Татьяна Жданова

Люди – книги – люди. Мемуары букиниста

© Т. Л. Жданова, 2010

* * *

Светлой памяти Люси Виноградовой,

моей сокурсницы и подруги,

посвящаю…

Предисловие

С уходом из нашей жизни советских реалий постепенно стирается и память о них. Мы забываем, как выглядели прежние деньги, вывески на магазинах, старые автобусы и трамваи, первые телевизоры и магнитофоны. Мы забываем даже о длинных очередях, о бесконечных профсоюзных и партийных собраниях, о заказах с дефицитными продуктами и о прочих маленьких радостях советской жизни.

К числу таких ушедших в прошлое реалий советского периода относится былая широко разветвлённая и строго централизованная сеть книжных магазинов, в которую входили также и букинистические. Такие понятия, как «Союзкнига», «Москнига», «Буккнига» навеки канули в прошлое. При этом следует заметить, что история дореволюционной и советской букинистической торговли так или иначе запечетлена в воспоминаниях букинистов (П. Шибанова, Л. Глезера) или коллекционеров-книжников (В. Лаврова), и это очень важно, поскольку история книжного дела и книжной торговли теснейшим образом связана с историей нашей страны. Однако ни в одной из этих книг не описана букинистическая торговля иностранной книгой; расцвет же этой отрасли книжной торговли пришёлся на 60–80-е гг. XX века. Средоточием букинистической торговли иностранной книгой в это время был знаменитый магазин № 79 Москниги, расположенный на бывшей ул. Качалова (ныне М. Никитская), в доме № 16.

Я проработала в этом магазине семнадцать лет, поэтому могу смело утверждать, что наш магазин был одной из самых своеобразных и интересных достопримечательностей Москвы. И книги, наполнявшие его, и люди, приходившие за ними в наш магазин, были не совсем обычными в нашей советской жизни. «Иностранщина» придавала и тем, и другим какой-то особый интерес. Также, помимо своего прямого назначения, наш магазин исполнял негласную роль общественного клуба московской интеллигенции. Здесь встречались писатели, кинорежиссёры, художники, архитекторы, переводчики, преподаватели, врачи и философы, не говоря уж о книжных коллекционерах. Мы, сотрудники магазина, хорошо знали их вкусы и пристрастия, они часто беседовали с нами и при этом невольно передавали нам часть своих знаний. Кто хотел, тот у них учился. И я многое узнала, благодаря нашим постоянным покупателям, за что очень им признательна.

Вследствие своего особого положения среди других букинистических магазинов и некой «элитарности» наших постоянных покупателей наш магазин был совершенно уникальным явлением советской действительности, и он вполне достоин того, чтобы о нём знали и помнили как современники, так и люди грядущих поколений.

* * *

Некоторые фамилии действующих лиц в этой повести изменены или обозначены инициалами.

Глава 1. Качалова, 16. Магазин и его сотрудники

По этому адресу в большом генеральском доме сталинской постройки находился букинистический магазин иностранной книги, в советское время магазин № 79 Мосбуккниги, который сыграл огромную роль в моей судьбе. Как и многое в моей жизни, я выбрала его сама, даже не рассматривая каких-либо других вариантов, и не жалею об этом.

Наш магазин – я буду называть его «наш магазин» – был всегда своеобразным островом некоего свободомыслия в мутном болоте бесконечной идеологической лжи, в условиях которой работали тогда все те учреждения, которые по тем или иным причинам считались форпостами советской идеологии. Это были библиотеки, театры, клубы, учебные заведения и, конечно же, книжные магазины. Когда мы ещё учились в нашем благословенном институте (Московском полиграфическом), на лекциях по истории КПСС наш преподаватель Илья Алексеевич Тишков все время нудил своим мерзким голосом, что вы, мол, будущие работники идеологического фронта, а не какие-нибудь там механики или технологи, и стало быть, у вас за семестр будет 200 часов истории КПСС и знать вы её должны назубок. Мы втихаря посылали его вместе с его историей куда подальше, но деваться было некуда, и нам пришлось учить и сдавать эту мерзость целых три года, пока её не сменил ещё более пакостный научный коммунизм.

Но это, так сказать, лирическое отступление, а на деле, во время моей работы в магазине, все это принимало самые причудливые формы, о которых я расскажу потом, но тем не менее, какой-то особый вольный ветерок дул на наш магазин с далекого Запада и обвевал и нас, и наших покупателей.

Прежде всего этот вольный ветерок проникал к нам с самими книгами. Они были не такими, какие печатали у нас. Кроме того, их приносили к нам люди, побывавшие за границей. И сверх всего этого, наше бездарное идеологическое начальство разных уровней практически ничего не смыслило в иностранных языках, и как оно ни старалось совать нам палки в колеса, ветерок вольномыслия все же подгонял наш маленький кораблик.

Меня всегда удивляло, почему нас вообще терпят. По всем тогдашним меркам, наш магазин надо было вообще закрыть. Однако он существовал всегда, и именно при советской власти. Насколько я знаю, наш магазин когда-то ещё до войны и какое-то время после неё помещался в начале улицы Горького, где-то рядом с гостиницей «Националы). Затем он надолго переехал в крохотное двухэтажное помещение на улице Герцена в доме № 24. И года за два до моего поступления на работу, году в 1967-м, ему дали вот это большое помещение на улице Качалова, где он находится до сих пор.

История моего появления в нашем магазине такова. На последнем курсе института, когда нам полагалось выбрать тему для дипломной работы, я попросила заведующего нашей кафедрой книговедения Михаила Федоровича Арбузова дать мне какую-нибудь тему, связанную и с иностранными языками, и с букинистической торговлей. Наш убеленный сединами бывший кавалерист-буденовец обещал подумать, а через некоторое время прислал мне домой такое письмецо: «Тема Вашего диплома “Иностранная книга в букинистической торговле”, место преддипломной практики – магазин № 79 “Иностранная книга”».

Честно говоря, до этого момента я никогда не слыхала, что у нас в Москве есть такой магазин. Меня очень интересовала букинистическая торговля, но чтоб ещё и книгами на иностранных языках – о таком я и слыхом не слыхивала. Был магазин «Дружба» на улице Горького, который торговал книгами стран народной демократии, был магазин «Прогресс», где продавались книги на иностранных языках, но советского издания, – вот и все, что мне было известно на тот момент. Уже потом я узнала, что правом покупать и продавать иностранные книги, помимо нашего магазина, обладает лишь магазин № 1 Москниги «Академкнига» (помещавшийся тогда на улице Горького, в доме № 8) и магазин, расположенный в помещении гостиницы «Метрополь» (но ему разрешалось покупать только книги по искусству). Таким образом, наш магазин имел статус монополиста в этой области и мог себе многое позволить.

Я навсегда запомнила день, когда впервые свернула с Тверского бульвара на улицу Качалова. Мне часто приходилось бывать у Никитских ворот, потому что там, прямо за зданием ТАСС жила моя тётушка, но почему-то никогда не заходила на улицу Качалова, хотя забегала в оба угловых магазина Чичкