Ингредиенты: 600 г муки, 300 г воды, 1 ч. л. сахара, 1 пакетик дрожжей, 200 г свинины, 400 г капусты белокочанной, 2 луковицы, красный перец и кориандр по вкусу, 4–5 зубчиков чеснока, 3 ст. л. соевого соуса, 1 ч. л.кинзы, 4 ст. л. растительного масла.

Способ приготовления:

1. Замешиваем обычное дрожжевое тесто: в теплой воде разводим дрожжи, сахар, соль и 1 ст. л. растительного масла и ставим на час в теплое место, чтобы тесто поднялось.

2. В это время готовим начинку. Рубим мясо для фарша.

3. Шинкуем капусту, режем лук.

4. В разогретую сковороду наливаем растительное масло, обжариваем лук и мясной фарш.

5. Следом добавляем капусту и ждем, пока она осядет, до готовности доводить не надо.

6. Добавляем специи, начинка готова.

Тесто уже поднялось.

1. Делим его на колобки по нужному размеру и раскатываем.

2. Кладем начинку и лепим в форме пирожка.

3. Кладем пирожки на листы мантоварки, смазанные растительным маслом, швом вниз. Они должны расстояться минут пятнадцать.

4. Пока пигоди расстаиваются, ставим нижнюю часть мантоварки с водой на огонь.

5. Когда вода закипит, ставим верхнюю часть с пигодя на огонь и варим минут 30–35.

6. Обязательно крышку кастрюли обмотать полотенцем, чтобы испаряющаяся вода не капала на пирожки.

7. Открывать мантоварку в процессе варки не надо, пирожки опадут.

8. Выключаем огонь и ждем еще пять минут.

9. Есть можно с соевым соусом, заправленным по вкусу перцем и кинзой.

* * *

А вот здесь была пристройка к основному дому. Дед сложил в комнате печь. Дымоход шел под полами, которые были всегда горячими. Кудури – так называют традиционную корейскую печь. В дальнем углу было место деда, потом в ряд ложились бабушка и дети. По ночам амя обнимала меня и рассказывала бесконечные истории, которые я слушала вполуха.

– Каждую весну девушки соревновались, кто взлетит выше всех на качелях. У меня получалось почти до неба, подруги завидовали мне.

Я недоверчиво смотрела на нее. Горбатая бабушка и качели?

Амя опять вздыхала:

– Вышла замуж и больше не видела родителей. Ты знаешь, я из древнего рода янбани. Отдали меня замуж за деда, потому что он был учителем. А учителей очень почитали в Корее. Когда японцы запретили обучать детей корейскому языку, мы убежали в Россию, на Дальний Восток. Японцы расстреливали мужчин, а деда не трогали, потому что он был сэнсэем. Потом приходили свои и пытали его, дескать, почему он жив. Страшное было время.

* * *

Сэнсэй – учитель – дописывал план урока, когда заявился сосед, председатель поселкового совета, с неожиданным разговором:

– Сэнсэй, наступили тревожные времена. Среди жителей скрываются враги советской власти. Вы, как сознательный человек, должны передавать нам сведения о некоторых лицах.

Учитель твердо ответил:

– Я учу детей, меня не интересует политика.

Собеседник вскинул голову:

– Значит, помогать советской власти отказываетесь?

– Сочинять доносы не буду.

Не смог председатель уломать упрямого учителя. Вышел за ворота дома и сплюнул:

– Так и запишем, что отказался помогать Советам.

Школа была одна на весь Посьетский район. Заменить упрямца было некем, поэтому решили пока его не трогать. Осенью жителей поселка срочно созвали на общее собрание. Председатель громким голосом прочитал депешу из области. Помолчал, потом объяснил еще раз:

– Корейское население поголовно подлежит выселению с Дальнего Востока. На сборы дают три дня. Сопротивление будет караться по законам военного времени.

Учитель вернулся с собрания домой и коротко сказал:

– Через три дня мы должны уехать навсегда. В дорогу надо взять самое необходимое: теплые вещи и продукты.

Жена плакала и причитала:

– Куда ехать, как бросить дом и хозяйство? Что можно собрать за три дня? Свиней должны были в ноябре заколоть. А кто корову будет доить?

Со слезами зашла домой и увидела мужа, который вклеивал в старый фотоальбом географические карты, какие-то тетрадные листы, исписанные иероглифами. Он собирался в дорогу.

Через три дня они покинули свой дом. Учитель надел, как обычно, черную шляпу, вздохнул и шагнул на улицу, оставив открытой дверь. Мужчины перекидывали вещи через борта грузовика, потом передавали детей и перелезали сами.

Битком набитая машина еле тронулась с места, оставляя позади пустую деревню. Железнодорожный вокзал был оцеплен солдатами. Людей высаживали из грузовиков и распихивали по вагонам. Учитель держал за руки младших детей, а старшие волокли на себе пожитки и еду, собранную в дорогу. Председатель крикнул:

– Сэнсэй, лезь в вагон номер тринадцать, поедешь с кулаками и врагами народа.

Вагоны для перевозки скота были переоборудованы наспех. Щели в стенах и в полу были забиты пластами засохшего навоза и комьями грязи. Кое-как сколоченные нары, тесно прижатые друг к другу, занимали все место. В середине вагона нелепо торчала печка-буржуйка, рядом валялось опрокинутое ржавое ведро. Окон не было.

Переселенцы теснили друг друга, надеясь отыскать места получше. Вдруг раздался громкий плач, какая-то женщина плакала навзрыд. Подошел конвоир и ударил ее наотмашь прикладом. Она свалилась на грязный пол и продолжила рыдать, звать детей по именам. Это было начало долгого пути.

Люди потеряли счет дням, обезумели и плохо соображали от неизвестности и безысходности. Припасы таяли, воду набирали на остановках и берегли до следующей стоянки. Иногда состав загоняли в тупик на железнодорожной станции. Распахивали настежь двери вагонов. Солдаты выволакивали на улицу трупы.

В вагоне умерла несчастная, которая потеряла детей. Учитель подошел к еще неостывшему телу, снял платочек с шеи и начал ходить кругами около нее:

– Небо, прими эту женщину, она вернулась к тебе.

Трижды повторив это обращение, он позвал мужчин на помощь. Они отгородили угол какой-то тряпкой и перенесли туда ту, для которой дорога закончилась в начале пути. В вагоне стояла тишина. Все угрюмо молчали, понимая, что любой может оказаться за перегородкой.

Холод, голод и грязь убивали переселенцев, которых перевозили в товарняке для скота в начале зимы. Учителю удалось уберечь свою семью и соседей по вагону. Его жена делила рис на ровные щепотки, давала детям по глотку воды и заставляла переодеваться каждый день.

После полудня учитель начинал занятия с ребятами и учил их писать, читать и считать. Поглядывая на детские макушки, придумывал задачи и повторял задание, если кто-то не понимал его. Потом в игру включалась жена. Она сочиняла рассказы, прерывала на самом интересном месте и со смехом говорила:

– Теперь продолжайте вы.

Сочиняли и взрослые дочери, и младшенькие дети. Скоро присоединились и чужие ребятишки, которые ехали вместе с ними.

После обеда начинались игры. Учитель весело объявлял:

– Сейчас мы узнаем, кто из вас самый сильный и ловкий. Вы научились писать, теперь будем считать, кто сколько раз подтянется.

Взрослые с интересом следили за играми и смеялись вместе с детьми.

На ужин опять отсчитывали в раскрытые ладошки зернышки риса. Родители строго следили за каждым едоком и говорили:

– Жуйте медленно, не торопитесь. Набирайте слюну во рту и глотайте вместе с пищей.

Еще в начале пути учитель просил молодых мужчин сбегать за кипятком на остановках. Женщины заранее готовили посуду. Продукты он всем посоветовал разделить на два месяца, потому что дорога будет длинной и трудной.

Вечерами спутники рассказывали о себе, о прошлой жизни. Вздыхали и тревожились, что же будет на новом месте.

Ровным голосом учитель успокаивал их:

– Нас переселяют в теплые края, значит, и там мы сможем что-нибудь выращивать и продавать. От голода не умрем, если будем работать. И держаться надо вместе, легче будет выполнять полевые работы. Лесов там нет, значит, не придется валить деревья и корчевать пни, как это делали в Приморье.

Он показывал на карте контуры Азии и Европы, пытался обозначить направление, куда везли переселенцев.

В их вагоне умерла только одна женщина. Если кто-то простывал, сэнсэй ставил больному иголочки, медленно прощупывая нервные окончания. Доставал из котомки травы и отпаивал заболевшего. Самым большим помощником в пути был старый фотоальбом. На каждой странице были вклеены карты, страницы из книг по географии и истории. Эти маяки должны были помочь несчастным выбраться из лабиринта неизвестности, страха и смерти.

Понимали ли попутчики, сколько сделал для них этот человек, никто не знает. Как не знали и его имени. Он был для всех просто сэнсэй – учитель.

* * *

Дед сидел в саду и плакал. Слезы текли по морщинистому лицу и падали на письмо. Это был официальный ответ на запрос учителя о судьбе своих братьев, оставшихся на родине. Комитет Международного Красного Креста сообщал, что его братья погибли в 1952 году в Корее во время войны с Японией.

Он видел их в последний раз, когда уезжал навсегда из Сеула. Отец сказал дрогнувшим голосом:

– Я не могу запретить тебе оставить родину. Знай, что в чужом краю придется нелегко, никто там тебя не ждет. Всегда помни, что ты из знатного рода янбани. Живи по чести и совести, будь достойным человеком.

Учитель отложил в сторону письмо и раскрыл фотоальбом. Открыл страницу с географической картой, порванной на сгибах. Ровным кружком обведен Сеул, от него тянулась линия до реки Туманной, где начинались границы Российской империи. Потом линия вела до Средней Азии и обрывалась.

Он закрыл глаза и услышал голос отца:

– Назад дорогу тяжело будет отыскать. Не заблудись, сын.

Он заблудился. Понял это в первый раз, когда услышал, как внучки тихо пересмеивались:

– Слушай, почему дед ходит всегда в дурацкой шляпе?

– Не знаю, носится с ней, как будто она драгоценная, смешной такой.

Слово «смешной» больно ударило его. Но разве могли внучки знать, что в Корее широкополая черная шляпа была отличительным признаком мужчин знатного сословия?

Молодая сноха снисходительно улыбалась, слушая свекра. Жаловалась мужу, что старик жадный. Считает каждую банку риса, денег ни на что не выпросить.

Горько было учителю, что сын отдаляется от него с каждым днем. Пока они тряслись от страха и переезжали с места на место, мальчик вырос и жил не так, как хотелось отцу.

Учитель изливал душу зятю. Старшая дочь вышла замуж за бывшего председателя сельсовета из Приморья. Мать кричала:

– Опомнись, он не пара тебе. Недостойного человека выбрала в мужья.

– Я люблю его, – упрямо твердила непокорная дочь и поступила по-своему.

Вышла за него замуж, родила троих детей и была счастлива. Зять оказался неплохим человеком, можно было его терпеть. Он отличался предприимчивостью, быстро находил общий язык с представителями местной власти, обеспечивал семью всем необходимым и частенько наведывался к тестю с новостями. Куда было деваться? Молча слушал, отмечая, как дочь радуется их общению.

Закрыв глаза, учитель попытался развернуть стрелку на карте в обратную сторону: Узбекистан – Сеул.

* * *

Депортированных выгрузили на вокзале, рассадили по повозкам и раскидали в разные места. Его семья попала вместе с несколькими другими в колхоз «Новая жизнь». В конюшне, на скотном дворе, им постелили сухую солому, выдали паек на ужин и сказали, что жить здесь им придется до весны. А зима хлестала по ногам холодами, которые были злее, чем в Приморье.

Погоревали они и решили рыть землянки среди болот. Все теплее будет, чем в конюшне. Учитель посоветовал рубить камыш и вязать циновки, чтобы покрывать крыши и утеплять стены. Камыш обмазывали глиной, потом обжигали. Стебли камыша выгорали, а глина становилась твердой, как камень. Строительный материал был готов. Утеплили землянки и смогли даже построить корейские печи, которые обогревали дом снизу. Полы были всегда теплыми.

Весной им разрешили работать – сажать рис на свободных землях. Свободными оказались болота, которые окружали колхоз со всех сторон. Начали осушать топи, вырубать заросли, рыть каналы и устраивать рисовые чеки. Чек – это участок пахотной земли, залитый водой и огороженный. Все были поражены, что на осушенных участках земля оказалась очень плодородной. В первую же осень получили урожай риса, какого, ведя хозяйство в Приморье, не видели никогда.

Так переселенцы отвоевывали у болот новые земли, а у местного населения – уважение. До них узбеки тоже сажали рис: бросали в воду семена и ждали до осени урожай. Не знали, что такое прополка, и удивлялись, что с ранней весны до поздней осени корейцы копошатся на грядках.

Летом женщины с детьми выезжали на поле. Для детей там было раздолье. С утра до позднего вечера они играли, предоставленные сами себе. От них пахло солнцем, болотом и свободой. Набегавшись за целый день, ребятишки валились с ног от усталости. Заползали в накомарники и сладко спали до утра под комариный писк и кваканье лягушек.

А взрослые с утра брели по колено в воде. Выдирали сорняки с корнями из каждой лунки. Паразиты, водяные черви и змеи кишели в чеках. Мужчины надевали длинные штаны, которые перевязывали бечевками под коленом и щиколоткой. Женщины защищались плотными чулками, через которые пиявки умудрялись высасывать кровь, надуваясь как пузыри. Иногда можно было увидеть, как кто-нибудь бежит и размахивает руками, пытаясь выгнать змею, проползшую в штаны. Орали хором все вместе: и убегающий, и зрители. На глазах у всех несчастный снимал штаны и вытряхивал непрошеную гостью, которая хотела пригреться именно там.

Вскоре зять сообщил, что председатель колхоза вызывает учителя к себе:

– Он хочет, чтоб вы вели уроки корейского языка в начальных классах вместо арестованного педагога.

Учитель знал, что начались массовые аресты людей без суда и следствия. В 1938 году, когда произошла первая стычка советских войск с Японией у озера Хасан, над головами корейцев снова сгустились тучи. Причина та же – страна не доверяла чужим.

Учитель тщательно готовился к урокам: только научить читать и писать, без лишних слов, никаких бесед, чтоб потом ему не задавали вопросы люди в форме. В шляпе, с книгами под мышкой он шел каждый день на работу и радовался встрече с учениками. Но недолго длилась его радость. Ровно через полтора года преподавание в корейских школах на родном языке запретили.

Теперь дети учились и разговаривали на русском языке. Внуки не понимали родного языка и не особенно желали. Они были на разных берегах. Учитель понимал одно: никогда его внуки не станут великими писателями или художниками, потому что в крови у них сидит страх гонимого народа.

* * *

Он открыл глаза и еще раз прочитал письмо из Международного Красного Креста. Все совпадало: имена и даты рождения. Ошибки не было, его братья погибли в 1952 году, а он не знал об этом.

Их нет, а где он? На каком повороте он ошибся? Когда сделал шаг вперед из родительского дома и пустился в дальнюю дорогу? От реки Туманной до Сырдарьи в Узбекистане? Кому нужен его дряхлый фотоальбом, в котором приклеены неверные указатели? Пути выхода из лабиринта, в котором он заблудился. Он шел и падал, обдирая в кровь сердце об острые выступы в темноте. Смешной дряхлый старик в шляпе.

* * *

Я бродила по Сеулу и вспоминала деда. Худой, борода клином и шляпа, нависшая надо лбом. Как будто он идет рядом со мной по широким улицам, освещенным разноцветными огнями. Дед, я в твоем Сеуле!

Вот сейчас остановится, скажет неторопливо: «Это мой дом, я жил здесь», – и приподнимет шляпу. Рядом улыбнется мне его молодая жена, которую он увезет в чужие края.

* * *

Вспоминаю его печальный взгляд, дед повернулся и вышел из комнаты. Мы с сестренкой смеялись над его шляпой, как нам тогда казалось, дурацкой. Через много лет я узнала в Сеуле, что король, отец и учитель были наделены одинаковой властью. Отдавая ребенка в школу, родители говорили ему:

– С этого дня сэнсэй для тебя – король и отец.

Бедный дед! Ты цеплялся за шляпу и фотоальбом с вклеенными страницами из книг, чтобы не упасть в тех местах, где должен был умереть. Ты помнил, что учитель должен быть всегда достойным человеком, как король и отец.

Прости меня, дед!

* * *

Осматриваюсь. От маленькой летней пристройки нашего дома не осталось и следа. Здесь мама прятала одежду, когда убегала в кино.

Мать подмигивала мне и улыбалась. Я радовалась, понимая, что скоро мы пойдем вдвоем в кино. Ближе к вечеру она тайком переодевалась и выскальзывала на улицу. Мы шли молча до самого клуба. Купив билеты, усаживались на свои места и ждали, когда погаснет свет. Радж Капур пел и танцевал с возлюбленной, а мама смотрела на экран, не отрываясь ни на минуту. Лицо ее светлело, она улыбалась какой-то особенной улыбкой и была похожа на ребенка без забот и хлопот. Домой шли неторопливо. Я бежала вприпрыжку за матерью, которая все молчала.

Через годы я поставила мамин портрет на тумбочку около своей кровати и вела с ней неторопливые беседы:

– Мам, а ты чего всегда улыбалась в кино? Мам, как ты все это выдержала? Прости меня, глупую дочь, прости.

А мать весело смеялась с фотографии:

– Все пройдет. Ирэпта! (По-корейски это означает «ничего».)

И это была не цитата из Библии: «Все проходит, пройдет и это», ведь о царе Соломоне она и не знала. Это была собственная мамина мудрость, пришедшая к ней вместе с нелегкой судьбой. Мудрость, которая помогла маме выдержать все, что ей выпало.

Веселая и добрая. Таких людей трудно встретить. Она не унывала и не жалела себя. Пойдет на базар, накупит овощей и дынь, притащит все в дом и радуется, как ребенок.

– Как ты это донесла? – удивлялся отец.

– Переносила с одного места на другое, – и рассказывала дальше, как это у нее ловко получалось.

Потом мы кучкой садились рядом и смотрели, как она медленно режет на желтые полоски дыню, истекающую липким соком.

– Кому первый кусок? – торжественно спрашивала у нас.

– Дедушке, – вздыхали хором.

Вздыхать надо было еще три раза: бабушке, папе, маме. Старшинство в семье соблюдалось строго. Мужчины – дед и отец – ели за низеньким столиком. Остальные сидели чуть поодаль на полу, где была постелена обычная клеенка. И тут и там в небольших глубоких чашечках были разложены кимчи, соления, вареный рис.

– Тихо, отец услышит, – успокаивали нас бабушка и мама, поглядывая в сторону мужской половины.

А мы знали: надо встать, когда заходят в дом старшие, молчать, пока не спросят, не шуметь, чтобы не нарушать тишину при дедушке и отце.

По воскресеньям дед подозрительно смотрел на сноху, которая ехала на базар продавать рис, и строго говорил:

– Считайте аккуратно, не покупайте в магазине ничего лишнего.

Но она покупала книги и бережно листала страницы в свободное время.

Мы выросли на ее наставлениях, вроде бы слушали вполуха, но запомнили и жили по ним:

– Не зарьтесь на чужое. Помните всегда: семь кусков своего отдадите – один получите.

– Гости в дом вошли – ставьте угощение, не жалейте еду для людей.

– Не выкидывайте хлеб, мы в войну от голода умирали.

Мама вспоминала, что однажды ее отправили за пайком хлеба по талонам.

«Да отщипну кусочек, никто и не заметит», – успокаивала сама себя.

Страшно стало, когда увидела, что от хлеба остались только крошки. Спряталась в заброшенном сарае, плакала и тряслась от холода. Поздно ночью нашли ее. Старший брат погладил по голове:

– Пойдем домой, не плачь. Ужин твой остыл.

* * *

Перед домами на много километров протянулись поля хлопка, который называли «белое золото». В начале июня на грядках зеленели первые росточки. Вместе с ними в небе появлялись юркие самолеты. Они летели почти на брюхе и поливали хлопок ядохимикатами. Вонючей и маслянистой жижей. Услышав гул мотора, жители поселка врассыпную бежали в укрытия. Мы даже видели летчиков, которые смеялись, глядя на нас. Авианалеты были частью нашей жизни, потому что хлопчатник обрабатывали один раз в месяц, а голова болела всегда. Из носа шла кровь, и уши трещали, а потом сворачивались в трубочки от боли.

В декабре «белое золото» бывало полностью собрано с полей, а остатки в полупустых коробочках тайком добирали женщины из поселка и стегали ватные одеяла. Мужчины косили сухие кусты хлопчатника – гузопаю, которой топили всю зиму. Топили в корейской печи с хитроумными ходами под полом, вся комната грелась снизу. Такие печи были у всех.

Когда через много лет стали рекламировать теплые полы, я засмеялась: «У деда подглядели, что ли?» А подглядели из того времени очень многое, кстати. У кого-то хватило ума не бежать за новыми изобретениями, а продавать то, что было когда-то в ходу.

Корейские ребятишки вырастали на спине у матери или бабушки, которым надо было работать. Куда детей? Усаживали их на спину, перехватывали простыней, сложенной в треугольник, и все были довольны. Мать спокойно работала, а ребенок сидел на спине столько, сколько надо. В наше время малыши сидят в рюкзачке на животе у матери. «Кенгуру» называют такие рюкзаки, и стоят они недешево.

Мы не носили домашние тапочки, нам шили на зиму длинные стеганые носки до самых колен. Почти такие же теплые носки я увидела в бельгийском магазине через полвека. Даже подержала в руках. У мамы они были лучше – простеганы ватой, а не холодным синтепоном.

По утрам, когда все еще спали, я выбегала из теплого дома. Быстро стучала по соску рукомойника, подпрыгивая от утренней прохлады. Умывалась и удирала в школу. По пути забегала к подружкам, чтобы не идти одной. Конечно, школа была еще закрыта. Мы дурачились во дворе, кидались портфелями и хохотали до колик. К девяти утра приходила наша учительница Валентина Семеновна, открывала двери, и все ныряли на свои места.

– Тян, если у тебя пальто, то раздевайся. Если пиджак, то можешь сидеть так, – говорила строго учительница.

– Пиджак, – немного подумав, отвечала я. Понятия не имея, что такое пиджак.

Мама говорила, что моя одежда называется гудюри. Шила она ее по тому же методу, что и теплые носки. Прошивала полотно ткани, переложенную ватой, потом кроила рукава и все остальное. Ткань была разная. Мальчикам – потемнее, девочкам – посветлее и повеселее. Гудюри украшали большие накладные карманы и непременно большие пуговицы. Они были изыском маминого мастерства.

Старенький «Зингер» строчил без остановки, работы было много. На Новый год обновы полагались всем. Следом по календарю шли Первомай, 7 Ноября, а в промежутке – лето. Мама шила модные платьица с рукавами-крылышками. Уму непостижимо, где она умудрялась находить такие модели.

* * *

В первый класс я пошла из того корейского поселка, не зная ни одного слова на русском языке. Однажды отец слушал, как я читаю букварь и пытаюсь складывать по слогам непонятные слова. Молча положил на низенький столик передо мной коробок спичек и строго сказал:

– Прочитаешь один раз, достанешь одну спичку. Коробочка должна стать пустой.

Повернулся и вышел, а я мусолила букварь. К вечеру коробка была пустой.

«Почему я была такой послушной? Почему не могла схитрить и доставать хоть по две-три спички вместе?» – мучилась я вопросами потом, когда выросла.

А проверял ли папа коробок? Это осталось для меня загадкой. На дневники и домашние задания набеги он делал внезапно. Я медленно доставала дневник, пытаясь оттянуть время. Папа разглядывал страницы и спрашивал:

– Столица Англии?

– Париж, – не моргнув глазом, отвечала я в надежде, что он сам не силен в географии.

– Значит, Париж. А столица Франции – Лондон. – Поднимал он высоко брови.

Проверка заканчивалась моим провалом. Бабушка вздыхала и успокаивала меня:

– Ничего, прочитаешь еще, успеешь.

Когда мама ругалась за невыполненную домашнюю работу, опять успокаивала:

– Ничего, еще успеешь наработаться.

В тех днях детства главным героем для меня была бабушка. Любящая и всемогущая амя, от нее зависело все: каким будет день, какой будет пища, даже какой будет погода.

Через двести метров от нас жила дочь бабушки, которая утром забегала пошушукаться и выползала к себе только к обеду. Сытая и разомлевшая от еды и сплетен. Она с бабушкой перемывала косточки снохе, смеялась и смаковала каждую деталь, подсмотренную в жизни брата и его жены. Я слушала и молчала. Потом злилась на мать. Она раздражала меня своей беспечностью, дурацким смехом: «Пусть говорят, что хотят, лай собачий – все их разговоры».

По вечерам, прижимаясь к бабушке, я думала с тоской про маму: «Сама виновата, сама такая!» Я вертелась юлой между ними, прижимаясь по ночам к бабушке, а днем бегая около матери.

* * *

Помню веранду, залитую солнечным светом. С утра бабушка тревожно прислушивалась, не раздастся ли попискивание. Клушка, сердитая и взъерошенная, сидела на оставшихся яйцах до последнего и квохтала: «Выходите на свет, я здесь!»

И вот маленькие желтые комочки, еще мокрые, с приоткрытыми прорезями глаз, начинают пищать. Через несколько часов они уже резво бегают, а мне поручено ловить их и пересчитывать. Бабушка пытается научить меня, шестилетнюю, считать по-корейски. Я повторяю слова за ней и громко считаю:

– Ханна, дури, – и на цифре «восемь» останавливаюсь. Хотите верьте, хотите нет, до сих пор путаю восемь и девять на всех языках, которые учила.

Когда я пошла учиться в русскую школу, разговаривала только на корейском языке.

В классе села за первую парту, какая-то девочка начала что-то говорить и отталкивать меня. Я вцепилась в свое место и не отошла ни на шаг.

Ей пришлось сесть позади меня.

С тех пор я никогда не выбираю другое место. Только первое в среднем ряду. Не уступаю его никому. Уже тогда поняла, что никому нельзя позволять себя отодвигать.

* * *

Отец все тосковал, что у него нет наследника. Сына хотел, а по дому бегали девочки.

Мне надоело выслушивать частые вздохи отца:

– Умная, но ганазяки (т. е. девчонка). Кому ты нужна? Вот сын – другое дело!

Хотелось мне доказать, что я не хуже мальчика. С двоюродным братишкой, он был на год старше меня, дралась в день по несколько раз. Я нападала первой. Царапала его лицо, стараясь попасть пальцами в глаза.

Тетка мрачно жаловалась бабушке:

– Нинка вчера расцарапала лицо моему дурачку, шрамы останутся на всю жизнь.

Бабушка отмахивалась от нее:

– Дети всегда дерутся.

Дралась я хорошо. Поняла то, о чем прочитала позднее у великого стратега древности Сунь-цзы в книге «Искусство войны»: «Гнев может превратиться в радость, злоба опять может превратиться в веселье. Война – это путь обмана. Успешные правила ведения войны заключаются в том, что…»

Почитайте сами трактат. Он полезен всем и всегда: и воину, и бизнесмену, и женам, и мужьям, и молодым, и старым. Жизнь – война с редкими перемириями.

* * *

Меня бесила сестренка. В ее адрес только и слышно было: «Ах, какая молодец! Ах, какая послушная!»

Однажды ночью, когда все уснули, я достала ее портфель и разбросала книги. Подумала и съела школьный обед, который был в портфеле. Всего-то два пирожка с картошкой. Утром все проснулись от воя. Сестренка рыдала и показывала руками на пустой портфель. Нетрудно было догадаться, чьих это рук дело.

Мама схватила палку, а я – наутек. Она за мной и кричит:

– Стой, до Москвы добегу, но догоню!

– До Москвы ты добежишь, но меня не поймаешь, – бормочу и оглядываюсь назад.

В другой раз она меня почти поймала. Загнала в угол и радуется. Я полезла на дерево и по веткам перепрыгнула на крышу дома. Не словила, бегает внизу и ругается:

– Прыгай! Прыгай, в школу опоздаешь, кому сказала!

«В школу нельзя опаздывать», – подумала я и прыгнула вниз. Зацепилась юбочкой за балку и кубарем упала к маминым ногам, обутым в галоши. Надавала она мне тумаков и погнала в школу. Я отряхнулась и пошла. Нога болит, хромаю. На повороте мама догоняет и сует трость дурацкую, выпросила у кого-то. Через два урока смотрю, она стоит в дверях. Забрала меня с занятий, пожалела. Видно, хорошо я коленкой стукнулась – распухла так, что не сгибалась.

Через много лет я поехала в Швейцарию на лыжный курорт. Как мне завидно стало: все вокруг катаются, скользят с высокой горы на лыжах. Решила с маленькой сопки вниз скатиться. Покатилась, взмахнула руками и упала. Верите, на ту же коленку. Вздулась она, посинела и не гнется. Почти полгода прихрамывала. А через десять лет случился на том месте перелом.

Утром я потихоньку уехала из дома. Захотелось побыть одной. У меня есть тайное место для такого настроения, там подают на завтрак воздушную яичницу с черным хлебом, фужер шампанского и тишину. Села за стол в красивом зале и не вставала с этого места до обеда. Сделала красивое фото и писала. Пообедала здесь же и думаю: «Гулять так гулять!»

Досидела до вечера и пошла в кинотеатр на «Рождественскую историю». Получился настоящий день наслаждения. Дочитала титры с сожалением и встаю с кресла. Встаю и валюсь назад. Нога не разгибается и не сгибается в колене, боль такая, как будто гвозди в кости забивают.

– Ой, мамочка, – шепчу сама себе с ужасом. Еле доковыляла к выходу и звоню сыну, чтобы приехал за мной.

– Ты где? Куда приехать? В кинотеатр? А что ты там делаешь одна в такое время? – удивился он.

Вернулась домой с подбитым левым коленом. Вздулось оно, багровое.

– Откуда перелом, я не падала, – говорю врачу.

– Старая трещина разошлась, так бывает иногда, – ответил он.

Уже полгода хромаю. Болит. Встревожилась я сильно. А вдруг у меня остеопороз? Сдала анализы, домашний доктор улыбается:

– Нина, кости у тебя, как у двадцатилетней, – потом подумал и исправился: – У тридцатилетней.

* * *

Характер у меня был с детства такой, все делала наоборот и назло другим. Мне говорили: «Иди погуляй на улице», а сами шептались между собой: «Сейчас сядет и будет сидеть». Если начинала плакать, то ныла до тех пор, пока не получала свое. Закрывала глаза и кричала, мотая головой. Если не было зрителей, отдыхала, потом опять начинала кричать. Сейчас, когда мой внук Дамиан плачет и смотрит по сторонам, не бегу к нему на помощь. Хочу погладить его, потом отдергиваю руку, вспоминая свои концерты в детстве.

Когда я подросла, меня решили приучить к труду. За сараем во дворе стояла самодельная деревянная рисорушка, на которой шелушили рис. Женщины с силой наступали на нее, деревяшка поднималась и опускалась. Ноги мельтешили в воздухе целый день до тех пор, пока белые зерна риса не наполняли мешок доверху. Старшие дети бегали в саду, а маленький сидел на спине у матери, крепко перевязанный простыней.

Меня ставили работать на рисорушку. Я стояла и читала, не обращая внимания на крики взрослых.

Выходки мои оставались безнаказанными, потому что бабушка защищала меня.

* * *

По соседству, слева от нас, жили татары, муж грозный был, звали его Салимгари. Все кашлял и вытирал длинные усы. Пришел к отцу, когда купил дом, говорит:

– Мы должны дружить, мое – твое, твое – мое. Хорошие соседи – лучше родни.

Выпили, побратались и разошлись. А тут уже весна пришла, у нас жаркие края – юг Узбекистана, Наманганская область. Через забор мне моргают ягоды клубники, крупные и красные. Перелезла на ту сторону и прямо на грядках их и съела. Вечером Салимгари опять к отцу пришел, весь красный, как та ягодка с грядки:

– Алексей, мы же соседи, нехорошо это. Ладно, ягоды съела, так еще и кусты все потоптала. Нельзя чужое брать, объясни дочери.

И смотрит на меня в упор. Ничего понять не могу, только недавно здесь сидел и говорил отцу: «Мое – твое, а твое – мое». Взрослый, а путается, где чье. Так и ответила отцу, он слегка улыбнулся и говорит:

– Это чужое. Никогда не бери то, что тебе не принадлежит. К соседу больше ни ногой.

Урок был на всю жизнь. Не всегда надо верить словам.

Соседи справа – корейцы, тоже большая семья. Дядя Иван ездил везде на велосипеде черном. Так и чешутся руки – потрогать хочется красавца. Да не соседа, а велик! Пришлось взять его покататься. Целый день крутила педали на пустыре, падала миллион раз. Велосипед немного потрепался. Незаметно поставила велик на старое место. Может быть, дядя Ваня не узнает ничего? Узнал. Тоже пришел к отцу и долго сидел у нас. Оказывается, колесо было спущено, камера проколота, руль вывернут в другую сторону.

Отец купил мне велосипед, научил руль выправлять: «Ставишь его между коленок, направляешь на себя и закрепляешь». Сиденье под мой рост подогнал. Подтолкнул легонько велосипед ко мне: «Будь осторожна!» Каталась, подняв руки вверх, задом-наперед, стоя и лежа. Как хорошо было ездить на своем велосипеде!

Соседи сзади были интеллигентные, богатенькие. Один сын у них был затюканный ласками. Старики и родители оберегали его. Чистенький такой, сытый и вежливый. Так и хотелось вымазать в грязи. Не получилось.

Увидела как-то, соседка закапывает куриные яйца в горячий песок. Рассказываю дома, а бабушка смеется:

– Они, как китайцы, любят тухлые яйца, солеными называют, потом варят и едят.

А перед нашим домом хлопковые поля расстилались на много километров, и соседей не было, слава богу.

* * *

Кто-то тихо тронул меня за плечо:

– Нина, дочь Алексея?

Маленькая щуплая старушка смотрела на меня и плакала, моя бывшая соседка – жена Салимгари.

Те, которые любили тухлые яйца, улыбнулись, увидев меня. Жили теперь в большом новом доме, который выстроили там, где заканчивался наш огород. Раньше на том месте стоял туалет – четыре палки по углам, по кругу обшитые мешковиной. Сидишь на корточках и смотришь в дырочки. Я их сама проделала с правой стороны, чтоб не скучно было.

Так вот, соседи отстроили себе хоромы на месте нашего туалета. Дядька высокий был среди низкорослых корейцев с кривыми ногами. Такой симпатичный и положительный. Жили они тихо и гостей не жаловали.

Почему у многих корейцев старшего поколения ноги кривые? Корейские мамки носили детей на спине. Обматывали себя и ребенка крест-накрест через плечо простыней, чтоб не мешал работать. Первый год жизни ребенок бултыхался в этом рюкзаке самодельном, обхватив мать ногами за спину. Ноги меняли форму, становились кривыми.

* * *

Мне было лет двенадцать, когда в моду вошли челки, длинные и прямые, до самых бровей. В классе уже все щеголяли так, а я одна ходила с открытым лбом. И в один прекрасный день я решилась. Встала перед зеркалом и отрезала волосы от затылка до лба. Что вы думаете? Отрезанные волосы скрутились в колечки, я ничего не могла с ними сделать. Мочила водой, держала пальцами концы волос, выпрямляла слюнями – ничего не помогло. От затылка до лба вились кудряшки. Конечно, родители заметили мою новую прическу, но сделали вид, что так и должно быть.

Только они привыкли к моей челке, я стала канючить: «Все подружки ходят в бриджах! Сшей! Сшей мне такие же!» Уговорила маму, сшила она черные широкие штаны из сатина. Внизу на резинках, как у девочек. Бегу на улицу похвастаться.

– Стой! Ты куда собралась? – спрашивает отец и глядит на мой наряд. – Неслыханное дело – дочь в штанах, позор какой!

Чувствую, как голос отца наливается гневом. Забежала в комнату, опустила железную щеколду и притаилась. Присела в уголке и думаю: «Открой, если сможешь», а сама трясусь.

Боялась отца. В это время пришел сосед, у которого я велик брала покататься. Он сразу догадался, кому отец угрожает:

– Нина там, – и улыбается понимающе.

Мужик был противный, ябеда. Частенько приходил беседовать с отцом, долго пил чай у нас и все качал маленькой головой, похожей на дыню. Рассказывал отцу про мои проделки.

* * *

На нашу улицу каждый день приходил старый узбек. Худой, загорелый бабай с седой бородкой и в выцветшей тюбетейке. Расстелет мешковину, разложит товар и ждет покупателей.

Разное продавал: курт – сушеные комочки соленого творога домашнего, семечки, шарики кукурузные. Целый день сидит под солнцем и дремлет, закроет глаза и клюет носом.

Я так тихо подхожу и кричу ему в ухо:

– Нечпуль? (Почем?)

Пока он глаза откроет, хватаю курт или шарик кукурузный и бегом за угол.

Через много лет такие кукурузные лакомства увидела в магазине. Попкорном назывались. Наверное, у старого узбека их делать научились. Никогда не покупаю, наелась в детстве. Да и стыдно. Бедный старик, почему я так изводила его? А он не бежит вдогонку, потому что остальное могут утащить.

Дядя Ваня-ябеда все это рассказывал и цокал языком, покачивая головой-дынькой. Отец слушал молча, но его лицо становилось красного цвета. Он покашливал и молчал. Так я выбила деньги на карманные расходы.

А сосед привил мне отвращение к ябедам на всю жизнь, мы их называли сексотами. «Доносчику – первый кнут!» – помните об этом и не доносите. Не сплетничайте никогда!

* * *

– Нина, дочь Алексея! – закричал он и заплакал. Не от стыда, от радости.

Почти через сорок лет я стояла на пороге дома у дяди Вани в городе Джамбуле. Была проездом и решила навестить бывшего соседа.

Он опять качал головой, похожей теперь на сморщенную дыню, цокал языком и вытирал слезы. Мы вспоминали папу, которого давно не было в живых, и жизнь в маленьком поселке на краю света.

* * *

Я бегу и перепрыгиваю через арык. Хлопковые кусты бьют по пяткам, уже не видно низеньких домов, а я все бегу. Мамин голос: «Стой, догоню тебя!» – звучит и растворяется в темноте. Сердце хлопает в груди, замираю и просыпаюсь от страха. Один и тот же сон гонит меня через годы.

Боюсь, как тогда в комнате. В тишине поскрипывает перо, дописываю упражнение по русскому языку. Вдруг послышалось чье-то дыхание, кто-то еще здесь есть, кроме меня. Чужой и страшный. Чувствую взгляд снизу из-под кровати. Подбираю под себя ноги, замираю на стуле. Потом медленно иду к выходу и стремглав вылетаю на улицу.

На следующий день рано утром пришел знакомый, который жил в нижней части поселка. Постучался в окно, спросил у мамы: «Как дела, у вас все нормально?» Сонная мама ответила, что все хорошо, удивляясь его вопросу. Позже, собираясь на базар, она открыла шкаф и остолбенела: вещей не было. Украл тот мужик, который прибегал рано утром. Странный был вор. Ему говорили:

– Отдай вещи, пошутил и ладно.

Он смеялся и разводил руками:

– Фокус-мокус! – возвращал украденное и уходил с миром.

В тот поздний вечер он спрятался под кроватью в комнате. Знал, что все ушли гулять на свадьбу к соседям. Взрослые, услышав мой рассказ, облегченно вздыхали, что со мной ничего не случилось.

Тот чужой взгляд и жуткий страх душили меня во сне. Я задыхалась и просыпалась вся в поту.

* * *

Какое же детство без чужих садов и огородов? Наскоро поужинав, надевала черные сатиновые бриджи, рубашку свободного покроя и кепку, под которую запихивала непослушные кудри. Незаметно уходила из дома и бежала к друзьям-сорванцам. Над нами висело опрокинутое южное небо с огромными звездами. Таинственный свет струился сверху и растворялся где-то там, не доходя до нас. В том измерении все было таким манящим и далеким, что мы просто смотрели вверх и молчали. Нигде больше я не видела таких ярких звезд, как в том небе.

Потом начиналась бесшумная атака. Ловко перелезали через дувалы – глиняные заборы – и хозяйничали в чужих садах. Швыряли горстями зеленые яблоки с деревьев на землю, обдирали виноградники и все, что попадалось по пути. И это приводило нас в дикий восторг.

Расходились по домам далеко за полночь. Я тихо пробиралась на кудури – корейскую печь, – ложилась рядом с бабушкой и засыпала с ангельской улыбкой на лице.

Но был дом на окраине, который мы обходили стороной. До сих пор помню высокого мрачного хозяина со следами оспы на лице, его щуплую жену и незаметных детишек нашего возраста. По двору бегала овчарка, злобно лаяла и бренчала цепью. Дальше простирались кукурузные и хлопковые поля. Мы ныряли в темноту высоких стеблей, чтобы обойти этот дом, по пути рвали недозрелые початки, нащупав их между шершавыми листьями. Уходили медленно и бесшумно, но собака чуяла нас издалека и захлебывалась лаем.

Много лет спустя я приехала домой на каникулы. Мама пересказывала все новости, потом всплеснула руками и пошла к книжной полке. Зашуршала газетой, отыскивая нужную заметку. Хозяин того мрачного дома поехал летом в Крым. На пляже неизвестная женщина схватила его и стала кричать:

– Задержите его! Это убийца!

Оказывается, в годы Великой Отечественной войны он служил в ополчении крымских татар, перешедших на сторону фашистов. Был палачом в карательном отряде и отличался особенной жестокостью.

Вот такая история с яблоками из чужих садов и домиком на окраине.

* * *

В шестом классе я убегала в коридоре от Женьки Чуваева. Худой, белобрысый, мчится за мной и кричит: «Стой, Тян!»

Бегу и вижу – стоят математичка и моя классная, Зоя Борисовна. До сих пор помню их имена, лица и фразу: «Какая талантливая девочка, но какая невоспитанная!»

В тот же год было классное собрание вместе с родителями. Зоя Борисовна заглядывала в глаза мамам учеников и рассказывала, какие способные у них дети. Взгляд классной руководительницы скользил мимо меня, мои родители не ходили на собрания. Я сидела одна. Передо мной и за мной была тень одиночества. Это стало главной зарубкой памяти того времени: одна, надейся только на себя.

* * *

И еще знаете, что я натворила?

– Дед очень жадный! – Моя рука скользнула в карман дедовских брюк.

Целых пять рублей спрятала к себе в портфель. Закончились уроки. Я не пошла домой, ноги сами понесли меня в поселок ТЭЦ, в магазин. На прилавке лежала колбаса колечками, палками, с жиром и без жира. Прилепив нос к витрине, через стекло смотрела и нюхала, очень долго, пока продавщица не спросила:

– Девочка, тебе чего?

Я помотала головой и поднялась по бетонным ступеням вверх – магазин находился в подвальном помещении.

Дома царила суматоха. Слышу голос деда:

– Нина это, больше некому.

Я тихонечко прошла в комнату, подложила деньги под матрас к деду и вышла на улицу как ни в чем не бывало.

Все заговорили, закричали, я прошла опять в комнату. Поднимаю матрас и всем показываю пять рублей, «потерянные» дедом. Он так пристально посмотрел на меня, ничего не сказал и зашел в дом. Спасибо, дед, что ты не стал разоблачать мошенницу внучку, все понял и смог просто зайти в дом. Прошло много времени, но меня обжигает та пятерка в мокрой ладони.

А колбаса была знаком качества жизни. Как же я ее любила…

Сундэ – домашняя кровяная колбаса

Ингредиенты: легкие – 470 г, внутренний жир – 200 г, сердце – 370 г, мясо – 200 г, кровь – 200 г, вода – 1000 мл, сиряги (сухая пекинская капуста) – 300 г, рис – 200 г, кишки – 5 метров, черный молотый перец – 1 ч. л., соль – 1 ст. л., кинза – 20 г, чеснок – 5 зубчиков.

Способ приготовления:

1. Отвариваем рис, выкладываем его в большой таз.

2. Нарезаем мелкими кубиками мясо, внутренний жир и субпродукты, добавляем к рису.

3. Насыпаем специи, заливаем кровью и водой.

4. Хорошо все перемешиваем и начиняем кишку, завязав ее нитками до и после начинки.

5. Помещаем колбаски в кастрюлю, заливаем холодной водой и варим минут 30–40.

6. Как только колбаса закипает, ее надо прокалывать зубочисткой в разных местах, чтобы не лопнула в процессе варки.

7. Готовую сундэ можно подавать с соевым соусом, заправленным перцем и уксусом.

Мама знала, как я люблю сундэ, тащила на себе с бойни кишки и кровь, вымывала все внутренности и приговаривала:

– Много работы сегодня.

На время заливала их несколько раз растительным маслом, смывала и мыла уже в соли. Трепала кишки в тазу, меняла воду. Опять и опять.

* * *

Рубль, который дал папа на расходы, был истрачен. Уроки закончились. Сестренка Флора ждет меня на улице.

– Истратила свои деньги? Нет? Отдай их мне.

– А я как? – робко спросила Флора.

– Стой здесь и жди меня, я быстро.

Забираю у нее деньги, захожу в школьную столовую, покупаю котлету с гарниром, сажусь за стол и ем. Доела. Вытираю жирные губы и выхожу. На школьном крыльце сестренка спрашивает:

– Ты купила нам покушать?

Вопрос стоит у меня в ушах до сих пор:

– Ты купила нам покушать?

Да! И съела я одна то, что надо было поделить пополам. Отмотать бы время назад, взять сестру за руку, зайти вместе в столовую и разделить дурацкую котлету из хлеба пополам.

* * *

Ноги в руки, убегаю и кричу:

– Беги! Не останавливайся, дура, беги!

– Стой, до Москвы добегу, но поймаю! – Мать бежит за нами и трясет в воздухе палкой.

Флора останавливается как вкопанная и ждет. Я уже за поворотом вильнула и скрылась. Мать недолго думает и лупит Флору за обеих. Я, вволю нагулявшись, к вечеру появляюсь дома с невинным видом. Делаю круглые глаза:

– Вы знаете, что я видела? – И начинаю вдохновенно что-нибудь на ходу сочинять.

Пыталась как-то Флора повторить тот же маневр. Сбежала из дома на целый день и, вернувшись, начала рассказывать про увиденное. Не получилось. Опять ей влетело по первое число.

* * *

Весна. Женщины и дети из корейского поселка весело идут за травой. Солнце заливает все вокруг. Вода такая прозрачная в речке, хрустальная. Длинные хрупкие стебли ломаются, по излому стекают вниз прозрачные капли. Назад идем с полными мешками примятой зелени, она еще живая и тяжелая.

Опять весна, но более позднего периода. Трава другая, растет в хлопчатнике, сочная и жирная. Смахивая пот со лба, тащим ее на себе. Вся зеленушка отваривается в огромном котле во дворе. Бабушка, невероятная чистюля, в который раз перебирает ошпаренную зеленую массу, отжимает, шинкует, заправляет чесноком и перцем.

Опять весна. Совсем взрослая. Степь живая и такая волнующая. Собираем с мамой другую траву. Срезаем, встряхиваем, комочки глины медленно падают вниз. Огромное синее небо висит над звонкой степью, мама смеется и показывает на маки. Красными точками они выглядывают гордо из травы. Все льется через край – воздух, солнце, степной аромат.

Сейчас прошла бы босиком по той дальней дороге детства, глотнула бы знойного воздуха и глядела бы вверх в жаркое небо, опаленное солнцем и бездумной порой.

* * *

Как мы могли целые дни проводить на улице, предоставленные сами себе? Шпарило солнце, жара палила все вокруг, мы купались в Сырдарье, которая протекала неподалеку. Бежали по берегу километров пять, плюхались в желтую воду, рассекали волны руками, переворачивались на спину и плыли по течению большой реки, которая опоясывала несколько регионов в Средней Азии.

Плюх, плюх – шлепалась волна рядом, потом облизывала руки, ноги, все тело. Смотрю в небо, темно-синее от зноя и духоты. Километров пять лежу и качаюсь в воде, которая лениво несет вниз. Потом выплываю на берег и жду подружек. Вместе бредем вверх и опять прыгаем в воду. Наплававшись вдоволь, мы шагаем вдоль берега и ищем короткую дорогу домой.

Дома бабушка встречала меня и говорила:

– Опять в Дарье купалась, глаза, как пиписька у голубя!

До сих пор не понимаю, почему именно пиписька и именно у голубя?

Те дни, которые принято называть детством, были наполнены уроками в школе, отчаянными играми и запахом чеснока и жгучего перца, потому что три раза в день ели паби и кимчи.

Рецептов приготовления кимчи множество.

У мамы все было просто. Глубокой осенью во дворе грудой лежала капуста со своего огорода. Крупной солью щедро солили разрезанные пополам кочаны. Через два дня промывали каждый листик, потом обмазывали жгучей смесью и укладывали в огромные бочки с меня ростом. В воздухе стоял густой запах чеснока, перца и возбужденные голоса взрослых, рассуждавших о том, какая сочная капуста уродилась в этом году…

Кимчи

Ингредиенты: пекинская капуста – 2 кг, чеснок – 8 зубчиков, перец красный молотый – 4 ст. л., соль – 180–200 г, морковь – 1 шт., перец чили – 1 шт., лук репчатый – 1 шт., зелень – по вкусу, соус рыбный – по вкусу.

Способ приготовления:

1. Отделяем верхние листья от кочана и разрезаем каждый кочан на четыре части.

2. Делаем рассол.

3. В большую кастрюлю складываем капусту, заливаем рассолом и оставляем присаливаться в комнатной температуре на 12 часов.

4. Смешиваем красный перец и паприку, добавляем чеснок, сахар и рыбный соус.

5. Нарезаем репчатый лук кольцами и добавляем в смесь.

6. Натираем морковь и добавляем в рассол вместе с зеленью.

7. Достаем капусту из воды, обмазываем каждый листик смесью из перца и чеснока.

8. Складываем капусту в миску, заливаем сверху оставшимся рассолом до четверти посуды, ставим сверху гнет и убираем в холодильник.

Кимчи будет готово через два-три дня, хранится долго, если держать в рассоле.

* * *

– Скверная девчонка! Я берег тебя от полевых работ, зачем нанялась на поденщину? – Отец отчитывал меня за то, что я поехала на прополку риса на заработки.

Это было в девятом классе, мне так хотелось обнов.

Пятнадцать лет – море по колено глухим и слепым подросткам. Перед глазами маячат только их желания. Дом – конура, в которой тесно дышать, родители давно надоели, бабушка с дедушкой – вообще ненужное, братья и сестры – мелочь пузатая под ногами. Надоело все.

Подруга зовет на работу, тетя Оля Пак набирает людей на прополку риса.

– Пожалуйста, не говори папе, что я поеду на десять дней работать к Пакам, – уговаривала бабушку.

Она засуетилась, собрала вещи, еду кое-какую, разогнула спину на пороге:

– Беги, непослушная девчонка.

Хозяева встретили нас дружелюбно. Первым делом посадили кушать, на клеенке в тарелке свинина, отваренная кусками, кимчи и лепешки. Белые кусочки жира блестели на солнце, подтаявшие и мягкие. Мухи жужжали над едой. Отломив маленький кусок лепешки, я стала нехотя жевать. Хозяйка улыбнулась:

– В старину едой проверяли, хороший работник должен много есть.

В шесть утра нас будили. Мы идем почти с закрытыми глазами до места работы – досыпали на ходу. Хозяйка расставляла нас по местам. Меня держала около себя, но не из-за любви.

Она увидела, что работник из меня аховый.

Поеживаясь, медленно бредем по колено в воде, выдергиваем сорняки и выкидываем на грядку между чеками. К одиннадцати утра хозяин приносит еду, завернутую в тряпки, расстилает все на узенькой грядке и машет руками:

– Быстро кушать!

Опять жирная свинина, которую я пытаюсь проглотить, но она скользит во рту и норовит вырваться наружу. Хозяйка неодобрительно поглядывает на меня и что-то бурчит под нос. В самое пекло опять попой кверху выдираем сорняки. Горячая вода размачивала ноги, они к вечеру раздувались и были похожи на гуваляки – глиняные комья, из которых узбеки лепили заборы. Солнце почти проваливается за горизонт, когда мы гуськом бредем на ужин. Переодеваемся и садимся за ту же заляпанную клеенку. Смотрим, как хозяйская дочка кидает кусочки теста в казан, мешает половником и через несколько минут разливает по тарелкам суп. Это были корейские галушки. Я научилась готовить их через много лет.

Корейские галушки

Ингредиенты:

Свинина – 200 г, мука – 0,5 кг, яйцо – 1 шт., вода, масло растительное – 100 г, лук – 1 головка, помидоры – 2 шт.

Способ приготовления:

1. Обжариваем в масле лук, кусочки мяса, нарезанные кубиками помидоры, жарим и заливаем водой.

2. Варим на медленном огне, пока мясо не будет готово.

3. Из муки, яйца и воды замешиваем тесто, разминаем руками, рвем тонкими пластами и опускаем в бульон.

Минут через десять блюдо готово. Кусочки теста, сваренные в супе, тают во рту. Разливаю по тарелочкам так, чтобы нежные галушки были покрыты ярко-красным бульоном. Вкусно, сытно и дешево.

* * *

Через неделю меня отбраковали, я вернулась домой. Приехала во время допроса, который папа учинил бабушке. Она не смогла отвертеться. Отец был разгневан:

– Понравилось полоть рис? Не переодевайся, поедешь со мной, будешь работать на своем поле. Стыд и позор, моя дочь – батрачка.

И вот мы с папой в кишлаке, где он с дедушкой сажал рис. Мама готовила им еду, потом тоже выходила на прополку. Маленькая землянка, постель, нехитрые пожитки. Отец ткнул пальцем в угол:

– Там спать будешь, а сейчас немедленно на работу.

Так началась моя поденщина у родителей. Утром мы с мамой стали разносить удобрение, которым надо было подкармливать рис. Мама насыпала мне ведерко селитры, сама взваливала себе на спину мешок, упиралась ногами в землю и поднималась. Мешок весил пятьдесят килограммов. Таскать было тяжело, количество селитры уменьшалось медленно.

Вечером мама кивала отцу на меня, дескать, тебе не жалко ребенка. Он гневался:

– Батрачить на чужом поле может? Опозорила нас! Моя дочь у Пака работает!

Рассердила я его не на шутку. С того года каждое лето я работала вместе с родителями. Думаю, что пользы от меня было не так много, но я находилась всегда перед глазами у отца и матери. И почему я всегда причитала, что росла как трава в степи? У папы был зоркий взгляд.

* * *

Жаркое небо. Воздух еле подрагивает и опять застывает. Полевой стан. Весовщик Карим подбадривает очередь:

– Передвигайтесь быстрее.

Передвигаемся. Двумя руками поднимаем тюки и кидаем на весы. Взвесили, опять тащим мешки к тракторам, подкидываем их грузчикам. На нас огромные фартуки, которые мы получили под расписку. Потеряешь – высчитают из зарплаты, законно заработанной тобой.

Мы такие загорелые, что полоска зубов кажется белоснежной. Волосы и лицо стараемся прятать под светлыми косынками, чтобы не сгореть совсем. Моем руки в теплом арыке и ищем ровное место, чтоб расстелить фартуки и пообедать.

Я бегу к девочкам из своего поселка, развязываю узелок с едой и прислушиваюсь к разговору. Всех интересует, сколько сдала Фая.

– Пятьдесят восемь, – привычно отвечает она.

Все дружно ахают, что до обеда Фая выполнила норму. Значит, вечером она почти доберется до цифры «сто». Сто килограммов пушистой невесомой ваты, которую соберет из засохших коробочек. Ободранными в кровь пальцами утрамбует в мешок белые комочки и разогнет спину.

Мы не учимся уже с сентября. Школа закрыта, «все ушли на фронт», чтобы собирать хлопок – «белое золото республики». К девяти утра становимся между грядками, две – твои. До вечера переходим с одной на другую. И так ходим кругами до декабря… Полевой стан, щедрое солнце, кусты хлопчатника и негнущаяся спина – картинки из школьной жизни. Их не сотрешь ни одним ластиком из памяти. Те годы уместились в короткую цепочку: школа – каникулы – поле.

* * *

Став взрослой, я часто думала наедине с собой: «Где дала промашку? Почему совесть донимает, терзает воспоминаниями?» А потом поняла! Все годы жила только для себя и никогда ни о ком не думала: ни о родителях, ни о бабушке с дедушкой, ни о сестренках и братьях. Никого не обогрела заботой, никого ни разу не погладила.

Разбаловали меня похвалами. Гордились, что я разговариваю на русском языке, хорошо учусь в школе. Каждое мое слово вызывало у взрослых умиление, и моя бравада вскоре переросла в хвастовство и эгоизм.

* * *

Отцу всего-то было чуть больше тридцати лет, когда я перешла в старшие классы. Он казался мне стариком, всегда в кирзовых сапогах и дешевых рубашках. Мне не довелось беседовать с ним по душам. Нас разделяла большая дистанция. У корейцев не было принято показывать свои чувства, дети держались на расстоянии от взрослых. Иногда он сам варил на керосинке паби и дяй – густую похлебку из соевой пасты. Сажал рядом сыновей и разговаривал с ними о чем-то.

Но такие «пиршества» с сыновьями были очень редкими. Зимой, когда не было полевых работ, корейцы собирались на станции, пили дешевый портвейн и строили планы на следующий год.

Отец приходил домой, собирал всю семью и начинал беседовать. Это был монолог. Задавал вопросы и сам же отвечал на них.

– Как можно так жить? Поймите же, в дом к человеку должны заходить люди. Не заходят только к волкам, ну не волки же мы? – горячо спрашивал у родителей.

– А вы должны учиться, потому что надо вырваться из этих черных песков, где жили пленные. Это тюрьма. Надо стать человеком! – Это он уже обращался к детям. Пронзал по очереди взглядом дочерей и еще раз повторял: – Учитесь! Людьми станете!

* * *

Папа мечтал вытолкнуть нас из кольца поселка для депортированных корейцев, не имевших права выбираться без разрешения за пределы тридцати километров. И я выпрыгнула из этого круга, из домика, который построили немецкие военнопленные. Оставила за кругом их тень, рев заводских труб и рисовые поля. И сделать этот немыслимый прыжок помогла мне подруга из того же поселка.

Майя мечтала стать врачом и стала ведущим эндокринологом Киргизии. Но тогда, когда нам было по пятнадцать лет, она зажгла меня мечтой о высшем образовании. Заставила поверить, что это возможно и для нас.

Два года до окончания средней школы мы занимались сами! Решали задачи по химии, физике, математике, учили назубок значения слов из словаря иностранных слов, пересказывали содержание «Марксистско-ленинской философии».

Потом пошли каждая своей дорогой. Майя подала документы в мединститут, где места были уже все распределены за год вперед. По химии ей поставили «удовлетворительно». Она потребовала ректора, в его присутствии сдала экзамен без единой ошибки. Ректор самолично написал решение: «Зачислить досрочно».

Когда в Киргизии, где Майя жила, была непонятная революция, МЧС вывезло ее из жуткого региона. В одном халате и домашних тапочках она бежала из тех мест, где сорок лет лечила людей. По решению ООН ей предоставили вид на постоянное жительство в Монреале.

* * *

Если еще раз отмотать время назад, то я бы… то я бы ничего не изменила. Это было мое детство, яркое и неповторимое.

Глава 2

Учиться, чтобы стать людьми!

Мне семнадцать лет, я уезжаю поступать в институт в Целиноград. Папа стоит во дворе под яблоней и смотрит на меня пристальнее, чем обычно. Сдержанным голосом говорит:

– Помни, замуж пойдешь после окончания учебы. Муж должен быть человеком нашей национальности.

Повернулся и зашел в дом. Сейчас я понимаю, он не хотел показывать свои чувства при расставании.

* * *

В каждой семье есть человек, который становится примером для подражания, восхищения. О нем можно вскользь упомянуть при разговоре с другими людьми: «Дядя мой работает…», и собеседники начинают смотреть на тебя с уважением. Конечно, я знала, что мамин брат работает в обкоме партии. И поступать в Целиноградский институт меня отправили из-за него. Экзамены сдала сама – это точно. Он договорился с соседкой, которая была членом приемной комиссии, а я села к другому экзаменатору, потому что подготовилась раньше времени. Соседка смотрела на меня такими глазами, как будто ее укусила змея. Потом она полушепотом оправдывалась перед дядей, я подслушала их разговор:

– Какая девочка непослушная. Душа в пятки ушла, когда увидела, как она села к другому экзаменатору. Но должна заметить, что знания у нее блестящие.

Три пятерки стояли в экзаменационном листе. Последний экзамен по истории был нелегким, даты забыла. Пришлось выкручиваться. Схватилась за живот и промычала со страдальческим видом:

– Живот болит!

– Идите, – махнул экзаменатор.

Со скоростью света пробежала в кабинет, где валялись учебники по истории. Нашла ответы на вопросы и с облегчением вернулась в аудиторию. Плохо поступила, но иногда все методы хороши, как на войне. Получалось у меня проделывать и психологические трюки. Хотя тогда я еще не знала слово «психология». На сессиях садилась перед экзаменаторами, которые переговаривались о своих делах и слушали вполуха, молчала. Они кивают головой, мол, начинайте отвечать по билету, а сами перешептываются. Молчу и смотрю на них. Они удивленно поднимают на меня глаза, и я начинаю четко отвечать. Запомните, в ответах (докладах, рефератах, дипломных проектах) самое важное – вступление. Начинала читать вопрос по билету и переходила к вступлению общими фразами уверенным голосом, глядя в глаза экзаменатору. Через несколько минут мой словесный поток останавливали: «Переходите к следующему вопросу. Спасибо, вы свободны».

Поступила я в институт на факультет филологии по специальности «Русский язык и литература». Дядя иногда говорил дома с удивлением: «Умная какая!» Сам он тоже смог получить высшее образование. Помните, я рассказывала про мамину маму, которая сыновей отдала в батраки? Дядя, один из них, смог выучиться, потому что сдавал свою кровь, был платным донором. Образование в прямом смысле слова досталось ему собственной кровью. Работал директором школы в Казахстане, потом был отправлен на учебу в Высшую партийную школу при ЦК КПСС. После ее окончания работал на Сахалине вторым секретарем обкома партии. На фотографиях, снятых в кремлевском зале, он сидит с людьми, которые впоследствии стали высокими государственными чиновниками. Кстати, на одной из таких фотографий он сидит рядом с отцом Сергея Шойгу – теперешнего министра обороны Российской Федерации.

Как получилось у дяди сделать такую партийную карьеру? Грамотных корейцев было немного, а для работы с местными корейцами на Сахалине нужны были такие, как он. И еще один немаловажный пункт: его отец, бывший батрак, погиб во время Гражданской войны в партизанском отряде. Для карьеры партийного работника этот факт был важным.

Иногда у дяди дома собирались знакомые корейцы: проректор, доцент, научные сотрудники. Слушала краем уха их разговоры. Думаю, что они были незаурядными людьми, потому что выучились и стали руководителями. А депортированным корейцам добиться таких высот было очень тяжело. Степенные и важные, они неторопливо вели беседу. Пригубив для приличия водку, отставляли хрустальные рюмки в сторону. Это была элита депортированных корейцев.

Дядя был коммунистом до кончиков ногтей. Верой и правдой служил партии. На втором курсе я записалась на факультативный курс по русской литературе. Он жестко сказал, чтобы я изучала историю КПСС и что преподаватель, который ведет занятия по русской литературе, ненадежный человек.

Через пять лет после окончания института я прилетела в Целиноград по делам. Бывшие однокурсницы сказали, что неблагонадежный преподаватель в тюрьме, а его брат выбросился из окна пятого этажа, когда за ним пришли работники КГБ.

Думаю, что дядя сыграл в моей жизни немалую роль. Нет, он не помогал, но держал меня в поле зрения – племянницу, которая свалилась на него из глуши Узбекистана. В начале лета он собирал молодежь на своем дачном участке, кстати, тоже для обкомовских работников. Нас туда привозили на служебной «Волге» и забирали поздно вечером домой. Эти детали элитарности я впитала в себя быстро, потому что прежде такого не видела.

* * *

Жить вдалеке от дома мне было тяжело. Я получала стипендию, которая родителям казалась сказочной – двадцать восемь рублей в месяц. Зарплата санитарки в детском саду была девяносто рублей – для сравнения.

В октябре уже наступили холода, у меня зуб на зуб не попадал, всегда было холодно. Отбила домой телеграмму:

– Срочно пришлите гамаши.

– Что такое гамаши? – получаю ответ.

Плохо мне было, холодно и голодно. Лекции, семинары, восемь человек в комнате, которая была прежде читальным залом. Но причина моего уныния была в другом: не было одежды, особенно выходной. Одна кофта, гамаши, которые купила в городе, юбка и пальто. Однокурсницы веселились на полную катушку, бегали на свидания с парнями из соседних вузов. Наше общежитие находилось в студенческом городке. Напротив нас жили ребята из Инженерно-строительного института, то есть женихов хватало. А мне куда деваться без нарядов?

Быстро пообедав в столовой, шла заниматься. Сидела над книгами в читальном зале до самого закрытия. Весь учебный год ходила по одному маршруту: институт – читальный зал – общежитие. Книги спасали меня от тоски по дому, рассеивали тьму одиночества. Мне нравилось там проводить время, готовиться к занятиям.

В тишине шелестят страницы. Готовлюсь к семинару по творчеству Константина Паустовского. Читаю рассказ за рассказом. Боюсь вспугнуть очарование Мещерских озер, неброскую красоту средней полосы России, тусклое мерцание золотой розы Шамета.

Доклад читала перед всем курсом. Я стояла перед аудиторией и произнесла последние слова. Никто не шелохнулся.

Через два года я прилетела в Ташкент. В аэропорту меня остановила преподаватель русской литературы:

– Тян, девятнадцатая группа? Доклад о Паустовском?

– Да, это я.

– Я переехала в Ташкент, работаю в пединституте, приезжай ко мне. Бери такси, я заплачу.

Жаль, что не смогла к ней заехать, она была интересным человеком.

Вторую сессию сдала так, что ко мне стали относиться в группе с уважением. По итогам экзаменов я оказалась в тройке лучших студентов курса. На этом месте оставалась прочно до самого окончания института.

* * *

Первомай в далеком степном Целинограде был особенным. Особенным, потому что уже не мели снежные бураны, не трещали от лютых морозов стекла, потому что весна обнимала город.

Весна обнимала город, шалила с нашими юными сердцами и томила души в ожидании чего-то прекрасного.

В воздухе плыл тягучий запах черемухи, пронзительно шелестели на ветру зеленые листья!

Студентам в строгом порядке надо было идти на первомайскую демонстрацию. Мы рисовали на огромном транспаранте слова «МИР», «ТРУД», «МАЙ». Утром весело вливались в широкий поток демонстрантов и шли в общей колонне.

«Ура!» – кричали мы и радовались. Радовались жизни, весне, молодости и Первомаю!

* * *

Летом приехала домой на полные два месяца. Папа разглядывал мой студенческий билет, зачетную книжку, подробно расспрашивал о городе, в котором я жила. Исполнилась мечта отца – его старшая дочь стала студенткой, поступила в институт. Не каждый мог дотянуться до вуза из корейского поселка.

Я бродила по дому, который казался мне пустым без бабушки. Она умерла зимой. Мне написали об этом позже. Глядя на меня, девочки в общежитии удивлялись: «Она же старая, чего ты так убиваешься?»

Я не стала им объяснять, какое место в моей жизни занимала бабушка.

В конце августа я уезжала из дома с полным чемоданом вещей и хорошим настроением. Все стало по-другому, потому что я чувствовала себя гораздо увереннее, чем на первом курсе. Даже ордер получила в общежитии в комнату на четверых человек.

* * *

Мы проучились две недели и поехали на уборку пшеницы в село за двести километров от Целинограда. Весь курс разместили в спортзале сельской школы. С утра шли работать на элеватор, вечером бегали на свидания. С кем? Хлеб убирали солдаты и командировочные со всей страны. Утром сонные расходились по своим участкам. Мы лениво наблюдали, как огромная спираль волнами вращалась на груде пшеницы, закидывая ее на транспортер. Потом решили попрыгать сверху, чтоб зерно уходило быстрее наверх. Становились на железную решетку, которой была защищена спираль, и прыгали по очереди. Я начала прыгать. Моя левая нога мягко проскользнула между прутьями решетки и остановила ход винта. Девочки смотрят с ужасом вниз, я – на них. Все застыли. И я начинаю кричать:

– Помогите! Девочки, выключите рубильник!

Таня Самойлова, самая толстая девочка на курсе, добежала до щитка и рванула ручку рубильника вниз. На наши вопли сбежались все, кто был на элеваторе. Перепуганный инженер по технике безопасности с трудом освободил мою ногу, руками поворачивая винт в нужном направлении. Видели, как мясорубка работает? Вот и тут был такой же винт, только огромного размера.

В кедах хлюпала кровь, боли не было. Я обрадовалась, что не оторвало ногу. В медпункте мне дали освобождение от работы на три дня. Больной ноге мешало все. Даже пять ступеней, по которым надо было спускаться и подниматься, чтобы выйти на улицу. Три ступеньки в дощатый туалет, две дощечки, на которые надо ставить ноги, чтобы справить нужду.

Через три дня курс устроил забастовку, чтобы меня отправили домой. Подействовало. Дали мне сопровождающую, и мы укатили в город. Солдат-красавец, по которому вздыхали все девочки, понес меня на руках до машины. Девчонки жалели, что их ноги целы.

И вот я в больнице, раздробленная нога в гипсе заживает медленно. Просто лежишь и наблюдаешь за тем, что происходит в палате. Больных с разным диагнозом было шесть человек, а медицинских работников – двадцать шесть. Кормили вкусно и сытно. Спала, ела, читала и спала. Тетка, которая пришла меня проведать, открыла секрет:

– Ты думаешь, все больницы такие? Прописана ты у нас, а дядя работает в обкоме партии. Это больница для партийных работников.

Когда я прописалась в общежитии и по месту прописки попала в студенческую поликлинику, поняла, почему тетя старалась донести до меня значимость слова «обком».

* * *

Выписывая меня из больницы с залеченным переломом, врач сказал: «Обувь на каблуках не носить, иначе в старости будут последствия».

Напугал! Где я, а где старость? Надела туфли на высоких каблуках, полюбовалась ножкой и помчалась на занятия. Вечером ногу не могла вытащить из туфли.

Через пятьдесят лет левая нога напоминает мне: «Почему не слушалась? Вот я тебя!» А как буду слушаться? Влюбилась по уши. Второй курс был самым ярким из четырех лет обучения.

Иду в кабинет на лекцию, а мне суют в руки лист, испещренный красными чернилами:

– Возьмите вашу работу, Тян.

– Нет, это не мое, – ответила растерянно.

– Извините, это мое, – слышу чей-то голос.

Поворачиваюсь. Стоит кореец с третьего курса, мельком видела его раньше. Потом он признался, что пришлось придумать такой трюк, чтобы познакомиться со мной. Но работа с оценкой «неуд» была настоящая. Я влюбилась. И время было самое лучшее для любви – восемнадцать лет. Возраст такой, что можно полюбить кого угодно. Мечтаешь о ком-то, сны снятся неясные. Молодость с любовью зажали меня так, что нечем было дышать.

Он несмело пригласил на свидание. Я согласилась. Мы гуляли по морозным улицам и разговаривали обо всем. Это было наваждение. Каждый день ждала, когда он придет в гости и мы пойдем гулять. В состоянии невесомости пролетела зима, промчалась сумасшедшая весна.

Минуточку… Обратите внимание, какие отношения были в пору моей юности. Мы только держались за руки! Мне и в голову не приходило, что могло быть что-то другое.

Слова, которые отец скупо сказал мне в дорогу, не улетели, они сели глубоко в моем подсознании. Сейчас, когда вижу свою жизнь, нахожу с закрытыми глазами болевые точки и ошибки, вспоминаю ту минуту. Какая я непослушная? Очень даже послушная. Замуж до окончания института – нельзя. Только за корейца, на остальных можно даже не смотреть. И от этих наставлений пунктиром разбегалась моя жизнь.

Я не знала еще кое-что о корейских традициях и взглядах на брак. Фамилия – это не самое главное. Пон, бой – родовой отличительный знак корейцев, с помощью которого можно различить кланы, у которых одинаковая фамилия. Пон указывает на место (географическое название), из которого произошел основатель клана. В Корее до сих пор хранят чжокпо – родословную книгу, где отражено генеалогическое древо семьи. Род передается только по мужской линии. Среди корейцев строжайше запрещены браки между однофамильцами с одинаковым поном. И это связано с тем, что у всех людей с одинаковым поном – один общий предок, то есть они кровные родственники по мужской линии, а кровосмешение запрещено не только по нормам христианской морали.

Почему отец тогда во дворе не сказал об этом? Например: «Твоя фамилия Тян, замуж за однофамильца нельзя, потому что мы все родственники». Тогда бы мы помогали друг другу, болтали бы по-родственному, брат же, сестра. «Повезло встретиться с родственником!» – улыбались бы мы при встрече. Мы и улыбались, только не родственной улыбкой. У нас была одна фамилия, один пон, но кто знал, что мы брат и сестра. Мы влюбились друг в друга. Иногда он посмеивался:

– Надо покопаться в генеалогическом древе, вдруг мы найдем общую ветвь.

Летом, когда я приехала домой, сказала деду:

– Я познакомилась с парнем, тоже Тян, наверное выйду за него замуж.

– Только собаки так делают, – закричал на меня дед. И в первый раз я узнала, что он может кричать.

– Почему?

– Потому что мы все родственники.

«Черт, черт ты, а не дед, вы не могли сказать об этом раньше?» – подумала про себя и ничего ему не ответила. Он смотрел на меня пронзительным, колючим взглядом, как будто уже случилось кровосмешение. Слава богу, что при своей смелости я была очень строга в поведении. Вздохи и взгляды, робкие рукопожатия и мимолетные улыбки, пара невинных поцелуев и свидания с разговорами обо всем. Когда я вернулась после каникул на занятия, мой несостоявшийся жених сухо поздоровался и прошел мимо. Каждый вечер стоял на лестничном пролете с девочкой с нашего курса: смотри, я встречаюсь с другой, проходи мимо. Видно, дома и ему хорошо втолковали про пон. Я переживала, слова деда не совсем дошли до меня, несчастная любовь маячила каждый день в институте.

Иду грустная в библиотеку. Опять взяла курс на читальный зал. Навстречу бежит председатель профкома института Иван и улыбается:

– Привет! Хорошо, что тебя встретил. Не хочешь гастрит свой подлечить?

– А откуда ты знаешь, что у меня гастрит?

– У каждого нормального студента должен быть в наличии гастрит! Бери справку из студенческой поликлиники и езжай в областной профсоюз.

Уговорил Иван, что надо лечиться в санатории, который рядом с городом находится. Вместо читального зала поехала за путевкой. Заполнили документы, я расписываюсь и читаю название санатория – «Боржоми».

– Куда ехать надо? – спрашиваю тетку.

– Там же написано. В Грузию вам ехать надо.

– Не поеду. Забирайте назад путевку. Далеко и денег нет на дорогу.

– Билеты купите на поезд и еще на карманные расходы останется. Получите в кассе командировочные, – уговаривает и смотрит на меня как на ненормальную.

Вот так я попала в Грузию. Неделю походила на ванны с минеральной водой, решила уехать домой. А курортную книжку надо было обязательно привезти с собой, тетка та предупреждала. Пошла на подпись к главврачу. Он полистал страницы, а они все пустые. Назначил такие процедуры, которые за деньги купить не могли другие отдыхающие. Осталась, деваться некуда. Лечилась и ходила на экскурсии. Очень красивая природа на Кавказе. Седые горы в тумане, воздух можно пить глотками.

Приехала я на курорт с чемоданом, набитым книгами, надо было писать курсовую по древнерусскому языку. После завтрака садилась в вестибюле на своем этаже, раскладывала учебники и начинала читать. Не получалось заниматься, потому что лечились там не больные, а те, кто приезжал на отдых. Вырвавшись из дома, заводили курортные романы по готовому сценарию. Еще хлеще были местные парни.

– Слюшай, девушка, такой красивый и одна, – произносили они из-под огромных кепок-аэродромов, падающих на горбатые носы.

Я боялась передвигаться по санаторному корпусу, выходить на улицу – они кружили стаями, как коршуны. На фоне взрослых дам я выглядела малолеткой, легкой добычей.

– Нельзя такой день портить учебниками и серьезным видом, – произнес кто-то рядом. Мне улыбались голубые глаза без кепки-аэродрома и горбатого носа. Мы познакомились.

– Геннадий Иванович, – протянул он мне руку.

– Нина, – ответила я машинально и вздрогнула. Моего однофамильца тоже звали так.

Новый знакомый караулил меня после завтраков, обедов и ужинов. Я натыкалась на него после процедур. Подходил с невинным видом и начинал разговаривать обо всем. Инженер из Мурманска, выпускник Ленинградского политеха, он уже работал на каком-то предприятии, связанном с никелем и алюминием, успел побывать за границей. Мы качались на канатном мосту через Куру, когда он взял меня за руку:

– Выходи за меня замуж. Мы поедем отсюда в Псков к моей маме, она тебе понравится. Потом покажу тебе Ленинград, летом приеду к твоим родителям.

Я смотрела вниз на Куру, которая подкидывала вверх струи воды, потом собирала их снова и мчалась дальше, горбатясь на поворотах. Голубые глаза смотрели на меня, а я все молчала.

– Я хороший, очень хороший и буду заботиться о тебе, – уговаривал он.

– Ты русский, – ответила ему.

– Да, русский, какое это имеет значение? – удивился мой кавалер.

Я улетела в Целиноград, оставив его в недоумении. Не стала объяснять, что папа разрешил выходить замуж только за человека своей национальности.

Через двадцать один день я вернулась на занятия в институт. Это было мое первое самостоятельное путешествие. Дорога в оба конца заняла почти неделю.

* * *

Я полюбила путешествия. Все началось со стипендии в двадцать восемь рублей в месяц, из которой выкраивала деньги на поездки.

Конечно, ездила поездом в плацкартном вагоне. Под голову бросала кеды, завернутые в газету. На постель денег не хватало. Но я радовалась и готова была ехать на край света за полцены по студенческому билету.

В институте подружилась с девочкой из своей группы. Она приехала из Брянска. Мы жили в одной комнате четыре года, сидели рядом на лекциях, делились секретами и куском хлеба.

* * *

На том конце молчание! И на этом тоже!

Мы вглядываемся друг в друга, каждая рассматривает со страхом незнакомое лицо на экране и молчит.

Аккуратная прическа, интеллигентное лицо. Ее не обзовешь старухой, бабкой. Скорее дама почтенного возраста, явно строгая, знающая себе цену. Взгляд семидесятилетней женщины, которая мне не знакома.

Но вот она аккуратно растягивает губы в улыбке, и глаза ее засияли как раньше. Глаза, прежними остались глаза! Обе облегченно вздохнули и начали вспоминать себя, восемнадцатилетних студенток филфака. В стылом городе, холодном и чужом, мы стали близкими подругами на долгие годы учебы в институте.

Есть люди, которые оставляют зарубки в жизни и памяти навсегда. Такой стала для меня она – большеглазая девочка из Брянска. Та дружба не знала даже намека на выгоду и корысть. Вообще, как начинают люди дружить? По интересам или по интеллекту, по необходимости или от нечего делать? Мы были одинаковы. Любили учиться до одури, хмелели от книг, не бегали за тряпками. Нет, мы не были серыми мышками в студенческой веселой жизни. Влюблялись, мечтали, строили дерзкие планы на будущее.

У нее все шло по порядку: один, два, три. У меня все вперемешку, как хочется душе сейчас и сегодня. Я не умела и не хотела ждать! Мы дополняли пустоты в характерах друг друга. Это было самое чистое и благородное, красивое наполнение.

После второго курса я поехала к ней в гости в Брянскую область. Деньги на мое путешествие папа взял взаймы под мою красивую ложь. Глядя ему в глаза с невинным видом, я вдохновенно сочиняла, что должна пройти практику в МГУ, так как перешла на третий курс обучения. Он попросил своего друга Ахмаджана Одилова – большого человека – помочь купить билет до Москвы.

Каким образом национальный герой Узбекистана и мой отец были знакомы, мне непонятно до сих пор. Но печальный факт этого вранья сидит в моей голове прочно, как и остальные сказки для родителей. Бедный отец так гордился, что дочь проходит практику в МГУ. Наверное, эта деталь впечатлила и его большого друга.

А практикантка тем временем бегала на танцы до утра в маленькой деревушке под Брянском и дрыхла до обеда. Накануне моего отъезда туда папа стеснительно проговорил:

– Мы раньше жили на Дальнем Востоке, там росли белые грибы. Наверное, в России тоже они есть. Привези их немного.

– Да, конечно, привезу, – потупила я взгляд.

Маленькая деревушка в лесу, почти без дорог. Один колодец с холодной прозрачной водой, небольшая речка.

Когда я уезжала из дома, мама вручила мне в дорогу огромный чемодан, набитый баклажанами: «Там они точно не растут! Только пожарь их сама, как мы готовим дома».

Жареные баклажаны – кади-ча

Ингредиенты: баклажаны – 1 шт., болгарский перец – 1 шт., морковь – 1 шт., чеснок – 2 зубчика, соевый соус – 1 ст. л., зелень кинзы, зеленый лук, промолотый кориандр – 0,5 ч. л., масло растительное – 5 ст. л. для жарки.

Способ приготовления:

1. Все овощи промыть и нарезать соломкой.

2. Нарезанные баклажаны посолить, промыть через двадцать минут холодной водой, чтобы убрать горечь.

3. Обжарить в масле лук, болгарский перец, морковь и добавить крепко отжатые баклажаны.

4. Жарить минут пятнадцать, добавить по вкусу черный перец, зелень и соевый соус.

Я волокла этот чемодан с баклажанами через тысячи километров. Поездом из Намангана до Москвы трое суток и из Москвы до Брянска еще сутки. Ростом почти с меня, он даже не гремел. Мама так уложила баклажаны, что между ними не было просвета. Длинноватые и темно-синие, они были как солдатики, вытянувшиеся по швам.

Чемодан я с радостью вручила тете Марии – маме моей подруги, а сама без оглядки окунулась в деревенскую жизнь. Не тихую, а звонкую и бурную.

Вечером хлопцы и девчата собирались на завалинке посреди деревни. Гармонист растягивал меха, и мы плясали до рассвета. Были и ухажеры. Они менялись часто, провожали нас до дома, а мы еще долго болтали шепотом и не могли уснуть. Просыпались ближе к полудню и начинали бродить по избе. Потом босиком выскакивали во двор и срывали пупырчатые огурцы с грядки, наспех смахивали с них росу и начинали наперебой хрустеть.

Как-то тетя Мария подходит ко мне и радостно говорит:

– Ой, да как же хорошо они их поели!

– Кто? Кого? – удивилась я спросонья.

– Да те длинные, гнить уже начали в твоем чемодане. Я их вывалила свиньям!

А потом, ровно через двадцать лет, когда я опять приехала к ним, тетя Мария, даже не поздоровавшись, всплеснула руками:

– Нина, те синенькие я ж скормила свиньям! Эх, и глупая была, не знала ведь, какие они вкусные! Сейчас их покупаю на рынке. Как готовлю, так вспоминаю твои баклажаны.

А я вспоминала просьбу отца привезти грибы. Грибов в брянских лесах было много. Очень много. Их собирали ведрами и вываливали во дворе. Крепкие боровики темнели, как дрова на земле. Их жарили, сушили, варили. По всему двору были протянуты веревки с грибами! Конечно, я не привезла ни одного грибочка домой, ни сушеного, ни свежего, ни мороженого. Много позже, когда папы уже не стало, я часто вспоминала те белые грибы в Закочье.

После института мы разъехались по разным городам. Я получила письмо, подруга сообщила, что у нее родилась дочь. Ее тоже назвали Инной, как мою старшую дочь: «Пусть хоть у детей будут одинаковые имена!»

Вот такая подруга была дарована мне судьбой! И дарованы судьбой люди, которые тянули не вниз, в черноту, а вверх! И прочное основание тому было приправлено порядочностью, честностью и искренностью. Не надо было фальшивить, подкупать подарками. Это были настоящие люди, настоящие друзья!

* * *

Голубоглазый Геннадий, с которым я познакомилась в Грузии, не терял меня из поля зрения. Раз в неделю я сидела на переговорном пункте, ожидая звонки из Мурманска. Сквозь шум прорывался его голос:

– Давай летом встретимся. Назови любую точку, куда тебе хочется. Может быть, в Болгарию поедем на «Золотые пески»? Потом к твоим родителям.

– Позвони через неделю, – ответила я и больше не приходила на переговорный пункт. Зачем? Папа не разрешит.

Уже пролетели летние каникулы, я ехала в альма-матер за дипломом. Последний курс, и все. Мама перебирала мои вещи в дорогу, потом вздохнула:

– Ты ведь поедешь через Ташкент, братишка мой недалеко от города живет, не хочешь заехать к нему в гости?

Она так умоляюще смотрела на меня, что я согласилась. И много раз потом ругала себя за малодушие, после которого моя жизнь пошла наперекосяк.

В жару, в битком набитом вагоне я протряслась до границы Казахстана и Узбекистана и сошла на грязной конечной остановке. Черняевка. Когда-то царский генерал Черняев останавливался на привал в этом месте. Назвали село в его честь. Мамин брат жил там с семьей и работал в ведомственном магазинчике для работников станции, которая занималась подземным хранением газа. Рабочие, которые обслуживали газовое хранилище, жили в поселке из девяти двухэтажных домов. Вечерами сюда сбегалась сельская молодежь, приходили в клуб посмотреть кино, потанцевать и подраться с приезжими командировочными.

– Сколько стоит эта сумочка? – спросил развязный молодой кореец, указывая пальцем на мою сумку.

Тетка вся завертелась от хихиканья:

– Нет, не продается, это моей племянницы, она в гости приехала.

И выдала всю информацию обо мне.

– Жора, тракторист-моторист. – Он протянул мне руку.

– Доярка, – представилась я.

Тетка с восхищением смотрела на наше шоу.

– Можно я украду вашу племянницу из магазина, пока ее не выкупили, – спросил он в упор.

Она вытолкала меня из магазина:

– Иди погуляй по поселку. Жора – сын наших знакомых, не обидит тебя.

Так тетка вытолкала меня в долгую жизнь в этом поселке, пропитанном степной пылью и сплетнями жителей, которые знали друг о друге все и жевали с удовольствием новости местного значения.

Когда я приехала домой с сообщением, что выхожу замуж, отец не сказал ни слова. Просто вздохнул. Старшая, могла бы помочь семье, а не бежать из дома наутек. По обычаям, если дочь выходила замуж, она становилась добычей мужа. Не имела права оглядываться на своих родителей и помогать им. Высосав всю кровь у родителей, как пиявка, я отвалила от них в чужую семью, где пили уже мою кровь.

Мои ответы на вопросы отца – всегда заведомая ложь. Увидев в первый раз жениха, он посмотрел в сторону, помолчал и спросил:

– Чем он занимается? Из какой семьи?

– Учится в ТашГУ, индийский язык и литература, – ответила я, даже не моргнув.

Отец не узнал, что будущий зять нигде не учился.

Дипломную работу я писала на первом месяце беременности. Токсикоз был такой, что рвало одной желчью, голову поднять не могла. Сестренка Флора после работы мчалась ко мне с огурчиками солеными или салатами корейскими, подавала все и смотрела с жалостью на меня.

Морковь по-корейски

Блюдо придумали корейцы-эмигранты, которые не нашли на прилавках советских магазинов ничего похожего на национальное кимчи, а также пекинской капусты для его приготовления. Нашли решение: капусту заменили морковью. Корейцы из Южной Кореи такого блюда не знают.

Ингредиенты: морковь – 1 кг, растительное масло – ½ стакана, чеснок – 1 головка, соль – 1 ст. л. без горки, уксусная эссенция – 1 дес. л., красный молотый перец – 1 ч. л., черный молотый перец – 1 ч. л.

Способ приготовления:

1. Нашинкованную морковь посыпаем солью, всеми специями и добавляем кориандр, уксусную эссенцию, перемешиваем все руками и оставляем на полчаса. Морковь должна дать сок.

2. Пока морковь настаивается, раскаленное на сковородке масло наливаем на перец и чеснок. Добавляем в морковь и перемешиваем.

3. Перед подачей на стол даем морковке постоять в холодильнике 2–3 часа.

В конце концов, Флора вообще переехала в общагу, чтобы быть вместе со мной. Спали вдвоем валетом на узкой железной коечке. Я окончила институт и переехала к мужу, уезжала и обещала сестренке:

– Ты помогла мне выжить, спасибо, я тоже теперь буду тебе помогать.

В сентябре Флора получает ответ на свою просьбу о помощи:

– Ты знаешь, у меня нет денег даже на трусы, не то что тебе выслать. Я нигде не работаю.

И ведь я на самом деле не могла помочь ей, потому что не работала, потому что свекровь забирала зарплату мужа. На эти крохи жила вся большая семья супруга. Жесткая и властная старуха не давала воли молодой снохе. Куда прыть моя подевалась?

Почему не могла я в письме объяснить сестренке, что нет денег? Без ругани, пожалеть, что не могу помочь.

* * *

Вскоре не стало моего отца. За год до смерти отец выплатил все долги. Десять тысяч рублей, это была огромная сумма. Он занимал деньги под проценты у ростовщиков – банков в конце 60-х годов еще не было. Занимал под честное слово, у него была безупречная репутация. Даже когда его не стало, слова отца звучали у меня в ушах:

– Нельзя обманывать и брать чужое.

В маленьком доме моего детства было то, чего не было в то время у других: кожаный диван, кровать, шифоньер, буфет, проигрыватель, патефон, холодильник «Днепр», швейная машинка «Зингер» и этажерка с книгами.

Если в селе намечалась свадьба или другое торжество, к отцу шли с поклоном, чтоб он был ведущим на мероприятии. Он обладал ораторским мастерством и даром убеждения. Ему было всего сорок семь лет, когда он утонул.

Я принимала экзамены по литературе в десятом классе. В дверь постучали, в кабинет зашел учитель географии и протянул телеграмму: «Срочно приезжай. Папа умер».

Почти день я ехала на такси с маленькой дочерью до родительского дома. Мужа не отпустила свекровь. Вытолкала меня одну в горе, а путь был неблизкий от Ташкента до станции Пап Наманганской области. Машина ползла через горный перевал. Успокаивая ребенка, думала, что перепутали на почте, что умер дед, а папа жив.

Дед сидел на циновке. Увидел меня, стал кричать и рыдать навзрыд:

– Папу твоего рыбы съели! Нет его! Утонул он!

Неделю мы с мамой бегали по берегу канала и ждали, когда вода вернет его тело. Он утонул в канале, который протекал недалеко от поля, где сажал лук. С поля он ушел от нас навсегда. Оставил маму и детей, которые росли и взрослели без него. Они росли, и папины слова о честности и долге вели их по жизни.

* * *

Жизнь продолжалась, я растила двух дочерей и работала в школе. Тяжело быть на селе врачом и учителем. К врачу бегут утром, днем и ночью. Должен. Помочь, вылечить, отпоить, уложить. Но ему хоть говорят спасибо.

Учителю сложнее, потому что у него звезда горит на лбу. Меченый. Детей воспитывает, правильным должен быть во всех отношениях. Деревянной походкой идет по сельской улице от школы до дома. На лице улыбка святости, в руках ученические тетради.

И мы, молодые учителя, были такими, без единой промашки в поведении, старались. Но вечерами снимали с себя маски святош и развлекались. Молодость брала свое. Душа требовала перезагрузки. Выплевывали из себя ученые премудрости и дурачились. Мы бегали в гости друг к другу без приглашений. Болтали о разном, делились советами. И, не поверите, играли в дурака.

Расчертим на две половинки лист из школьной тетради, записываем имена для верности счета и режемся. В руках поочередно мелькает колода, и карты веером ложатся перед каждым. Еще и фразами перекидываемся:

– Крести, дурак на месте.

– Шапку сними, да получше.

Крадусь однажды после такой игры домой почти на рассвете, вижу дворничиху. Стоит с метлой и смотрит на меня. Прищурилась, качает головой:

– И муж, и дети, а все бегаешь по чужим мужикам.

Я остолбенела, потом оправдываться начала:

– Мы в карты играли, в дурака.

– Ну да, с королем! – И вдогонку припечатала: – Педагог называется!

* * *

До одури в детстве играла в волейбол. На пустыре натянута сетка, ребятня по жребию честно делится на команды. Мое место неизменно под сеткой, потому что умела ловко и неожиданно перекинуть мяч на другую сторону.

Я сразу заняла любимое место под сеткой и в учительской команде. Ловко прыгала и изгибалась, даже лучше, чем в детстве, выросла же.

Короче, я была не последним игроком, иногда даже срывала аплодисменты болельщиков.

Но однажды меня заставили играть в баскетбол! На спортивных районных соревнованиях среди учителей.

Я отказывалась, потому что при росте полтора метра это невозможно. Директор школы стал загибать пальцы, что я получу и не получу, если не буду защищать честь команды.

Делать было нечего, играть так играть. «Уж не сложнее волейбола, бегаю быстро», – решила я и резво помчалась на площадку.

Эх, как весело-то играть в баскетбол, не надо стоять под сеткой и ждать мяч, здесь его отбирают! Пихнула дылду бедром под коленку, такие удары на батуте отрабатывала в институте, выхватила мяч и мчусь с ним. Директор орет: «Брось мяч!» – и показывает, что надо делать. В голове пронеслось: «Фиг тебе, хотел – получай гранату».

Добежала, картинно изогнулась и бросила мяч в корзину, попала. Смотрю гордо на публику, все лежат от хохота, а директор держится за голову. Ничего не понимаю… Поймут те, кто играет в баскетбол! Держать мяч в руках долгое время и бегать с ним по баскетбольным правилам нельзя, нужно отбивать его от пола, а то команде назначат кучу штрафных. Но какой красивый был бросок!

* * *

Время тогда было другое – время интеллектуалов и интеллектуалок, время лириков и физиков! Читали книги, спорили до хрипоты на кухне, восторженно захлебывались песнями Высоцкого, Окуджавы, стихами Ахмадулиной и Цветаевой…

И вот я, такая вся из себя интеллектуалка, стою на остановке в казахской степи и спрашиваю: «Это край света? Как здесь можно жить?»

И остановилась здесь на двадцать пять лет… В этой степи цвели не только огромные тюльпаны, но и интеллектуалы высшего пилотажа – шестидесятники! А как они могли и умели дружить, знают только они!

«Ну напиши о нас книгу!» – просили меня.

Мои дорогие, не хватало у меня пороха написать книгу «Ребята с Полторацкой». Вы уже все там, высоко и далеко, между звездами проложили свою улицу. А нас тут так мало осталось… Улыбаюсь своим воспоминаниям.

– Коля, тебе понравилось кукси? (Национальное корейское блюдо.)

– Да, я три тарелки съел!

– Так купи мне в Москве три коробочки тонкой вермишели, тебе же не тяжело.

– Три коробочки? Куплю, конечно.

Ломакин летал по всему Союзу, мог привезти что угодно из больших городов.

Через неделю я заискивающе звоню:

– Коля, ты привез кукси?

В трубке грозное молчание, потом он рявкает:

– Три коробки вермишели по двадцать килограммов ребята тащили на себе в Москве! Они чуть не поколотили меня.

Представив красавцев в летной форме с ящиками на спине, я засмеялась. Он стал заикаться от возмущения:

– Ты еще и смеешься? Мата Хари! – произнес как ругательство.

* * *

Васька Махно был самой колоритной фигурой из наших друзей, уверенный на все сто процентов, что он потомок легендарного батьки Нестора Махно.

Васька ужас как любил штаны красного цвета с синими лампасами, которые вечно сползали и висели на бедрах, хромал и любовно поглаживал свой мотоцикл «Урал»:

– Конь мой!

В люльке всегда лежала боевая курпача – тонкое стеганое одеяло – на случай, если какая-нибудь отважная девица поедет с ним в ночь.

После окончания института он работал электриком, потом стал главным инженером на том же предприятии. Приехал как-то на объект с проверкой, а там обхаживают его водителя. Он рассказывает с улыбкой:

– Иду сзади, а они водят хоровод около водителя. Потом узнали, кто из нас Василий Николаевич.

Курбан жил от него через два дома. У него было все для карьеры: узбек по национальности, два года службы в армии и даже рабочий стаж. Писал стихи, мечтал, обладал даром мальчика из трущоб. Не стеснялся, отпихивал всех локтями, не ленился и шел напролом. Несомненно, был колоритной фигурой. Одним из первых начал ездить по всему миру, раздвигая границы привычного. Приехал из Югославии и заливает друзьям про какие-то телефоны, которые можно носить с собой, звонить откуда и куда хочешь. Мы ему не верим и говорим:

– Мели, Емеля, твой сегодня день.

Из Индии опять привез слайды. Смотрим и орем:

– Не заговаривай. Сажай за стол. Уже барашек в тандыре готов, а он про какую-то делегацию рассказывает правительственную.

Он нам фото с Горбачевым, а мы на барашка смотрим…

Однажды пригласил Курбан к себе какого-то профессора важного. Поели-попили, повел его на прогулку по своей улице, удивить хотел гостя.

– Вы знаете, в нашем селе живет потомок батьки Махно, да, того самого. Можем к нему заглянуть.

Заходят они к Ваське. Он в красном трико с синими лампасами, волосатый торс голый, жарит на газовой конфорке автомобильные свечи:

– Чего пришли? Свечи жарю на закуску, выпить принесли что-нибудь?

Профессор таращится на потомка легендарного батьки, глаз оторвать не может. Курбан говорит Ваське:

– Вот тебе тридцать рублей, купи бутылку коньяка.

Купил портвейн. Курбан давай возмущаться, а тот удивляется:

– Считать не умеешь? Вместо одной вон сколько набрал!

И началось у них застолье. На столе широкими ломтями пахучие огурцы и дольки ярко-красных помидоров. Сквозь виноградные листья солнечные зайчики пляшут на бутылках с портвейном. Профессор рот разинул, слушает потомка батьки Махно и качает головой:

– Да, это точно внук Нестора, все замашки атамана, и конь у него, и в бою подранен, и отчаянный, как дед.

Вышли втроем на улицу. Тут кто-то кричит во весь голос:

– Курбанчик, как дела? Я вот с поля еду, прополку закончил, бахча отличная уродилась.

Идет им навстречу Коля Ломакин в шляпе замызганной, резиновых сапогах и в одежде полевой. Профессор назад попятился:

– А это чей потомок? У вас друзья все с историческими корнями?

– Да, – гордо отвечает Курбан, – его предки одними из первых приехали в наши края по земельной реформе Столыпина, а другой дед был личным помощником генерала Черняева, который присоединил Туркестанский округ к царской России.

Про нынешнюю профессию Николая лукавый Курбан умолчал. Колорит важнее истины. Бахчой Николай занимался от полета до полета, был одним из самых лучших штурманов в СССР, с доказательствами – грамотами всякими, как водилось в те времена.

Впечатлительный профессор все записал, потом просился еще в гости.

* * *

Компания наша подобралась еще та. Однажды готовимся к Новому году – любимому празднику. Нас шестнадцать человек, восемь пар.

Обсуждаем меню:

– Шашлыки? Нет, холодно на улице, кто их жарить будет…

– Манты! Ой, фарш резать надо вручную, не успеем.

Все перебрали. Конечно, пельмени! Единогласно проголосовали «за».

Тридцать первого декабря лепим их, быстро и дружно вместе работаем. Хозяйка принесла раскладушку, разложили туда в ряд все пельмени, чтобы в одном месте они были. Накрыли полотенцами кухонными, а то засохнут, тесто будет жесткое.

Тут хозяин заходит, уставший такой, здоровается радостно с нами и садится. На раскладушку. Так хорошо, уверенно и плотно.

Мы заорали в голос:

– Ты куда сел?

– А куда я сел?

Он привстал, огляделся и опять сел. Пельмени сами понимаете во что превратились.

Пригорюнились женщины. Наскребли муки по сусекам, намесили теста. В оставшийся фарш накромсали зелени всякой с черемшой и объявили всем, что это секретные пельмени – новогодние!

Получилось народ удивить. Отварили, выловили шумовкой и… немая сцена. Пельмени темно-красного цвета, пузырчатые, как будто линька началась. Кто-то впопыхах блинную муку принес для теста. Что делать, подали на стол такие, какие есть. Голодные гости дружно стали орудовать вилками и приговаривать:

– Ничего, не такое ели, и эти съедим.

Потом вопль:

– А это что?

– А у меня что?

– Посмотрите, зуб поломал.

Мы сделали шестнадцать пельменей с разной начинкой: с солью, с горьким перцем и монетками. На счастье. Кому достанется, тот будет самым счастливым в наступающем Новом году.

* * *

Вспоминаю одну рождественскую ночь. Ряженые в вывернутых узбекских чапанах и тюбетейках, в тулупах и валенках бродили вдоль улиц. Правда, это был не хутор близ Диканьки, а узбекское село, очень далекое от Днепра. Ряженые гурьбой вваливались в дома и разбрасывали пшено с искрами радости:

Сеем, веем, повеваем,

С Рождеством вас поздравляем!

Заходили ряженые, конечно, в русские семьи, где праздновали Рождество, пекли пироги, запекали гусей и индюков, соблюдали все обычаи. И щедро угощали гостей.

А мы шли к Анастасии, молодой гречанке, которая гадала на кофейной гуще. В причудливых узорах, при мерцании свечи нам виделась мечта о чем-то прекрасном и несбыточном. Все трепетно ловили каждое слово гадалки и свято верили ей.

В моей чашечке она увидела верблюда – знак богатства. Потом я часто спрашивала:

– Где же ты, верблюд? Почему так долго добираешься ко мне?

Ах, сколько лет и зим прошло с тех пор! Но память не отпускает запахи и шорохи той ночи перед Рождеством. Без снега и мороза, но с ряжеными и гаданием, мы верили в чудеса. Как доверчиво мы открывали двери гостям, не боялись, а радовались с ними вместе празднику!

* * *

В первом законном браке я прожила ровно десять лет. Отец моих дочерей разбился на мотоцикле, когда ехал домой с поля, где свекровь сажала лук. Десять лет назад в этот день мы сидели за свадебным столом во дворе моих родителей. Потом он повез меня к себе домой. Ехали в переполненном вагоне и не могли уснуть. Всю ночь мы бегали с ним в тамбур. Он курил, а я глядела на яркие звезды за окном и думала о своем. Через десять лет я тоже не спала и бегала вокруг больницы, куда привезли мужа. Кто-то там на небесах отсчитал дни этого брака, поставил точку на луковом поле.

Мне был всего тридцать один год. И опять в этот день, как десять лет назад, были накрыты столы, только столы были поминальные.

Пять долгих лет я спрашивала отца, которого уже не было в живых: «Ты почему велел выходить замуж только за корейца? Первый кандидат был однофамильцем – нельзя. Второй – голубоглазый, опять нельзя. А тот, кому ты дал разрешение, бросил на полпути с маленькими дочками. Как мне жить теперь?»

Как мне жить, я узнавала долгих пять лет вдовьей жизни. Чтобы прокормить девочек, взяла в школе две ставки, по ночам делала контрольные работы заочникам, писала курсовые и дипломные. Кроме тяжелой работы, на меня свалилось то, о чем и подумать не могла. Ревность и зависть замужних подруг, атаки мужчин, которым хотелось заполучить молодую вдову.

Подруга, которая раньше от меня не вылезала, холодно сказала: «Мой муж не будет тебе чинить колонку, он не сантехник». Другая открыла дверь и закрыла перед моим носом. Я прибежала к ней с детьми ночью, потому что буянил пьяный сосед. «У меня нет лишних одеял, это не гостиница», – бросила она.

Мужчины, все женатые, игриво подкатывались: не хочу ли я покататься, не хочу ли я отдохнуть на природе, не хочу ли я… Не хотела от них ничего, отвратительных и мерзких, похотливых козлов. Знакомая смеется:

– Муж вчера говорит: «С кем она гуляет? Не может быть такого, чтоб не было любовника».

– Есть и много! Только твой не в их числе. Терпеть не могу идиотов, – ответила ей резко.

* * *

Поэтому правила моей жизни были четкими, и их я выполняла неукоснительно.

• В доме не должно быть приходящих и уходящих мужчин, потому что у меня растут дочери – дурной пример матери заразителен. И молва, недобрая молва, станет плохим приданым для них. Как у моей бабушки, которая убежала с батраком, опозорив себя и своих родителей.

• Никто не поможет мне. Родня покойного мужа отвернулась, чтобы не висела на них и не претендовала на наследство.

• Подруги первыми плюнут в мою сторону, потому что ревнуют к мужьям.

• Надо работать и воспитывать дочерей в строгости, научить, как им выживать без меня. Они попадут в детский дом, если останутся одни.

• Жалость – единовременное пособие на первые три дня после похорон, потом к молодой вдове будут одни придирки.

• Надо быть сильной, независимой, много работать и дать детям то, что получают их ровесники в полных семьях.

За пять лет испытательного срока я узнала, что все верно расставила по местам, без единого промаха. Но почему, если было все правильно, мне так больно вспоминать о том периоде жизни, о маленьком степном поселке, о себе тридцатилетней с небольшим хвостиком? Через много лет выстрелил ответ – хочу забыть унижения и одиночество в той жизни. Я жила по строгим правилам, которые установила сама для себя. И не учла одного. Судьба опять развернула меня. Я встретила в зрелом возрасте любовь. Это был мой второй муж, Дмитрий Григорьевич.

Легкими шагами, с охапкой степных тюльпанов он вошел в мою жизнь. Разорвал безысходный круг, наполненный отчаянием и пустотой.

Как она приходит, нежданная и радостная, горькая и светлая любовь на одном из жизненных поворотов? Самый лучший человек, которого послала мне судьба за пять лет одиночества, стал моим мужем. На скромной вечеринке, посвященной нашему бракосочетанию, подруга нарисовала плакат с самолетом в небе. Внизу было написано крупными буквами: «А если ты обычная жена, зачем была Троянская война?»

Я стараюсь изо всех сил не быть «обычной женой» человеку, который стал отцом моим дочерям и дедом их детям.

Аромат тех степных тюльпанов догоняет меня почти сорок лет и не дает забыть о том, какое это счастье – встретить настоящую любовь.

* * *

Мой второй муж работал пилотом. Летчики, какие они? Привыкли куражиться! А чего им ходить без куража? Летные фуражки прикрывают взгляд озорных глаз. Кажется, еще минута, и они взлетят ввысь под ахи и охи восторженных девчонок! А долгие командировки в глухих селах, разбросанных по всей стране? Опять куражатся, идут экипажем под теми же восхищенными взглядами уже повзрослевших девочек. Шапки набекрень, эполеты полыхают золотом.

Девочки давно выросли, а летная форма им все так же нравится. И вдогонку пилотам летят охи и ахи: «Ах, как жаль, что во дворе нет аэродрома!»

К слову, о форме. Они ведь разные бывают. Вот полицейские сразу вызывают тревогу: «Что случилось?» А летная – это уже другой колор. Тут тебе и вечно синее небо, и «мама, я летчика люблю».

Когда муж уже был на пенсии, сосед пришел с такой странной просьбой: «Григорьевич, у тебя форма летная еще сохранилась ведь? Будь другом, одолжи на недельку. Дело серьезное, с женщиной хочу познакомиться. Уж очень хочу ей понравиться. Вот приеду я к ней такой, летчик…» – Он мечтательно закатил глаза.

Сначала я удивлялась, потом возмущалась, потом почти смирилась с привычками мужа. А привычки были очень непонятными. Куда бы мы ни собирались ехать, он начинал боевой осмотр транспорта только за несколько часов до отъезда. С узлами и собранными чемоданами стою и жду. Жду и смотрю, как он неторопливо обходит машину, пинает по колесам, открывает капот. Ага, еще и уровень масла проверил, сейчас будет доливать. «А вчера не судьба была?» – хочется закричать и вместе попинать колеса.

Сколько лет я спрашивала его об этом! Потом поняла: летная привычка – проверять самолет перед вылетом.

* * *

Утром 8 мая перепуганные роженицы пооткрывали окна своих палат: еще нет парада в честь Дня Победы, а на улице кричат: «Ура!»

Мои подруги выпросили автобус на производстве и примчались в Третий ташкентский роддом, где я родила сына.

Роды были знаковые. Муж стрелял волков в казахстанской степи, а я все ждала упрямца, который не хотел появляться на свет. Все было так, как положено в те годы. В больницу по блату: главврачу звонили директор Узмедтехники, начальник ГАИ и прочие высокие лица.

После родов я говорю подружкам с плаксивой миной:

– Я вареники хочу с сырой картошкой.

Одна из них рванулась с криком:

– Поставлю тесто!

Потом остановилась, гневно посмотрела на меня и всплеснула руками:

– Да родила уже ты, какие вареники!

Восьмого мая родился мой сын Дима, Дмитрий Дмитриевич.

* * *

У моего мужа много наград. Одна из них – медаль за героический поступок. Приказ о награждении был подписан в Кремле самим Георгадзе.

И однажды Дима сообщает, что ему выделили автомобиль «Жигули». В то время сложно было просто пойти и купить машину, их распределяли за особые заслуги. Мы решили не отказываться от такой награды и заняли нужную сумму – девять тысяч рублей. Думали, что сможем накопить деньги и вернуть долг.

Не смогли накопить, как хотели. Это были девяностые годы, когда СССР – союз из пятнадцати республик – полностью развалился. Зарплату не платили месяцами. Отгадайте, что мы сделали? Пошли работать на поле, чтобы вернуть долг за машину. Видите, как жизнь все возвращает на свои круги. Как старался мой отец, чтобы мы не работали на поле. А я вернулась туда через много лет с дипломом о высшем образовании.

В те годы многие корейцы собирались в дикие бригады, арендовали землю и сажали овощи. С нами вместе работали врачи, инженеры, учителя. Все они мечтали заработать деньги, чтобы купить квартиру и машину, а потом спокойно заниматься любимым делом.

Но они уже не были рабами подневольного труда, как первое поколение депортированных дедов и отцов. Нанимали рабочих, возили свою продукцию по всей стране.

Мы стали выращивать арбузы. В марте выехали в Голодную степь. Я оглядывала бескрайние просторы: где-то здесь мой дед после депортации сажал рис и горевал, что такой труд губит душу человека и его таланты.

Мы не рыли землянки вручную. Экскаваторы копали глубокие ямы – блиндажи, их укрепляли и замазывали глиной. Получалась уютная комната, где ставили газовую плиту, сбивали топчан.

Дима никак не мог понять, как укрывать грядки пленкой, прогревать землю, как бросать в лунку арбузные семена. Родственник, который взял нас к себе в бригаду, засмеялся: «Эх, летал бы ты и летал».

Тем не менее семена взошли, и поле зазеленело. Половина участка была закрыта пленкой, чтобы вывести ранний сорт: чем быстрее поспеют арбузы, тем раньше продашь и больше заработаешь. Пленка была дорогой, поэтому мы укрыли только половину своей делянки. В апреле на юге Узбекистана уже нечем было дышать от жары. В обед мы укрывались от зноя в балагане и отдыхали. Однажды муж, прочитав газету, говорит, что холодный циклон идет на юг. Заморозки будут. Надо срочно ставить дуги и сверху укрывать пленкой арбузные побеги.

Не откладывая в долгий ящик, стали работать. Бывалые огородники смеялись над нами: «Что так рано дуги ставите, подождите, когда арбузы поспеют». А Дима строго говорит бригадиру:

– С наукой дружить надо. Для летчиков метеорология – самая важная наука.

Бригадир призадумался, а через час и на его делянке дуги стали ставить.

Схема такая. Сначала грядки с посаженными семенами накрывают пленкой, потом в них прорезают отверстия и вытаскивают ростки. Это удобно, не надо делать прополку – трава сгорает от жары. Сверху ставят железные дуги и еще раз все накрывают пленкой. И растет себе арбуз в теплом домике. Тридцатого апреля муж занес с поля оставшуюся пленку и вздохнул: «Теперь заморозки не страшны».

На следующее утро просыпаемся и слышим возбужденные голоса. Верите, на чужих грядках лежали почерневшие за ночь всходы. Замерзли арбузные побеги. Мужчины ходили с траурными лицами, их можно было понять. Работали в долг в надежде на заработок. Тут уже не до шуток, конечно. Первомайские праздники, а все ходят в трауре. Дима говорит:

– Они так смеялись надо мной, а я сейчас даже радоваться не могу, что сохранил свой урожай.

И стали к нему бегать с вопросами, что делать дальше, а он помогал советами научными. Три раза той весной били заморозки по корейским надеждам. Сгорал в холодах весь урожай.

Что я вынесла с поля из того периода вместе с урожаем?

• Никто тебя не подгоняет. Твой участок – работаешь ты или не работаешь, никого не волнует.

• Никто тебе не помогает. Твой участок – делай, как хочешь.

• Никто тебе не доверяет. Даже советовать боятся, а вдруг совет навредит.

Этика поведения на поле: «Не лезь к другим членам бригады, не смотри в их сторону».

Для работы на поле мы нанимали людей, которые искали сезонные работы. Чаще всего это были бездомные. Все они в прошлом были кем-то. С Колей, бывшим ювелиром, даже сблизились. В день зарплаты повезли его в магазин, одели, обули и с напутствиями отправили восвояси.

Верите, ровно через две недели он вернулся назад. В лохмотьях и босиком. Виновато потупил опухшее лицо и развел руками:

– Григорьевич, сам понимаешь, не удержался, пропил все, возьми на работу.

Ничего им не нужно было: ни еды, ни чистой постели в теплом доме, ни семьи. Они рвались на свободу, которая была понятна только им. Где-то там, внизу принятых обществом человеческих понятий, существовал их особый мир с другим видением и другими отношениями.

Нам, цеплявшимся за привычное, не дано было понять их свободы. Жить так, как им хотелось, пить с тем, с кем хотелось, есть то, что хотелось. Отбросы или свободные души? Но они не потеряли способность жалеть других и сопереживать.

Моя мама находила с ними общий язык. Они работали на совесть и очень жалели ее. Купила как-то для работников дешевые алюминиевые ложки. Вечером они отказались ужинать:

– Ольга, ты что нас так опускаешь? Дай человеческие ложки!

– С ума сошли? Где я вам сейчас куплю новые? Чем они вам не нравятся? – возмутилась в ответ мама.

Оказывается, ложки были бракованные – с дырочкой на ручке, меченые. Такие ложки в тюрьмах давали тем, кто выполнял роль женщины. Пришлось все-таки покупать новые.

В каждый сезон разные работники жалели маму, не убегали от нее и работали на совесть. Какой же надо было быть, чтобы у бомжей вызвать уважение к себе?

* * *

Я встала и опустила ноги с топчана на земляной пол. Подумала, что это сон, но проснулась окончательно, когда услышала всплеск воды. Боже, все вокруг плавало.

Мы выбежали на улицу. В лунном сиянии серебрилось поле, залитое водой. Казалось, что это безбрежное море. Муж не перекрыл вечером воду для полива, за ночь затопило и поле, и дороги. Утром соседи развели руками: бывает.

Только подсохли следы наводнения, а мы опять удивили бригаду.

Я научилась гнать самогон, как поселковая баба Муся. Нет, я гнала лучше нее, чистый спирт горел синим пламенем. Рецепт не выкладываю, вам это не надо.

Ночью муж решил проверить, как работает самогонный аппарат. Приоткрыл крышку, чего делать нельзя, раздался сильный хлопок, и спиртовые пары загорелись. Пламя вмиг перекинулось на Диму, который закрутился на месте как волчок и нырнул под одеяло. Я удивилась, что он спрятался. Потом он тоже удивился моему незнанию: «Я кислород перекрывал, чтоб огонь на себе потушить. Или ты хотела, чтобы я сгорел?»

Мама кричит мне:

– Одеялом накрой бидон и газовую плиту!

Я схватила сына и выскочила на улицу, забыв обо всем от страха.

Оглянувшись, увидела, как мама с одеялом в руках обхватила пылающий бидон и перекрыла газ. За тонкой стенкой из рубероида стояли еще два баллона со сжиженным газом, могли и они вспыхнуть.

Обожженного мужа повезли в больницу за двадцать километров. Пока врач осматривал его и перевязывал, я молилась богу под вой ветра, чтобы он остался жив.

Через две недели, как по графику, у нас случилось еще одно происшествие. Мы ехали по скоростной трассе. Вдруг услышали шипение в багажнике, газовый баллон раскрутился. Дима еле закрутил вентиль и обморозил ту же руку, которую обжег при пожаре.

Приехали домой, тут раздается звонок телефона. Звонит свекровь – мать Димы:

– Как у вас дела? Сны плохие снятся, срочно приезжайте ко мне.

Она уже сбегала к какой-то гадалке, которая сказала:

– Летал прежде, как стальная птица в небе, сейчас он на земле. Чтоб не сомкнулись небо и земля, надо…

Пришлось нам выполнить то, что она велела, чтобы отвести беду.

В цветущей степи мы нашли родник с ключевой водой, сварили на этой воде паби, поклонились на все четыре стороны, оставили кашу и ушли, не оглядываясь.

* * *

Четыре года мы жили в степи по шесть месяцев. Я уволилась из школы, а муж ушел на пенсию в тридцать шесть лет с огромным летным стажем за плечами.

Каждое утро я встречала рассвет в поле. До чего же отзывчивая и благодарная была земля, все труды возвращала сторицей.

Однажды утром вижу у своего балагана директора нашей школы:

– Выручай, Алексеевна, некому рецензии писать к сочинениям на золотые медали.

Я протягиваю ей свою руку ладонью кверху:

– Смотрите, линии ума стерты, на их месте остались трудовые мозоли.

Посмеялись вместе и поехали в школу писать рецензии. Иду по школьному коридору и понимаю, что не все ученики заметили мое отсутствие. Тренькнула струна в сердце, как тогда в районо, когда заведующий, не глядя, молча подписал мое заявление об увольнении по собственному желанию. А я двадцать пять лет отработала в одной школе, старалась, между прочим.

Поэтому ни одна работа не должна стоять выше вас и вашей семьи. Закрыли дверь в конце рабочего дня – и оставляйте там все вопросы, не несите их в дом. Ограждайте свое пространство.

* * *

На четвертый год работы на поле мы уже стали разбираться в тонкостях своего труда. Шаг первый – найти бригаду, чтобы тебе дали участок. Бригадир набирает людей, которые должны ему отдать часть урожая, – корейский оброк по договоренности. Шаг второй – работай. Посеял и жди всходы. Шаг третий – отбивайся! От тех, кто будет тебя доить весь сезон: пожарники, газовики, санитарные службы, заготовители. Шаг четвертый – часть урожая, который удалось отбить для себя, везешь на реализацию. Шаг последний – пан или пропал. Тут уже выступают на сцену настоящие игроки: ГАИ и рэкет. Если повезет, то вернешься домой, ободранный как липка.

Не знаю, когда успели расплодиться грабители на поле. В детстве я не слышала от родителей разговоров про поборы, они жаловались только на неурожайный год, который не зависел от них: поздняя весна, ранняя осень, плохие всходы, нехватка воды… Но каждую осень папа исправно возвращал долги – деньги, которые он занимал у ростовщиков. А мы не смогли.

* * *

Долги надо возвращать. Всегда и всем. Лучше бы их не брать вообще. И должными быть лишь любовью. Кстати, в Библии так и написано.

Мы ушли работать на поле, чтобы отдать деньги, которые заняли на покупку машины. Но не заработали ничего. Решили больше не сажать. Папа был прав.

Иду я однажды из сельсовета, а мне навстречу знакомая.

Слово за слово, и она говорит:

– Мне нужен компаньон. Вы порядочная женщина, не хотите вместе поработать? Один раз в месяц вожу товар на продажу в другой город. В среду выезжаю, в понедельник возвращаюсь. Хорошие деньги снимаю. Один к одному.

Опечалилась я про себя: дожила до таких предложений, – и сказала, что подумаю. Рассказала мужу об этом разговоре, он ответил мне:

– Никогда нельзя вступать в денежные отношения с чужими людьми. Врагов наживешь. И тебе тяжести поднимать нельзя. Она же не будет тюки твои таскать. Работать будем только вместе.

На том и остановились. Заняла пятнадцать тысяч рублей, пообещала вернуть через месяц. Поехали на ипподром в Ташкент (там был вещевой рынок), накупили барахла, и я покатила продавать его в Омск. С зубной щеткой и летним халатиком. Поехала одна, женщинам тогда было безопаснее, чем мужчинам.

Почему в Омск? «Город в Сибири, наверное, вещей нет никаких. Быстро распродам и вернусь домой с заработком!» – думала я.

Приехала в субботу рано утром, добралась до центрального рынка, который находился рядом с вокзалом. Куда встать? Как вещь в руках держать? Молчать или звать к себе? Время идет, а торговля – нет. Места не нашла, рот не открыла ни разу, только головой кручу во все стороны.

Ближе к одиннадцати часам стали появляться продавцы. Раскладывают такой товар, что стало стыдно за себя. Через руку у меня перекинуты мужские брюки, на пальцах болтаются женские босоножки, чемодан держится между ногами. Постояла так до трех часов, загорела и промокла от пота. Голова была, как горячая сковородка. Пекло, а не рынок. Подумала и вечером поехала на железнодорожный вокзал.

Что-то надо было придумать. Решила поехать в Балхаш. Там тоже есть рынок, вещи продам и долг верну. Плевать на заработок. И мама будет рада моему приезду.

Стою и оглядываюсь, где касса. В это время две женщины пихнули огромным баулом меня, чуть не упала. Я спрашиваю у них, где можно купить билеты до Балхаша. Они остановились, как будто споткнулись на ходу:

– Мы тоже едем в Балхаш.

– А я к маме собралась.

Слово за слово, рассказала свою торговую эпопею и расплакалась, что со мной бывает очень редко.

Одна из них говорит:

– Вам не надо уезжать никуда. Возьмите ключ, квартира оплачена, мы вернемся через две недели, будем работать вместе. Нам третий человек нужен, похоже, что вы – неплохая женщина.

Зоя, так звали одну из них, открывает баул и показывает мне пачки денег:

– Вот наш заработок за две недели, и вы будете так зарабатывать.

Она протягивает мне ключи:

– Останавливайтесь в нашей квартире, все оплачено, мы вернемся через десять дней. Деньги нужны на расходы?

А я все хлопаю глазами и не верю, что стою на вокзале с женщинами, которых вижу первый раз в жизни.

Они предлагают мне ключи от квартиры и деньги? Как в той расхожей фразе: «Может быть, тебе на блюдечке с золотой каемочкой ключи от квартиры дать, где деньги лежат?»

Я взяла листок с адресом и пошла медленно по улице вниз. Хозяйка квартиры, старая карга с кудельками на голове, что-то неприветливо буркнула в ответ на мое объяснение и провела в маленькую комнату. На кровати сидела кореянка из Китая. Мы поговорили с ней на корейском языке, который я не забыла с тех пор, как ему меня научила бабушка. Пренебрежительно оглядев мои вещи, она кивнула: «Спи здесь. Потом разберемся».

Утром показывает на огромный мешок выше меня ростом, набитый тряпками:

– Бери на спину, пойдем на рынок. Уже поздно, торопись.

Я остолбенела от тюка и приказания:

– Кому говоришь?

– Тебе, других людей в комнате больше нет.

– Слушай меня внимательно, сука, мешки тебе таскать не буду! Я – учительница, поняла?

– Учительница, а зачем на рынок пришла торговать? – выдала она, но, увидев мое разъяренное лицо, пробормотала: – Какие вы никудышные, русские бабы: ничего не умеете – ни мешок поднять, ни паби сварить.

Идем вдвоем: я впереди со своим чемоданчиком, а она с мешком на спине. Но в первый день все равно китайская кореянка меня обыграла. Дала местечко около себя и подсовывала свой товар. Это был единственный раз, когда она покомандовала мной.

Обитатели центрального вещевого рынка торговали по очереди. В пять утра на прилавках стояли тюки – вьетнамцы продавали их оптом.

Потом к семи утра им на смену приходили китайцы. Рядом с ними пристраивались русскоязычные корейцы, казахи, киргизы. Все те, кто был похож лицом на них. К десяти часам на другой половине рынка появлялись белые люди – русские продавцы. Там я простояла в первый день, когда приехала в Омск. У них был дорогой, качественный товар из Турции и Москвы.

Покупатели слетались с раннего утра и сметали все подряд. К пяти вечера рынок пустел.

Корейская семья из Ташкента выделила мне кусочек места около себя и приоткрыла торгашеские тайны. Оказывается, китайцы платили дань милиционерам, а все остальные – бандитам. С первыми надо разговаривать на русском, а со вторыми – не разговаривать. «Моя не понимай», – цедить с акцентом и при этом пялиться на них с видом дурочки. Конечно, я быстро прокололась. На вопрос, чей товар, я быстро ответила:

– Мой.

– С тебя причитается. Я – Монтана. Будешь платить и спокойно торговать.

Попалась я. Каждый день он подходил ко мне и оглядывал одни и те же вещи, которые сиротливо лежали на прилавке со дня нашего знакомства.

– Когда платить будешь?

Я кивала на свой товар:

– Ничего не продала.

Он не знал, что я бегала к китайцам за вещами и бойко торговала, добавив к названной хозяевами цене свой рубль. Повеселела я, заработок появился. Перебегаешь через дорогу, забираешь у них барахло, продаешь, и копейка в кармане.

В один из обходов Монтана мотнул головой:

– Пойдем со мной.

Я пошла за ним. В мебельном магазине он позвал дядю Ваню, сторожа, переговорил о чем-то и вышел на улицу. Мы прошли в подсобное помещение. Он открывает ключом дверь и включает свет. В комнате стоит грубо сколоченный топчан, накрытый грязным одеялом. Лампочка зажглась и потухла, а у меня в голове щелкнуло. Поняла, для чего бандит привел меня сюда.

Села на топчан и уверенным голосом командую:

– Дверь открой.

– Боишься?

– Темно, не видно ничего. Садись рядом, – и хлопаю по пыльному матрасу.

Он удивился, но сел.

– Что хотел-то, Монтана? – смотрю ему прямо в глаза.

– Слушай, ты же не можешь отдать деньги. Короче, у меня не было такой бабы, как ты, – забормотал он.

– Посмотри на меня внимательно. Зачем тебе шестидесятилетняя старуха? Это первое. Второе: никогда не мешай дела с постелью, ты же серьезный человек. Третье: если вдруг приедешь в Ташкент, я помогу тебе, у меня много знакомых.

– Не, тебе точно шестьдесят?

– Да, мой сын – твой ровесник. Пойдем на ряды, подарю тебе духи мужские из Франции.

Монтана почесал бритую голову и начал торговаться:

– Тогда подгони мне такую же, как ты.

– Нет. Ты молодой и красивый, дорожку к женскому сердцу протопчешь сам. Я не сводница, а учительница по профессии.

Тут он вообще подтянулся весь, даже извинился. Наверное, Марью Ивановну свою вспомнил. А было мне тогда сорок с хвостиком небольшим.

Вышли из той каморки, дошли до моего прилавка, вручила ему парфюм и улыбнулась:

– Мы друзья с тобой?

Он поднял вверх большой палец и ушел по своим важным делам. Он ушел, а я бессильно свалилась на стул. Соседка еле отпоила валерьянкой.

Мы с ним подружились. Как-то осенью бегу по делам в городе, кто-то меня зовет. Оглядываюсь – Монтана. В длинном кожаном пальто, белый шарф такой же длины и кепка. Симпатичный такой стоит и улыбается мне:

– Поехали в ресторан, погуляем!

Я ему погрозила пальцем, он еще раз улыбнулся насмешливо и тепло. Догадался, наверное, потом, что я его провела. Но мне сошло с рук.

На сравнительно небольшой территории центрального рынка хозяйничали разные группы ребят. Однажды снизу под прилавком кто-то выталкивает сумку, потом из-за нее выглядывает вор Миша. Надергал из мешков у китайцев вещи и хочет пролезть. Я ногой наступила на сумку и говорю:

– На меня посмотри, хорошо? Выползешь отсюда, если будешь это место обходить стороной.

Посмотрел и сказал:

– Договорились.

Он ушел с ребятами, которые стояли на страже напротив нас и следили за ходом действий.

* * *

Была еще одна серьезная группа.

Однажды я решилась на штурм. Подошла к ним и говорю:

– Займите деньги на чебурек, есть хочется.

Они опешили, потом кинули с брезгливостью мятую бумажку. Подобрала и пошла дальше. Через неделю нашла их и говорю:

– Ребята, долг возьмите.

Они так живо встрепенулись:

– Сколько?

Протягиваю им бумажку, которую они мне кинули на землю. Один из них поймал мой взгляд. Посмотрел внимательно и говорит:

– Оставь себе. Подходи, если вопросы будут.

В диковинку им было, что долги возвращают добровольно. В тот период я еще и переводила с корейского на русский, потому что представители органов власти просили, а им отказывать нельзя.

Позвали в очередной раз в кабинет к начальнику милиции на рынке. Сидит китаянка. Напротив парень, который попался на краже денег из ее кошелька. Ей задают вопросы, перевожу:

– Сколько денег было в кошельке? – И добавляю на корейском: – Ты больше не сможешь здесь торговать, тебе отомстят, скажи, что видела только руку.

Затем перевожу ее ответ:

– Лицо не видела, только руку. Не может утверждать, что это он украл деньги.

Парнишке тому я моргнула, что все будет хорошо.

В течение недели подходила к разным группировкам и с печальным видом рассказывала, что задержали одного из них, и как я переводила. Все благодарили.

* * *

Начальник милиции на рынке стал меня уважать после того, как я отказалась собирать для него дань с нерусских продавцов: вьетнамцев, китайцев, корейцев и прочих «чурок». Я так ласково улыбнулась ему и произнесла слабым голосом:

– Я только переводчик и всего лишь слабая женщина.

Он кивнул, согласился.

На следующий день ко мне подошли два брата, дунгане из Казахстана. Посоветоваться. Им тоже предложили собирать дань. Братья выслушали мои доводы о том, как это опасно, но согласились с предложением начальника милиции – жадность перевесила. Каждый день они обходили рынок, собирали мзду, относили в кабинет и не забывали про себя.

Но недолго музыка играла. Через пару месяцев им приказали исчезнуть, в противном случае их тела найдут в Иртыше. Братьям пришлось бежать.

А мне начальник милиции приказал дать то место, которое я выберу. Выбрала самое центральное. Сзади – стена магазина, впереди – прилавок, защищенный со всех сторон.

* * *

Как-то подошел ко мне контролер:

– Слышь, зовут тебя на разговор, советую не отказываться.

Директор рынка, толстый мужик с жирным лицом и пухлыми пальцами, развалился в кресле. Оглядел меня и цедит сквозь зубы, почти не размыкая полных губ:

– Короче, чтоб каждый день собирала деньги с нерусей и мне приносила. Вьетнамцы уже согласились.

– Я только перевожу, не решаю такие вопросы.

– Так беги и переводи им. Чтоб через час вернулась, – грозно добавил он.

– Китайцы будут платить, если центральные ряды отдадите им, – сообщаю я через час.

Он кому-то позвонил и велел мне прийти снова через час.

Опять через час меня повели к автомобилю. Семисотый «Мерседес». Рядом с водителем молодой парень в белом костюме.

– Что хотят китайцы?

– Центральные ряды и чтоб ворье не бегало по рядам.

Он побагровел:

– Слышь, уважаемая, слово «вор» произносить надо с уважением. А те, кто бегает по рядам, это щипачи. Разницу поняла? Что еще?

– Я только переводчик, передаю то, что велено.

Утром на центральных рядах рынка сидели китайцы со своим барахлом и скалили зубы от радости.

* * *

Наши русскоязычные торгаши уже обращались ко мне по имени и отчеству, как в школе, а китайцы бегали за мной хвостиком. Один из них, совсем еще молодой, глазки щурит и говорит:

– Тетя, посоветоваться хочу с вами. Если полететь в Читу на самолете, купить товар и вернуться назад на поезде, то мы опередим остальных на три дня. За это время все и продадим. Билеты сможете купить?

– Смогу, но дадите мне взаймы деньги на партию товара, чтобы я не ездила впустую.

Он согласился.

А у меня в голове уже мыслишка забегала, что можно предпринять. С китайскими паспортами ездить по нашей стране в то время было проблемно. Поэтому поехала я с китайцем на такси до общаги Политехнического института, нашла студента-корейца. Представляете, тоже оказался родом из Балхаша. Наверное, это мамины молитвы помогали мне в разных передрягах. Поговорили с ним, много общих балхашских знакомых нашли – почти родня! По моей просьбе он уговорил своих друзей одолжить паспорта на неделю. Отсчитали мы ему за эту услугу деньги и прямиком поехали за билетами на самолет. Вылетели через три дня. Досмотр китайцы по чужим паспортам прошли и обезумели от счастья, потому что это был их первый полет на самолете.

Потом обезумела я, когда увидела масштаб торговых действий. Огромными партиями из Китая в Читу поступал ширпотреб, который развозили потом по всей Сибири. Пятиэтажное здание, забитое тюками и китайцами, было похоже на муравейник. Там все двигалось. Продавали, покупали, грузили и отправляли с железнодорожного вокзала в нужном направлении. Они чувствовали себя хозяевами положения. В чужой стране, без языка и знания законов торговали в России и вывозили огромные деньги в Китай.

Утром мы поехали на вокзал, чтобы вернуться в Омск на поезде.

Нас разместили: меня – в купе, китайцев – в плацкартный. Попутчиком оказался бывший работник русского посольства в Японии, владелец фирмы, которая торговала деревом. Он был умным и интересным собеседником.

На станции Зима читал стихи Евгения Евтушенко и смотрел на меня. Предложил показать озеро Байкал, где у них находился служебный домик. Столик в купе был завален угощениями: омуль, коньяк, конфеты. Помощник попутчика сидел недалеко от нас и подскакивал по первому знаку хозяина.

Байкал проехали, начал уговаривать отдохнуть на Медео в Алма-Ате. Надоел он своими уговорами, и я резко сказала ему на весь вагон:

– Руку убрали с моего колена, рыбой от вас воняет.

Вернулась в Омск и вызвала мужа, потому что женщине лучше не ездить одной. Можно споткнуться об угощения и утонуть в чужих глазах.

За неделю я продала все, что привезла из Читы. Жду Диму. В это время подходит незнакомая женщина – кореянка из Ташкента.

– Не хотите поехать за товаром на китайскую границу в Казахстан? Федор Егорович предложил с вами скооперироваться, денег взаймы дадим.

Я была удивлена:

– Вы же не знаете меня, не боитесь?

– Нет. Федор Егорович ехал с вами в одном купе из Читы, сказал, что вы порядочная.

– А почему всегда третьего компаньона ищут?

– Один караулит то, что покупают, второй носит груз, а третий ищет товар.

На следующий день мы уже тряслись в поезде до Панфилова. И опять налаженная цепочка потрясла меня.

На вокзале нас встретил микроавтобус. На нем доехали до рынка, который находился на границе Казахстана с Китаем. Здесь основными игроками были казахские и китайские уйгуры. За два часа купили то, что приглянулось, и на том же микроавтобусе вернулись на вокзал.

До поезда был час времени. Только расположились на тюках, чтобы перекусить, как на горизонте появились короткостриженые ребята. Они следили за порядком, который был давно установлен: платишь, и тебя выпускают со станции.

Заплатили и доедаем бутерброды. Жую и думаю, как три тяжелые сумки донести до вагона.

– Эй, подойди-ка сюда, – обратилась я к одному из стриженых, – ты деньги получил?

– Да, что-то не так?

– Пронесешь мой груз в восьмой вагон и место на нижней полке сделаешь!

– Без проблем, – с легкостью согласился он.

А я боялась, что сумки поднять не смогу, потому что ничего тяжелее ручки и карандаша в руках не носила! Парень донес груз, еще и под полкой все разместил. И ехала я в восьмом вагоне, потому что именно в нем обычно едет начальник поезда. Об этом я тоже узнала во время своей кочевой жизни. Поезд тронулся, и я на время успокоилась. На следующее утро остановились в Семипалатинске на полчаса.

Вышла на платформу свежим воздухом подышать. Кто-то хватает меня за плечо сзади. Резко разворачиваюсь, а мне муж улыбается. Он ехал ко мне в Омск, попали на один поезд, как в кино. Тут я вообще повеселела – не буду одна ездить по разным местам с тяжелым грузом.

* * *

Вот так и начали жить в Омске. Дима группы китайские сопровождает, а я дома остаюсь. Продали товар – вернули долг, опять заняли и отдали. Катаешь небольшую сумму, которая обрастает маленькой прибылью и увеличивается с каждой поездкой за товаром. От китайских групп отбоя не было, все просились к нам. Поняли, что мы не обманываем и не воруем, только деньги занимаем и возвращаем в срок без отговорок. Китайская почта быстрее голубя разнесла молву о нас, доверять стали безоговорочно во всех вопросах.

Пришли к нам в гости муж с женой, просят вместе в аптеку сходить.

– Заболели? – спрашиваю я.

– Нет, купить надо…

Кое-как она смогла объяснить, что ищут презервативы, штук сто. Я онемела от их запросов, а они стали смеяться:

– Нет, вы не поняли! Деньги надо провезти через таможню. Презервативы – хорошая защита от детектора для поиска долларов.

Продавщица в аптеке переспросила несколько раз. Не поверила, что нам точно нужны сто штук презервативов. Все поглядывала на нас с интересом. Наверное, тоже замуж захотелось за китайца.

Времена были трудные, опасные, но веселые.

* * *

Привез муж как-то легинсы, только в моду вошли. Он выбрал сам, китайцы тоже купили, глядя на него. Вышла на рынок с ними, не успела разложить на прилавке – уже раскупили. За день пять раз подняли цены, как на аукционе. После этого Дима прослыл знатоком моды.

Помните, рассказывала, как в заморозки спас арбузы? В вещах муж абсолютно не разбирался, как и в арбузах. Любую одежду в клеточку увидит и говорит: «Бербери!»

* * *

Вздрагиваю. Дверь купе резко открывается, и в проеме опять вырисовывается угрожающая фигура мужа. В общую кучу на нижней полке он бросает скомканные кальсоны. Там уже свитер грубой вязки, водолазка с глухим воротом, шерстяные гамаши.

Лихорадочно вспоминаю, что еще может полететь в эту груду.

Мы едем в поезде из Омска в Сургут, где морозы от –40 и ниже. Конечно, я подготовила одежку, чтобы не замерзнуть. На все возражения мужа грозно подбоченивалась:

– А куда мы едем? На юг или на север?

– На север, – вздыхал он.

И так мы спорили два часа. Все надел, даже кальсоны, которые еле раздобыла. В купе розовощекая проводница проверила билеты и выдала постель. Пьем чай, я начинаю ерзать – жарко становится.

Улыбаюсь мужу и заискивающе говорю:

– Хорошо топят, да?

– Хорошо, – коротко отвечает, ему трудно поворачиваться в обновках.

Сидит. Думает. Пьет чай и вытирает пот. Вдруг решительно встает и выходит из купе. Я быстро снимаю с себя верхнюю одежду и прячу под подушку. А муж все бегает туда-сюда, соседи уже покашливать стали. Снимет в туалете часть теплого гардероба и тащит в купе. Лег спать, еле дышит и не разговаривает со мной. Откуда же я могла знать, что так топят в поездах северного направления?

Вот эту историю и припомнил мне муж, когда мы собрались ехать зимой в Кокчетав. Весь трясется и орет:

– И не подкладывай мне кальсоны дурацкие, и свитер не надену – шею душит.

Опять битва, вещи летают по комнате. Чуть было билеты не порвала. Потом успокоилась и думаю: «Да езжай хоть в плавках, зачем я так расстраиваюсь…»

Разместились в купе, пьем чай.

Поезд набирает скорость, но чувствую, что становится все холоднее.

Спрашиваю проводника:

– А когда топить будете?

– А кто сказал, что будут топить? – ответил он.

Муж спустился с верхней полки и тихо сел у моих ног.

– Ложись рядом, теплее будет, – пожалела я его.

Кое-как улеглись вдвоем, укрылись одеялом. Муж руку протягивает и обнимает. Думаю: «Не буду с тобой мириться».

– Отстань ты, нашел место!

– Одеяло подоткнуть хотел, – буркнул он и отвернулся.

А я поворочалась, да и прижалась к теплому боку, чтоб хоть как-то согреться.

Крепко обняв друг друга, как в первые дни после свадьбы, мы всю ночь дрожали от холода.

* * *

В это же время по России стали множиться миссионеры из Кореи, ринулись спасать неверующих, к религии приводить. Пригласил на беседу меня такой миссионер, кто-то сказал ему, что я учительница русского языка и литературы. Предложил в Москве в духовной семинарии пройти курс по богословию и работать с ним вместе. Обещал купить на мое имя трехкомнатную квартиру и автомобиль, потому что на иностранцев такие сделки нельзя проводить. Заманчивое было предложение, призадумалась я: «Не боги горшки обжигают, а вдруг?» Муж запретил даже думать об этом. Он никогда не кидался на соблазны и заманчивые предложения. Думаю, его рассудительность спасла нас от многих сомнительных проектов и катастроф. Молчит и улыбается тихо, собеседники не понимали, что он – серый кардинал, от которого зависят необходимые решения.

* * *

Рынок был страшнее поля, на котором ты просто остаешься без заработка. Здесь же остаешься без головы: расплачиваться надо своей жизнью. Время было такое – девяностые годы. О них много написано. Рассказываю и сама удивляюсь, откуда силы брались на такую низкую работу: поле, откуда пытался выбраться отец, рынок, где столько грязи. Ниже падать было некуда. Но тогда вся страна барахталась в рыночной грязи. Так что можно себя не укорять и не хвалить. Жить надо было, выживать, и не наша в том вина.

Через полгода рынок в Омске закрыли, и мы переехали ближе к Москве. В город, который был прежде закрытым. Он оказался страшнее бандитского Омска. Жители прежде не видели иностранцев и таких, как мы – азиатов. В общественном транспорте пассажиры не хотели садиться рядом, брезговали. Еду в трамвае, тетка разложила на свободное место пакеты с продуктами, чтобы рядом не оказалась «чурка». Я села на пакеты и смотрю на нее. Она кричала до посинения, обзывала меня последними словами.

– Билет покажи на второе место. Нет? Тогда заткнись и не ори.

Бытовые конфликты были на каждом шагу. В школе одна мамаша возмущалась, глядя на меня:

– Мой сын будет учиться с этими?

Едем на машине своей, на остановке один другого толкает:

– Смотри, чурки на машине научились рулить.

Сыну было лет десять, когда его с температурой под сорок привезли в больницу. Врач повернулся ко мне:

– В аптеку гони за лекарством.

На улице останавливается милицейская машина, проверили паспорт и деньги требуют.

– За что? – спрашиваю у него.

– За то, что воздухом русским дышишь, – ответил и сплюнул в мою сторону.

* * *

А еще один общий знакомый, из правоохранительной системы, бросил трубку, когда я позвонила. Потом стал оправдываться, что не узнал. А когда узнал, не смог найти меня и не спал всю ночь.

– Не ври, тебе с твоего кресла двух минут хватило бы, чтоб найти меня.

Засопел, не ответил ничего, но придумал такую схему:

• Мы собираем для него и руководителя миграционной службы города деньги у вьетнамцев, корейцев и у всех нерусских. Оставляем себе столько, сколько они разрешат.

• Они же оформляют на мужа кредит, потому что он станет руководить строительством домов для переселенцев. Деньги будут уходить к ним и мужу останется.

• Если надо, даст в долг доллары, вернуть надо будет с процентами.

Я пристально смотрю на него:

– А когда нас будут убивать или в тюрьму посадят, где будешь ты?

– Не надо много болтать! Все будет в порядке, и жить вам здесь разрешат без проблем.

Из списка друзей мы его удалили, как вирус в компьютере. И в это же время Диму остановили на улице. Тогда у всех лиц нерусской национальности проверяли документы. Обыскали, ничего запрещенного не нашли, но задержали:

– Короче, хочешь жить здесь спокойно, на нашей земле, будешь делать то, что тебе скажу. Про всех корейцев и остальных чурок знакомых будешь собирать информацию и передавать нам. А эта пенсионная книжка липовая! Хочешь сказать, что на пенсию ушел в тридцать семь лет? Сейчас оформим тебя за фальсификацию документов.

Муж спокойно ответил:

– Да, на пенсию ушел в тридцать семь лет.

Майор, который допрашивал, догадался:

– Летал?

– Да.

– Военная или гражданская авиация?

– Гражданская.

– Налет часов, стаж?

– Сорок семь лет стажа.

Подумал майор и поменял тактику, начал уговаривать:

– В центре города получишь трехкомнатную квартиру, бизнес будет без проблем, прикроем со своей стороны.

Добавил, что рекомендует заняться алкоголем. И что за поддержку надо будет делиться с ним.

Муж задал ему вопрос:

– Вы были коммунистом? Я был и свои убеждения не поменял даже сейчас, когда страна развалилась. Поэтому не буду заниматься тем, что вы предлагаете. Никогда и ни за что.

Майор протянул ему свою визитную карточку:

– Надумаешь, звони. Если помощь вдруг нужна будет, помогу.

* * *

Вечерами я думала: зачем мой дед уехал из Кореи? Для чего он обрек нас так жить? Из Узбекистана всех русскоязычных погнали, в России националисты лозунги развешивают: «Россия для русских!» Мы уже запутались: китайцы и корейцы из Кореи косятся на нас – «русские», а здесь мы «китаезы и чурки».

Сын на учете был в урологии по инвалидности. Лечащий врач сказал:

– Вы не получите даже за мешок долларов донорскую почку для сына. Уезжайте за границу. Ваш случай подходит для гуманитарной эмиграции. Я помогу с остальными документами.

Мы отправили бумаги и два года ждали ответ на свой запрос.

Глава 3

Эмиграция

«Эмиграция – это маленькая смерть», – сказал кто-то из знающих. Умираешь и рождаешься заново, учишься жить в новой стране. Ты не понимаешь людей, их поступки, но держишься из последних сил, потому что вдруг здесь получишь то, что там не дадут за мешок долларов, – здоровье сына.

Но в первый год приезда в Бельгию я воевала за свое здоровье. Сын сказал мне:

– Мама, похоже, ты самая больная женщина в Бельгии.

Он не мог знать, что я жила с врагом – отвратительным климаксом, который превращает женщин в старух.

Однажды закружилась голова, потом я стала задыхаться. Представляете, дома никого нет. Держусь за стенку и ползу к соседям: «Помогите, я умираю!» Они отвезли меня в госпиталь, но врачи не торопились бежать на помощь. Правда, вначале быстро пришел юнец, похожий на гусенка. Обмотал проводами мою голову, посидел, снял шнуры и ушел. Два часа прошло – никого. Потом опять в дверях гусенок показался. Я закричала: «Врач, где врач?»

Вместо ответа протягивает целлофановый пакетик и показывает, что я должна надувать его. Постоял рядом, ушел. Ох и разозлилась же я! Давай надувать пакет изо всех сил. Только и слышно, как края хлопают друг о друга.

Через полчаса опять он:

– Все хорошо, вы можете идти домой.

– А врач где? – кричу я опять.

В халате, с всклокоченными волосами, красная от злости и надувания пакета стою в коридоре. Навстречу идет врач и улыбается. Подошел поближе, ущипнул за щечку:

– Вижу, тебе уже хорошо стало.

Постояла с разинутым от такого лечения ртом и побрела на автобусную остановку.

Через месяц пришел счет из госпиталя за прием. Как увидела цифры, стала раздуваться и сдуваться от злости. Такую сумму выкатили за пакетик целлофановый и за то, что врач ущипнул меня?! Поехала в госпиталь и тычу пальцем в фактуру. Оказалось, что самая высокая цена за проводки и шнурки – проверили мозговое кровообращение и сняли кардиограмму. У меня отклонений не было, поэтому дали пакетик, чтобы восстановилось дыхание, и отпустили домой.

* * *

У внука на руке чирьи выскакивали, не успевали резать в России. Домашний доктор здесь посмотрел и сказал: «Все нормально». А там уже такое нагноение! Температура поднялась, а он все повторяет, что все хорошо. Когда краснота перевалила за локоть, сказал: «Готов!» Разрезал и удалил корень, он плавал в банке с вытекшим гноем. Чирьи исчезли навсегда.

* * *

Вообще-то я и сама многие болезни могу лечить, почти как врач. Знаете, кого на свете больше всего? Правильно. Учителей и врачей. Все любят учить и лечить. Я в этом ряду первая!

Муж заболел. Стонет и бегает в туалет каждые две минуты. Съел что-то не то. Говорю:

– Может быть, водочка отравила тебя?

– Нет, водка всегда свежая!

Звоню знакомой за советом. Она научила, как его поднять на ноги – с помощью процедуры типа постановки банок на живот. Уложила Диму на спину, он лежит и ждет.

Я проворно заворачиваю монету в газету, как фитиль, обливаю спиртом. Поджигаю и наклоняюсь за стаканом. Все приготовила, только стакан забыла принести. Побежала на кухню и бегом назад. Вижу, костер разгорелся, наверное, спирт хороший был. Испугалась, схватила тапок и давай бить мужа по животу. Потушила пожар, сижу обессиленная, усталая.

На месте костра пузырь вздулся.

– Давай намажу волдырь облепиховым маслом, – говорю мужу.

– Нет, – отвечает неблагодарный.

– Ты мне не доверяешь? – возмутилась я и ушла в другую комнату.

– Она еще и обижается, – захлебнулся от обиды больной.

Удивительно, что и после костра на пупке он верил мне.

* * *

Как-то у Димы поднялось давление, бегу за таблетками. Он выпил и еле дышит. Перепутала таблетки, торопилась же. Ох и испугалась я. Сказать ему ничего не могу, жду исхода событий. Только через час зашевелился, спросил слабым голосом, не перепутала ли я препараты. Все отрицала, как врач на судмедэкспертизе: это организм больного так неожиданно среагировал, а лечение было выбрано правильно.

* * *

Однажды у мужа разболелся зуб. Опять мне лечить, не «Скорую» же вызывать. Растолкла головку чеснока, положила на обратную сторону запястья правой руки, потому что зуб болел с левой стороны. Накрепко перебинтовала и не обращаю внимания на его стоны. Не выдержал и часа, сам разбинтовал повязку. И оба смотрим на красный волдырь.

– Кожа нежная, не успела дотронуться, волдырь уже вылез, – возмущаюсь я.

* * *

Когда ячмень в глазу, надо плюнуть в него. Потом взять иголку и воткнуть ее над дверью, – хорошо, что не в глаз.

У соседа, который в детстве меня донимал, по всем комнатам на потолке висели бумажки с разрисованными иероглифами – отгонял злых духов. Я тоже отгоняла их, дядьке помогала. Плевала ему в ведро с питьевой водой и уходила. Раньше двери не запирали. Заходи, когда хочешь, делай, что хочешь. Много лет мне снился сон, что я прохожу мимо их окон и подглядываю, пьет дядька воду или не пьет.

* * *

Дедушка мой тоже лечил всех. Мы собирали на пустыре полынь, он сушил, толок в порошок и скатывал в комочки. Потом эти мелкие шарики раскладывал по больному месту и поджигал. Трава тлела, дымилась и лежала пахучей горкой на животе или руке.

Частенько дед лечил иглами. Нащупывает нервные окончания пальцами и медленно вкручивает иглу в сплетение. Дома таблеток не было вообще.

А когда у кого-то чирьи выскакивали, мама зажимала больного между колен и давила пальцами вздувшееся место. Под громкие вопли вылетал зеленоватый корешок в гное. Она отпускала несчастного и говорила: «Не умрешь, жить будешь». Короче, у нас в семье образовалась целая династия врачей!

Кстати, себя иногда я лечу травами. Много лет пью шведские, советую всем своим знакомым, но они отмахиваются. Наверное, меня так и запомнят с фужером красного или белого вина и квадратной бутылкой шведских трав.

* * *

Причем тут фужер вина? Разбираться в вине меня научила первая работа в Бельгии.

По объявлению в газете я нашла вакансию помощницы по хозяйству.

Пришла. Небольшой дом – обычный, в бельгийском стиле: серый и неприметный.

«Повезло, девять часов работы в день – много для такого дома», – обрадовалась я.

Но не тут-то было. Марика, так звали хозяйку, распланировала работу помощницы с иезуитской кропотливостью: каждая минута не пролетала мимо нее. В доме надо было не только махать тряпкой и шваброй, но и тереть столовое серебро, мыть окна, стеклянный потолок на кухне, стеклянную стену в павильоне. Обстановка в гостиной была замаскированная – там странным образом сочеталось несочетаемое. Огромный самодельный стол был накрыт белоснежной скатертью, которая спадала пышными складками на пол. Старый продавленный диван украшен богатой накидкой. На кухне самодельный дощатый стол и шкафы, грубо сколоченные хозяином дома. Мебель у жены владельца двух больших фабрик по пошиву одежды была более чем скромной.

– Посмотри сюда, пожалуйста, – обратилась ко мне хозяйка. Она нежно гладила руками бока выпуклой вазы и произнесла с волнением: – «Vetro Artistiko Murano!»

После длинного рассказа с жестикуляциями мне стало ясно, что ваза не дорогая, а очень дорогая, потому что сделана по заказу из муранского стекла и украшена золотыми нитями. Я поняла, что демонстрировать свое благосостояние в Бельгии не принято. Если в дом приходит чужой или, не приведи бог, судебный исполнитель, предметы роскоши прячут от чужих глаз – показывают, что живут небогато, мебель самая простая.

* * *

Каждый вторник Марика ездила в Голландию за цветами. Белые розы лежали грудой на кухонном столе. Надев длинные резиновые перчатки, она начинала работать сама. Подрезала наискосок длинные сочные стебли, отрывала лишние листья и, любуясь готовым букетом, рассуждала о том, что красота продлевает жизнь.

Красивого в ее доме было много, даже подвал с погребом были настоящим винным царством. На полках лежали бутылки с марочными винами, дорогие и эксклюзивные.

– Прибери здесь, – махнула как-то раз она рукой и удалилась.

Я уже вытирала толстый слой пыли с последней бутылки, когда услышала сдавленный стон хозяйки: «О, нет! Только не это!» Пыль, которую собирали годами на бутылках с вином, была знаком их качества.

К полудню у меня от работы темнело в глазах, кружилась голова. Хозяйка, увидев мое серое лицо с красными пятнами, подносила красивый бокал на высокой ножке с неизменными словами:

– Кьянти – это вино из Италии.

Ее супруг был родом из Италии.

Стоя на кухне, я глотала вино, кислое и терпкое, в желудке становилось тепло, силы возвращались до конца дня. Вечером она выносила деньги, стараясь собрать мелочь, и отсчитывала по монетке.

Марика считала себя смелой и хвалилась: «Мои знакомые отговаривали меня брать в помощницы иностранку. Теперь завидуют. Наши так не умеют работать».

Научила меня лазать по крыше, не так, как я любила в детстве, а ползать на брюхе, мыть стеклянный потолок кухни и окна.

– Мы любим свет, это очень красиво – незакрытое пространство.

В незакрытое пространство надо было лезть по пятиметровой лестнице, которую в первый раз мы притащили с ней вдвоем. Взяли за два конца, поднесли к дому, приставили к крыше. В руках держу ведро и ползу наверх, как обезьяна с гранатой. Вечером, довольно оглядев потолок, она кивнула на лестницу: «Отнеси на место». Тащу лестницу на себе и думаю: «Это не ручка с журналом, носи, помощница».

* * *

В одиннадцать утра Марика уже стояла с бокалом вина в пижаме и что-то рассказывала. Каждый раз это были разные истории. В тот раз она демонстрировала товар, который привозила из Италии: красивое постельное белье, халаты, скатерти. Увидев, как загорелись у меня глаза, она кивнула:

– Купи это для своей внучки, отдам со скидкой.

Я купила внучке халат и еще три дня работала бесплатно, а он в итоге никому не подошел, так и провалялся в шкафу.

Иногда к ней домой приходили покупатели. Марика тщательно готовилась к встрече с ними: ходила в парикмахерскую, надевала длинное до пят платье и туфли на высоких каблуках. С улыбкой водила важных гостей по дому, показывала заранее приготовленные простыни, скатерти, халаты, фартуки, носовые платки с эмблемами.

Больше всего меня удивлял холодильник. Внутри лежало четко пересчитанное количество нарезанной ветчины, розовой и нежной, без грамма жира. Взяла один раз кусочек себе. Поперхнулась, когда подняла голову: на меня пялился глазок камеры. Пришлось сознаться в преступлении. В первые дни я удивлялась жадности хозяйки, потом перестала, когда услышала, как она сказала матери: «Ты забыла отдать деньги за торт».

От жадности в ее характере шли каверзность и хитрость, которые я встречала у некоторых людей прежде. У людей разных национальностей и разного возраста.

* * *

Однажды, почти через пятнадцать лет, случайно встретила одну из дочерей Марики. Она всплакнула:

– Нина, я тебя сразу узнала, ты не изменилась.

Она работала в школе, где учились мои внуки, оказывается, была их классным руководителем. Мальчики удивились:

– Откуда ты ее знаешь?

– Дочь моей подруги, – ответила я небрежно, делая глоток французского вина.

А что им сказать – что мыла у них дома унитазы?

Мне до сих пор любопытно, шевельнулась у бельгийской женщины хоть раз в душе жалость, когда она смотрела на меня? А что чувствовала я, когда по вечерам наливала своим работникам на арбузном поле стакан мутного самогона в счет зарплаты?

Но когда я получила постоянный контракт в министерстве и сообщила Марике об этом, она заплакала.

– Кем устроилась на работу? – всхлипнула хозяйка.

– Не первым министром, – успокоила я ее.

Как вы думаете, почему она плакала?

* * *

– Вы оставляли у нас заявку. Есть место в школе, если согласны, то ждем, приезжайте завтра в бюро по трудоустройству.

Не успела до конца обрадоваться, еще один звонок:

– Мы предлагаем вам место в Министерстве Фландрии.

Обалдеть! Захожу в контору с важным видом: глаза потуплены, а подбородок задран.

– В школе работа с трех до четырех часов. В министерстве – с восьми утра до одиннадцати дня. Вы можете работать в двух местах, вместе получается шесть часов, полный рабочий день, – говорят мне.

Спрашиваю:

– В каких классах буду преподавать уроки?

У той, что сидит напротив меня, брови поползли вверх:

– Какие уроки?

– Русского языка.

– Мы предлагаем вам место уборщицы.

– Вы не видели мой диплом о высшем образовании и выписку из трудовой книжки? Там указан преподавательский стаж – двадцать пять лет.

– Да, но русский язык не востребован в Бельгии.

Я даже широко улыбаться начала, увидев себя со шваброй в руках. Круче, чем арбузное поле и рынок со шмотками. Но этот «высший пилотаж» был необходим: в тот момент проходило полное медицинское обследование сына, деваться было некуда. Хоть в петлю лезь со всей семьей.

Когда я рассказала эту историю знакомой из Германии, она начала хохотать. Долго и звонко, радостно и насмешливо. «Получила, гордячка?» – услышала я в ее смехе. Я проглотила колкость и стала вместе со знакомой хохотать, остановиться не могла. Муж подумал, что у меня истерика началась на чужом празднике.

Получила я швабру в руки, думая о том, сколько нового узнаю в Бельгии. Министерство и в Бельгии министерство. По наивности подумала, что во всех заграничных учреждениях махать шваброй будет одинаково легко.

Министерство порадовало приятными бонусами:

• Разодетые коллеги работают неторопливо, пьют кофе и отдыхают почти час из трех рабочих часов.

• Каждому сотруднику положены абонементы на обед в ресторане.

• Один раз в месяц положен прием по желанию у социального работника и адвоката.

• Я прошла обучение в Брюсселе: работа с компьютером, навыки поведения на работе, экскурсии по городам Бельгии. Прилагались и творческие вечера: лето, осень, зима, весна – четыре раза в год.

• Проводились спортивные дни несколько раз в году – все виды спорта, включая рыбалку и пешеходную прогулку.

• Празднование Рождества и Нового года с подарками и долгими выходными.

Список был длинным.

С меня сняли мерки, как в элитном ателье, чтобы сшить спецодежду. Дали годовой проездной на поезд, ключи от шкафа, от душа и с улыбкой вручили пропуск в здание.

* * *

В католической школе, где я хотела преподавать русский язык, было все иначе. Показали с мрачным видом мою территорию и тетрадь, где работники вроде меня должны отчитываться о проделанной работе. И вручили швабру.

Из министерства я выбегала навстречу мужу и улыбалась. Из школы выползала и ненавидела все и всех. За грязь в кабинетах, за вонючие туалеты, где в унитазах плавали надкусанные яблоки с прокладками, за горы использованной туалетной бумаги, за тяжелые стулья в кабинетах, за ленивых и тупых уборщиц, за снисходительный взгляд учителей.

Много раз вспоминала, как в другой жизни шла по школьному коридору с журналом в руках и обходила стороной уборщиц с тряпками. Глядела на них и не видела в упор. Моя память кусалась прошлым, высокомерным отношением к людям. Многому научила меня эмиграция. Терпеть и молчать. Вещам, которые я не умела делать.

В этой школе я вникла в систему образования глубже, чем за годы учебы в педагогическом институте. У нас в ходу была фраза: «Учиться никогда не поздно!» В Бельгии это не срабатывало. В среднем звене ученик выбирает направление и изучает математику, иностранный и прочие учебные предметы, которые будут необходимы для высшего образования – ASO.

Если ты выбрал профессию сразу после начальных классов, то в программе язык и простейшая математика. Учебная программа заполнена основами ремесла: уход за стариками – значит, все только по уходу, а химия, биология, история и прочее не нужны – BSO. У нас это называлось ГПТУ. И техникумы – TSO. С первого класса за учеником тянулись личное дело с характеристиками и медицинская справка, – так же это было и у нас.

Школьные родительские собрания проходили после каждой четверти. Родители выбирали удобное для себя время и отмечали его в письме, полученном от классного руководителя. Ровно пятнадцать минут уделяют вам для разговора с глазу на глаз. Никто не узнает, какой идиот и лентяй ваш ребенок. Никто не услышит, что вы безответственные родители. Никогда с вас не потребуют денег на капитальный или текущий ремонт класса и школы.

В той противной школе, где я работала не учителем, однажды пришлось убирать маленькие кабинки. Подумала, что сюда ставят в угол учеников за плохое поведение. Верите, это были места для занятий музыкой. Тридцать кабинок с фортепиано и одним стулом в каждой!

В школьном подвале были оборудованы классы с коврами на полу и стенах для звукоизоляции – там учились петь, школьники выводили бесконечные рулады.

На зимние каникулы ученики уезжали кататься на лыжах в Италию. Выпускные классы ездили в Париж на неделю после темы «Версальская революция», в Рим – когда изучали историю Византии. Обучение проходило с активным использованием компьютера и по группам. Несколько учеников работали вместе над каким-нибудь проектом, их учили слушать других и уважать чужое мнение.

Как мне было стыдно, когда я вспоминала нашу советскую методику преподавания: давить и заставлять, должен, и точка.

Кстати, преподаватели в бельгийских школах делятся по званию на педагогов и учителей. Первые намного выше по рангу, чем вторые. Каждый учитель преподает только в одном классе. Всю жизнь, например, в первом классе. Представляете, как им легко готовиться к урокам по знакомой программе из года в год и оттачивать педагогическое мастерство. Учебники ученики оставляют в школе. Занятия начинаются в 8:30 утра и заканчиваются в 15:30. У каждого из учеников свой шкафчик, который запирается на ключ. Там же они оставляют телефоны и ненужные для уроков вещи.

В начальных классах детей родители приводят в школу и забирают из школы. В том случае, если за ребенком никто не пришел, его отводят в продленку. Кстати, группы продленного дня работают с 7:30 утра и до 19:30 вечера. Оплата почасовая. Но потом родителям возвращают деньги, потраченные на продленку, с персонального налога.

В старших классах опоздавшие ученики должны отметиться в секретариате, чтобы попасть на урок. Потом количество опозданий подсчитывается и вносится в таблицу нарушений. Заболевший ученик может уйти домой, если родители будут поставлены в известность.

Лечение всех травм, которые случаются с детьми в учебное время, оплачивает школа, поэтому строго следят за тем, чтобы никто не уходил до конца занятий.

В начале сентября полицейские проверяют исправность велосипедов, на которых ученики приезжают на занятия. Каждый бельгийский ученик в начальных классах сдает экзамены по правилам езды на велосипедах.

Школьная территория закрыта, без звонка пройти невозможно. К концу уроков детей ждут автобусы. Проезд бесплатный в оба конца, если ты живешь далеко от школы. Если рядом, то плати, потому что нет необходимости ездить, можно пройти пешком. Бельгийская система оплаты одинакова во всем. Например, пластические операции страховка не оплачивает, это не связано со здоровьем. Захотел увеличить грудь – пожалуйста, плати по полной программе, а если уменьшаешь – оплачивают, чтобы избавить пациента от болей в спине.

* * *

Ровно через месяц после начала испытательного срока я подписывала контракт с министерством в Брюсселе. Поздравив меня, начальник сказал, что обычно кандидаты, прошедшие отбор, стоят по два года в листе ожидания. Один важный пункт контракта, на который он посоветовал обратить особое внимание, требовал корректного отношения к коллегам. Все конфликтные ситуации должны регулироваться в присутствии соответствующих лиц.

В министерской команде уборщиц было восемь человек: жена банкира, жена фотографа из журнала, который принадлежал королевской семье, жена собственника четырех машин для грузовых перевозок и жены мужей, которые руководили собственными фирмами. Зачем работали уборщицами эти холеные женщины, которые держали дома для себя помощниц?

Ответ был простым. Выгода! Бельгийцы платили небольшой персональный налог, если кто-нибудь из членов семьи работал в государственной структуре. Одна из коллег призналась, что попала на эту работу высокими окольными путями.

Редко кто мог сдержать удивление в министерстве, увидев меня. Иностранцев в том хлебном месте не было вообще. Через год появился еще один такой сотрудник – мой муж. Помогли служащие отдела, в котором я убиралась почти год. Многие вещи им было не под силу понять. Как может человек с высшим образованием махать тряпкой? А если и машет, то зарплата должна компенсировать диплом – таков был закон, но о нем умолчали в бюро по трудоустройству. А когда коллеги узнали, что муж – пилот, стали смотреть на меня с почтением, как будто я ходила в летной форме и летала в облаках. А я летала только в мыслях о том, как устроить на работу мужа. Однажды я прямо сказала начальнику отдела:

– Помоги мне. Супруг не может нигде пройти собеседование, уже второй год сидит дома в депрессии. Мы начали жизнь с нуля в возрасте за пятьдесят в чужой стране, нам сложно без знания языка и законов.

– Иногда нам нужны рабочие в лесу. Если муж выдержит физический труд, то попытаюсь, – ответил он после долгого раздумья.

Помогали всем отделом. Заполнили анкету и правильно сложили письмо. Лист надо сложить вдвое так, чтобы начало письма было наверху. На лицевой стороне конверта сделано окошечко, заклеенное пленкой, через которую можно прочитать адреса получателя и отправителя. Этому бельгийцев учат еще в школе. Представляете, в противном случае конверты выбрасывают в мусорную корзину нераспечатанными.

Принесли книгу об особенностях природы и животного мира Бельгии. За полгода муж назубок выучил названия деревьев и животных на нидерландском языке. Пятьсот человек проходили собеседование, из них отобрали восемь. В их числе был и он.

* * *

Однажды их предупредили, что будет охота на кабанов, и раздали инструкции с правилами поведения. Раньше, во время работы в советской авиации, муж летал на вертолете с охотниками, которые отстреливали волков и диких кабанов в степи. Такие командировки длились больше месяца.

Директора совхозов выпрашивали через общество охотников лицензию на отстрел хищников, которые нападали и уничтожали отары совхозного хозяйства.

Оказывается, многие директора совхозов сами расхищали поголовье скота, а списывали на волков. Выписывали вертолет, чтобы раздобыть хоть одну волчью шкуру. Охота на вертолете – дорогое для государства удовольствие.

Охотились сверху и на кабанов.

– Идешь на медвежью охоту – приготовь постель и позови доктора, а идешь на кабана – закажи гроб. Секачи опасные и хитрые, – рассказывал Дима.

Настал день охоты на кабана. Я тоже волновалась – не дай бог, что-нибудь случится. Кабан и в Бельгии кабан. Вечером муж пришел домой живой и невредимый. Кинулась к нему:

– А где свежатина?

– Какая там свежатина! На бедного кабана столько охотников выпустили. Да все по-ученому. Каждый шаг расписан. Мы в загоне стояли. Кабана завалили, освежевали, лаборатория на месте анализ мяса сделала. Начальству раздали по двести граммов, вот тебе и охота, скучная, без азарта. Подслушал я потом их разговор. Они на охоту в Казахстан выезжают, летают на вертолете. Платят за каждый час полета и отдельно за сопровождение и проживание. Представляешь, могли бы быть моими пассажирами.

* * *

Муж проработал в лесу тринадцать лет.

– Может быть, ты егерь? – пытаю его.

– Егерь – это большой начальник. Он планирует и контролирует работу всего лесного хозяйства, почти на уровне министра.

– А ты кто тогда?

– Лес убираем, пропалываем, чистим от сорняков и завалов.

Вот тебе и на, он тоже убирается, только в лесу на свежем воздухе, а я – в кабинетах.

Придет с работы, поест и растягивается на диване во весь рост. Тормошу Диму:

– Пойдем погуляем!

– Нагулялся за целый день, ноги гудят.

– Пойдем в кино!

– Насмотрелся в лесу.

– Подышим свежим воздухом?

– В лесу надышался.

Видно, очень тяжелая работа досталась ему по моей рекомендации. Физическая. Прежде с дипломатом летал по командировкам, а сейчас с пилой по лесам – валит деревья или косит траву.

Однажды искал бумагу какую-то в сейфе, а достал коробку с наградами и разглядывает, как будто видит их в первый раз. Медали блестели тусклой позолотой: «За трудовое отличие» с указом Президиума Верховного Совета СССР, «За безаварийный налет часов» и многие другие. Среди них я увидела значок всесоюзного инспектора. Вспомнила, как мы улетали домой из Балхаша, где проводили очередной отпуск у мамы. Билеты купить не смогли, их в кассе в те времена никогда не бывало. Они уходили по знакомству – по блату, которого в этом городе у нас не было. Бегала хвостиком за диспетчером, нас посадили в самолет.

– Не радуйся, сейчас высадят, – утихомирил меня муж, поймав мимолетный взгляд стюардессы на инспекторский значок.

Через пять минут она подошла к нам:

– Извините, произошло недоразумение, вам придется покинуть борт.

Нас сняли с самолета, потому что испугались летчики, думали, что это проверка. Потом Дима сам пошел к начальнику аэропорта, и мы улетели следующим рейсом по всем правилам, с билетами, как все пассажиры.

Я отодвинула коробки с медалями, присела рядом с ним и обняла его: «Ты самый лучший в мире летчик. А пока у нас вынужденная посадка». Вынужденная посадка оказалась последней и постоянной.

Но навыки и техническую смекалку Дима не растерял и на пенсии. Приехала внучка Вика и рассказывает, что не едет машина, которую они группой собирают в университете. Муж вырезал деталь из консервной банки, приспособил к общей конструкции, и машина поехала. Вика ахала, а довольный дед потирал руки.

* * *

Как-то на работе ко мне подходит начальник:

– Ты же разговариваешь по-русски? Если сможешь, помоги мне, пожалуйста. У меня невеста из России, расскажи мне немного о традициях и обычаях этой страны.

Мы с ним подружились. Я ему советую, он послушно выполняет все инструкции, мои рассказы слушает с открытым ртом. Теперь я гоголем хожу по отделу, а он так заискивающе глядит на меня и докладывает о ходе событий.

Полетел он на самолете в январе в Чебоксары, запуганный моим прогнозом погоды. С меховой шапкой на голове и с кулинарной книгой под мышкой «Русские вкусняшки». Вернулся через неделю – и сразу к нам.

А я картошечки нажарила, только сели ужинать. Его усадила за стол. Картошечка желтенькая, с корочкой хрустящей, объедение. Он рассеянно ковыряет вилкой в своей тарелке и спрашивает:

– Не пойму, почему они берут еду друг у друга из тарелок?

А я только собралась доесть за сыном, уже тарелку подвинула к себе. Пришлось сделать вид, что иду на кухню.

– Невеста-то тебе понравилась? – перевожу разговор в нужное русло.

– Да, но семья странная у них. Поехали знакомиться к ее сестре. Зять был за рулем. Попросил двести рублей. Дал, как не дашь. Он купил водку и напился. Такси пришлось вызывать, а на меня все налетели чуть ли не с кулаками ругаться за то, что дал деньги.

С той поездки прошло полгода. Он еще не женился, но мы его почти усыновили. У мужа моего развился нервный тик, дергаться стал на каждый звонок в дверь. Уже всё рассказали ему об особенностях русской женской души и характера. А он все мечется между нашими рассказами и звонками из Чебоксар.

Однажды вечером, опять у нас в гостях, торжественно объявляет, что готов к женитьбе. За полгода успел переписать дом на сына, составить брачный контракт, похожий на протокол собрания иезуитов. Любовь сюда не допустили.

Потом он долго разводился и опять бегал к нам за советами, потому что новая пассия была уже из Свердловска. Забегает как-то, весь воодушевленный, и говорит с придыханием:

– Включи, пожалуйста, компьютер. Хочу показать вам мою девушку.

Но увидеть новую пассию не получилось. Интернет сломался.

– А почему у нас нет Интернета? – спрашиваю потом мужа.

– Потому что сериал с этим героем (было еще одно крепкое словцо) окончен. Я провод выдернул! – отчеканил муж.

А бедный горемыка так присох к русской женской красоте, что изъездил почти всю Россию. Но об этом он уже шепотом рассказывал мне на работе, без жареной картошечки и долгих чаепитий.

* * *

Мы поселились в центре города Генк в красивом чистом доме с приветливыми соседями. Но больше всего повезло с хозяином. Не скряга и не мелочник, охотно помогал, если что-то у нас случалось (а случалось у нас постоянно). Как-то в очередной раз мы опять звоним ему. После работы он сразу заехал к нам с каким-то свертком. «Какой молодец, сразу инструменты захватил с собой!» – радуюсь я.

Но Дмитрий, так звали хозяина, принес не инструменты. Аккуратно развернул сверток и показал тисненую бумагу.

Мы глазам своим не поверили. Это была Почетная грамота от советского правительства, выданная Артуру Декеру – деду Дмитрия.

В годы Великой Отечественной войны недалеко от Генка был спешно построен лагерь для военнопленных. Первыми заключенными были русские солдаты, попавшие в плен. Группа смельчаков-бельгийцев стала помогать им. Они тайком проносили в лагерь еду и медикаменты, устраивали побеги заключенных. Дед Дмитрия был в числе тех, кто, рискуя жизнью, помогал пленным. Многим удалось неведомыми тропами добраться до России.

В мирное время семья обнаружила в почтовом ящике письмо на незнакомом языке. К тому времени деда уже не было в живых, почти двадцать лет загадочное послание пролежало в домашнем архиве: язык незнакомый и непонятно, почему письмо оказалось в их почтовом ящике… По воле случая именно мы оказались их жильцами.

Почетная грамота была подписана Ответственным секретарем ветеранов войны, знаменитым летчиком Алексеем Петровичем Маресьевым. Мы ахнули, увидев подписи. Рассказали ему о Маресьеве. Никак нельзя было пройти мимо такого события, и я написала статью об этой удивительной истории, она была напечатана в газете «Новости Бенилюкса».

Почти через двадцать лет мне позвонили из Рустхеиза – дома престарелых. Пациентка дома престарелых – вдова Артура Декера, представительница одной из самых уважаемых фамилий в Бельгии, все это время хранила мою статью и вместе с Почетной грамотой за подписью Маресьева завещала своим внукам!

История вернулась ко мне. Вернулась с удивительным почтением к героям, к тем, кто отдал свою жизнь на фронтах Великой Отечественной войны!

* * *

Квартира, в которой мы жили, находилась на четвертом этаже. Дружбы особой с соседями не водили. Однажды женщина, ехавшая со мной в лифте, спрашивает:

– Вы рис кушаете?

– Да.

– У меня целый мешок, возьмете?

Я лихорадочно считаю в уме, сколько килограммов в мешке, хватит ли денег, чтобы рассчитаться, и, главное, чтоб не надурила. Идем к ней. Она открывает дверь и кивает головой:

– Вот рис.

Я разглядываю мешок, прикидываю вес и спрашиваю:

– Сколько с меня?

– Гратис (бесплатно)! – И пожимает плечами.

Замучились потом рис знакомым раздавать.

* * *

Этажом ниже жила молодая пара. Муж – бельгиец, жена – филиппинка. Летом к ним гости понаехали – ее родственники. Через этаж запахи специфические, день и ночь жарят и парят, парят и жарят. Верите, три раза одежду перестирала, все пропахло непонятно чем. Я нервничаю, голова болит и дышать нечем. Один день так разбушевалась, что муж вышел в переднюю и стоит. Потом зовет меня:

– Посмотри, где филиппинцы жарят!

Показывает на открытый электрический щиток. Эбонитовая штука расплавилась почти вся и воняет. А я бедных соседей ругала зря.

* * *

На первом этаже итальянцы держали пиццерию. Однажды проходим мимо, а там шары висят – дочери хозяев Стефани исполнилось восемнадцать лет.

Мужу говорю:

– Сегодня в гости идем.

– Нас пригласили?

– Нет, но Гриша сказал, что если шары висят, то можно идти без приглашения. Соседи же, познакомиться надо.

Гришей звали нашего знакомого. Он переехал в Бельгию раньше нас и постоянно давал авторитетные советы о нравах и обычаях бельгийцев.

Купили букет цветов, нарядились и всей семьей пошли к итальянцам. Стоим на пороге и улыбаемся радостно. Они на секунду замерли и широко улыбнулись:

– Бонжорно!

Потом усадили за отдельный столик, принесли напитки.

Гости весело галдели, поглядывая на странных пришельцев.

Вечер прошел замечательно.

А мы в том ресторане стали не просто клиентами, а желанными клиентами!

* * *

В другой раз Гриша говорит:

– Если мебель или телевизор увидите на улице, смело берите себе. Это выкидывают ненужное.

Однажды видим – у подъезда телевизор большой на выброс выставили. Кричу мужу и сыновьям, чтоб скорее подняли в квартиру.

– Ой, как повезло, – радуюсь я, – новый почти.

Потом вышли на улицу погулять, а там мужик у подъезда во все углы заглядывает:

– Только на минуту отошел, а телевизор украли.

Мы оцепенели и думаем: «Ну, Гриша, погоди».

Ночью отнесли телевизор туда, откуда взяли.

* * *

Страшно было на новом месте. А вдруг как тогда, в другой стране, будут держать против нас круговую оборону ненависти и злости: «Понаехали тут всякие».

Но время шло, и мы успокоились. За двадцать лет никто не кинул камня в нашу сторону, не обозвал и не полез в драку.

Мне приятно ходить по своей тихой улице, встречаться с соседями и болтать о всякой всячине.

* * *

Успели! «Taittinger Brut» золотился в бокалах. Потрескивали дрова в камине, огонь играл бликами на счастливых лицах гостей. Успели встретить Новый год за праздничным столом.

Мы купили дом. Мрачный, с темными потолками, модными когда-то в Бельгии. Переехали. И не знаем, с какой стороны взяться за ремонт. В это время подруга с мужем приехала в гости. Помогли обои переклеить, подкрасить, мусор вывезти.

В порыве благодарности усиленно зову ее в гости опять. Рисую картину:

– У камина с шампанским встретим Рождество и Новый год.

Уговорила. Не успела оглянуться, уже декабрь на дворе. А мы воюем с черными потолками, пыль по всему дому, друг друга не видим на расстоянии вытянутой руки. И вдруг раздаются вопли. Подруга стоит на пороге с мужем и заикается от возмущения:

– Ты, ты же обещала шампанское у камина!

– Да вот он, камин, никуда не убежал. И шампанское в холодильнике стоит – «Taittinger Brut». Все как договаривались, – успокаиваю их.

Они по дороге еще одну знакомую с собой захватили, как знали.

Огляделись, чай попили с дороги и решили помочь. Не ехать же назад за тысячу километров в Баварию.

Эх, и рукастые гости. Отдирают, шкурят, моют сразу следом все подтеки. Дом заблестел всеми красками, чистотой запахло, потолок выше стал без черных балок. Короче, неделя прошла незаметно. Работают дружно, быстро и подгоняют друг друга: «Скоро Новый год!»

Аккурат в десять вечера 31 декабря сели у камина, открыли шампанское и вздохнули: «Успели!»

* * *

Густой мокрый снег хлопьями падает на лобовое стекло, засыпает дорогу. Вдруг нас тряхануло, потом протащило юзом. Резко визжат тормоза. Да, Арденны не проедем. Развернулись, и назад. Хотели отметить в Люксембурге день рождения мужа. Если честно, это была моя затея.

Муж крутит головой во все стороны, есть хочет.

– Приедем в Люксембург, там и позавтракаем с шампанским! – щебетала я радостно с утра.

Но прошло уже два часа, едем медленно по мокрой дороге, завтрака нет.

– А сверни в Ахен, там хорошие рестораны, сразу и пообедаем, – умасливаю мужа.

Заезжаем туда. Не поверите, город вымер, как будто вообще никто в нем не живет. Машины не ездят, люди не ходят. Объездили все центральные улицы и уехали несолоно хлебавши. Неужели вчера здесь праздновали Рождество? Горели разноцветные огни и звенел смех? Куда все делось?

Неуютно мне. Понимаю, что опять мимо пролетела с бредовой идеей. Но кто виноват, что дороги в снегу, а город во сне. Помолчала и бросилась в атаку:

– Чем ты недоволен? Рядом сыновья и любимая жена, с утра мы с тобой катаемся! Ой, вон кинотеатр, заворачивай туда, – показываю пальцем.

– Даже и не думай нас туда тащить, – заиграл желваками муж, – не хочу кино в подарок.

Короче, поели в пять вечера в греческом ресторане остатки от рождественского меню и вернулись домой. В подъезде вижу знакомые лица. Сидят гости на корточках и смотрят на входную дверь. Ждут. Поздравить хотят. Стыдно мне стало, что удрала от их горячих поздравлений.

Муж довольный бегает, помогает на стол накрывать. Расставляет тяжелую артиллерию и усаживается на свое место с торжественным лицом. День рождения у него: к приему подарков готов.

* * *

В огромном доме слева живут муж с женой. По выходным к ним приезжают дети с внуками. Бельгийские дети и родители живут отдельно, у каждого своя жизнь. При встрече с нами соседи любезны и сдержанны.

А в доме напротив почту всегда забирает пожилая женщина. Она живет одна. У дома часто вижу машину, которая привозит ей еду. Иногда от нее выходят медсестры из «Желтого Креста».

Однажды утром соседка постучалась ко мне:

– Вчера к вам «Скорая» приезжала, что случилось?

Через несколько минут опять звонок в дверь, держит в сморщенных руках лекарства:

– Возьмите, они хорошо помогают от судорог.

* * *

У улицы есть давняя традиция. В августе перекрывают автомобильное движение. На самом широком месте накрывают столы, готовят барбекю, пьют пиво и веселятся до полуночи. Это время соседских бесед и знакомства с новыми жильцами.

А весной устраивают гаражные распродажи в своих дворах. Выставляют старые велосипеды, посуду, одежду. Между взрослыми бегают дети и продают домашние вафли, которые испекли сами.

Я иду по своей улице и раскладываю в почтовые ящики поздравительные открытки. Каждый год с удовольствием поздравляю с Рождеством и Новым годом ближних соседей, кто на самом деле «лучше дальнего брата».

* * *

В маленьком бельгийском городке я набрела на салон красоты. Хотела посмотреть, какой он. Только зашла, а уже две девушки повели под руки к креслу и чуть ли не насильно усадили меня. Я успела спросить: «Хау мач?» Услышав любимое «гратис», успокоилась и закрыла глаза.

Молодая симпатичная женщина со следами легкого макияжа изумленно смотрела на меня в зеркало. Это я стала такой?

– Может быть, что-то не так? Я впервые работаю с лицом такого типа, – сказала девушка, любуясь своей работой.

Рано утром 8 марта я уже сидела в том же кресле, подставив свое лицо той же девушке. Сегодня она работает старательнее и медленнее, перебирая карандаши и тени разных тонов!

И опять – я красавица, и опять с довольной улыбкой, поблагодарив ее, иду к выходу.

– Мадам, заплатите за работу! – остановили меня.

– Но это же бесплатно? – удивилась я.

– Если бы каждый день было «гратис», то двери салона не закрывались бы, – буркнула не очень любезно хозяйка. – В тот раз вы, мадам, попали на акцию.

Вывалив несколько тысяч бельгийских франков – тогда еще не было евро – пошла домой. Вот так бывает, когда без знания языка вваливаешься в салоны красоты.

* * *

В первый день лета народ гуляет, гудит, встречает новый сезон. Что меня подкупает вот в таких гуляньях? Конечно, не дармовой бокал красного, белого или розового вина! А абсолютная защищенность и безопасность.

В первые годы жизни в Бельгии меня удивляли такие картины. Неловко открытое пиво облило молодого человека. Тот, кто облил, начал махать руками и вытирать со штанов другого пивную пену. Второй улыбается и позволяет вытирать эту пену… Нет разборок с грубыми словами.

Бельгийцы не обижают друг друга, не тратят попусту свои эмоции на мелочи, не обрызгивают окружающих раздражением и злобой. Их учат с детства не нарушать личные и чужие границы, не позволять никому ходить по чужой территории чувств и не впускать на свою «любопытных Варвар».

У домов нет лавочек, где бабки обсуждают своих соседей, близких и знакомых, помои с грязью не принято вываливать на улице. Они говорят, гогочут над своим, аж слезы вытирают. Я для них нечаянный сиделец за одним столом, но столько дружелюбия в их глазах и мимике, что мне становится теплее.

* * *

Уже в который раз с утра бегу открывать входные двери. Звонят и звонят. Приняла посылку, потом привезли питьевую воду, следом сосед отчитался, что забор с нашей стороны готов.

Опять звонок! Пора и мужу походить туда-сюда. Что-то долго чирикают! Вообще, соседи беседуют с нами очень медленно и повторяют все по несколько раз. Им кажется, что мы их не понимаем.

* * *

Однажды заказывала себе в оптике очки. Хозяин подает одну модель за другой и объясняет по несколько раз, очень хочет, чтобы я поняла и купила очки у него, хорошие и дорогие:

– Вот эти надо носить всегда, постоянно.

Молча киваю головой. Он опять за свое. Я отвечаю:

– Буду, только ты их сделай сначала!

Сказала ровно один раз, а он хохотал несколько минут.

* * *

Очередная запись на процедуру чистки лица. Хозяйка щебечет:

– Ким, Ким! Свободное место в следующий вунсдах (среду).

Верите, три раза повторила, что в среду мне надо прийти в 11 утра. Я молча подношу к ее лицу три пальца, не согнутые в фигуру, просто три пальца. Она замолкает на полуслове с приоткрытым ртом. Я любезно улыбаюсь (а вдруг мне лицо вывернут) и говорю:

– Три раза, три раза ты сказала «вунсдах»!

* * *

Муж идет с довольной улыбкой, видно, что все понял.

Оказывается, сам бургомистр пришел приглашать на выборы, которые состоятся в это воскресенье. Второй гость спросил:

– Вы знаете, кто он?

Муж пожал плечами:

– Не видел раньше, не знаю.

– Это бургомистр, а я его первый помощник. Мы приглашаем вас на выборы.

После этого визита я решила, что на выборах отдам свой голос бургомистру!

* * *

У моей коллеги умер свекор, она пригласила всех на вечернее отпевание. В огромной католической церкви раздавались чужие песни, непонятный обряд давил холодом. Было грустно и одиноко. Потом, когда мы уже ехали домой, я спросила мужа:

– Если ты умрешь, как похоронить?

– Что за странный вопрос, – возмутился он.

– Такие вещи надо знать.

– А почему я первый?

Помолчал и добавил:

– Как родителей, как принято у корейцев.

– А меня сжечь, чтоб черви не грызли, – ответила я на не заданный им вопрос.

С того вечера в моей голове стали крутиться мысли, которые не давали покоя. И я решила узнать, возможно ли создать общество русскоязычных корейцев в Бельгии. После работы поехала в областную администрацию и предвидела предстоящий диалог в лицах. С первого дня приезда в Бельгию мы слышали одни и те же вопросы: «Откуда приехали?» Потом делают круглые глаза: «Корейцы? Из Северной или из Южной Кореи? Из России?» Потом встряхивают головой: «Трудно понять, русские, но корейцы. Корейцы, но не из Кореи». Потом тупо смотрят то на карточку иммигранта, где написано, что я русская, то на мое лицо.

Поехала после работы в администрацию провинции и нашла кабинет, где шел прием по общественным вопросам. Чиновник спросил о причинах, которые толкнули меня на этот шаг:

– Вы живете в Бельгии, зачем вам нужно корейское общество?

– Если по каким-то причинам останетесь в другой стране, вы сможете забыть, что вы бельгиец? – ответила ему вопросом на вопрос.

– Никогда! – уверенно произнес он.

И был прав. Потому что я тоже чувствовала что-то подобное. Где-то там внутри меня прорастало осознание себя кореянкой, сдобренное бабушкиными рассказами, домиком детства и обычаями, по которым жили мы в корейском поселке.

– Вы сейчас сами ответили на свой вопрос, – сказала я.

С пакетом документов, необходимых для открытия общества, вышла от него и поехала домой, разрабатывая свою стратегию. Сложно было подогнать устав, разобраться во всех положениях. Мне помогали девочки из министерства, с которыми я подружилась. Это были не уборщицы, а служащие с высшим образованием из разных отделов. Они помогли оформить устав, разложить по полочкам то, что относится к закону, сделали несколько звонков с вопросами в провинциальную администрацию. Звонки из министерства дали зеленый свет моим усилиям. Остальные бумаги дописал тот чиновник из провинциальной администрации, который пытал, зачем да почему я создаю общество.

Вы не сможете догадаться, что было самым трудным с самого начала. Найти корейцев! По положению, членов общества должно быть не меньше сорока человек. А где их найти? В каких бельгийских городах?

В поисках помогла корейская церковь в Брюсселе. Среди их прихожан были русскоязычные корейцы, которые жили в Бельгии уже давно. Пастор обратился к другим прихожанам, которые жили в Голландии и Германии. Как только получилось найти первых, от них потянулась ниточка к другим, и пошло-поехало. Каждые выходные мы ездили в те города, где жила хоть одна корейская семья.

Организация состоялась, и открытие было помпезное. Мы даже подготовили для гостей концерт и приготовили корейские блюда, которые сразили всех остротой и необычным вкусом. За хлопотами наступило лето. Ассоциация русскоязычных корейцев в Европе (АКЕ) выработала свой устав, выбрала членов правления. На должность Президента АКЕ утвердили меня. Основной задачей было сохранение корейских традиций и обычаев. «Да» интеграции, «нет» ассимиляции. Мы чувствовали себя гораздо увереннее, потому что были не одни. По бельгийским законам членами общества могли стать люди любой национальности, которые поддерживают устав данной общественной организации. К нам примкнули русскоязычные из постсоветского пространства: киргизы, узбеки, русские, евреи, выходцы из прибалтийских республик. Мы не собирались переделывать Европу, мы просто хотели быть вместе.

Летом мы решили выехать всем обществом на природу, пообщаться и познакомиться друг с другом поближе.

В конце июня члены и не члены АКЕ собрались в Арденнах.

Небольшие деревянные домики – шале – были рассчитаны на семьи из пяти человек. Две спальни наверху, внизу одна спальня, зал с огромным диваном, кухня, туалет и душ. Для нас это показалось роскошью. Мы платили за домик, рассчитанный на пять человек, а в него умудрялись набиваться по пятнадцать. Три озера на территории, украшенные прогулочными тропами и каяками, сауна и ресторан, дискотека. Перед каждым домиком было место для шашлыков. Выходные пролетели незаметно, все были рады знакомству и общению друг с другом.

Три года подряд после первой поездки уже с января месяца начинались звонки:

– Когда едем в Арденны?

После той же первой поездки одна прихожанка из брюссельской корейской церкви приятно удивила меня:

– Вы столько радости людям принесли, дай бог вам здоровья!

* * *

Пришло время нашей организации выбирать «крышу». Я ахнула:

– Опять «крыша»? Кому платить будем, каким рэкетирам?

По бельгийскому закону каждая общественная организация должна зайти под «купол» – крышу, которая будет ей помогать.

Нас «крышевал» Интернациональный Комитет, который объединял двести восемьдесят организаций самых разных национальностей: итальянцы, испанцы, португальцы, африканцы, азиаты всех мастей. Это же надо – отыскать столько наций, я сорок человек еле наскребла – год ловила по всей Бельгии!

У Интернационального Комитета была приманка – на каждое общество выделяли в год пятьсот евро, которые жестко контролировались и выдавались под определенные мероприятия для интеграции.

Вначале я пела дифирамбы стране, которая любила пришлых. Потом поняла, что эта любовь – контроль для того, чтобы всех держать под колпаком. С одной стороны, они проводили такие мероприятия, которые учили жить, не нарушая законы страны. С другой стороны, члены Интернационального Комитета могли заявить о себе в Бельгии:

– Мы здесь! Мы не хуже вас! Смотрите на нас!

Когда была официально открыта наша корейская организация, а я выбрана ее президентом, у меня взяли интервью. И следом в центральной газете была напечатана большая статья на первой странице о том, что есть корейцы не из Южной или Северной Кореи, а русскоязычные, из постсоветского пространства.

* * *

На работе в министерстве на доске объявлений висела заметка из газеты, оттуда смотрело мое лицо. В отделе, где я убиралась, начальник пожал мне руку и поздравил со словами:

– Добро пожаловать в Бельгию!

Потом вручил конверт, где лежали деньги, собранные всем отделом, и открытка с подписью: «Удачи!»

В школе, где я работала с пяти вечера до восьми, меня встретили неприязненные взгляды. Все замолчали, когда я вошла в служебное помещение. Потом инспектор, глядя мне в глаза, сказал слова, которые я уже слышала миллион раз в той жизни, от которой убежала:

– Понаехали отовсюду! Не работают, сидят целыми днями в кафе, а мы платим налоги. Кому нужна в Бельгии корейская организация, сидели бы у себя там, если хотите сохранить традиции и обычаи! – гневно обратился он ко мне, судорожно тыча пальцем в газету, прямо в заметку с моей фотографией.

Остальные уборщицы кивали, соглашаясь с ним. Колючие и неприветливые глаза уставились на меня. Ждали, что я сейчас буду кланяться в пояс, подобострастно оправдываться.

Я встала, как на уроке:

– За все годы, что прожила здесь, в кафе и ресторанах вижу только бельгийцев. Я иностранка, но работаю, и работаю больше и быстрее многих. Не укрываюсь от налогов. Каждый из вас платит налог за себя, за свое место на кладбище, а не за мое. За всех иностранцев Бельгия получает огромные деньги от ООН – знаете, что это за организация?

Договорив, пошла к выходу, повернулась, чтобы нанести еще один удар:

– Позвоню в пункт по расизму.

Не успела пропылесосить один кабинет, как в двери появился инспектор. Красное лицо, виноватый бегающий взгляд:

– Решил тебе помочь, вот принес упаковку туалетной бумаги.

Хотела сказать: «Подотрись сам, а то обделался от страха». У него были основания тащить на второй этаж тяжелую упаковку – проблем появилось бы очень много, если бы я пожаловалась в пункт по расизму. Это была мировая. Он извинился, но затаил обиду надолго. Остальные начали войну против меня. Ох и изощренные методы использовали коллеги: отворачивались и замолкали, переглядывались и хихикали, переставали говорить. Подговорили новенькую, молодая и дерзкая итальянка с презрением как-то раз сказала мне:

– Заткнись!

И все дружно засмеялись, правда, без аплодисментов. Оказывается, в этой красивой стране в коллективах выбирали жертву и клевали. Не только чужаков, но и своих. Заклеванные жертвы порой спасались от мучителей… самоубийством.

В школах особенно строго за этим следят, и есть пункт в правилах поведения: «Не дразнить одноклассников». Но они дразнили и в школах, и в коллективах.

Другой противной чертой, которую я не учла в отношениях с коллегами на работе, была зависть.

– Она каждый день куртки меняет, наряды от Армани и хермани, – зло выговорила бригадир.

Остальные кивали, соглашаясь с ней.

Кстати, каждый человек в Бельгии знает, что красивое слово «коллега» означает соперника, из числа которых выбирают тех, кому продлевают контракт или выписывают премию. Никому не известна чужая зарплата. Вслух не произносят, сколько денег ты получаешь. Однажды, когда я спросила о размере моей зарплаты в министерстве, мне написали цифру на бумаге и подали так, чтобы другие не прочитали. Увидев, что я помогаю убираться на другом этаже, ответственная строго сказала, что этого делать нельзя, потому что у каждого свой фронт работы. Поэтому, если выдалась свободная минута, лучше отдохнуть или выпить кофе, а не работать за других. Им это может понравиться, потом и остальные будут ждать помощи. Выполняй работу, которую ты обязана делать. Если вдруг не смогла управиться вовремя, оставляй на завтра. А работа в выходные и в праздничные дни оплачивается по двойному тарифу.

Из школы я уволилась и больше не встречалась ни с кем из своих мучителей. Если иногда проезжаю мимо того мрачного здания, на меня накатывает тошнота вместе с обидой на бывших коллег.

Кто приезжает впервые в Бельгию, удивляется серому цвету жизни: неброский стиль одежды, сдержанная манера поведения, незаметные приметы роскоши и богатства. Так бельгийцы защищают себя от зависти окружающих.

Я не следовала этим правилам, и меня наказали.

– А вас не любят, – доверительно шепнула мне кореянка из Брюсселя.

– Почему? – удивилась я искренне.

– Хорошо живете, завидуют вам корейцы.

Вот тебе и на: оказывается, зависть не имеет национальности, она всех цветов и мастей.

* * *

В министерстве у меня появилась подруга Тилли. Бельгийка, баронесса по происхождению. Подружились мы случайно.

– Мой муж – кардиолог, он едет в Санкт-Петербург на симпозиум. Расскажи, пожалуйста, о России и русских.

– Россия – большая страна. Город, куда поедет твой супруг, красивый, с большим культурным наследием. Это вторая столица после Москвы, которую построил русский царь Петр Первый.

– Царь Петр! – повторила она за мной с уважением.

Оказывается, будучи в этих краях и выпив воды, Петр Первый сказал: «Спасибо». Тогда здесь были земли Голландии, Бельгии еще не существовало. Голландцы запомнили первую часть слова, произнесенного высоким гостем. «Спа» – так стали называть лечебную воду в честь Петра Первого.

– А русские люди, как бы объяснить тебе, у них одно лицо. Понимаешь, бельгийцы – любезные и воспитанные, но в глаза улыбаются, а за спиной хмурятся, – поясняла я, – а русские говорят то, что думают. Однажды забыла взять с собой обед. Все кивнули участливо, дескать, так бывает иногда. Никто не предложил мне разделить обед. Русский человек поделится последним куском хлеба, не раздумывая. Понимаешь, Тилли, вы ходите к психологам и платите деньги, чтоб они выслушали вас и дали совет. В России все советы на кухне от друзей, от подруг по телефону. Сердце у вас неживое, вся жизнь по расписанию, живете без души. В России враг даст тебе в лицо прямо, ты знаешь, что это враг. А у вас маски на лице.

* * *

Через много лет я увидела подобное в Корее. Но вместо масок корейцы пользовались поклоном, выражая любезность. Склонился, и лица не видно, а рука придерживает непонятно что за пазухой: камень или любезность.

* * *

Долго я бегала и многое испытала в жизни, чтобы понять:

• Нет плохих стран, есть плохая экономика.

• Нет плохих наций, есть разные люди.

• У души и зависти нет национальности.

• У счастья и у беды приметы одинаковые везде.

У каждого человека от рождения свой груз на плечах, который он несет до конца жизни. Нет плохих людей. Все одинаковы. Черные, белые и желтые бродят по свету в поисках смысла жизни и лучшей доли. И национальности придумали в древности те, кто хотел захватить власть.

Эх, дед, ты был учителем, а разобраться не смог! Жизнь проста, она упирается в три положения:

• Есть ты и мир, и национальность ни при чем.

• Люби себя и береги свои границы, страны ни при чем.

• Уважай законы и не нарушай их, государство ни при чем.

Неспроста их три – Бог любит троицу.

* * *

Представляете, я выиграла участие в Национальном проекте «Здоровое питание». Изучила сайт для общественных организаций, куда посоветовала заглянуть куратор из Интернационального Комитета, и увидела проект, который подходил по теме для АКЕ. Выписала название фонда, тему и номера телефонов для контакта. Показываю свои записи куратору и говорю: «Корейцы едят только рис, ничего не знают о правильном питании. Помоги оформить бумаги».

Она заполнила необходимые пункты, сложила анкету по правилам и отправила на указанный адрес в Брюссель. Через месяц звонит и захлебывается в крике, что документы прошли проверку и фонд выделил средства для АКЕ.

На первом совещании узнаю:

1. Проект выиграла корейская ассоциация, но он будет идти от имени Интернационального Комитета, потому что мы под их крышей.

2. Проект будет идти в паре с организацией «Желтый Крест».

3. Проект и выделенные средства будут контролироваться. Мы только для иллюстрации работы Интернационального Комитета.

Покипела я, но пришла к выводу, что деваться некуда, правила диктуют они. Мне только надо было написать список мероприятий на год: когда, где и сколько. Оплатили все.

Государственная политика в Бельгии по отношению к эмигрантам продумана до мелочей. Их уважают и поддерживают. Так уважают, что разрешают участвовать в проектах в качестве пешек, которые под колпаком. Все довольны, проигравших нет. Деталь, которую я разглядела, была самой важной в механизме этой политики, спрятанной за ширмой великодушия в большой игре.

Проигравших не было. Нас вели за руку и объясняли, потому что это была часть интеграции и экономики. Научившись правильно жить, эмигранты не будут нарушать законы и приносить много хлопот властям. Научившись правильно питаться, не будут болеть и бегать по врачам, которым платит государство.

Итак, проект взял старт.

Пять корейских семей должны были в течение недели фотографировать и описывать ежедневно… Стоп, дальше ни слова! У меня уже украли однажды проект по моей глупости. Все русскоязычные организации пытались крутиться около посольства России. Их охотно приглашали на различные мероприятия. Однажды даже конкурс объявили – представить проекты по проведению праздника, посвященного Дню Победы. Работы сдавали одному из наших, который наладил тесный контакт с кем-то из посольства. Мой проект не прошел, забраковали.

А через год получаю приглашение на празднование Дня Победы, к которому приложена программа мероприятия. Глазам своим не поверила: мой проект, который якобы забраковали, ожил. Тот шельмец просто припрятал его для своей организации. При встрече так любезно в глаза заглядывал:

– Заходи, если мысли какие появятся.

– Обязательно! У меня как раз интересные мысли появились для работы, – улыбаюсь ему.

Потом он часто звонил и приглашал кофе попить. Видно, хорошо заработал на украденном проекте. Он один работал, без официальных партнеров и лишних глаз.

* * *

Но кое-что о здоровом питании я все-таки расскажу, пусть информация принесет пользу. Европейский треугольник питания – это не Пифагоровы штаны, где все стороны равны. Здесь важна только нижняя черта, потому что в основе треугольника находятся продукты, которые необходимы для человеческого организма. И до самого верха треугольника линии делаются короче и короче. Это списки продуктов по шкале необходимости.

На самом верху прописаны те, которые можно есть в малом количестве или не есть совсем.

Все упирается в три угла и в движение. Вода и спорт идут рядом.

К нам приезжали диетологи, работники «Желтого Креста», представители других организаций. Не важные лица из структуры власти, а специалисты, от которых была польза.

Так вот, пять корейских семей должны были пять дней фотографировать то, что они едят на завтрак, обед и ужин. Потом через месяц нас пригласили на собрание. На огромном экране проплывали фотографии с беляшами, чебуреками, мантами, пельменями и корейскими салатами. Рядом в столбиках – калории, которые мы поглощали, норма и излишество.

Диетолог развела руками и сказала, что питание у корейцев неправильное, таит в себе смертельную опасность. Мясо – самый главный враг, особенно жирное.

Ни на одной фотографии не было блюд из рыбы и морепродуктов – самой полезной пищи. Потому что рыба в магазинах Бельгии дорогая, к ней не подступиться. Бедным – мясо, богатым – рыбка. Золотая рыбка, которая приносит с собой здоровье и долгую жизнь.

А мы в Советском Союзе воротили нос в четверг – по всей стране был рыбный день.

Помню, как дома бабушка с мамой чистили по десять ящиков мороженой камбалы, сушили на веревках, предварительно обмазав маслом от мух. Солили, жарили и парили. Откуда морская рыба на юге Узбекистана? Привозили замороженную с Дальнего Востока, и стоила она копейки, почти бесплатно, бери – не хочу. Одноглазая камбала была царицей в нашем скудном меню.

Сейчас я покупаю камбалу по царской цене и готовлю панчани по бабушкиному рецепту, который назвала «Сладкая рыба».

Панчани, или «Сладкая рыба» —

камбала с редькой на зиму

Ингредиенты: камбала – 1 кг, редька зеленая крупная – 3 шт., перец острый молотый красный – 5–6 ст. л. с горкой, соль – 2 ст. л. с горкой, кориандр молотый – 2 ч. л., уксусная эссенция 70-процентная – ¾ ч. л., вода – 2–3 ст. л.

Способ приготовления:

1. Разводим уксус в воде, добавляем соль, чеснок и заливаем этим очищенную рыбу, нарезанную кубиками, на 10–15 минут.

2. Теперь засыпаем рыбу перцем, кориандром, черным перцем, перемешиваем, прижимаем гнетом, закрываем крышкой и ставим на сутки в холод.

3. За сутки рыбу надо несколько раз перемешать, это нужно для равномерного распределения добавок. Рыба готовится в перце, уксус ускоряет процесс готовности.

4. Редьку чистим, нарезаем брусочками, слегка солим, чтоб выделился сок.

5. Теперь, когда сока много, редьку перемешиваем с рыбой.

В течение трех дней панчани надо перемешивать. Разложите по банкам, в холодильнике хранить нежелательно из-за запаха.

На зиму бабушка готовила панчани без уксуса и хранила в огромных кастрюлях.

Вернемся к проекту. Участники после каждого занятия получали наборы с полезными продуктами от бельгийских производителей – еду в стеклянных миниатюрных баночках и огромный журнал с названиями фирм. Хороший рекламный ход был!

Познакомили с принципами работы самых демократичных магазинов – «Алди» и «Лидл», где отовариваются покупатели со скромными доходами.

– Дорогие продукты – не всегда самые лучшие по качеству. Правительство установило жесткий контроль в народных магазинах, ограждая беззащитный слой населения от нечестных производителей. Тщательно отслеживают качество поставляемых продуктов. Упаковка может быть не такой яркой, как в дорогих супермаркетах, но качество должно быть самым высоким. Производители продуктов заключают контракты с этими магазинами ежемесячно, – сказала в лекции диетолог.

Перед экскурсией по магазинам нам вручили лупы с увеличительным стеклом, чтобы читали на этикетке то, что написано мелким шрифтом: сроки годности хранения, ингредиенты. Последнее занятие прошло в Арденнах, где под нашу ассоциацию было снято сорок деревянных домиков – шале. И на природе три полных часа диетологи работали со взрослыми и детьми, рассказывая о вреде мяса и пользе овощей и фруктов. В ящиках привезли бананы, ананасы, яблоки, груши, киви. Покажут на картине фрукт, дети должны его отыскать. А затем съесть нарезанные дольками яблоки всех бельгийских сортов и выбрать самое вкусное. Мы дружно выбрали хрустящий джонаголд с ярко-красным румянцем на желто-зеленом фоне.

После обеда лекторы уехали, а мы побежали по своим домикам жарить шашлыки. Над Арденнами плыл густой запах жареного мяса, переплетенный с разговорами о прошлом и мечтой о новой жизни. Как все сложится, никто не знал.

Куриные крылышки по-корейски

Ингредиенты: крылья куриные – 1,4 кг, лук – 5 шт., огурец – 1 шт., перец острый зеленый – 2 шт., морковь – 2 шт., соль – 2 ч. л., сахар – 2 ст. л., все специи и уксус по вкусу.

Способ приготовления:

1. Крылышки хорошо промываем и отвариваем в слегка подсоленной воде, не перевариваем.

2. Отваренные крылья остужаем слегка и заправляем уксусом, соевым соусом и специями, оставляем промариноваться на полчаса.

3. Овощи шинкуем и заправляем по-корейски. Потом соединяем с крыльями, хорошо перемешиваем. Подаем с вареным рисом.

Принцип заправки салатов и хэ из рыбы, мяса и крылышек один и тот же. Можете смело резать, шинковать и заправлять все овощи, как морковь.

* * *

А вот уже мои наблюдения из жизни на тему о правильном и здоровом питании.

Моя родная бабушка (мамина мама) прожила сто один год, семь месяцев и сколько-то дней. В годы войны их семья питалась больше травой, овощами и фруктами. Нет, конечно, не рвали траву у придорожной канавы и не поедали ее на месте. Они старались не упустить первые побеги папоротника, одуванчиков, крапивы. Все это разное зеленое ошпаривали, заправляли и уминали за милую душу. Фрукты были всегда на столе, потому что узбеки, хозяева садов, разрешали им собирать с земли упавшие яблоки, груши, абрикосы, персики. Овощи на юге росли в таком изобилии, что на рубль можно было купить мешок огурцов, баклажанов, капусты. А в конце дня на базарах эти овощи, немного увядшие и пожухлые, отдавали даром. И только мясо, красивыми кусками подвешенное на железные крюки, было почти недосягаемым. Разве что иногда перепадало в супчике.

Тогда еще не знали, что это полезная голливудская диета – не есть много мяса.

Большую тарелку мысленно делим на четыре части. На одной из них истекает жиром золотистый бифштекс, на остальных трех – овощи и гора зеленого салата. Можно есть все, но малыми порциями. А у кого и где в те времена были большие порции? Жевать медленно, не торопясь. Да, жевали медленно, чтобы паек не исчез быстро в бурчащем желудке.

Подозреваю, что нынешние модные диетологи подглядели диеты у наших бабушек. Заглянули в их немудреный рацион. Подсчитали калории, записали все столбиком и совершили научное открытие. И пошла гулять мода с лозунгами: «Не ешь мяса, не ешь сладкое!»

А может быть, просто есть все в меру?

* * *

В работе нашего общества стоял важный пункт – связь с выходцами из Кореи. Их было много – тех, кто разными путями попал в Бельгию. Меня потрясло до глубины души нечаянное знакомство, которое произошло в доме у бельгийцев. Они пригласили меня, потому что у них был друг, тоже кореец, по имени Роб. Мы познакомились. Он рассказал, что в Бельгию его привезли приемные родители, а о настоящих он ничего не знает. Потом снял с шеи маленький медальон и открыл его. С фотографии хмуро смотрел карапуз, на обратной стороне мелкими буквами были записаны его фамилия, имя и дата рождения. Роб рассказал, как пытался найти биологических родителей, но пока нет никаких результатов. Я дала ему контакты общества адаптированных корейцев в Европе. В поисках биологических родителей им оказывали официальную помощь квалифицированные юристы, не делали тайны из того, что они – приемные дети.

Усыновить ребенка из далекой Кореи могли позволить себе люди с большим достатком. Поэтому эти дети вместе с гражданством получали прекрасное воспитание и образование. Все поколения адаптированных детей страстно желают найти свои корни, узнать о судьбе биологических родителей. Найти и спросить: «Почему, если вы живые, почему я вырос не с вами? Где вы?»

Это коснулось и нашей семьи. День и ночь бабушка ругала моего отца за то, что он завел себе какую-то женщину на стороне. И вот мама решила уйти от отца. Помню, как я несла ночной горшок, крепко обняв его руками. У мамы на спине были какие-то пожитки, маленькая сестренка цеплялась за подол ее платья и хныкала. Она не оставила нас отцу в укор, как делали многие кореянки, разводясь с мужьями.

Потом помню, как бабушка держала на руках ребенка, которого нашла под дверью на улице. Она растерянно смотрела на орущий комочек в тряпках и бормотала: «Бессовестная, нагуляла и еще ребенка нам подкинула!» Таким образом, в конце ноября у папы родились дочь и сын – мама родила долгожданного наследника. А ту девочку вернули законной матери.

Мне уже было лет пятнадцать, когда приехала к нам в гости папина сестра и рассказала, что та девочка живет у приемных родителей. Растет она в ужасных условиях, и обращаются с ней бессердечно.

Гости уехали, а мать шепотом уговаривала отца:

– Алексей, ты должен забрать свою дочь. Привези ребенка домой. Я не буду обижать ее, она будет есть то, что едят другие твои дети.

– Нет, мать девочки так решила, я не буду вмешиваться.

Мама больше не разговаривала про девочку, но папа долго ходил грустный. Думаю, что эта грусть по брошенной дочери жила в нем всегда.

Через много лет, когда его уже не было в живых, мы встретились с этой девочкой. Тетка сказала, что должна прийти моя сестра по отцу. Не успела она договорить фразу, как кто-то налетел на меня сзади с рыданиями: «Сестра, моя сестра Нина! Я Люба». Ей исполнилось восемнадцать лет, когда приемная мать открыла правду: «Мы удочерили тебя восемнадцать лет назад, сегодня мы пойдем в гости к сестре твоего отца, которая живет в нашем городе». Представьте себе состояние человека, которому сообщают, что родители – это не родители, потому что свои от нее отказались. Люба узнала, что у нее есть где-то братья и сестры. Всю ночь мы проговорили с ней.

– Сделай так, получится у тебя?

– Как?

Она распрямила руку ладонью вниз, пальцы прогнулись вверх. Я повторила ее движение правой рукой, и две лодочки, совершенно одинаковые по форме, стали как одно целое. Глядя на ладони, она плакала.

Высокий подъем ноги, полные икры и короткие руки – особенности наших фигур были повторением, копией друг друга. Но не повторилась душа, замотанная в кокон разного воспитания и обид. Люба нашла биологических сестер и братьев и опять потеряла.

Той ночью, прямо глядя в мои глаза, Люба повторяла вопросы, которые тревожили ее:

– Почему та женщина отказалась от своего ребенка? Это была месть мужчине, который не захотел с ней жить? Она хотела устроить свою личную жизнь? Неужели ни разу не вспомнила обо мне? Говорят, такие женщины появляются на горизонте, когда брошенный ребенок начинает зарабатывать, и обдирают его как липку на правах матери. Как ты думаешь, она жива? В детстве меня часто выгоняли из дома. Зимой я пряталась в свинарнике – прижмусь к теплому боку свиньи и греюсь. Я думала, что все дети так растут, пока не родила своих. Зачем меня удочерили? В приданое мне дали две пары трусов и одеяло с матрасом. Но дали они, люди, которые подобрали меня и вырастили. Пусть без ласки и тепла, но взяли в дом. Для меня они будут всегда моими настоящими родителями! – вздохнула Люба.

Почему она опять осталась одна? Обида в ней накапливалась по всякому поводу. Приехала ко мне в гости, когда я лежала, измученная токсикозом. Открывает холодильник, а там корейские лепешки – деликатес, от которых меня рвало так, что я дышать не могла.

– Ой, тут у вас лепешки! – воскликнула она обрадованно.

– Закрой быстро, – закричала я и побежала в туалет.

Началась рвота. Люба обиделась. А кто бы не обиделся? Не могла же я сказать, чтоб она ела эти лепешки праздничные, которые потом мне поперек горла встали! Мои родные сестры, наверное, достали бы их и съели от души, без стеснения и без разрешения. А Люба постеснялась. Так стали появляться недомолвки, ощущение, как будто мы ее обижаем и ущемляем.

Папа был прав – отрезанный ломоть не прилепишь.

* * *

В Бельгии мы познакомились с корейцами из Южной Кореи, которые вели себя по отношению к нам холодно и настороженно. Не так, как в России или на постсоветском пространстве. Там торопились обнять своих сородичей со слезами радости, знали, что «свои» помогут им в новой стране нащупать связи, наладить бизнес. Все южнокорейские фирмы работали методом поиска болевых точек родства. А в Бельгии они не искали встреч с нами, русскоязычными корейцами, пользы от нас было мало.

У корейцев из Южной Кореи в Бельгии была своя общественная организация. В первое время нас приглашали на встречи, потом перестали. В Брюсселе мы обедали с министром из Кореи в уютном ресторанчике с названием «Сеул». Тогда он сказал: «Так случилось, что ветер истории раскидал корейцев по всему свету. Я встречался с нашими сородичами во многих странах. Но вы первые, кто не знает корейский язык. Редко кто отказывается от родного языка».

Выслушав мой рассказ о депортации корейского населения в 1937 году, о том, что корейский язык был запрещен на территории СССР, он грустно ответил, что не знал об этих фактах.

Русскоязычные корейцы были для многих загадкой. Корейцы нас называли русскими, русские – китаезами, бельгийцы разводили руками, что они про таких вообще не слышали. Я сама себе удивляюсь: кореянка по национальности, родилась в Узбекистане, разговариваю на русском языке, живу в Бельгии.

В Бельгии три государственных языка: французский, нидерландский и немецкий. Наши дети пока могут общаться между собой на родном языке – русском, а на каком языке будут говорить следующие поколения – вопрос времени. Внуки уже сейчас говорят: «Замолчи свой язык!» или «середа» вместо «среда». Первый родной язык потерян нами, второй приобретенный родной язык – русский – теряется внуками. У них останутся только узкие глаза и желтый цвет кожи. Гибрид, выведенный эмиграцией.

А знать родной язык надо. Внуки недовольны, когда мы с мужем беседуем на корейском языке. Уши начинают шевелиться от любопытства. Внуки делают замечание: «Некультурно вы себя ведете, разговаривайте на русском или на нидерландском!» А сами включают английский, когда делятся друг с другом секретами. Вот в такие языковые прыгалки-скакалки мы играем всей семьей.

Но любой язык – это не только богатство, это открытая дверь.

В далекой Бразилии русскоязычная туристка, умирая от жажды, случайно зашла в корейское кафе, которое ей попалось по пути. Заказ сделала на корейском языке, который выучила в Пхеньяне, где прошло ее детство. Что тут началось! Привели бабушку, которая в Бразилию перебралась из Кореи во время войны с японцами. Она плакала и вспоминала годы, которые прожила на родине. Напоили с радостью и накормили от души туристку.

Судьбы у людей разные, но все дорожат своими корнями.

* * *

Мне посчастливилось побывать на приеме, который устроило посольство Республики Корея в Брюсселе. Там рассказывали об основах национальной кухни и особенностях королевского стола при дворе. Из Сеула приехала известный повар, по ее рецептам было представлено множество корейских блюд, которые с аппетитом уничтожали высокие европейские гости. В меню не было блюд русскоязычных корейцев, придуманных на бегу и на ходу, но не менее вкусных.

Как тесно переплетены между собой культура, еда и менталитет. Все это соединяется с событиями, временем, местом жительства и чувствами – глубокой тоской по вкусу детства.

В Бельгии Посольство России проводило День России. В большом центральном парке раскинули шатры многочисленные столы с кухней пятнадцати республик СССР, который давно развалился. Но вкус и запахи того времени плыли над брюссельским парком, притягивая даже тех, кто не жил в том времени и в том месте.

Кукси

Ингредиенты: тонкое спагетти – 1 пачка, свинина – 500 г, огурцы – 700 г, капуста – 600 г, помидор – 1 шт., болгарский перец – 1 шт., зеленый укроп – пучок, кориандр, чеснок, соль и сахар – по вкусу, яйца – 6 шт.

Способ приготовления:

1. Нарезаем свинину тонкими полосками и обжариваем на сковороде до готовности. Солим, перчим, добавляем чеснок и соевый соус.

2. Отдельно режем огурцы и отдельно шинкуем капусту. Заправляем в двух разных чашках по отдельности.

3. Солим, перчим, добавляем уксус, соль и сахар, чеснок по вкусу. Заливаем раскаленным растительным маслом. Хорошо перемешиваем, обязательно пробуем, чтобы поймать нужный вкус.

4. Готовим бульон: в эмалированную кастрюлю наливаем питьевую воду, солим и пробуем, добавляем уксус и пробуем, добавляем сахар и пробуем, наливаем соевый соус и пробуем. Я натираю свежие помидоры (штук пять) и добавляю в бульон, нарезаю свежий укроп и огурец отдельно и тоже в бульон для свежести.

5. Из яиц жарим блинчики и нарезаем тонкими полосками.

6. Отвариваем спагетти и промываем несколько раз в холодной воде. Потом по порциям заматываем в клубок и складываем в сито.

В глубокие тарелки набираем лапшу, сверху красиво раскладываем салаты из огурцов и капусты, жареную свинину и яичные блинчики. Только после этого заливаем все холодным бульоном и подаем на стол. Кукси размякнет, если будет долго ждать едоков.

Около нашей палатки кружил пожилой, очень пожилой мужчина. Он втягивал носом запах чеснока и не уходил, ждал. Потом выстоял огромную очередь и набрал много еды. Европеец жадно втягивал в себя кукси – тугую лапшу с корейскими салатами.

«Где ты вырос, бедолага, где полюбил вкус жгучего перца?» – думала я, глядя на европейца, уплетающего кукси. У вкуса тоже нет нации.

* * *

Жена нашего знакомого Вилли – Эльвира родом из Кореи, ее адаптировали в шестидесятые годы немцы из Германии. Она вышла замуж за голландца, сейчас ее взрослая дочь живет в Амстердаме, а сын – в Канаде. Недавно у нее родились внуки-близнецы, для них пригласили няню из Южной Кореи.

– А как же нидерландский? – спросила я, с изумлением глядя на маленьких блондинов с голубыми глазами, которые спорили о чем-то между собой на корейском языке.

– В школе научатся нидерландскому, а пока только так, – засмеялся Вилли.

* * *

– Добрый вечер, – представился на нидерландском мужчина. – Меня зовут Вилли, а это моя супруга Эльвира. Она тоже кореянка.

– Я заметила, – улыбнулась ему в ответ.

Так мы познакомились с этой парой в первый год жизни в Бельгии. Тогда мы казались друг другу инопланетянами. Разные люди с разыми понятиями обо всем. Понадобилось время, чтобы разглядеть очевидное. На первый взгляд это были люди среднего достатка, ничем не выделялись из обычной среды. Я раздувала щеки, чтобы показать свою значимость, а они были спокойными и уверенными в себе, не пыжились.

Пригласили в гости и после обеда провели нас на прогулку по старой мельнице, которая принадлежала им. Мельница была в списке исторических ценностей провинции. Вилли сокрушался, что не вправе вести в ней работы без множества согласований. Даже замену окна или кровли надо согласовывать с муниципальными властями. Рассказывая обо всем этом, он моргнул мне, пока жены не было рядом:

– Чтобы приобрести в собственность исторические ценности, надо иметь счет со многими нулями.

Потихонечку приоткрывали они свои нолики. Гуляя с нами по огромному лесу с озером, он опять моргнул и улыбнулся:

– А здесь я имею право косить траву, чистить озера, гулять. Это не историческая ценность, но тоже потребовались нолики, чтобы купить.

Кони паслись на лугу, обнесенном проволокой, через которую пропускался электрический ток, – лошади не пытались убегать, ударившись однажды о волну тока. Две фермы с баранами, овцами и курами в разных провинциях Бельгии, дома в Роттердаме и Амстердаме, ранчо в Канаде, куда они приглашали нас в гости – часть того, что мы увидели. Но не захлебнулись от зависти и не склонились в подобострастии.

Дружба получилась равноценная и достойная. Оказалось, что предки Вилли торговали с Россией еще во времена Петра Первого. Возили на продажу все, даже почтовые марки. Кто-то из них остался жить на русской земле, пустил корни, со временем связь оборвалась совсем.

Рассказывая о своих детях, Вилли говорил:

– В Европе расизм существует. Чем выше уровень, тем его больше. Правда, он не такой открытый, а замаскированный. Хотят ваши дети стать людьми, надо учиться.

Я остолбенела. Папины слова! Вилли повторил папины слова: «Учитесь, чтобы стать людьми!» В сытой и благополучной Европе не было рисового поля из моего детства, но надо было учиться, чтобы ползти наверх. А что было наверху у них, имеющих много ноликов на личном счете? Я спросила об этом Вилли в лоб:

– А к чему стремитесь вы?

– Мы с Эльвирой подготовили детей для нормальной жизни. Они – адвокаты, второе высшее образование дочь получила в Японии, а сын – в Канаде. На деньги, которые ушли на их учебу, мы могли бы купить много домов и земель, но достойная профессия дает возможность жить человеческой жизнью.

Мне так хотелось сказать ему: «А зачем им человеческая жизнь, если при таком богатстве они экономят на всем?» Ничего не сказала, только кивнула. Тогда он добавил:

– Хорошие вы люди, но родились в плохой стране.

Однажды он опять моргнул мне:

– Я бы на тебе женился, но мы так поздно встретились.

«А я бы не вышла за тебя замуж», – хотела ответить ему, но придержала язычок, сделав вид, что не поняла ничего. Эльвира часто с ревностью посматривала на меня. Видно, Вилли в молодости был еще тот ходок.

Этот взгляд мне хорошо знаком. Он у меня прописан, потому что мой муж тоже часто моргает и, покашливая от волнения, пыжится, когда видит незнакомых женщин.

Ревность не имеет нации, как и душа. Богатые тоже ревнуют.

* * *

Невозможно заключить дружбу, не пригласив в баню и не откушав за одним столом, – об этом знаем мы, но не иностранцы. Вилли понятия не имел о такой дружбе. Однажды он полетел с женой и сыном отдыхать в Белоруссию по приглашению родителей мальчика Васи, который почти месяц прожил у них по обмену в Бельгии.

В аэропорту к ним подбежал Василий:

– Здравствуйте, мы вас ждем с папой.

– Макар Иванович, – представился с улыбкой высокий мужчина, – с приездом. Сейчас поедем домой.

В огромном дворе были накрыты праздничные столы. К прибывшим гостям подходили жители села, трясли их за руки, обнимались и начинали пить и есть.

Перед Вилли тоже поставили большой стакан с выпивкой. Под одобрительные крики: «Давай, давай!» он сделал большой глоток и задохнулся.

«Это точно не коньяк и не виски, может быть, бренди», – мелькнуло у него в голове. Внутри горело, никак не мог откашляться.

– Хороша наша самогонка? Давай еще! – смеялся сосед рядом.

Вилли отчаянно замотал головой и поднял руки вверх. В это время заиграла музыка, и все бросились в пляс.

Двор опустел поздно вечером. Женщины стали убирать со стола. А Макар Иванович повел нового друга в баню, которой очень гордился. Мужчины парились. Через какое-то время довольный хозяин встал с широкой полки. Улыбнулся, взял из ведра связку мокрых прутьев и тряхнул ими. Потом размахнулся и быстрым движением хлестнул гостя. Тот остолбенел от неожиданности. Не зная, как увернуться от ударов, он выбежал из парной. Хозяин что-то кричал и бежал за ним с прутьями в руках. На крики все высыпали из дома. Жена Вилли начала кричать, увидев голых мужиков, которые размахивали руками. Мальчик Вася попытался их успокоить. Но гости еще пуще затряслись, услышав, что хлещут веником до тех пор, пока «дух не выйдет из тела».

Утром только проснулись, а во дворе опять народ за стол садится. Пьют и едят. Хозяин виновато говорит:

– А давайте поедем в Киев гулять. Правда, граница закрыта, но если дать взятку, то быстро пропустят. Я здесь все могу, потому что председатель колхоза.

Перепуганный Вилли спешно купил билеты на самолет и улетел домой.

Вот и думай, как с этими иностранцами подружиться, даже в бане толком не помылись.

* * *

Когда проект «Здоровое питание» подошел к концу, комитет решил снять телепередачу о своей работе, вставить в ленту кадры о корейцах.

Опыт съемки у меня был – в России приглашали на телевидение, когда помогала корейскому культурному центру. Вопросы, на которые надо ответить, я уже знала, их дали за месяц для подготовки. И вот телевидение. Усадили меня и мужа на диванчик перед ведущей. Над дверью засветилось табло: «Внимание! Идет прямой эфир!»

Прозвучал первый вопрос, неожиданный, его не было в списке. Возникла пауза. Ведущая спрашивает невинным голоском:

– Вы не можете ответить?

– Думаю, как лучше ответить, – выкрутилась я.

После передачи она извинилась, что ввела в затруднительное положение:

– Для того чтобы диалог показался зрителям естественным, мы прибегаем к таким приемам, задаем неожиданные вопросы. И позвольте дать вам еще один совет: во время телепередач надо сидеть прямо, держать спину ровно.

Могла бы до эфира подсказать.

Трижды мне пришлось встречать группу с телевидения. Приезжали большим составом. Я знала наверняка, что они предполагали увидеть, назначая съемку у меня дома: эмигрантов, которых просветил проект «Здоровое питание».

Надо было видеть их глаза, когда хозяйка дома, в длинном платье и туфлях на высоких каблуках, открыла с улыбкой дверь:

– Добрый день, проходите в зал.

Они удивленно оглядывали стол с белой скатертью до пола, цветы в вазе и окна, в которых стекла не были видны от чистоты. Я наслаждалась и говорила про себя: «Спасибо, дорогая Марика, что научила меня принимать гостей. Даже цветы я срезала так, как научилась у тебя».

Принесла на тарелке вишневый пирог, купленный в соседней булочной, и кофейные чашечки от фирмы «Peper&Zout» с вилочками и ножами для десерта. В два следующих приезда встретила их скромно, по-деловому.

* * *

Передача называлась «Равные шансы». Потом героев пригласили на фуршет. Герои – слепой с собакой-поводырем, ментальный инвалид и я. Нас было трое, не считая собаки, и около двадцати человек, которые работали над фильмом и сейчас праздновали его презентацию с фужером шампанского в руках. Водитель отвез меня с подарком домой. Распечатав огромную коробку, я нашла несколько разных пакетов из африканских стран и бутылку красного вина оттуда же.

* * *

Еще одно интервью я давала год назад на своей кухне внучке Лизе.

Две внучки, Лиза и София, украсили «студию», убрали лишние предметы со стола, и репортаж начался. Вопрос принят, ответ – нет, потому что я неправильно выговаривала слова на нидерландском. На двадцатый дубль я стала возмущаться, что соседка Энни хорошо меня понимает, мы прекрасно болтаем с ней обо всем.

– Еще дубль, – проигнорировали меня внучки.

Оператор София мягко сказала:

– Ну еще немного, бабушка.

Потом они вдвоем монтировали видео. Вышло неплохо, потому что Лиза получила за интервью десять пунктов из десяти, а я – новых подписчиков в «Инстаграме».

* * *

Но вернемся к тому периоду, когда я была занята корейской ассоциацией. И газета, и телевидение хотели убедить аудиторию, что в Бельгии все «имеют равные шансы».

Эту фразу: – «Равные шансы» – я встретила еще раз в провинциальной администрации на дверях одного из кабинетов. Остановилась и постучала с тайной надеждой: а вдруг еще один проект выиграю?

В ответ на мой вопрос о возможном участии АКЕ в проекте «Равные шансы» женщина заинтересованно ответила:

– Да. Мы помогаем людям с нетрадиционной сексуальной ориентацией.

Я очумело смотрела на нее, услышав вопрос:

– Вы лесбиянка?

– Нет, – и поспешно добавила, что ошиблась кабинетом.

Вообще, общественные организации играют роль посредника между государственной властью и массами – простыми людьми. Всем нужно радио, которое немного выше сарафанного и ниже официального. Доверительное.

Люди хотят общения всегда, а в чужой стране живут районами, чтобы быть вместе, не теряться и чувствовать поддержку.

* * *

Еще одно интересное знакомство произошло, когда мы ездили на праздники к корейцам из Южной Кореи. Председатель «Кобел» (Корея – Бельгия), владелец авиаперевозок из Европы в Корею, звал себя Рокки. Он и его жена заинтересовались Россией. Она доверительно шепнула мне на одной из встреч, что они хотят инвестировать немного лишних денег – пару миллионов евро, открыть бизнес в другой стране. Им интересна Россия.

Через пару недель мы с ней летели в Москву. С самого начала это было настоящее приключение иностранки в России.

– Нина-сси, вы купили билеты?

– Да, еще несколько дней назад.

– А какой авиакомпанией вы полетите? «Аэрофлот»? Не слышала. Ну, если она безопасная…

Не дослушав, поспешно отвечаю, что «Аэрофлот» почти как «Люфтганза». После моих заверений мадам Суок (так звали жену Рокки) решила купить билет на тот же рейс и в тот же день. И вот мы летим вместе в Москву «Аэрофлотом».

Мадам Суок поудобнее усаживается в кресле и начинает светскую беседу (разговариваем на корейском языке).

– Как интересно, первый раз лечу экономклассом, вроде бы ничего. Кресла чуть поуже, обед скромнее, а в остальном почти все как в бизнес-классе, – улыбается.

– Да? – киваю в ответ и тоже улыбаюсь.

Приехали мы с ней на рынок в Москве, чтобы почувствовала колорит города. Поехали в такси. Машет руками, что сама рассчитается. Ну и ладно, сумма там небольшая – 180 рублей.

Поворачиваюсь, вижу такое довольное лицо таксиста. Ага, молодец, чаевые оставила.

– Ну как, справилась с рублями?

– Дала ему сто долларов, бедный, такая машина, жалко его, водителя!

В Москве нас повели в ресторан в центре города. Тостов было много, она пила русскую водку до дна, потому что ей сказали, что таковы традиции в России – пить до дна. Потом повезли в узбекский ресторан. В съехавшей набок тюбетейке, разгоряченная русской водкой, с кальяном в зубах мадам Суок восхищалась на весь зал: «По всему миру летала, но так интересно не было нигде!»

Рано утром на следующий день нас повезли в Суздаль. По дороге сделали гигиеническую остановку. На вопрос, где туалет, девушка за стойкой молча протянула ключ и показала пальцем, куда надо идти.

Едем дальше, опять остановка.

– Ключи, пожалуйста, дайте, – прошу шепотом девушку у кассы.

– Какие ключи? – удивилась она.

– От туалета.

– Туалет открытый, идите на улицу.

Деревянное строение стояло на возвышении за заправкой. Мадам опасливо потянула скрипучую дверь и быстро отпустила ее:

– Не могу, там дыра такая, я упаду.

– Терпи, – сказала я и пошла к машине.

Слышу, дверь заскрипела, пошла все-таки. Не упала.

В Суздале послушала гида на английском языке, потом попросила меня перевести на корейский. Поразил ее рассказ о непослушных женах государей, которых прятали в монастыре. Удивлялась жестоким обычаям. Оказывается, в Древней Корее у правителя была одна жена и более двухсот наложниц, у которых были определенные права и привилегии. Но жена была выше всех по статусу. Король обязан был посещать королеву один раз в неделю, а многие наложницы годами ждали его визита. Дети, рожденные королевскими наложницами, получали воспитание наравне с детьми короля. Закон их признавал, они имели все права от отца-короля, кроме права на трон. Поэтому никого никуда не прятали и не убивали.

Обед в ресторане «Трапезная» в Архиерейских палатах суздальского кремля превзошел экскурсию.

– Нигде такого не ела, – сказала она, поедая «царскую рыбу» – запеченную осетрину. – Осетры только в России водятся?

– Да, – уверенно ответила я, – на Волге.

Мадам Суок улетела в Брюссель, не пристроив свои миллионы евро. Первоначально хотела открыть фирму по производству унитазов с функцией биде и с гигиеническим душем. В то время такого в России еще не водилось. Но ей что-то не понравилось – наверное, туалеты по дороге.

Они с мужем выбрали Венгрию, откуда сбежали через два года. Мадам сказала, что там много воруют и законы нарушают, что лучше всего жить и работать в Бельгии. После той поездки в Москву мы иногда встречались с ней в корейской церкви в Брюсселе, где собираются все выходцы из Кореи.

* * *

– Страны, которые отреклись от Бога, ввергли себя в пучину несчастий. Куба, Северная Корея, Россия – подтверждение этому. Надо уметь отличать сектантов от верующих. Вы знаете Божьи заповеди? Они спасают человека от преступления и удерживают от лукавых помыслов! – сказал пастор при первой встрече, узнав, что я из России.

Я много думала над его словами, читала Библию, которую он мне подарил. Люди в корейской церкви не были похожи на фанатиков, они имели все: достаток, карьеру, семью, детей. Что же их тянуло сюда? Какие-то тайные рычаги или желание найти влиятельных знакомых и связи с ними? В обычной жизни не могли пересечься пути министра и простых людей, а в церкви они сидели рядом и беседовали друг с другом.

Голос пастора был удивительно похож на голос моего отца. Не вникая в смысл беседы, я просто слушала знакомые интонации и звуки речи. Мне было спокойно и уютно. Я была опять там, в детстве.

* * *

Однажды я упала на работе. Хорошо, что рядом находилась моя напарница. Она позвонила старшей и моему мужу. Стали меня переодевать, а из карманов халата посыпались листки с записями, ручки и небольшой блокнот.

Это всегда было со мной. Во время перерывов я присаживалась где-нибудь и быстро записывала мысли, которые крутились в голове. Попишу, потом начинаю пылесосить или вытирать пыль. Время бежало незаметно. Никто не мешал думать, условия для мыслительного процесса были идеальные. Министерство начинало работать с десяти утра, а мы – с семи. Тишина. Звуки пылесоса мягкие, они утыкаются в ковровое покрытие и рассеиваются в предрассветной мгле. До одиннадцати утра можно много написать. То утро оказалось пустым. Я лежала, смотрела на скомканные листочки и думала. На них были записаны мои бредовые мысли о жизни, шаги по кругу, триллер, в котором переплетаются события и персонажи из реальной жизни.

Муж вез меня к домашнему врачу, а надо было – в отделение «Скорой помощи». Записались на прием. Доктор прописал таблетки от головокружения и дал освобождение от работы на три дня, потом подумал и написал направление на МРТ головы.

Голова кружилась так, что я не могла шевелиться. Все вращается, потолок падает вниз, разрывая голову болью, длинной и тягучей. Лежу, и стоны сами вырываются из горла. В очереди на МРТ уже лежу на стульях, люди поглядывают с удивлением.

Добрались домой. Сын смотрит на меня испуганно:

– Домашний врач звонил. У тебя хорошая, очень хорошая опухоль в голове. Надо срочно ехать в больницу. Место уже приготовлено.

Так я оказалась в больнице с очень хорошей опухолью.

Сразу в палату зашел врач, который должен был меня оперировать. В костюме без халата, покачиваясь с пятки на носок, улыбается и сообщает, какие анализы мне сделают перед операцией. Сын переводит его слова дословно:

– Почему операция через четыре дня? Надо убрать отек мозга, который случился из-за отсутствия кислорода, только потом можно удалить опухоль. Опасно ли для жизни? Будем стараться, но стопроцентной гарантии нет.

Сын принес компьютер в палату, включил фильм «Крестный отец» и сел рядом. Мы смотрели бесконечные серии убийств и думали о своем. Муж приходил после работы и тоже смотрел «Крестного отца». Я одна болтала и пыталась расшевелить их, испуганных и беззащитных.

Поздно вечером мои мужчины уходили, а я бралась за ручку и писала. Четыре ночи, не смыкая глаз. Меня подстрелили на ходу, так неожиданно все случилось, я не готова была к такому повороту.

Знаете, что интересно? В такие минуты круг смыкается. В этом кругу остаешься ты и твои близкие люди.

Четыре дня я пыталась найти выход для тех, кто останется жить без меня дальше. Как им помочь? Сын не окончил школу. Как он без меня? А дочки? Инна должна родить. Как она без меня? Ира болеет после операции на желудке. Как она без меня? Как внуки? Вика, Саша и Ваня… Когда летом приедут сюда?

Пропасть, через которую тебе не перепрыгнуть и не удержаться на краю. Вспомнила детство. Поселок в черных песках, бабушку, которая любила меня больше жизни, родителей, братьев и сестер. Все. В моих оставшихся четырех днях места больше не было ни для кого. И одна глубокая любовь к ним.

Сожалела, что была такой строгой. Почему я не говорила бедным дочерям ласковых слов? Инне было девять лет, Ире – семь, когда мы остались жить втроем.

Их отца похоронили двадцать девятого августа, а первого сентября Ира пошла в первый класс. Приду из школы с работы, они заглядывают мне в глаза, подают тапки и бегут на кухню ставить чай, разогревать обед. Могла бы я ласково обнять их и помолчать. Я не знала слов «хорошие мои» и других нежных обращений к детям. Долгими ночами думала: «Если умру, куда попадут мои девочки? Никому они не нужны, значит, остается детдом. А детдом – мясорубка, к которой надо подготовиться. Они должны все уметь».

Это был уже второй крен в воспитании. Первый получился, когда я нагляделась в доме у покойного мужа, как свекровь носится со своими детьми. Тогда я сказала себе: «Мои дети не будут такими никчемными бездельниками, ленивыми тунеядцами!»

И теперь на краю пропасти я сожалела о своей строгости. Надо было просто приучать их работать и уважать других, а не кричать и драться. Поздно.

Мне пришла в голову бредовая идея, – в те ночи все идеи были бредовыми. Сложить в большую коробку нежные слова и поцелуи, смех и улыбки за все годы и отправить Инне и Ире. Никогда не поздно найти утраченное и вернуть тем, кто должен был это получить. Только мы втроем знаем, как я пыталась не упасть и оборонялась, искала друзей и укреплялась. Чаепития и гулянки, гости, которые шли, чтобы поесть и поболтать. Двери были всегда открыты у глупой и растерянной вдовы на перепутье. Одна в тридцать один год. Я не оправдывала себя по ночам перед операцией, но так четко видела себя в этом поселке с малыми детьми и язвой желудка, растерянную и наивную.

Внучка София как-то спросила меня:

– Если повернуть время вспять, что бы ты изменила в своей жизни?

– Стала бы психологом. Эта профессия помогла бы разобраться в людях, понимать человеческие поступки, – ответила я, подумав над вопросом. – Научилась бы видеть то, что лежит рядом, слышать тех, кто стоит рядом. Я всю жизнь бежала и не смотрела под ноги, поэтому спотыкалась и падала. Удивительно, как долго доходила до меня наука простого взгляда на мир. Не надо упираться в слово «должен». Себя надо любить и уважать, только тогда получишь человеческое отношение к себе.

Четыре дня меня пичкали гормонами, сняли отек мозга и отправили домой на выходные. Два дня прошли как во сне. Навела порядок в шкафу, сложила свои вещи на видное место. В воскресенье говорю мужу: «Одевайтесь, пойдем ужинать в ресторан». Прощаться так прощаться, ведь для этого дали два дня перед операцией. Нарядилась в длинное вечернее платье с большим вырезом на груди в форме капли. Оно было счастливое, в нем я отплясывала на свадьбе у старшей дочери. Накрасилась, подвела глаза тенями и нанесла на губы яркую помаду. Из зеркала на меня смотрело раздутое лицо, похожее на резиновый шар с разноцветными полосками: синий, красный, голубой.

В ресторане просидели до самого закрытия перед тарелками с несъеденной едой. А утром поехали в больницу. Муж сказал, стараясь улыбаться:

– Больница хорошая, врачи хорошие, опухоль тоже хорошая. Все будет хорошо!

– Не надо ждать, придете завтра, – махнула ему рукой и подумала: «Если завтра будет».

* * *

Мне благополучно вырезали опухоль, которая была похожа на страшный черный сгусток песка из моего детства. Жизнь шла своим чередом.

И вот я уже сижу за праздничным столом, над которым усмехается цифра 60. Празднование шестидесятилетия – хангаби – одна из трех очень важных традиций корё-сарам. Каждый кореец за свою жизнь должен получить три праздничных стола.

Первый – асянди, когда ребенку исполняется год. «А» – ребенок, «сянди» – день рождения. В прошлом детская смертность была намного выше, и маленькие дети часто умирали до своего первого дня рождения. Этот рубеж стал считаться важным как для самого ребенка, так и для родителей.

Ребенка сажают в центр стола, а вокруг него расставляют еду и предметы: книги, кисть, ручку, деньги. По тому, что выберет ребенок, предсказывается его будущее. К примеру, книга или кисть означают профессию ученого, деньги или рис – богатство, веревка означает длинную жизнь.

Современные родители иногда на стол выкладывают компьютерную мышь или зубную щетку. После выбора с ребенком поют и дарят ему подарки, обычно деньги. Эту часть праздника проводят до двенадцати часов дня в присутствии близких родственников.

Второй важный стол в жизни корейца накрывается во время свадебной церемонии. Вот как описывает свою свадьбу один из русскоязычных корейцев:

«Вошли в банкетный зал в сопровождении традиционного ансамбля, который исполнил танец с веерами. Далее поклонились родителям четырежды: полный поклон, полупоклон и еще раз полный поклон и полупоклон. На столе перед женихом и невестой стояли два обязательных традиционных блюда – свадебные петухи, украшенные мишурой. Клювы и гребни петухов были выкрашены красным лаком, в клювах зажаты красные перцы – символ благополучия и счастливой семейной жизни».

И третий юбилейный стол каждый кореец принимает в день 60-летия со дня рождения – хангаби. В знак огромной благодарности дети склоняются в глубоком поклоне перед родителями, которые дали им жизнь.

А юбиляр подводит итоги прожитой жизни и начинает отсчет нового круга – второй зодиакальный цикл по лунному календарю. Он задает себе вопросы: «Все ли я сделал для детей? Не обидел ли кого незаслуженно? Нет ли долгов, которые надо отдать при жизни, чтобы за них не расплачивались потомки?»

У меня не было пышной свадьбы в банкетном зале с танцорами и певцами. Во дворе дома, где я выросла, сколотили длинные столы. Я несла в приданое вместе с подушками и одеялами свой диплом об окончании высшего учебного заведения.

Папа встал из-за стола и ушел за сарай, где стояла деревянная рисорушка. Я увидела, как он тыльной стороной ладони смахивал слезы – старшая дочь уходила из дома навсегда.

Шестидесятилетний юбилей дети мне справили в России. За неделю до праздника прилетели мои братья и сестры из разных городов, друзья из Узбекистана, Казахстана и Германии. Я пела и пила, танцевала и радовалась, что все долги при жизни выплачены с лихвой.

Но я испугалась своих шестидесяти лет и опять все сделала наоборот. Не стала кичиться заслуженным отдыхом, а побежала работать.

Повторилась история с министерством и школой, куда я устроилась добровольно уборщицей. На новом месте работы была зачислена официально служащей. Пути господни привели меня к «невестам божьим».

До аббатства надо было добираться на автобусах с пересадкой, потом идти пешком минут пятнадцать через поля. Огромное старинное здание примыкало к церкви, рядом стоял гостевой дом. По темным коридорам монастыря бесшумно скользили монашки в темной одежде. Их было девять разного возраста. Аббатиса Патрисия шестидесяти пяти лет – самая молодая, с гордой осанкой и пронзительным взглядом. Успевала смотреть за всем, что происходило под ее началом. После утренней молитвы монахини неторопливо шли завтракать, потом каждая занималась своим делом. Одна присматривала за поварами на кухне, другая сервировала стол к завтраку, обеду и ужину, третья следила за работницами, которые стирали и гладили. Все были заняты. В двухэтажном здании работал лифт, но они ходили пешком. Боялись раньше времени сесть в инвалидное кресло. Две уже сидели постоянно, не могли ходить.

Меня удивляло все. В коридоре висел плакат: «Нет такой старости, которая не позволяет выполнять физическую работу». На столике были разложены журналы с рекомендациями: как ходить, как садиться в кресло, на диван, какую носить обувь во взрослом возрасте.

Монашки днем не ложились отдыхать, только сидели в креслах-качалках.

Полные сестры должны были крутить педали на велотренажере в подвале. Там же стоял телевизор, по которому им разрешали смотреть передачи только про природу и животный мир. Разговаривали тихо, почти шепотом, ходили медленно и чинно. После обеда отдыхали в общей комнате и развлекались: собирали пазлы, вязали и читали газеты и журналы. Только один раз в месяц им позволялось громко разговаривать и смеяться. Сестры отличались суровым характером, потому что не ведали земных чувств. Они любили Бога и себя. Три раза в день молились и пели песни, восхваляя Всевышнего. Во время обеда на столе стояли бутылки с вином. Пили часто и немало. Глядя на их красные лица, я сказала про себя: «Даже монашки пьют вино, им очень нравится оно». Это было одно из немногих удовольствий, которые они позволяли себе вместе с любовью к Богу.

Сразу бросились в глаза три монашки одного года рождения с абсолютно разными характерами, которые определяли их поведение. Даже болезни дорисовывали отношение к жизни. Одна ходила с блаженной улыбкой на лице, светилась тихой радостью. Выполняла любую работу на твердую пятерку с плюсом, была перфекционисткой. Но она страдала забывчивостью и здоровалась с одним и тем же человеком столько раз, сколько встречалась. Пока Альцгеймер посещал ее только в легкой форме.

Вторая монашка распоряжалась гостевым домом, который назывался «Наедине с мыслями». Холодные глаза, плотно сжатые губы, резкий голос заставляли собеседника стоять по стойке смирно. Как она могла любить Бога при такой мощной ненависти, которая сочилась из нее? Три раза с небольшим перерывом ей удаляли раковые опухоли в разных органах. Она продолжала всех и все ненавидеть и болеть.

И третья, с которой хотелось встречаться всегда. Высокая и дородная. Она степенно ходила по монастырю, помогала аббатисе с финансовыми расчетами, разбирала кучу бумаг. К обеду спускалась в столовую и проверяла сервировку. Украшала стол изящно сложенными салфетками, скромными цветами. Я подглядела у нее несколько приемов и удивляла потом своих гостей. Она жила по принципу: «Жизнь должна идти так, как идет. Я все принимаю с радостью. Живу в согласии с Богом и собой».

У этой монашки было отменное здоровье. В свободное время часто гуляла по тенистому двору аббатства с улыбкой на лице. Мне она сказала слова, которые я уже однажды услышала в Брюсселе на собеседовании: «Ты слишком хороша для этой работы».

Молясь усердно Богу, сестры отсекали от себя мирские хлопоты и, как я уже говорила, оставались бездушными.

Многие поступки заставляли меня вздрагивать и внимательнее присматриваться к ним.

* * *

Я должна была находиться при одной сестре постоянно. Это была бывшая директриса большой католической школы в Брюсселе. На столе в ее келье стояла фотография девочки в нарядном платье, аккуратно причесанные волосы прихвачены красивым бантом. Большие глаза, умные и живые, светились на снимке, сделанном восемьдесят пять лет назад. В первый день, когда я ввезла ее на коляске в лифт, она улыбнулась и сказала важно:

– Добрый день!

Помахала рукой и еще раз улыбнулась. Не мне, а своему отражению в зеркале.

Глаза под набрякшими складками век не подавали признаков жизни. Безумные и пустые. Два раза в неделю я должна была читать ей книги. Читала я на нидерландском языке, который к тому времени сносно освоила. Я начинала произносить слова, и с ней происходило превращение. Глаза оживали на бледном лице, она прислушивалась к чтению, поднимала палец и говорила:

– Повторяй за мной. Эти звуки должны звучать иначе.

Взглядом искала предложение в книге, палец останавливался на найденной строке. Она смотрела на меня, заставляя перечитывать до тех пор, пока я не произносила правильно то или иное слово. Глаза тускнели, когда я закрывала книгу. Передо мной опять сидела безумная старуха.

Увидев выражение ужаса на моем лице, аббатиса развела руками:

– Альцгеймер особенно жесток к тем, кто занимался умственным трудом.

Видимо, нейроны перерабатывают и теряют связь между собой. Так что я вовремя перешла от умственного труда к физическому! «Что ни делается, все к лучшему», – мелькнула в голове расхожая фраза.

Самой старшей в команде сестер было девяносто четыре года. Однажды я увидела, как она плачет в своей келье. Бесцветные слезы текли ручьем по лицу, носовой платок промок насквозь.

Старшая из монахинь, когда я рассказала ей о плачущей сестре, ответила:

– К сожалению, она будет с сегодняшнего дня принимать пищу отдельно от всех. Нам пришлось принять это решение, потому что ее поведение вышло за все рамки приличия. Мы предупреждали, чтоб она держала язык за зубами, контролировала себя и не облизывала губы языком.

Смешная трагедия?

Я подумала о том, что язык доводит человека не только до Киева. Он досаждает всю жизнь и еще умудряется и в старости дать ему по лбу. Мой лоб, наверное, к старости будет весь в синяках. Не умею держать язык за зубами никогда. Всю жизнь он надоедал мне, только подумаю, а он уже молотит ерунду разную. Натерпелась от него. Врагов и недоброжелателей болтливый язык нажил много.

Учитесь, дорогие мои, пока не поздно, держать его за зубами.

* * *

От всего, что я увидела в монастыре, стало страшно жить. Пропал сон, исчез аппетит. Нейроны в голове бегали и создавали панику. В одну из бессонных ночей я закричала:

– Заткнитесь и не наводите на меня ужас! У меня в запасе двадцать пять лет, чтобы приготовиться к встрече с Альцгеймером, который придет со своим букетом. Все. Пошли вон из моей жизни.

И еще я поняла, что последний отрезок жизни должен стать не марш-броском в безумие и одиночество, а красивым и ровным догоранием свечи. Нужно сделать шаг назад и спокойно наблюдать, понимая, что и в такой позиции есть свои преимущества. Не надо кидаться на амбразуру и принимать на себя весь огонь. Ответить, если спросят, сказать, если будет нужно, посоветовать, если твой совет нужен.

Может быть, не такой он и подлец, этот Альцгеймер. Что можно сделать, когда ты становишься бессильным в конце жизни, если даже всегда был при параде и в орденах? Как перенести насмешки и одиночество? Наверное, лучше махать рукой в зеркале своему отражению и улыбаться, а не плакать от страха. В эти дни я поняла, почему корейцы возвели уважение к старшим в высшую степень человеческих отношений. В старости человек нуждается в любви и внимании больше, чем в молодости, потому что он слаб и немощен.

* * *

В один из дней рождения пригорюнилась и успокаиваю себя:

– Хватит причитать. Часики тикают, их не остановить. Еще недавно кокетничала: «Не стыдно быть бабушкой, стыдно спать с бабушкой». Может быть, и в этот раз пронесет? Ладно, что буду делать в ближайшей пятилетке?

1. Выучу канкан к свадьбе внучки. Если успею, то повторю на бис у остальных внуков.

2. Сгоняю в Америку, посмотрю, с чем ее едят.

3. Заеду по пути на Ниагарский водопад со стороны Канады.

Вроде бы он тоже из списка юности, в котором Байкал, Рица, Килиманджаро, Новая Гвинея.

В разгар моих печальных раздумий врывается муж с радостным возгласом:

– С днем рождения, дорогая!

В руках два березовых веника.

Молчу и думаю, переломать эти веники об него или с миром похлестать себя в парной? Тут он встал на колени, как в мелодрамах:

– Поздравляю, любимая! Ты пойдешь со мной сегодня ужинать?

Помните:

– Ты пойдешь за меня замуж?

Еще ответить не успела, а тут шум и скрежет.

Ведро в дверь пропихивают. Я топнула ногой от злости, а за охапками роз выглядывает лицо сына. Смотрит влажными глазами:

– Мам, тут триста роз, проживи, пожалуйста, хоть третью часть.

Застыла в окружении двух банных веников и колючих шипов. Смотрю на их лица и молчу. А в душе щемящее чувство к ним – тем, без которых даже дышать не могу. Кто я без них? Эмани с устаревшими амбициями и печалью, побитой молью? Очнись, да будь ты хоть и прабабушкой с остатками ума, прими день сегодняшний и благодари за все, что дала тебе жизнь! А они, эти похожие друг на друга мужчины – главный подарок, который приняла я в дар от своей судьбы, изломанной и сложной, но такой счастливой и яркой…

* * *

Вечер выходного дня… Оставив там, в темноте, огни ночного города, мы убежали вдвоем из дома. И опять вспоминаю вот такие побеги из дома, от детей и рабочих будней.

Однажды муж согласился сбежать в ресторан с условием:

– Мы поедем, если ты купишь колбасу, туалетную бумагу, сливочное масло и т. д. (список тех еще времен).

Смиренно согласившись, я потащила его развлекаться. По дороге увидела толпу, через головы перекидывают колбасу и ловят ее в воздухе. И как пройти мимо?

Две палки торчат из моей сетки. Муж дуется, но мы идем в ресторан.

Изучаю каждую строчку меню, складываю и отменяю заказ, боюсь, что не хватит денег для расчета. Муж смотрит уверенно, а я думаю: «Да рассчитаюсь колбасой, если не хватит, это тоже валюта». Верите, поели, потанцевали, посмеялись вдоволь, и колбаса осталась при нас.

Потом бежали на свой рейсовый автобус, влюбленные и счастливые.

Сейчас он смотрит на меня:

– Выпьем за нас?

– Выпьем, – и поднимаю свой бокал!

Послесловие

Это рассказ обо мне, о жизни обычной женщины, которая бежала по кругу, спотыкалась и блуждала в потемках. Искала себя, находила и теряла.

В этих историях тесно переплетены прошлое, настоящее и будущее, разные страны, города и люди. Они запутанные, как моя жизнь, в которой звучал из темноты голос эмани, помогая выбраться на правильную дорогу:

– Стой, до Москвы буду бежать, догоню!

Мама была права, она догнала меня. Не дерется, улыбается и спрашивает:

– Догнала тебя, тари (т. е. дочка)?

– Догнала, – улыбаюсь ей в ответ.

Рассказы

Иногда я пишу художественные рассказы. В их основе – мои личные впечатления, переживания и неуемная фантазия.

Одноклассники

Надя улыбнулась, увидев в «Одноклассниках» сообщение от школьной подруги. Сразу стала читать:

– Привет! Представляешь, в «Одноклассниках» нашла Надю, подругу нашу. Люди не меняются. Умной себя считает, все хитрит, мудрыня наша. Лицо свое заменила ангелочком, про возраст вообще написала – сто лет. Прячь не прячь, а годы ей все равно средний палец показывают. Ослепла профессорша в гордости своей.

Обе застыли у экрана в разных местах. Выпучив глаза, Тамара смотрела в пустоту, потом злорадно махнула рукой:

– Не догонишь. Хоть так узнает про себя, а то одни дифирамбы – самая, самая, самая.

Они были просто не разлей вода. Всегда и все вместе. Школьный пирожок на двоих, компот из одного стакана, хрустящее яблоко из рук в руки. «Мозговым центром» была Надя. Она подтягивала подругу, тащила на буксире, помогала, как могла. А перед выпускными экзаменами целый месяц та жила у них дома. Вдвоем было веселее.

За что палец средний? Надя не спала, ворочалась всю ночь. Перед глазами стояла Тамара, которая упрямо молчала и не отвечала на вопрос. Утро все расставило по местам. Ответ залпом выстрелил в тишине, убив призрак долгой дружбы. Подруга не простила ей роль оруженосца на втором плане, вещи с чужого плеча и свои мысли, которые были тоже чужой копией.

В Новый год

Проснулась. Резко села на кровати и со стоном обхватила руками голову:

– Ну что это за причуды у нее? Как все было хорошо, чего ей не хватало? Вечно надо что-то выкинуть, повыделываться.

Лия вспоминала вчерашний вечер. Как все отлично начиналось! Она превзошла саму себя. Гости потирали руки, глядя на гастрономические изыски и батарею бутылок. Все было продумано до мелочей. Ведерко для шампанского, туго скрученные салфетки, нарядные тарелки, которые доставали из коробок в особых случаях. Выпили за старый год, чтобы не обидеть. Каждый пытался что-то рассказать, смеялись и шутили. Выпили за Новый год. Обнимали друг друга и горячо поздравляли. Дети срывали обертки с подарков и шумно радовались.

Лия решила оживить праздник и расшевелить гостей, которые осоловели от количества выпитого и съеденного. Незаметно вышла из-за стола и пошла искать укромное местечко. Нашла. Забежала в туалет и закрылась. Весело переоделась и толкнула дверь. Не открывается. Еще раз и еще раз, но все напрасно. Паника подступила мгновенно. Лия стала задыхаться и кричать, пинать дверь. Сколько времени прошло, она не знала, потому что клаустрофобия накрыла сразу. Повезло ей, что кто-то тоже пошел в туалет и услышал дикие вопли. Конечно, все гости прибежали. Лия орала дурным голосом, срывая с себя одежду. Муж пытался докричаться до нее:

– Возьми себя в руки, там воздуха на несколько дней хватит. Мы же здесь. Выручим.

Решили выбить дверь. Как в боевиках. Разбегаются и выбивают ударом ноги или плеча. Все бегали по очереди, не получилось. Мужчины стали переговариваться:

– Дверь какая крепкая!

– Не, места мало для разбега.

Потом кто-то выпилил кусок двери и через дыру вырвали замок с мясом. Распахнули изломанную дверь, Лия в одном нижнем белье. Немая сцена. Удалось ей превзойти себя и расшевелить гостей.

Сестра Бернарда

Сестра Бернарда скользнула в темный внутренний дворик монастыря. Быстро прошла к выходу и оглянулась, но никого не увидела. Она старалась незаметно попасть в здание для гостей, которое называлось «Побудь наедине с мыслями». Тяжелая входная дверь открылась бесшумно и впустила ее в боковой пролет. Поворот, еще один поворот, и она ныряет в угловую келью, окно которой выходит в закрытую часть сада. В глубине прямоугольной комнаты смутно темнел силуэт, который сделал ей шаг навстречу:

– Ты пришла, монаш-ш-шка, я давно жду тебя.

Наедине Джо называл ее только так, протяжно выпевая «ш-ш-ш». Обнял и нежно снял с головы черный платок, который бросил на пол. Рядом упало платье. Вот она, без дурацкой черной одежды, которая скрывает изящную фигуру, упругую грудь и длинные ноги. Джо не мог насмотреться на нее. Бернарда легла на узкую кровать и притянула его к себе. Ласки, долго сдерживаемые обетом целомудрия, были ненасытными. Прильнув к Джо, женщина хрипела и билась в конвульсиях, воздев ноги к небесам в бесконечной благодарности за этот миг.

На рассвете они вышли из кельи, убрав следы сладкой ночи. Превратившись в сестру Бернарду, аббатиса шла на ежедневный обход своих владений.

На первом этаже в правом крыле располагалась церковь. По будням здесь было тихо и пустынно, шаги звучали гулко и отдавались эхом в длинном коридоре.

Три ступеньки, щербатые от времени, вели в кухонный отсек и трапезную. Длинные столы уже готовы к завтраку. Хлеб, джем, чуть позже подадут тарелки с ветчиной, сыром и колбасой. После завтрака невесты Божьи шли по переходу в церковь и молились без устали, восхваляя любовь к Богу. Вознося руки к небесам, сестра Бернарда мечтала о ночи, и лоно ее становилось влажным и вязким, как греховные мысли.

Монашки приходили в монастырь разными путями в разном возрасте, но вела их сюда одна дорога – любовь к Богу и целомудрию. Им нельзя было суетиться, громко разговаривать, болтать о мирских делах и смеяться.

Сказать, что они только лбы били в поклонах, будет неверно. Долгими часами после обеда сестры гуляли в огромном саду по затаенным тропинкам, с книгами в руках. Еще они вкусно ели и пили хорошее вино, не церковный кагор, а французское. Раз в год уезжали на каникулы к родным и молились там. Были дни, когда они ездили в гости к сестрам из другого монастыря. Им позволяли один раз в месяц громко разговаривать и смеяться.

И был один день, когда монашки молились за не родившихся детей. Молились и оплакивали любовь и ласки, которые не дано им было знать. Молились и оплакивали тепло семейного очага, которого не будет у них никогда.

Сестра Бернарда ходила с высоко поднятой головой и полуопущенными глазами, чтоб скрыть пламя, которое полыхало внутри нее. Через несколько дней она поедет в Лондон, в Вестминстерское аббатство, на религиозную конференцию. Уже было получено согласие епископа на аудиенцию, на которой настаивал Джон.

– Не бойся, ты же не отрекаешься от Бога, он сам тебя создал женщиной, – уговаривал ее Джон, – решайся, мы должны быть вместе.

Опустив глаза, она стояла перед епископом.

Собравшись с духом, подала ему прошение об освобождении от обета и медленно заговорила:

– Я слабая и греховная, простите меня и отпустите. Хочу вернуться к свободной жизни. Я ношу под сердцем ребенка и приняла решение родить.

Он на минуту отвернулся, чтобы скрыть гнев, потом повернулся и заговорил медленно и тихо:

– Нет и нет! Никто не слышал этого разговора, даже я. Завтра тебя повезут в госпиталь, освободишься от греховного плода и вернешься к Богу. Ты не просто монахиня, под твоим началом все аббатство, которое будет опозорено.

И совсем не мирным голосом продолжил:

– Ты же не хочешь исчезнуть навсегда в Темзе или в Лимбургских садах?

Беседы с Бенджамином

Игорь махнул жене:

– Пока, малыш!

Закрыл дверь и вышел на улицу. Обычно оживленная трасса сегодня была полупустой, уже через час он свернул за кривой указатель с размытыми буквами. Поворот. Еще один поворот. Машина остановилась у высокого забора. Дверь открылась бесшумно, он вошел в дом, включил свет. Достал из кейса пачку денег.

Игорь открыл глаза и не понял, почему валяется на полу.

Споткнулся или опять сердце схватило.

– Тихо, сейчас пройдет, лежи спокойно, – сказал сам себе, хватая ртом воздух.

Но паника накрывала его с каждым приступом боли. Что делать? Никто из близких не знал про этот дом, купленный тайком год назад. Знакомый нотариус оформил покупку быстро и без канители.

У Игоря было много знакомых: депутаты, чиновники, банкиры, знакомые знакомых. Им нужны были его услуги, за которые они платили в долларах. Другой оплаты он не признавал, только зеленые и только с Бенджамином Франклином. Это была любовь с первого взгляда, как только Игорь взял в руки банкноту с его портретом. Долгими часами он гладил шершавую и бархатистую поверхность зеленой купюры. Тянул за уголки, которые слегка растягивались, гладил по лицу Бенджамина и приговаривал:

– Ты не прав, старина, к чему эти твои ограничения исполнительной власти? Все твои утверждения устарели: «Целомудрие и скромность», «Брак без любви чреват любовью без брака». Не согласен я с тобой. Сам посуди, зачем отказываться от утех на стороне? Ты просто не знаешь, какой кайф, когда каждый раз имеешь дело с новенькими красотками. Но справедливости ради могу сказать, что все они одинаковые, когда копнешь поглубже. Любовь?! Не смеши меня, все одинаковые пустышки.

Наговорившись вдоволь, он разводил руками:

– Прости за откровенность, мне не с кем больше поделиться.

Спрятав деньги в потайное место, ехал домой. Кстати, жену и любовниц он называл одинаково – «малыш», чтобы не путаться. Жена ждала его допоздна, никогда не упрекала и не устраивала сцен. Просто вздыхала и спрашивала:

– Устал?

– Да, малыш, устал, – отвечал он ласковым голосом и прятал холодные глаза, уткнувшись ей в плечо.

Хороша, совсем не изменилась, не обабилась. Вот глаза другие, не блестят и не улыбаются, как раньше. Она тоже не сводила глаз с Игоря. Возмужал, держится спокойно, не заглядывает в глаза и не угождает, как прежде. От него пахло достатком и уверенностью.

* * *

В конце вечера Аня без обиняков сказала:

– Поехали ко мне, я так хотела провести с тобой время.

Голос ее задрожал. Он выдержал паузу и ответил будничным голосом:

– Хотелось бы, но вечер уже распланирован. Извини.

Это был удар ниже пояса, но Аня смогла улыбнуться и протянуть:

– Жаль, я надеялась побыть с тобой наедине.

Игорь шутливо склонил голову, глядя на нее холодными глазами:

– Виноват, сударыня.

Они расстались навсегда со счетом 0:0.

* * *

Игорь лежал в том же положении, боясь пошевелиться. Лежал и видел себя со стороны. Богатый и влиятельный, он валяется один на полу. Умирает в пустом доме, напичканном долларами, без хлеба и воды, без света и тепла, с обидами на девочку из юности, которой хотел отомстить. Вся жизнь прошла перед глазами, никчемная и пустая. Игорь заплакал от бессилия и позднего раскаяния.

Поздно вечером он добрался до дома, открыл дверь и с порога крикнул:

– Люба, ты думаешь мужа кормить? Я голоден!

Женщина, его жена, живая и ласковая, смотрела на него глазами цвета спелой ежевики, которую он так любил собирать в детстве.

Идеальная хозяйка

Ада написала заглавие и застыла. Времени было предостаточно. Приговор вынесен месяц назад: «Окружной суд Роттердама приговаривает гражданку Голландии Аду Вангеловин к десяти годам тюремного заключения за содеянное преступление – непредумышленное убийство гражданина Вальтера Вангеловина».

Шесть месяцев назад она позвонила подруге:

– Приходи завтра в гости. Я свободна в эти выходные.

– Могу к обеду, – легко согласилась Надин.

Она приехала через час. Ада открыла дверь и улыбнулась:

– Ты все хорошеешь, дорогая!

– Спасибо, и ты прекрасно выглядишь. А где Вальтер?

– Улетел в Женеву на два дня. Как твой Гидо?

Перекидываясь вопросами и ответами, они прошли в дом. Надин одобрительно кивнула на бутылку бордо:

– Коллекционное?

– Для тебя, – ответила хозяйка и налила гостье красное, а себе белое.

Через два часа Надин лежала на полу. Ада включила музыку и взмахнула рукой. Топор мелькал в воздухе в такт ритму, то быстро, то медленно. Вытерев пот со лба, Ада складывала в мусорные мешки то, что недавно было подругой. Красное в белых прожилках сердце завернула в пищевой пакет. Небрежно заглянула между ног Надин и удивилась. Все было обычным, только волосики белого цвета: «И что Вальтер тут нашел интересного?» Мусор хозяйка вывезла в глухую часть леса. Тропинка почти заросла, но ноги сами находили нужную дорогу по старой памяти. Когда-то в первые годы они с мужем подолгу гуляли здесь, радуясь тишине и покою.

Вальтер гордился покупкой старинного особняка с лесом и озером, потому что исполнилась часть его мечты. Мечты человека, привыкшего быть на первых ролях. Он нравился тем, кому хотел угодить. Предупредительные движения, слегка склоненная в сторону собеседника голова, мягкий голос и теплые глаза. Ада увидела его таким двадцать лет назад.

Сейчас это был другой человек, чужой мужчина с холодным взглядом, металлическим голосом и сильным кулаком. Она его боялась. Когда Вальтер превратился в деспота? С первыми морщинами на ее лице или с первыми уступками во всем, когда робко заглядывала ему в глаза?

Вальтер уговорил Аду не заводить детей.

– Не хочу делить тебя ни с кем. Хочу тебя целиком и полностью, – сказал ей твердо.

И она превратилась в идеальную хозяйку большого дома, но не его сердца. Дом становился с годами богаче, а Ада – мертвее. Душа медленно тлела, как окурок не потушенной до конца сигареты.

Друзей у них не было, кроме Гидо и его жены Надин. Мужчины в молодости учились в одном университете в Роттердаме на медицинском факультете. Гидо уехал в Африку решать вопросы с клиническим оборудованием на два года. Надин отказалась ехать с мужем, так как боялась тропических заболеваний. Вальтер сначала помогал жене друга неохотно, но потом вошел во вкус. Ада бесконечно терзала себя сомнениями, а любовники даже не трудились скрывать отношения. Треугольник превратился в ад. И она решилась. Продумала все до мелочей, расписала каждую минуту действия. Сначала Надин, потом Вальтер.

Вальтер прилетел к ужину. Стол был накрыт немного праздничнее обычного. Муж смотрел на жену и думал: «Хозяйка она идеальная. Тупая, так это мне на руку, не догадывается о Надин».

– Дорогой, сегодня в меню то, что ты любишь больше всего. Жаркое из сердца с сельдереем и томатным соусом.

Пока муж ужинал, она рассказывала, как прошли выходные:

– Хорошо, что Надин скрасила мое одиночество, мне плохо без тебя.

– Спасибо. Я в кабинете покопаюсь в бумагах, потом пойду спать.

Все было у него по распорядку.

Прошло какое-то время, он бросил ей на ходу:

– Принеси ко мне в спальню таблетки от головной боли.

– Осторожно, не разлей воду, – сказала она, подавая стакан с водой и таблетки.

Вышла и закрыла плотно за собой дверь, добавив про себя: «Прощай, Вальтер!»

На кухне опять включила ту же музыку, как в субботу, и стала разговаривать сама с собой:

– На что стала похожа моя жизнь? Я пробегала на короткой цепи, которая бренчала моими терзаниями и страданиями? Еще много дней в одиночестве и страхе дома? Лучше в тюрьме. Сколько раз я убегала, но он находил и возвращал меня. Не хотел делить дом, боялся сломать карьеру политика. А я должна была оставаться идеальной хозяйкой, покорной во всем.

Посмотрев на часы, Ада набрала 012. Врач «Скорой помощи» сказал: «Больного не передвигайте, поднимите голову выше, мы скоро приедем!» Они приехали быстро, но Вальтер в их помощи уже не нуждался.

Еще один звонок, и она будет свободна: «Полиция? Умер мой муж. Причина? Сердечная недостаточность, я перепутала от волнения лекарства». Ада продиктовала адрес дома с непроницаемым лицом, похожим на застывшую маску.

Список Олеси

Она бежала в темноте и оглядывалась. В дверном проеме качалась пьяная фигура. Отец грозил ей вслед кулаком:

– Вернись в дом! Кому сказал!

Не слушая крики, Олеся пошла к свинарнику, где белела тучная Манька, прижалась к ней и заплакала. Судорожно всхлипнула и… проснулась. Провела ладонью по мокрому лицу, вытерев слезы.

И однажды она решилась. Купила билет на поезд и через два дня стояла на станции. Стояла и боялась сделать шаг назад – туда, куда ее пригнал сон.

Посмотрела на часы и медленно пошла вперед. Ничего не изменилось. Магазин – сюда она бегала за продуктами, сжав в потной ладони деньги. Ларек с пивом и сигаретами, кафе с облезлой вывеской.

Дома разгружала тяжелую сумку с продуктами и оправдывалась:

– Очередь была.

– Ага, – бурчала мать, – у тебя всегда очередь.

– Зенки таращила по дороге, вот и приплелась через час, – подхватывал отец.

После обеда Олеся мыла посуду и выскальзывала на улицу. Пряталась в сарае и начинала одна играть. Строгала из дощечек кукол, строила им домики, кроватки и шкафчики. Вечером садилась за уроки и не вставала с места, пока не доделает до конца домашние задания. Шло время, а игры не менялись. Она с таким же удовольствием продолжала строгать домики и кукол, которые получались как настоящие.

Ей нравилось учиться. Одиннадцатый класс она окончила с отличием, на золотую медаль.

Мать отказалась идти с Олесей на выпускной вечер: «Некогда по балам ходить. Работы много, да и давление высокое». После смерти мужа Мария жаловалась на здоровье, стала раздражительной и хмурой. Олеся стояла среди нарядных подруг и крепилась изо всех сил, чтобы не расплакаться. Все пришли на праздник с родителями, а она одна.

Утром мать сказала:

– Присядь, поговорить надо.

Потом протянула ей пожелтевший лист бумаги, на котором было написано: «Шилова Олеся. Родилась 5 марта».

– Семнадцать лет назад нам подкинули грудного младенца. Это была ты. Мы удочерили тебя и воспитывали, как могли. Кормить больше не могу, но из дома не гоню. Решай сама, – добавила она.

Тяжело встала со стула и ушла в свою комнату. Утром Олеся вышла к матери с чемоданом:

– Поеду учиться в Москву. Одолжи денег на дорогу. Потом верну.

– Как знаешь, – пожала Мария плечами.

В Москве Олеся поступила на вечернее отделение политехнического университета. Устроилась работать в архитектурное бюро на должность «подай-принеси» и подобрала дешевое жилье. С первой зарплаты она отправила Марии деньги, которые заняла на дорогу.

Иногда доставала пожелтевшую бумагу, бережно разглаживала рукой и думала. Аккуратным почерком дополняла составленный список новым вопросом:

1. Найти родную мать.

2. Посмотреть ей в глаза.

3. Вспоминала она хоть раз обо мне?

* * *

– Тебе некого пригласить? – удивился Олег, когда они вдвоем составляли список гостей на свою свадьбу.

– Сирота я, – холодно ответила Олеся.

Он поцеловал невесту и засмеялся:

– Какая сирота? У тебя есть муж, который готов выполнять твои желания. Можешь список составить.

– У меня есть список, – сказала она.

* * *

Олег работал архитектором. Олеся увлеклась интерьером и дизайном квартир – 3D-визуализацией. Ее проекты выделялись особым шармом и индивидуальностью. Заказчики были довольны работами и сроками выполнения. Не знали они, что, трудясь над дизайном, Олеся убегала от сарая с деревянными куклами и столами, от серого детства, в котором не было ярких красок.

Мысли о том, какой была мать, которая родила ее и выкинула, терзали Олесю. Встречая пожилых женщин, думала: «Она могла бы быть моей матерью. Мы могли бы стать подругами. Я баловала бы ее красивыми нарядами».

Чем старше становилась Олеся, тем сильнее было желание отыскать мать. О той, которая ее вырастила, она не думала. В тот единственный приезд Олеся спросила:

– Зачем удочерила? Ты так и не полюбила меня.

Вместо ответа Мария пристально посмотрела на приемную дочь и вздохнула.

Олеся родила ребенка. На следующий день ей принесли дочь на кормление. Малышка сильным движением обхватила сосок и приникла к материнской груди. Олесе показалось, что она растворилась в нежности к дочери. Все плохое исчезло. Остались любовь и чувство вечности, растаяла ее обида на жизнь.

– Сообщи, пожалуйста, маме, что у нее родилась внучка Мария, – сказала она мужу и улыбнулась доченьке:

– Девочка моя, добро пожаловать в мир, наполненный светом и улыбками, где «не будет в помине озлобленных лиц»[1].

Звезды так распорядились?

От Виктора ушла жена. Насовсем. Он не знал, как вернуть ее. Причина была ерундовая, даже смешная. Год назад в поселке появилась какая-то Матрена, ясновидящая. Виктор смеялся, слушая рассказы жены, и качал головой:

– Какие вы глупые, верите сказкам. Что было? Да зачем об этом знать, уже проехали. Что будет? Да то и будет, жить надо, а не трястись над каждым словом старухи.

– Да какая она старуха, видел бы ты ее.

– Да, осталось вместе бегать к ней и зарплату целиком ей отдавать.

Ладно, он перетерпел, когда жена запретила ему делать ремонт:

– Матрена сказала, что нынче гнилой месяц.

– И что, я буду ждать разрешения твоей ведьмы?

Но грандиозный скандал разразился, когда Галина узнала, что Виктор был женат до нее. Узнала от Матрены правду, которую он скрывал долгие годы.

– Ты почему скрыл про первую супругу?

– Информация оттуда?

– Не увиливай от ответа.

Пришлось сознаться, что был в браке, что есть дочь, что иногда помогает им материально. И вот результат. Жена ушла со словами: «Однажды обманувший будет врать всегда». Разъяренный Виктор пошел к Матрене.

– Я только перевела то, что сказали звезды. И потом, если это правда, в чем ты обвиняешь меня?

– В трубу, ведьма, вылетишь, – бросил ей в лицо и выбежал.

Больше всего его взбесила усмешка Матрены.

Через неделю он выполнил свое обещание: спалил деревянный домик гадалки. Смеялся: «Давай, ясновидящая, видишь поджигателя? Не я, ты спалила мою семью!»

Матрена знала, кто пустил петуха, но доказать ничего не смогла.

Переехала в соседний город и купила небольшую квартиру.

Подумала она и решила все сделать по-научному. Накупила книг по астрологии и психологии, освоила таблицу расположения звезд и их предсказания. Но потрясла Матрену психология, которую она осваивала по программе для людей, не имеющих психологического образования. После объявления в Интернете появились клиенты. Фраза, которую она когда-то переняла у древних астрологов-египтян, стала коронной: «Это говорят звезды, я только перевожу».

Виктор не смог уговорить жену вернуться домой. И вдруг шальная мысль пришла ему в голову: «Найду астролога в городе. Если деревенская гадалка разузнала, что я был женат, то астролог подскажет, как вернуть жену».

В назначенное время он явился по адресу. Вошел и застыл. Перед ним стояла Матрена, которая тоже застыла от неожиданности. Первой в атаку пошла хозяйка:

– Ты! Ты выследил меня? Выжил из деревни и явился сюда? Квартиру будешь палить? Начинай!

– А то, что жена ушла от меня с детьми по твоей вине! Этого мало? Ты поломала мою жизнь. Это же надо додуматься – назвать себя астрологом, мошенница!

– Не вернется жена к тебе! Ты же это хотел узнать?

– Да, но как?.. – пролепетал Виктор, глядя на Матрену.

– Хочешь, научу?

– Давай, – засмеялся он.

Матрена дала ему прочитать книги по астрологии, нумерологии и психологии. Потом научила составлять разные комбинации звезд, запоминать их.

– Твой первый помощник – лицо клиента. Посмотри внимательно…

Виктор во все глаза смотрел на молодую женщину и удивлялся, почему он раньше не замечал этих красивых глаз? А голос мягкий и певучий, как заговорит, так и забываешь обо всем.

– И запомни, счастливый человек редко приходит на гадания. А твоя жена бегала ко мне через день. Другой у нее был, к нему и уехала она.

Виктор с Матреной поженились. «Звезды так легли», – смеялись счастливые супруги.

Тепло в ладонях

Сегодня в роддоме дежурил сам Игорь Петрович. В первые годы персонал удивлялся странной привычке главного – находиться в больнице тридцать первого декабря каждого года.

Никто не знал причины, знал только он сам. Это был день его рождения. Много лет спустя Игорь Петрович восстановил картину той жуткой ночи, когда он появился на свет.

В роддоме маленького городка царила суматоха: рожала жена «хлебного короля». Роды прошли отлично. Мальчик появился на свет с хорошими показателями: вес – 3800, рост – 58 см, без сопутствующих осложнений и травм. Мать тоже чувствовала себя нормально.

Растроганный папаша ушел домой, оставив в больничном коридоре шуршащие пакеты с праздничным набором.

– С наступающим Новым годом! – успел крикнуть ему вслед врач.

– Новый год настает, к нам примчится Новый год! – весело пропела акушерка и широким жестом открыла дверь в ординаторскую.

Стол был праздничным: шампанское, водка, икра красная и черная, мясные нарезки и фрукты, облепившие ананас в центре изобилия. Пили и ели, ели и пили, радуясь, что повезло им с роженицей. Взглянув на часы, доктор кивнул медсестре:

– Сходи в бокс, взгляни на принца, все ли в порядке.

Разомлевшая медсестра нехотя вышла из-за стола и пробурчала:

– Что с ним будет, спит себе и спит.

В боксе было тихо. Она хотела вернуться, но передумала, решила поменять пеленки, чтобы не вставать из-за стола еще раз. Торопливо взяла с кроватки тугой сверток и пошатнулась. В первую секунду даже не поняла, как ребенок смог выскользнуть из рук. В ужасе наклонилась над ним, схватила и положила его на пеленальный столик. Быстро развернула малыша и вздохнула: «Слава богу, жив!»

Уложив новорожденного опять в кроватку, вернулась в ординаторскую, где праздник продолжался.

«Сегодня отличное дежурство выдалось, даже Новый год отпраздновали, никто не помешал. Один богатырь родился, меченый, вон сколько еды еще!» – радовалась акушерка.

Медсестра мучительно думала, сказать о происшедшем или смолчать.

Смолчала, не смогла признаться. Призналась через полгода, когда в роддом нагрянула комиссия.

Родители, обеспокоенные развитием ребенка, обратились к невропатологу. Выяснилось, что при ушибе у новорожденного произошли необратимые последствия.

– Преступление заключалось не в том, что уронили ребенка, а в том, что намеренно скрыли этот факт. При немедленном лечении можно было предотвратить инвалидность потерпевшего! – сказали при оглашении приговора.

Малыш не мог сидеть и двигаться. Родители обратились к знаменитому невропатологу в Москве. Профессор поставил диагноз «Специфическая задержка психомоторного развития с нарушением двигательных функций».

В тринадцать лет стали происходить странные явления. На ладони у ребенка скручивались денежные купюры, листы бумаги, тонкий картон. Однажды зимой во время прогулки растаял снег в руках, между пальцев потекла горячая вода. «Это уникальный случай в моей практике, я должен посоветоваться с коллегами», – ответил родителям профессор.

На осенних каникулах мальчик полетел в Лондон вместе с профессором. В Имперском колледже было проведено тщательное обследование головного мозга и опорно-двигательного аппарата. В Москву прилетели с окончательным диагнозом и рекомендациями по лечению: «Блокировка нервных окончаний организма. Тепло в ладонях – выброс организмом неиспользованной энергии. Предписаны физиотерапия, иглоукалывание, лечебная физкультура и массаж. Спортом заниматься под наблюдением невропатолога».

Теперь все зависело от мальчика. Три года изо дня в день он занимался по схеме, расписанной профессором. Как он ненавидел свое толстое тело, которое еле тащил на непослушных ногах! Иногда его охватывало отчаяние, что он никогда не сможет доковылять до нормальной жизни, навсегда останется инвалидом!

Ему исполнилось семнадцать, когда выровнялись обе стороны тела, нога не волочилась по земле, шаг был ровным и четким. Стройный и подтянутый юноша ничем не отличался от других, может быть, лишь рвением к учебе и спорту. После окончания школы он поступил в медицинский институт, который окончил с отличием. Имперский колледж в Лондоне пригласил его на стажировку в ведущую клинику в перинатальное отделение.

Вооруженный до зубов теорией и горьким опытом, он стал хорошим специалистом. Возглавил клинику, в которой принимали роды и лечили детей, родившихся с патологией. Иногда, когда ему надо было принять верное решение, он держал на ладони лист бумаги и смотрел на края. Бумага не сворачивалась в трубочку. Тепло организма собиралось в сердце и не требовало выброса. Он отдавал его маленьким детям, беспомощным и беззащитным, которые приходили в мир с доверием к взрослым.

С особо тяжелыми случаями он шел к профессору, который давно был на пенсии, но помогал ему дельными советами: «У меня был подобный случай, посмотрим, как мы с ним справились».

В свой день рождения, тридцать первого декабря, Игорь Петрович стоял у операционного стола. Он взял на руки малыша и улыбнулся в ответ на его требовательный крик:

– Добро пожаловать к нам!

В доме на берегу океана

Том не спал. Долгими ночами он слушал ворчание океана и задавал вопросы, на которые не мог ответить. Где она? В каких уголках вселенной нашла покой? Как могла бросить меня одного на полпути?

Пустая половина широкой кровати белела в темноте. Иногда Том протягивал руку, словно хотел убедиться в том, что рядом никого нет.

В эту ночь темнота душила и хватала за грудь сильнее обычного. Боль не давала дышать и толкала в сердце. Шаркая старыми тапками, он поплелся вниз за валерьянкой. Нащупал липкий пузырек на обычном месте и застыл. Послышались незнакомые звуки.

Он подошел к двери, еще раз прислушался и рывком толкнул ее от себя. В узкой полоске света, окруженной густой темнотой, сидел пес. От него веяло тоской и одиночеством, которые были знакомы Тому.

Они смотрели друг на друга и молчали. Потом хозяин медленно сказал:

– Заходи, бедолага, как оставить тебя на улице?

Том был писателем. Он жил один после смерти жены. Большой дом стоял между берегом океана и парком, в котором отдыхали городские жители. Видимо, кто-то из них и бросил собаку здесь, чтобы не заниматься ее оформлением в приют.

Утром писатель поехал в город, отыскал магазин «Кот и пес», купил прочный ошейник и всякой собачьей всячины. Приехал домой и позвал:

– Бадди, ты где?

Пес вылез из-под дивана и подошел к хозяину: факт признания имени свершился. Теперь надо было подыскать уголок для нового жильца. Том подумал и спросил:

– Будешь в моей комнате жить?

– Гав, – согласился Бадди.

По утрам и вечерам они гуляли по берегу океана. Том шел впереди, заложив руки за спину. Худая сутулая фигура отбрасывала тень на горячий песок, за которой бежал Бадди и тряс длинными ушами. Им было хорошо вдвоем, жена бы улыбнулась: «А ты так отчаивался!»

У Бадди были свои странности. Он отказывался от собачьего корма, обнюхивал и отходил в сторону: «Спасибо, я сыт!»

– Не нравится? Присоединяйся ко мне, – предложил хозяин.

К удивлению Тома, пес хлебнул суп, потом устроился поудобнее и начал с удовольствием ужинать.

Они гуляли поздним вечером по обычному маршруту, когда Бадди стал лаять. Том увидел взъерошенную кошку, которая не убегала от них.

– Не слишком ли много подарков? Нет, мы повернемся и пойдем домой, а ты грейся здесь! – сказал Том кошке и свистнул псу.

Бадди оборачивался назад и рычал, чтобы нахалка не шла за ними. А она подкрадывалась к ним короткими перебежками, едва касаясь лапками песка.

Прогулка была испорчена. Том оправдывался перед собой и разговаривал вслух с Бадди:

– Не могу же я подбирать кошек и собак по всему побережью? Опять какой-то негодяй оставил бедную кошку здесь. Что за люди бессердечные!

Но, в конце концов, Том сдался:

– Ну и ладно, места в доме хватит на всех. Трое в лодке, считая кошку.

Бадди сразу поставил гостью на место. Он первый ел из своей миски. Потом церемонно отходил назад и садился поодаль. Нахалка, которую Том назвал Китти, смело подходила к миске, поглядывая на Бадди. Быстро вылизывала остатки еды и садилась рядом. Потом начинала жеманно приводить себя в порядок. Том удивлялся – несмотря на шум и гам, мяуканье и тявканье, он стал спать по ночам. Боль переместилась глубже, притаилась и не била толчками в сердце, как прежде. Приступы аритмии стали реже и слабее.

День в хлопотах пролетал незаметно: открыл глаза – утро, прикрыл – обед, закрыл – ночь. Бадди оказался умным и находчивым. Научился удирать из дома. Том подглядел, как пес носом давит на дверную ручку и открывает входную дверь.

Китти влюбилась в Тома. Это была любовь с первого взгляда. Она обожала его. Мурлыкала с придыханием, ходила за ним следом и старалась провести ночь на его груди.

Том, когда ему становилось плохо, доставал валерьяну и отсчитывал капли в стакан с водой. Китти преображалась. Зеленые глаза начинали блестеть, спина выгибалась дугой, лапки нарезали круги вокруг хозяина, слышалось томное фырчанье.

В день, когда исполнился год со смерти жены, Том с утра почувствовал себя плохо. Усилием воли он вышел со своими спутниками на прогулку. Потом соорудил обед, протянул руку за чашкой и застыл.

Где-то глубоко кольнуло сердце, потом стало тесно в груди, и боль накрыла его. Он успел открыть пузырек с валерьянкой и упал на спину.

Китти подкралась к валерьянке, понюхала и закатила глаза от наслаждения. Растянулась на груди у хозяина и начала мурлыкать. Потом тревожно выгнула спину – сердце молчало. Холод веял оттуда, где всегда было уютно и тепло, с левой стороны груди Тома.

– Мяу! – обратилась она к псу, которому тоже стало не по себе.

Он поднял голову и заскулил ей в ответ, потому что почуял запах беды.

Бадди выскочил на улицу, остановился у дома соседей и завыл. В глухой темноте пронесся тоскливый собачий вой, страшный и протяжный.

Соседи, которые иногда захаживали к Тому, вышли на улицу. Бадди смотрел на них и выл, горько и безутешно.

– Вовремя «Скорую» вызвали, – проговорил врач, измерив артериальное давление.

– Да вот они молодцы, – показала соседка на Бадди и Китти, которая вытирала лапкой мелкие капли в уголках глаз, капли, похожие на бесцветный жемчуг.

Между раем и адом

– Если есть рай на земле, то он здесь, – сказал Алексей.

– Да, впечатляет! А знаешь, что Центральные Кордильеры – на высоте 3087 над уровнем моря? Пик – Дуарте, над ним водружен доминиканский флаг. До него не каждый доберется, – повернулся к другу Эдик.

Потом они стояли молча, дикая красота буйной зелени околдовала их.

– Удивительная гармония неба, гор и океана. Посмотри, – Эдик споткнулся на полуслове, – какая штука.

Алексей увидел тарзанку, сплетенную из лиан с папоротником.

Под сплетением были неглубокие следы смельчаков, вытоптавших траву.

Они переглянулись и поняли друг друга без слов.

– Я первый, – сказал Алексей, крепко схватив необычную тарзанку.

– Подожди, достану телефон, снимки крутые получатся. – Эдик уцепился за тарзанку рядом.

Прыжок – и они повисли на мгновение над океаном. Полет в свободном падении был ошеломительным: «А-а-а!» – кричали оба, задыхаясь от восторга. Они парили над океаном. Эдик щелкал телефоном, пытаясь схватить в кадр стремительный миг полета.

У Алексея промелькнула мысль, что так он летал в детстве во сне, широко раскинув руки. «Растешь, сынок!» – ответила ему мать, когда он рассказал ей об этом.

И вдруг веревка из лиан и папоротника стряхнула их с себя, они покатились на землю, океан из поля зрения исчез.

Оба пытались подняться, удержаться на ногах и понять, что случилось.

У подножья гор расстилались плантации сахарного тростника. Тонкие зеленые камыши пускали стрелы в небо, рядом – лес и речка.

Чернокожие мужчины хохотали без остановки.

Забава была для них привычной, но каждый раз они веселились от души, глядя на испуганные физиономии свалившихся с небес.

Один из них прервал веселье и жестом показал, что надо идти. Это был словно сон, плохой сон. Они прилетели на отдых в Доминикану и по глупости попали к гаитянам. Из беспорядочных фраз друзья поняли, что им надо отдать деньги или отработать штраф за незаконное вторжение на территорию Гаити.

Эдик вспомнил статью, которая попалась ему на глаза перед отъездом. Гаитяне крали людей с целью выкупа. Их выкрали?

Пленники лежали на земле под навесом, их даже не связали. Зачем? Кругом сахарные плантации, река и горы, бежать некуда.

Ребята обдумывали предложение. Один из них должен был дойти до отеля под охраной и вернуться назад с деньгами. Вернуться должен обязательно, потому что иначе второму перережут горло.

– Только вместе, я не пойду без тебя, – сказал Эдик.

– А как нога? Я наступать на нее не могу, – ответил Алексей.

Эдик отличался на курсе феноменальной памятью и болтливостью. Алексей отмахивался от ненужной информации, которой тот делился взахлеб каждый день. Теперь же он ловил каждое слово друга и поторапливал его:

– Вспоминай, вспоминай, что ты видел на карте.

Они летели из Москвы в Пунта-Кану одиннадцать часов. Эдик изучал географическую карту во время полета, чертыхаясь в узком кресле. Доминикана граничила с Гаити – один остров поделили на неравные части две страны и стали недобрыми соседями.

Все важные записи он делал не в телефоне, который мог подвести в самое необходимое время, а в блокноте. Записывал, и память вбивала данные сама в свою кладовую.

Закрыв глаза, Эдик пытался восстановить схему и рассуждал вслух:

– Граница рядом, мы поднялись вверх в горы и отошли немного в сторону вправо. Значит, надо идти влево по течению реки. Попытаемся уйти в обед, когда гаитяне будут отдыхать. В это время у них и птицы не летают. А пока займемся твоей ногой.

Алексей с уважением и надеждой смотрел на щупленького друга, от которого всегда отмахивался. Оказалось, что в этом тщедушном теле было больше духа, чем в его накачанных мышцах.

– Дыши и терпи, – сказал Эдик, ощупывая ногу Алексея, которая уже стала отекать. Вдруг сделал резкое движение, сильно развернув лодыжку в сторону. У Алексея потемнело в глазах, и одновременно послышался хруст и негромкий щелчок.

– Все, нога в порядке, – успокоил его Эдик, – давай зафиксируем банданой.

Солнце еще не достигло зенита, а гаитяне уже дремали. Видно, дежурили всю ночь около тарзанки, поджидая любителей экстрима.

Друзья, выждав время, тихо спустились к речке. Там они ускорили шаг, надеясь на то, что взяли правильное направление. Солнце, такое красивое на рассвете в горах, стало безжалостным. Почти слепые и глухие, они брели вдоль речки, иногда наклоняясь к воде, чтобы ополоснуть лицо. Вода испарялась в ладонях, оставляя влажный след между пальцев.

Вдруг речка изменила направление, сделав крутой поворот направо. Они повернули и увидели колышки, от которых тянулась колючая проволока. Это была граница между Гаити и Доминиканой.

Уже сидя за колючей проволокой на доминиканской стороне, Алексей разлепил губы:

– Если ад существует, то он точно здесь.

В круиз за красотой

Трехпалубная красавица по имени «Кит» готовилась к отплытию по маршруту «Гибралтар – Намибия». Она лениво покачивалась на волнах, показывая свои изящные изгибы. Дамы расплывались в улыбке еще на берегу, увидев элегантный корпус яхты. Господин Родригес – владелец красавицы – встречал каждую из них с объятиями: «Добро пожаловать на борт!» Шесть пассажирских кают, просторных, наполненных светом, были готовы к встрече. Вместительные гардеробные и прихожие, туалеты, ванные комнаты были оборудованы по новейшим технологиям. Дизайн кричал, что здесь царит абсолютная роскошь с безграничным комфортом.

Солнце медленно катилось за горизонт, когда гости стали собираться на ужин. Дамы бальзаковского возраста оценивающе разглядывали друг друга и мило улыбались. Все знали, зачем они здесь. Начался неспешный ужин. Меню состояло из овощных супов, морской рыбы, дичи и овощей. Бутылки с безалкогольными винами мерцали дорогой гравировкой на матовом стекле. Гостей сопровождали персональные дворецкие, которые ловили каждое движение вверенных им особ. В нереальной красоте тихо постукивали столовые приборы и звучали голоса, которые восхищались яхтой.

Перед сном дамы вышли на палубу. Они дышали морским воздухом и смотрели, как звезды падают в океан, расчерчивая небо светящимися дорожками. Вся территория яхты была свободна для прогулок, кроме одной части. Это был отсек, который принадлежал только господину Родригесу – каюта мастер-класс. Она была оборудована под операционную, оснащенную новейшим медицинским оборудованием.

Владелец яхты, он же эстетический хирург, создал уникальную методику, по которой работал не один год.

Родригес оперировал на борту «Кита». Две клиники, в Бельгии и Намибии, были зарегистрированы официально. Он платил за них налог как добропорядочный гражданин, показывая все доходы. Плавучая операционная, которая приносила баснословную выручку, не была зарегистрирована.

Пациентки падали ему в руки, как перезревшие плоды. Они были готовы на все, чтобы избавиться от морщин на лице. У Родригеса существовала своя методика. Цены за услуги были высокие, поэтому к нему приходили только состоятельные пациентки. Это был естественный отбор.

Он изучал список пациентов, записывавшихся на прием за полгода вперед. На особо знаменитых и богатых он составлял досье, в котором отмечал даже их хобби и любимый сорт вина. На столе для них ровной стопкой лежали отпечатанные рекомендации. Все было по-честному: анализ крови показывал реальную картину, которую он приспосабливал к своему лечению.

Строгая диета исключала полностью алкоголь, хлеб, говядину, свинину, сладкое, горькое и мучное. Каждый вредный продукт был расписан по калорийности и вредности. Он выписывал пациентам уникальные биодобавки и таблетки, которые изобрел сам. Свои лекарства Родригес запатентовал, они числились в государственном реестре.

Но главное было впереди. После всех медицинских реверансов он переходил к делу. Дамы надевали очки 3D-визуализации и видели себя в трехмерном измерении: была, есть и будет. Это было путешествие в прошлое, настоящее и будущее.

Из трех лиц на экране их ужасало последнее: морщины, обвисший подбородок и впавшие «глаза покойника». Все. Пациент созрел. Мягким голосом Родригес утешал, что можно подправить внешность, которую портит время. Он ручается. Каждая женщина хочет скрыть факт любой пластической операции. Зачем знать мужу или подругам, что лицо перешито, как старое пальто. Для этого доктор предлагал им круиз на своей яхте: «Вам понравится! – скромно произносил он фразу без слов “шикарная”, “комфортная” и т. п. – За время пребывания в круизе синяки почти сойдут, а морщины не будут досаждать».

В этот раз Родригес должен был прооперировать двенадцать пациенток, каждая из которых была более чем состоятельной.

В первый вечер на ужине появилась известная телеведущая. Красивая, с безупречным лицом, без единой морщинки.

«Что ей надо тут?» – удивлялись остальные, с завистью глядя на нее.

Теледива решилась изменить верхние веки, они делали взгляд тяжелым. Доктор поддержал ее: «Чем раньше сделаете блефаропластику, тем быстрее восстановится кожа».

Это была легкая операция, лишние кусочки верхнего века отсекались, унося с собой страдания хозяйки.

И вот она в операционной. Родригес не успел понять, что случилось с пациенткой. Он только ввел необходимую дозу лидокаина, как раздался крик: «Помогите, мне плохо». За доли секунды лицо у нее стало землистого цвета, вены на шее вздулись и побагровели.

Доктор схватил шприц, а пульс уже поднялся до 180 ударов в минуту.

– Аритмия! – крикнул Родригес помощнику. – Звони на берег, нужен вертолет. Сообщи капитану, пусть разворачивает судно домой.

Сердце останавливалось. Они привели в действие электрошок. Удар, еще удар! Тело судорожно вытянулось. Через какое-то время, которое показалось доктору вечностью, сердце вернулось в прежний ритм.

Щеки и губы девушки порозовели.

Родригес бормотал слова молитвы и пытался понять, что же случилось. Несомненно, это была реакция на обезболивающее средство.

Судно развернулось в обратном направлении. Гостям, удивленным таким решением, объяснили, что территориальные воды Намибии ввели ограничения из-за погодных условий.

Прибыв домой, Родригес отправил на анализ всю партию препарата, который чуть не погубил пациентку. Он получил официальный ответ из независимой лаборатории: «Раствор лидокаина превышал допустимую медицинскую норму. На заводе-производителе перепутали наклейки. На ампулы с 10-процентным раствором наклеили этикетку от 2-процентного. Пятикратное превышение дозы приводит к нарушениям сердечно-сосудистой системы. Возможны летальные исходы».

Доктор был счастлив, что смог предотвратить беду. В качестве компенсации он предложил телеведущей подарок – посещение всех косметических процедур за счет клиники. Она благосклонно приняла предложение и пригласила его на телевизионную передачу «Цена красоты». Тема была актуальной. В последнее время стали наблюдаться смертельные исходы во время пластических операций.

Родригес пришел в студию с той злополучной ампулой и официальным ответом из судебно-медицинской экспертизы. В конце выступления он показал зрителям сертификат о регистрации клиники на борту яхты «Кит» и пригласил желающих в тематический круиз «За красотой».

Бегство

По ночам Галка шептала, прижавшись к мужу:

– Все, больше не могу, нет никаких сил. Пожалуйста, давай им купим однокомнатную квартиру, будем жить отдельно. Она тебе и не мать вовсе, мачеха. А можно папу себе забрать, а ее отселить.

Женя тоже шепотом просил:

– Потерпи, старые они совсем. Ну улыбнись им, убудет с тебя, что ли.

А в соседней комнате свекровь возмущалась:

– Да съест она его. Ты видишь, как помыкает им. Не жалеет его, кровиночку нашу. Да стукни ты раз по столу, поставь ее на место.

Свекор вздыхал:

– Уймись, молодые они. А ты не лезь к ним, хватит уже.

Дальше – больше. По утрам делают вид, что не видят друг друга. Вечером родители телевизор смотрят, а молодые на кухне сидят. Ребенок бегает из зала на кухню и из кухни в зал.

Надоела Жене эта свистопляска, домой идти не хочется. Стал на работе задерживаться, чаи распивать с дежурными медсестрами. Настя глаз не сводила с него. Выгнется лозой весенней и призывно улыбается. Стал он брать ночные дежурства и отговариваться от упреков жены:

– Некому ночью работать. У Лучникова жена на последнем месяце беременности ходит, у Бойко детей не с кем оставить. Сама знаешь, что не хватает врачей в больнице.

Каждое дежурство Настя рядом с ним, так и стали ночи вместе караулить. А дома все двери хлопали с такой силой, что маленькая Ирочка подскакивала от испуга.

Свекровь демонстративно переставляла кастрюлю с супом на другое место: ведь сноха не понимает, что суп может здесь скиснуть.

Галка заходила на кухню и замечала, что старуха опять сделала по-своему. Передвигалось в доме все: чашки, ложки, стулья, мебель. Круги нарезали с ненавистью и злобой.

А праздники в семье стали похожи на похороны. Это и вправду были похороны любви, надежд, человеческих отношений друг к другу. Никто не хотел сдавать своих твердых позиций, показывать слабость врагу.

Не мог Женя воевать ни на одной из сторон. Вон отец как сдал с того времени, как в доме начались боевые действия. А мать вообще разучилась улыбаться. Как сказать им, чтоб жили отдельно от него, единственного сына?

* * *

Когда умерла родная мать, отец приводил в дом разных женщин и говорил ему:

– Слушайся тетю Люсю, она будет жить с нами.

Женя радовался, что теперь и у них будет, как у друга Васьки. В доме чисто, на столе всегда, когда бы Женя ни приходил к ним, то пироги, то румяные блинчики, то оладьи. Его сажали за стол и кормили досыта.

Но тетя Люся у них долго не задерживалась, через несколько месяцев приходила другая.

Тетя Тамара отличалась от предыдущих, не сюсюкала с ним, разговаривала как со взрослым. Она поменяла постель на кровати и сказала:

– Переселяйся, теперь это твое место. Ты уже взрослый парень.

Женя не мог поверить, что будет спать на кровати. Иногда тайком, когда оставался дома один, прыгал с разбегу на пружины и кувыркался много раз. Потом поправлял матрас, сбившийся в сторону, подтыкал одеяло со всех сторон и натягивал выцветшее покрывало так, чтоб не было морщин.

– Мама, почитай мне эту книжку, – попросил он тетю Тамару в первый вечер, когда улегся на кровати. Она осторожно присела на край и начала негромко читать.

Теперь у них дома было так же, как у Васьки: по выходным на кухонном столе горкой румянились пирожки с разной начинкой, пахло борщом.

Окончив школу, Женя уехал в Иркутск. Поступил в мединститут и учился без отдыха. В конце каждого месяца он получал денежный перевод из дома – тридцать рублей. Стипендия и деньги родителей помогли ему безбедно продержаться пять студенческих лет. На последнем курсе он познакомился с первокурсницей Галочкой, взял над ней шефство, которое переросло в любовь. Нравилась ему черноглазая девочка выдержанным характером и немногословностью. Она не болтала о всякой бабьей чепухе, молча кивала, соглашаясь с ним. О себе рассказывала мало: приехала из Донецка, жила с матерью, отца нет.

Весной влюбленный по уши Женя сделал ей предложение, она согласилась. Свадьбу справили в комнате, которую им выделил студсовет. А через три месяца он ехал домой к родителям с молодой женой и дипломом врача. Женя уже знал, что в сентябре начнет работать врачом-стоматологом в небольшом городе Степногорске.

* * *

Шифоньер с разинутой пастью смотрел на Галю. Она пялилась в него. Пустые полки, ни одной вещи мужа, которые годами висели на плечиках.

Наспех одевшись, она помчалась в больницу. В кабинете главврача сидел его заместитель и копошился в бумах. Она рывком распахнула дверь:

– А где Евгений Петрович?

– Он здесь больше не работает, уволился по собственному желанию с переводом в Кокчетав. Вы разве не…

Не дослушав, Галя тихо вышла в коридор. Сидела долго, пока не вспомнила, что Ирина еще в детском саду.

Домой пришли поздно, старики подхватили внучку и повели на кухню.

Галина прошла в спальню и зарылась в постель, пытаясь ответить на вопрос, почему он убежал и ничего ей не сказал. Трус и предатель. Когда им стало так плохо вместе? Где он, с кем? Живой или…

Утром старики сидели молча в зале и смотрели на нее:

– Где Женя? Дежурство давно закончилось, а он не пришел домой.

Она с ненавистью окатила их ледяным взглядом и ушла на работу.

* * *

– Ну и что, хорошо тебе, Тамара, без сына? Ты не знаешь, где он, живой или… – Старик часто задышал и отвернулся.

К вечеру они пошли в больницу, надеясь застать его там. Услышав ответ заместителя, вышли в коридор и долго сидели на том же месте, где утром сидела сноха.

Как стало тихо в доме! Ходили на цыпочках, разговаривали шепотом. Тихо сказанные слова звучали громче, чем прежняя брань и крики. Даже Иришка приуныла и все поглядывала на дверь, ждала отца. А взрослые не отводили взгляда от телефона, должен же позвонить.

Через два месяца Галка поехала с дочерью к мужу. Хотелось спросить его: «Бросил меня с маленьким ребенком и еще стариков подарил в приданое! Как у тебя с совестью?»

Так и сказала беглецу, когда встретилась с ним.

– Думай, что хочешь, устал от ваших разборок. Да, плохо я поступил, а ты лицо женское потеряла! – отмахнулся муж от обвинений.

* * *

Судились-рядились, потом решили начать все сначала. Родителям Женя объяснил по телефону, что хотят жить своей семьей.

Галя устроилась на работу продавцом в книжный магазин, дочь определили в садик. Месяц спустя он шел домой с работы и мечтал, как выпьет стопку водки, поужинает и будет отдыхать. Сегодня была пятница.

– Женя, – услышал он голос отца и остановился. На скамеечке сиротливо сидели родители.

Мать плакала и твердила, что не могут без него жить, что все теперь будет хорошо. Отец молчал и переступал с ноги на ногу. Сын без слов взял чемодан и пошел вперед, не оглядываясь.

* * *

Быстро выпила почти все, подумала, сделала еще глоток и выдохнула привычно:

– За здравие!

Опять глотнула и сполоснула пустой бокал под сильной струей воды, насухо вытерла полотенцем, убрала в шкаф на верхнюю полку.

Каждый вечер Галя бежала к ларьку, протягивала смятые рубли и прятала бутылку в сумку. Горлышко торчало снаружи, но она прикрывала его ладонью, чтобы не было видно, и быстрыми шагами шла домой.

Как-то быстро приучилась она к вину. Сначала с подругой по праздникам, потом одна. С бутылкой легче, чем с подругой, не надо улыбаться, делать вид, что все отлично. Хотя и вправду у Гали дела шли неплохо. Подумаешь, ушел Женя из их с дочерью жизни, не умерла ведь она. Работает в трех местах, одета и обута, и дочь ни в чем не нуждается, скоро школу окончит.

Просто было тошно вечерами, пусто в доме. Выпивала, и становилось легче. Темно-красная жидкость обволакивала желудок и била в голову.

Галя садилась на пол, хлопала себя по рукам и причитала:

– Да пошел ты! Справимся без тебя! Да пошел ты, пошел ты!

Вытерев тыльной стороной ладони глаза, Галя начинала метаться по кухне:

– Сварить бульон, нашинковать капусту, почистить овощи. Ириша любит борщ.

Пока все это готовилось, она успевала выкурить пару сигарет, прибраться в доме. Ходила с пьяной улыбкой на лице, сшибая стулья и стукаясь об углы дивана и стулья. Синяки не успевали сходить с тела, они были на одном и том же месте разных цветов: старые желтели, новые багровели. Сегодня ее разобрало особенно сильно. Она опять принялась плакать, раскачивалась из стороны в сторону. Слезы текли по лицу, обида душила сильнее прежнего. Вдруг услышала чьи-то всхлипывания. Подняла голову, дочь смотрела на нее и плакала, горько и безутешно. Галя замолчала, подавив в себе всхлипы.

– Что я делаю? Что я делаю? – ужаснулась она.

Подошла к дочери, обняла и прижалась к ней:

– Тихо, дочь. Не надо плакать. У нас все хорошо. Извини меня, глупую мамку. Не буду больше пить и курить.

Ира давно уже спала в своей кровати, а Галя не могла уснуть от страха.

Как она так могла катиться в пропасть? Что стало бы с дочерью?

* * *

Больше часа ей показывали бумаги, которые будут нужны для переезда в Европу. Надо было найти бывшего мужа, чтобы он дал письменное согласие на выезд дочери за границу. Это самая тяжелая задача, но решить ее надо быстро и грамотно.

Конечно, она волновалась, каким будет мужчина, который встретит их в Брюсселе. Иностранец, которого она не видела в глаза прежде, пригласил их на Рождество к себе домой. «Холост, женат не был, готов к серьезным отношениям, дочь не помеха», – так написал Роберто в приглашении, приложенном к авиабилетам из Астаны в Брюссель.

– А почему нет? – спросила она себя. – Вдруг еще где-то припрятано счастье и для нас с Иришкой.

Роберто стоял в толпе встречающих. Они узнали друг друга сразу. Иришка, которая устроила это знакомство, была радостнее всех. Подбежала к нему и свободно зачирикала на английском языке.

Он провел их к подземной парковке, разместил чемоданы в багажник и, широко улыбаясь, пригласил в машину. Галя улыбнулась ему в ответ и села на заднее сиденье.

«Высокий, карие глаза и такого же цвета волосы, обаятелен и не назойлив», – отметила она. «Интересно, а где живут его родители», – мелькнуло в голове. Он тоже поглядывал на нее.

Пока Гале нравилось все. Они ехали по дороге, непривычно гладкой и ровной. Через час он подъехал к дому.

– Вот мы и приехали, – сказал он.

В небольшой квартире на втором этаже не было ничего лишнего. Это чисто мужское жилище почему-то разом успокоило ее. Отдохнув с дороги, пошли в город.

По улицам, покрытым красными ковровыми дорожками, спешили прохожие с огромными пакетами в руках. Все улыбались и радовались предстоящему Рождеству. Чувство, странное и незнакомое, охватило женщину. Как будто только что родилась, ей так легко и свободно, а за спиной нет никакого прошлого. Вдруг услышала голос Ирины. Дочь бежала к ней с каким-то пакетиком от деревянного домика, украшенного китайскими фонариками:

– Мам, мам, разломай свою печеньку, там предсказание.

Нетерпеливо выхватила маленькую бумажку и запрыгала от радости:

– «В конце тяжелого пути вас ждет вознаграждение!»

* * *

Знакомство с ним было похоже на сказку. Он возил их по городу, показывал места, где родился и вырос. Потом они приехали к его родителям.

– Это Галина и Ирина, а это моя мама Эмили и папа Антонио, – сказал Роберто. Эмили и Галина быстро обменялись взглядами и улыбнулись одновременно.

– Добро пожаловать. Спасибо, что согласились этот вечер провести с нами, – галантно произнес Антонио.

Ириша вскрикнула и радостно захлопала в ладоши, разрядив обстановку:

– Ой, какая елка красивая! Она до потолка достает!

Хозяйка пригласила всех за стол, уставленный серебряными приборами, огромными тарелками и бокалами. В центре на подносе золотилась индейка, украшенная дольками апельсина, чуть поодаль стояли тарелки с разной закуской. Прежде чем приступить к ужину, Антонио начал молитву, в которой благодарил Бога за щедрость, дарованную его семье.

Галина слушала непонятные слова молитвы и думала о том, кому благодарна она.

«Дочери, самому родному человеку в этом мире», – сказала сама себе.

Потом удивилась неожиданной мысли: благодарить надо бывшую родню, что отпустили от себя.

Эмили сказала, что Рождество они встречают в семейном кругу – это традиция. И рассказала, что индейку она готовит по рецепту своей бабушки. Роберто переводил с нидерландского на английский Ирине, потом она матери – на русский. Все смеялись конечному переводу:

– Семейная традиция такова, что индюшка с бабушкиным рецептом сидит на столе.

Галину потряс не огромный дом и не длинное вечернее платье Эмили. Любовь, которая проглядывала во всем, жила здесь, уверенная и прочная. Галина согласилась стать женой Роберто, когда он сделал ей официальное предложение. Пять дней в неделю ходила на языковые курсы, привыкала к новой жизни.

* * *

Подрабатывать муж ей не позволил:

– Не для того я тебя искал всю жизнь, чтобы ты убегала от меня.

Прижавшись к его груди, Галя слушала стук сердца, которое принадлежало только ей. На рассвете, когда она лежала в его объятиях, тихо молилась про себя, чтобы так было до конца жизни.

Он тоже наглядеться не мог на Галину. Радовался, что в ней нет алчности и корысти. Равнодушная к деньгам и тряпкам, она оживала в его руках, таяла от ласк…

Родители не докучали семье сына. Эмили занималась благотворительностью. Она работала в организации, которая помогала малоимущим. Антонио объезжал свои магазины и решал те вопросы, которые были не под силу сыну. Иногда Эмили звала сноху погулять по магазинам и побаловать себя обновами, поболтать и посекретничать. Редко к ним присоединялась Ирина, которая всегда была занята. Она работала в частной клинике стоматологом, считалась ведущим специалистом. Ей нравилась работа врача. Наверное, гены отца определили выбор профессии.

Скучала ли она по нему? Галина не знала. После поездки в Казахстан, когда Ирина встретилась с отцом из-за документов, она просто перестала о нем говорить. Старики так и жили вместе с сыном, который женился на медсестре Насте.

* * *

В один из приездов в Россию Ирина увидела деда на скамеечке около подъезда. Она сказала своему мужу:

– Видишь старика, это мой родной дедушка. Не узнал меня.

Не стала рассказывать, как дед приходил к ним и требовал деньги за квартиру, из которой когда-то убежал его сын.

В день своей свадьбы, когда Роберто вел Ирину к алтарю, она улыбнулась ему:

– Папа, ты помнешь мое платье.

Он остановился на мгновение, помолчал и ответил дрогнувшим голосом:

– Я буду осторожен, дочь.

* * *

Снежинки кружились в воздухе, внук подставил ладошки и пытался задержать их.

– Где она? – удивленно спросил он бабушку, протягивая мокрые руки.

– Растаяла, – засмеялась Галина и погладила его по голове.

Они ходили с внуком покупать подарки к Рождеству.

По этим же улицам, покрытым красными ковровыми дорожками, они впервые гуляли вместе с Роберто. И сегодня, как и тогда, здесь так же плыл поток людей, охваченных ожиданием Рождества.

Галину охватило то состояние невесомости и счастья, которое впервые она испытала десять лет назад. Тогда она глядела на Роберто и пыталась хоть немного угадать свою судьбу. Измученное сердце толкалось внутри:

– Не бойся, приглядись к нему, вдруг это его ты ждала все годы.

В гостях у @nina_kim_belgium

Чтобы продолжить наше знакомство и стать ближе, приглашаю вас на странички моего блога в «Инстаграме» @nina_kim_belgium. Здесь зарисовки из моего настоящего, веселые воспоминания, мысли и семейные фотографии.

Пути-дороги

Я очень люблю путешествовать, потому что мир не кончается за окнами дома, он только начинается. И там, в новых городах и странах, теряешь свои предрассудки, становишься терпимее и добрее. Со страхом думаю, сколько прекрасных мест еще не успела увидеть. Часики тикают, а я не долетела и не доплыла, не дотянулась ко многим рассветам и закатам, шорохам и шелестам. Не хочу останавливаться в этом беге, а если это случится, то только на минуту, чтобы произнести: «Спасибо, Господи, что позволил увидеть эту красоту!»

* * *

Источник не найден. Опасно для спокойной жизни…

В тебе сидит вирус беспокойства, он не дает спать и жить, гонит в неведомые пространства. Это воздушно-капельная инфекция?

Когда не хватает воздуха, выбегаешь на улицу и смотришь в небо. Оно, усеянное тысячами ярких звезд, мерцает и зовет куда-то.

Устав от лекций, мы с подружками садимся в пустой автобус и едем по ночному городу… Помните, как у Булата Окуджавы: «Я в синий троллейбус сажусь на ходу». Мы едем в дребезжащем автобусе до конечной остановки маршрута – аэропорта.

Смотрим на табло рейсов, кружим по залу отлета и сквозь повисшие листья фикусов глядим на силуэты аэробусов.

Сейчас стальные птицы взлетят ввысь, оставив город, затерявшийся в степи.

Подышав воздухом расставаний и встреч, мы садимся в обшарпанный автобус и едем в общежитие на окраине города.

А утром опять торопимся на лекции и зачеты, которые длятся до сессии. Корпим ночами над конспектами, сдаем экзамены и радуемся свободе. Мы покупаем билеты по выбранному заранее маршруту и радуемся предстоящей поездке.

Наконец-то мы в плацкартном вагоне. Жесткая полка упирается в ребра, под головой вместо подушки кеды, обернутые в газету. Путешествие началось!

Иногда поезд, скрипя колесами, останавливается на перегоне, усеянном ромашками. Мы выскакиваем из вагона, набираем охапки цветов. На полке с волнением обрываем лепестки: «Любит? Не любит? Плюнет? Поцелует?» Улыбались на «любит» и со спокойной душой ехали дальше.

А вот уже взрослая поездка. В составе комсомольской делегации еду в ГДР. Через «железный занавес» между СССР и заграницей проскакивали только те, кто представлял лицо страны. Уже в обкоме комсомола начался инструктаж: как надо вести себя, о чем можно говорить и о чем нельзя.

Десять дней мы были на территории ГДР. Нашу группу сопровождал руководитель из обкома комсомола и человек из КГБ.

Вернулась домой с ворохом впечатлений. Рассказываю про Потсдам, где Черчилль, Рузвельт и Сталин подписывали пакт о результатах войны, про концлагерь Бухенвальд, про музеи и картинные галереи.

– А где паласы, ковры или чайный сервиз? – перебили мой рассказ слушатели, оглядывая чемодан, набитый книгами и проспектами.

* * *

В Париж мы примчались на скоростном поезде. На вокзале смело подхожу к полицейскому, друзья робко стоят в стороне и с уважением смотрят на меня. Это подстегивает меня еще больше.

– А-ля туризма? – спрашиваю небрежно.

Он молча показывает пальцем вперед. Подхожу к информационной стойке, делаю круговой жест руками и показываю на глаза, дескать, как посмотреть прекрасный город Париж. Кассир подает три билета на двухэтажный экскурсионный автобус и объясняет на пальцах, где остановка. Все поняла вроде бы. Бодро идем на выход, друзья робко семенят за мной.

Вот и автобус подъехал. Сели на втором этаже и восхищаемся:

– Вот он, красавец Париж!

«Обязательно привезу сюда Ассоциацию корейцев, – думаю я, – билеты дешевые и уже все знаю». Здороваюсь с кондуктором (он должен знать, где отели недорогие) и говорю:

– Же мя пель Нина.

– Же мя пель Жан, – улыбается мне огромный афроамериканец.

Жестами на пальцах объясняю, что мне надо найти жилье – закрываю глаза и две ладошки под голову, типа спать. Показываю на пальцах 40 евро.

Он радостно согласился: «Ви, ви!»

Ночь любви за сорок евро – так понял Жан. Друзья долго хохотали, что я так быстро определилась в Париже…

* * *

Утром решили, а в обед улетаем в Софию. Приехали в отель, позавтракали и идем по холлу. Кто-то обнимает меня за плечи:

– Какая красивая!

Поворачиваюсь с улыбкой молодости:

– Я?

– И ты тоже, но эта девочка необыкновенная, какая красивая!

Незнакомая женщина показывает глазами на внучку Лизоньку. Я смеюсь и продолжаю шутить, что она ошиблась, что это я красивая.

– В молодости и ты была как она. Вы похожи друг на друга, – говорит Иванка.

Идем дальше, разглядываю все вокруг и вспоминаю слова великого Станиславского: «Театр начинается с вешалки». Смею добавить, что страны начинаются с отелей. «Рамада София» шикарный, с казино и отличными салонами красоты, с прекрасной кухней. А вот публика немного странная. Отель набит пенсионерами, которые уже давно на покое. Они сидят за столами: дамы – бывшие красавицы, с нарисованными бровями и щечками на пустом месте, кавалеры, согнутые в три погибели от старости. В казино та же публика, молодых не видно. Им еще собирать и собирать деньги для игры в рулетку. В бассейне та же картина, контингент почти не разбавлен юными телами.

Прав был Пушкин: «Смешон и юноша степенный, смешон и ветреный старик» (цитата за цитатой!). Следом я вспоминаю слова Толстого, что самая сильная трагедия жизни в том, что «тело стареет, а душа остается молодой». И не упасть в пропасть между этим сумеет не каждый. Уважать возраст и стараться изо всех сил убегать от немощи и маразма – задача каждого разумного человека, потому что и тем, кому сейчас 18, время поднесет новые цифры – 81. Но не надо быть смешным в своем реальном немолодом возрасте.

Иванка, моя новая подружка, объясняет, что отель «Рамада» предоставляет еще и услуги по уходу за престарелыми, они могут жить здесь месяцами или даже годами, в зависимости от размера кошелька.

* * *

Ура! Нам подарили две ночи и три дня в отеле Роттердама. Сказали: «Бомбите, все проплачено». Оглядываю номер и радуюсь. Он соответствует пяти звездам. Огромная кровать, чуть дальше джакузи и сауна. Начинаем бомбить. Выпили шампанское, белое вино и красное. Сказали же – проплачено, вдруг останется. Пропадет ведь! Правда, бутылочки маленькие такие, но по цене большой. Погуляли по Роттердаму. История города заслуживает уважения. В годы Второй мировой войны он был весь разрушен, попал под бомбежку фашистской авиации.

Городские власти приняли решение: все снести и построить заново.

Архитектура – глаз не оторвать. Красивый город, модерновый, стильный. Из окна отеля виден канал, по которому важно проплывают небольшие суда. Мост над каналом ажурный, почти прозрачный.

Вечером идем в ресторан. Ужин тоже оплачен. У меня – белое вино, у мужа – виски. У них в баре дозатор поломался, что ли? На дне три капли дорогущего напитка.

Говорю напыщенному официанту:

– Мы заказывали виски – двести граммов.

– Вот ваш заказ. – Улыбается и смотрит прямо в глаза. На третий раз, после моего вопроса, он приносит почти полный бокал и опять улыбается:

– Подарок от отеля.

Муж боится выпить, а у меня вино.

Утром выгребла весь холодильник, оплачено же. Смотрю, игрушка какая-то, вскрыла, посмотрела и тоже положила в общую кучу:

– Пусть внук играется, ему уже два года.

Выписываемся. Очередь длинная. Я жду долго. Девушка говорит, что у меня пересчет.

Муж курить хочет, пошел в какую-то комнату, типа там курят. Я зашипела:

– Не позорься, иди на улицу.

И тут мне выкатывают такую сумму, что я захлебнулась. Решила все вернуть.

Очередь смотрит, как из моего баула вываливаются всякие шоколадки и печеньки, конфетки и жвачки.

У девушки стал медовый голос:

– А это стоит 87 евро.

– Что?

– Вот, в черной коробочке. Но вы можете сдать, если не пользовались.

– Нет, я не пользовалась. Внуку взяли в подарок.

Вся очередь, очень уважаемые люди, слушают и тихо улыбаются.

А муж всю дорогу бурчит:

– И кто из нас опозорился?

Приехали домой. Всем раздаю подарки. Внуку, которому два года, дала игрушку, он давай шариками крутить, там их три. Дети глаза в пол опустили и молчат.

Короче, я приобрела игрушку из серии «Пятьдесят оттенков серого». Уточняю, секс-игрушку. Она лежит в шкафу два года, желания взять ее нет ни у кого, даже у внука. Посмотрите внимательно, коробочка в центре снимка.

* * *

Июль. Майами. Флорида. Воздух плавил каждую косточку, обжигал дыхание, океан не шевелился. По нескольку раз в день приходилось убегать от жары в свой номер, магазин или ресторан. Остывали и мерзли – кондиционеры сбивали с толку: зима или лето на берегу океана?

Однажды в ресторане не оказалось пледа, и я попыталась укрыть плечи салфетками. Не помогло. Зубы клацали так, что пропал аппетит, еда осталась почти нетронутой.

Сейчас пересматриваю фотографии и завидую сама себе: какой замечательный был отдых! Если разворошить дни, которые запылились в памяти, можно сказать: «Радуйся сейчас. Мгновение не останавливается!»

* * *

Утро. Еду по маршруту, за который обычно на счетчике выбивало 178 рублей. Глазам не верю – 785! Моргаю и смотрю на водителя, который озвучивает:

– С вас семьсот восемьдесят пять.

– Почему? – Я распалилась не на шутку.

– Вы счетчик видите или на китайском написать?

Заплатила. Позже звоню в диспетчерскую и слышу раздраженный голос:

– Один вызов стоит 200 рублей. Вы что, на такси не ездили?

– Я не самолет заказывала, – кричу в пустоту.

Повесила трубку и думаю:

– Да, прохудилась моя лобная пазуха, уже соображалке капец.

Потом открыла сайт их фирмы, почитала отзывы и успокоилась – не я одна такая.

* * *

Еду в такси. Водитель спрашивает:

– А почему людей так много, концерт был?

– Да, «Хор Турецкого».

– Одни турки пели или наши тоже были?

Увидел, что пассажиры серьезные, врубил на всю мощность музыку и погнал с ветерком.

* * *

Водитель (третий за день) везет нас из ресторана и понимающе поглядывает:

– Виски пили?

– Вино.

– Все равно паленое, отрава, гадость, люди травятся от всего этого. Вот у меня…

И мы всю дорогу до дома слушаем рассказ о его волшебном напитке:

– На пшенице настаиваю, слеза, а не самогон. Ни одной жалобы не было, не то что разные виски-сиськи. Насосутся и помирают потом.

Муж задергался, он пил виски. А я уже давно еду с нервным тиком.

Уф, доехали до гостиницы. Водитель протягивает визитку и журчит:

– Звоните, самогон отличный. Не пожалеете.

* * *

Барселона. Аэропорт. Мы с друзьями смотрим друг на друга. Потом судорожно вытряхиваем содержимое из карманов и сумок. Нам не выписали квитанцию на четвертый чемодан. Чемодан, набитый подарками для детей и внуков наших друзей. На стойке регистрации пожали плечами, услышав наш прекрасный английский.

– Я стоял позади женщины, может быть, чемодан записали на нее? – предположил друг.

– Как она выглядела? – с надеждой спросила его жена.

– Не разглядывал, старая была. Толстая и маленькая.

– Мне она показалась высокой, – добавил мой муж.

– Прическа такая, каре, – встрепенулась я.

Подумали и решили искать немолодую женщину высокого роста, полноватую, с прической каре. Мы с мужем подходили к пожилым дамам, разглядывали и шептались. Одна из них подозрительно посмотрела на нас и тихо сказала своему спутнику: «Полицейские где?» Пришлось переместиться в другой зал.

Видим, наш друг тоже кружит недалеко от нас, хищно оглядывая старушек. В это время объявляют, что авиарейс «Барселона – Брюссель» задерживается на два часа. Пассажиры могут в кафе получить еду за счет авиакомпании.

Что делать, решили перекусить, потом опять начать поиски старушки, к которой ушел груз. Наши друзья уже сидят за столиком и печально жуют дармовые бутерброды. Совсем расстроенные. Друг говорит:

– Жалко, внукам купил футбольную форму клуба «Реал Мадрид». Без подарков приедем домой.

– Обертку сними с бутерброда, – говорю ему.

Он оглядывает половину недоеденного остатка:

– А я подумал, у нас туалетную бумагу кладут в колбасу, а в Европе целлофан.

Муж почесал затылок и предложил другое решение:

– Мы не знаем, как бабка выглядит на самом деле. Каждый из нас видел ее с разных сторон: кто-то со спины, кто-то сбоку. Поэтому искать бесполезно. В Брюсселе надо взять этот чемодан с транспортера и быстро уйти.

Обрадовались мужчины, что не надо им носиться в поисках таинственной старушки, заказали пиво и смеются над собой, перебивая друг друга:

– Никогда не думал, что за бабками бегать буду.

– А как много их, запарился шеей вертеть.

В полночь прилетели на место. Смотрим, чемодан катится нам в руки. Подхватили его, припустили бегом из аэропорта – и зачем старушку так долго искали?

Любовь, определившая судьбу

Горжусь этой фотографией. Я рядом с профессором русской истории из Сеульского государственного университета, бывшим послом Республики Корея в России – Ли Ин Хо.

Госпожа Ли Ин Хо была одной из нескольких женщин в своей стране, которой удалось прорваться сквозь мужской заслон в политике. Корея даже сейчас дает крен в сторону патриархальности, а в середине XX века женщинам не было места среди мужчин. Каким умственным потенциалом и несгибаемым характером надо было обладать этой хрупкой женщине, чтобы добиться такого высокого положения!

В средней школе Ли Ин Хо увлекается русской классической литературой. Увлечение перерастает в выбор профессии. И она уезжает в США, чтобы поступить на отделение русской истории Массачусетского университета.

И тогда же, в середине 1950-х годов, пошла учиться в первый класс маленькая девочка в Узбекистане. Это была я. Разговаривать на русском языке не умела, потому что жила среди корейцев, которые говорили только на своем родном языке. Потом, когда научилась читать, случайно попала в сельскую библиотеку. Зашла и застряла там надолго. После окончания средней школы поступила на филологический факультет, стала учительницей русского языка и литературы.

Мой послужной список гораздо скромнее, чем список госпожи Ли Ин Хо. Я была всего лишь сельской учительницей, четверть века проработала в одной школе.

Вот так судьба двух кореянок из разных миров и стран была определена одной любовью – любовью к русской классической литературе.

Абрикосовое чудо

Давно я не брала в руки все то, чем должна заниматься хорошая хозяйка, в конце концов, настоящая бабушка. Займусь вареньем, чтобы приправлять им долгие зимние вечера. А то подпортила меня Европа. Забыла, как томить это чудо, чтобы ягоды не превратилось в сладкое месиво. Вот выкладываешь свое домашнее с брендом «бабушкино» на блюдечко и любуешься целыми половинками абрикоса в прозрачном сиропе.

В молодости проворнее была, бегали с соседками друг к другу, записывали рецепты и закатывали глаза, пробуя с ложечки это самое. Слизнув убегающую каплю, хвалили друг друга. И как это мы успевали? Растить детей, работать, ездить на концерты, читать и спорить до полуночи о чем-то модном. Но каждое лето у меня и моих подружек стояли в ряд закатанные баночки с дарами южного края.

Да, а давно я не брала в руки абрикосы с дерева… Сегодня буду творить чудо. Осторожно все помыть, перебрать, засыпать сахаром и только через восемь часов поставить на огонь. Довести до кипения, снять с огня на восемь часов. Кипятить по пять минут еще два раза.

Прежде этот рецепт был неизменным. Попытаюсь сегодня все сделать так же. Сегодня я настоящая бабушка!

Представила, как забегу со своим рецептом к бельгийским соседкам. Не поймут, но улыбнутся. Не поймут, пожмут плечами. А как им понять? Ведь в моем варенье главные ингредиенты – безумное общение с подругами, разговоры обо всем, взрывы хохота и жаркое южное небо. Небо моей молодости.

Яичные секреты

Готовлю завтрак. Полезная черемша бессовестно захватила почти весь маленький огород, где растет самое необходимое. Надо срезать ее каждое утро. Кидаю ломкие стебли на сковороду, заливаю взбитыми яйцами и посыпаю сверху сыром! Яйца непростые, большого размера – L. Их снесли куры, которые бегали на свободе (так написано на этикетке!).

Я бы добавила, что яйца надо держать и в аптечке как средство первой помощи. Запоминайте.

В детском саду мальчику в глаз попал осколочек стекла, и пока воспитательницы под его истошные вопли звонили в «Скорую помощь», старая нянечка побежала на кухню. Разбив яйцо, отделила белок от желтка, запрокинула ребенку голову, пальцами придержала веки и влила в глаз белок. У мальчика от боли и страха широко открытые глаза, а у воспитательниц от удивления широко открыты рты. Обошлись без «Скорой помощи».

Мне пришлось так же быстро бегать за яйцом, лихорадочно отделять желток от белка. Снохе попал в глаза красный молотый перец, очень горький. Яичный белок помог в обоих случаях.

Остановись, мгновенье!

Фото выпало из альбома. Стала рассматривать и вспоминать. Бокал шампанского в морозный день, промерзшая улица и открытые настежь ворота! Свадьба сына. Я бегу навстречу! Навстречу счастью сына и девочки Алены.

Однажды женщины из разных организаций (их около 280 под крышей Интернационального Комитета) стали делиться друг с другом советами, как сохранить теплые отношения свекрови и снохи. Я выдала слова мудрой Эсте Лаудер за свои: «Закрой рот и открой кошелек». Но я не стала им рассказывать, как ноги сами несут меня к дому сына, и я ничего не могу поделать с собой. Придумываю разные причины, чтобы заявиться к ним. Утро начинается с минутного диалога:

– Как дела?

– Все нормально, мама.

Значит, и у меня все нормально.

Сестренка

Две старшие сестры, как всегда, возились на кухне.

Перемазанные в муке и масле, они опоздали под раздачу.

А Бог решил припрятанные на особый случай нежность, любовь и ласку отдать младшенькой.

Наделенная великим притяжением любви и нежности, она плыла по жизни, улыбаясь и радуясь всему. Ее звонкий смех звенел по дому, в котором не было принято выказывать свои чувства. Ей одной было дозволено входить в покои деда, смеяться с ним, выпросить рублик на сладости… Ей одной было дозволено без страха прыгать на колени к отцу и теребить его за ухо.

Ей мы собирали студенческие крохи на ботинки с коньками, которые отправились в самую жаркую точку Узбекистана, где никогда вода не превращалась в лед! Все ее заботы нам казались нашими, и мы бежали сестренке навстречу.

Мы прилетели с севера и юга, с востока и запада в город Сочи на ее юбилей. Нашей маленькой сестренке исполнилось шестьдесят лет.

Про танцы

Вспоминаю, как в прошлом году ласковым голосом завела беседу с мужем: «У меня к тебе просьба, я очень хочу это!»

Муж пристально смотрит на меня, пытаясь угадать, в чем подвох. Я протягиваю ему объявление о наборе желающих в танцевальную группу. Молчит, не знает, что ответить.

Конечно, мы пошли учиться. В группе были сеньоры, то есть 60+. Плата мизерная, потому что танцы поощряются для людей этого возраста. Они помогают сохранять координацию движений, которая теряется со временем у каждого человека.

«Ча-ча-ча», «Английский вальс», «Танго» давались с трудом. Но еще труднее было каждую субботу подлизываться к мужу, чтоб он пошел со мной на урок.

В субботу я была идеальной женой: улыбка на лице, вкусная еда, его любимые салаты… Старалась ему угодить во всем.

Вот сижу и думаю, а нужны ли такие жертвы в этом году, хватит ли у меня сил?

Мудрый секрет

Что можно и нужно делать, когда так отчетливо видны морщинки и седина?

В жизни все устроено мудро, по каким-то неведомым законам. Молодые глухи и слепы от любви и страсти, не слышат и не видят ничего. И я была такой, не юной, но ослепшей от любви. Он шел ко мне навстречу: в летной форме, фуражка набекрень, с озорным взглядом, в котором прыгали чертики. Мир стал необъятным, бездонным, как небо, где он летал. И еще ты не знаешь, сколько предстоит тебе разочарований и обид, но сейчас ты слепа и глуха.

Падаешь яблоком к его ногам, готовая исполнить любое желание этого мужчины.

И вдруг через много лет, вопреки законам природы, ты прозреваешь и видишь смешного старика, который кряхтит и постанывает по утрам и вечерам. Где он, тот молодой и бравый, на каком повороте он потерялся? Иногда ловишь на себе его задумчивый взгляд: «Где же ты, молодая и дерзкая, веселая и смелая?»

Но мы вдвоем. Вместе радуемся и горюем, беседуем и пьем чай, потому что сейчас интересны только друг другу. В сердце у каждого скрытая печаль – черт побери, стоим-то на краю и деваться некуда…

Надев очки, ты выкрашиваешь осторожно и бережно мои седые волосы. Я стихла под движениями твоих рук и замираю.

Мое будущее

Заглянули в будущее: жизнь в 2030 году – выставка в Льеже. Внучка Нина печально вздохнула: «Жаль, что тебя уже не будет…» Стала складывать цифры, получилось всего 81, – может, еще увижу все вживую.

Давным-давно жили в одном месте люди, которые не видели ничего, кроме колючей проволоки и черных песков.

Заунывный ветер гудел днем и ночью. Один мужчина хотел узнать, везде ли люди живут так, как они. Исчез он из тех мест и вернулся почти через год.

Жители собрались у него дома, чтобы послушать путешественника. Он рассказал им о железных дорогах, по которым катится чудовище, выпуская пар. Потом стал описывать, как люди живут в местах, которые называются городами, что есть в них дома, куда течет вода по трубам. И даже внутри дома есть туалет. После каждого воспользовавшегося туалетом человека вода смывает сама всю грязь.

Односельчане послушали его, помолчали и сказали ему: «Мы знаем, брат, что ты любишь врать. Но совесть надо иметь. Придумал такое, что в доме можно ходить в туалет, где потом кто-то смоет за тобой грязь. Кто и куда смоет?» Сплюнули они ему под ноги, обозвали вруном и разошлись по домам.

Я, как те люди, не вижу и не понимаю то, что придумал изощренный человеческий разум – искусственный интеллект без страданий и боли, без радостей и горя, просто изящные провода, спрятанные в черепок робота.

* * *

Сбалансированная еда в 2030 году, избавление человека от диабета, ожирения и кардиологических заболеваний… доживем – увидим. Надо обойтись без пельменей, кимчхи и прочей разной вкуснятины. А готовить еду будет холодильник, в который закладываешь необходимые продукты. Выбираешь меню, нужную программу. Комбайн помоет, нашинкует и выдаст готовую вкусняшку.

А что буду делать я в это время? Домашнюю работу выполнят умные машины – многофункциональные роботы.

Гулять в лесу, плавать в бассейне, путешествовать – это, наверное, оставят мне. А вот уже писать книги, рисовать картины и думать будет, наверное, искусственный интеллект. Сможет ли он передать мои чувства и переживания? Будет ли он точным повторением извилин мозга, который находится в черепной коробке у меня?

* * *

Еле проталкиваюсь сквозь многочисленную толпу, чтоб хоть как-то увидеть своих внучек. Пристроилась сбоку и вижу первых артистов. Придется постоять, потому что выступать сегодня будут почти пятьсот учеников!

Весь школьный двор пронизан ожиданием праздника, все нетерпеливо ждут начала выступления. Я тоже тяну голову и вижу, как нежно и робко начинает танцевать София. Чуть позже вместе с классом уверенно и дерзко вышагивает Нина. У меня замирает сердце, как у всех мам и бабушек, которые с любовью высматривают своих детей!

В толпе ловко снуют официанты, разносят пиво, колу, воду. Им тоже тяжеловато, потому что много работы: гости не скупятся, зная, что вся выручка идет в школьный фонд. Деньги от всех праздников не растворяются по дороге в кассу: в прошлом году обновили ворота, в этом году выпускники уезжают на море, осенью отмечали День бабушек и дедушек.

Ну а сейчас артисты дарят свое сердце и мастерство зрителям. Праздник удался! Он витает в воздухе, пропитанном улыбками и смехом многоголосой толпы.

Я неохотно отхожу от своего места, удерживая в памяти это небо над школьным двором, расчерченное всполохами любви и извечным притяжением друг к другу детей и матерей, матерей и детей!

* * *

Схватила в охапку всех внуков после школы и повезла в гости к знакомым и незнакомым героям Тима Бертона! Долго разглядывали экспозицию, удивлялись таланту мастера. Редко так светит солнце в октябре, редко все младшие вместе. Смотрю на них и невольно думаю, как причудливо связана жизнь.

Когда росли свои дети, все силы уходили на них: ясли, садик, школа, институт и все то, что прилагается к этому периоду (хронический недосып, хроническая усталость, хроническая нехватка времени).

Всем мамам знаком лозунг «Лучшее – детям!» Растягиваешь зарплату, лучшие куски – им. Лежала я как-то в больнице, муж принес в баночке бульон, где сиротливо плавали две куриные лапки. Удивленно смотрю на мужа, он пожимает плечами: «Девочки сказали, что ты ешь только лапки».

Но я, как расчетливый ростовщик, за все взяла с огромными процентами. Мою энергию внуки возвращают сейчас. Трава кажется зеленее, солнце светлее, когда они рядом. Питают меня энергией, желанием жить и радоваться жизни.

Настало время, когда не надо бежать на работу, рвать себя в разные стороны, чтобы успеть все сделать. Надо только любить их и быть рядом с ними.

* * *

Ну да, есть такой грешок за мной. Хочется подманить к себе внуков. Когда старшие внуки были еще младше и можно было их мять, как пластилин, лепила из них вундеркиндов. Священный Талмуд дома – история международной культуры хранился именно для таких занятий. Они по очереди читают, пересказывают, пишут план и составляют тезисы. Потом по итогам распределялись места, председатель жюри, конечно, я.

Одним летом мы всем табором ездили в Италию. Как не побывать в знаменитой картинной галерее Уффици, не посмотреть Пизу. Дети ходят задумчивые, с блокнотами в руках, отвечают на вопросы. Смешно, но записи делали.

Маленьких заманивала по-другому. Делала круглые глаза и шепотом обещала: «Все подарю вам, когда умру!»

В Голландии покупаю входные билеты в парк Эфтелинг. На выходе сын говорит внучкам, что бабушка подарила билеты и ее надо поблагодарить. Девочки в ужасе спрашивают: «А что, она умерла?»

На мой день рождения одна из внучек поздравляет: «Желаю, чтоб ты жила долго!», а потом жалобно добавляет: «А подарки?» (которые они получат, когда я умру).

Сейчас эти побрякушки сиротливо валяются в коробках, потому что ставки растут. Рассказываю небрежно истории про школу кинематографии в Америке, про гранты в престижных вузах. Трудно их заманить байками, приходится включать воображение.

И читаю книги, смотрю фильмы, хожу на всякие выставки. Очень стараюсь выглядеть этакой модницей только ради одного их удивленного взгляда: «О, бабушка!», хочу остаться с ними на одном берегу.

* * *

Разные, но одинаковые в одном: любят и умеют портить внуков. Для родителей можно нарисовать предупредительный знак, который читается: «Берегитесь бабушек!» Но разве бабушки виноваты в том, что балуют внуков? Внуки рождаются захватчиками. Без остатков забирают сердце бабушки, которая капитулирует сразу, увидев красное сморщенное личико.

Я тоже попала в плен, когда стала бабушкой. Маленький комочек – моя первая внучка Вика – приоткрыл с любопытством один глазик: «Я твоя внучка, а ты кто?»

Конечно, я любила ее и хотела, чтоб она была здоровая, умная. Самая, самая… Поэтому Вике перепало много всего от молодой бабушки, обложенной книгами по уходу за новорожденными.

В месяц она заболела. Фельдшер, мастер на все руки в нашем селе, назначила активированный уголь: «Разведите грудным молоком и дайте ей выпить». Все так и сделали, а ребенок посинел и не дышит. Не помню, как до больницы доехали. Врываемся в кабинет к врачу с криками: «Помогите! Умирает!» – и смотрим. Мы на нее. Врач на нас.

Малышка спокойно спит, уткнувшись розовым носиком в край пеленки. Что это было?!

Оказывается, новорожденные не умеют глотать, лекарства им дают только из пипетки по капле. А я залила ей в рот полную ложку.

– Трясти надо ребенка вниз головой, – посоветовал врач, когда мы успокоились.

С тех пор Вика висела вниз головой бессчетное количество раз. Мы трясли ее за ноги и были благодарны врачу за совет, которого не встретишь в книге Бенджамина Спока «Ребенок и уход за ним».

Все делали так, как велел американский педиатр: прогулки и сон на свежем воздухе. Однажды молодая мама с молодой бабушкой оставили ребенка в коляске на балконе, заботливо укрыли и закрыли за собой дверь. Закутались в теплое пуховое одеяло и заснули. Когда поздно вечером занесли Вику в дом, она была похожа на замороженную рыбу.

Воспаление легких у нее лечили долго. Педиатр заикалась от возмущения: «А вы сами пробовали спать в минус двадцать на балконе?»

Так что старшим внукам и детям достается и любви, и экспериментов больше, чем остальным.

* * *

Когда мы купили новый дом, решили завести собаку. Муж поехал на рынок. Приезжает и распахивает дубленку:

– Вот купил, – и показывает на два слипшихся комочка.

– Новая порода? – удивляюсь я.

– Не, вот щенок, а это котеночек. Бабулька уговорила взять его. Жалко стало.

– Кого, котенка или бабульку?

Куда деваться, не выбрасывать же котенка на улицу. Опять в ход пошли книги, но уже по уходу за домашними питомцами. Чем кормить? Отвариваю свежую говядину – вырезку – с морковью и головкой лука, добавляю немного риса. Прокручиваю готовое мясо через мясорубку и довариваю в прозрачном бульоне. Аромат на кухне такой, что все пытаются заглянуть в кастрюлю.

– Не вам! – пресекаю их попытки.

Теплый суп наливаю в большую алюминиевую миску и ставлю на пол, подталкиваю к ней питомцев. Немного потоптавшись на месте, щенок наклоняет голову, принюхивается и начинает чавкать. Котенок мяукнул и подошел ближе. Но места нет, там большая голова собаки.

Потом на тонких ножках подошла Вика:

– Ням-ням, – и показывает пальцем на чашку.

«А что, почему бы и нет? Мясо свежее, овощи и рис полезны всем», – думаю я и наливаю ей суп тоже.

Щенок наелся, великодушно посмотрел на котенка, который чинно доел то, что осталось. Котенок, кстати, оказался кошечкой. Назвали Муркой. Она села рядом со щенком и принялась умываться лапкой, аккуратно вытерла губы, мяукнула и зажмурилась. Внучка в это же время облизнула ложку и попросила добавки. С тех пор повелось, что рацион питания составлялся на троих.

Щенок оказался кавказской овчаркой серо-бурого цвета, с длинной шерстью и огромной головой. Его переселили в будку, посадили на цепь – отпустили в самостоятельную жизнь. Грозный на вид, огромный, а добрый такой… Может быть, потому, что вырос в тепле и сытости? Чаще всех к нему подходила Вика, которая тоже выросла к тому времени. Заглядывала в конуру и звала: «Баксик, ты где?» Следом подкрадывалась Мурка, грациозно выгибала спинку, садилась около него и по старой привычке заглядывала в миску с едой. Он отодвигался и смотрел на нее добрыми глазами из-под нависших бровей. Кошке повезло, жила она в доме у хозяев и не знала горя. Кувыркалась около Вики и мурлыкала: «Жизнь удалась!»

Но однажды и ей пришлось пережить тот же страх, который чувствовали ее бездомные собратья, хотя общением с ними Мурка всегда брезговала. Это случилось, когда приехал в гости мой брат. Он терпеть не мог кошек и при каждом удобном случае больно пинал Мурку. Как-то вечером в приоткрытую дверь проскользнула чужая кошка с улицы. Уселась рядом с Муркой и давай нахально фыркать: «Хозяйка, что ли? Подвинься, голодная я». И уставилась нагло на нее. Мурка не ответила ничего, потому что во все кошачьи глаза разглядывала нахалку – свою копию: между ушами белое пятно, подпалины по бокам и цвет шерстки один в один. Ее размышления прервал крик гостя:

– Сестра, у меня в глазах двоится? У вас сколько кошек в доме?

– Одна, – ответила я и удивилась, увидев рядом с любимицей чужую.

Посмотрела еще раз и кивнула: «Справа не наша».

Открыла дверь и выгнала непрошеную гостью: «Кыш, иди к себе!»

Позднее вечером в неплотно закрытую дверь снова проскользнула другая кошка. Мужчина, который не любил кошек, грубо схватил Мурку, раскрутил в воздухе и вышвырнул на улицу. Она ударилась о землю и долго лежала, не шевелясь от боли и обиды. На улице холодно. На голой земле валяться непривычно. Подумала и поплелась в будку к Баксу. Он молча лизнул ее шершавым языком, подвинулся. Кошка прильнула к нему, как в детстве, и заснула. Так прошла первая ночь Мурки на улице.

Утром я увидела на диване нахалку, которая сверкала зелеными глазками и прятала улыбку на мордочке.

– Чужая вчера вечером опять пролезла домой. Я ее раскрутил в воздухе и на улицу вышвырнул, – радостно хвалился брат.

Я побежала во двор искать любимицу, подумала и подошла к собачьей будке. Бакс и Мурка обиженно смотрели на меня. А еще говорят: «Дерутся, как кошка с собакой…»

Вика была третьей в этой компании. Каково это – быть старшей? Дочерью, сестрой, внучкой? Любовь и нежность, бесконечное любование глазками, ручками, первыми шагами достаются тебе. Достаются без труда и хлопот первенцу в семье, старшей внучке.

Растет под ахи и охи, но потом взрослые в ней хотят видеть то, что не случилось с ними. С мамой и папой, с еще активными бабушкой и дедушкой. И уже увесистыми комками собственных несбывшихся надежд лепят ребенка, который только научился говорить и ходить. А ваятелей хоть отбавляй!

* * *

О, моя внучка должна рано научиться читать, писать, манерно приседать, вилка и нож – это вообще не обсуждается. Всего в четыре годика Вику выпихивали на сцену, но она, вцепившись в подол моего платья, мотала головой.

– Боишься? Вдохни воздух и шагни вперед! – слышала строгий голос и делала шаг.

Какая маленькая… Всего четыре годика. Стоит на освещенной рампе и трогательно напевает: «Ветер с моря дул, ветер с моря дул!»

В десять лет Вика вернулась из Дюссельдорфа, где гостила в чужой семье, изучала немецкий язык. Вернулась худая и тоненькая, как свечечка. Наверное, стеснялась кушать или, может быть, не знала еще нужных слов на чужом языке? А эти бесконечные занятия в школе эстетического развития? Рисовать, приседать, ходить по подиуму. Пианино, казавшееся глыбой ужаса! В четырнадцать лет ваятели сочли Вику совсем взрослой, чуть ли не перестарком. Поэтому был вынесен приговор: учиться в интернациональной школе в немецкой секции! Учила три иностранных языка, ездила по всем митингам от школы. Держала в руках микрофоны, еще теплые после парламентариев.

Шлифованная-перешлифованная, воспитанная-перевоспитанная. Ты теперь сделала ноги от всех. Точишь привитые стремления о гранит науки! И достать тебя уже могут только по твоему желанию!

Бегала ли я так вокруг остальных внуков?

Широкий стол был накрыт с вечера для каждого. Тарелка, нож, вилка, чайная ложка. Хлеб под крышкой. А утром каши, мясная нарезка и бутерброды в школу. Вспомнили? В моем сердце любви хватило на всех.

* * *

Мой внук! Не буду рассказывать, как тает сердце, как я млею, какой он. Сегодня ему уже четыре года. Оглядываюсь назад.

Мы празднуем день рождения – Дамиану исполнился год! Каждый кореец на первый день рождения получает от родителей первый праздничный стол. Он должен выбрать из того, что ему предложено: книги, ручка и тетрадь, деньги. Мальчикам дополнительно кладут меч, а девочкам – ножницы. Считается, что выбор ребенка станет основным занятием в его взрослой жизни. На второй линии расставлены чашки с корейским хлебом и фасолью. Год празднуют пышно, приглашают много гостей.

Потом, через много лет, он выберет невесту и приведет ее к свадебному столу. Это будет второй стол, который дарят ему опять родители.

Будут взлеты и трудности. Мой внук Дамиан вырастит своих детей и внуков. Он проживет достойную долгую жизнь. И в день шестидесятилетия дети подведут его к юбилейному столу, который они подарят ему и матери. В знак глубокого уважения и почтительной любви дети преклонят колени перед родителями.

* * *

Миг счастья. Свеча погаснет, но праздник будет длиться долго!

Ровно семь лет назад, 2 января, в свой день рождения моя свекровь Олимпиада Николаевна получила подарок – на свет родилась ее правнучка София Дмитриевна Ким!

Сегодня мы празднуем день рождения нашей Софии, ей исполнилось строгих семь лет! Строгих семь – это школа, это обязанности старшей сестры, это многочисленные обязательные занятия вне школы (рисование, фигурное катание, драмкружок).

Расти и радуйся! Мы точно знаем, что жизнь твоя будет долгой и достойной, как у твоей прабабушки! Где-то там, в небесах, она радуется вместе с нами этому мигу нашего счастья.

1

Из песни Н. Носкова «На меньшее я не согласен».

Content

Нина Ким
Мемуары Эмани

Мемуары Эмани

Вместо предисловия

Кто такая Эмани?

Историческая справка

Глава 1 Как я росла

Глава 2 Учиться, чтобы стать людьми!

Глава 3 Эмиграция

Послесловие

Рассказы

Одноклассники

В Новый год

Сестра Бернарда

Беседы с Бенджамином

Идеальная хозяйка

Список Олеси

Звезды так распорядились?

Тепло в ладонях

В доме на берегу океана

Между раем и адом

В круиз за красотой

Бегство

В гостях у @nina_kim_belgium

Пути-дороги

Любовь, определившая судьбу

Абрикосовое чудо

Яичные секреты

Остановись, мгновенье!

Сестренка

Про танцы

Мудрый секрет

Мое будущее

1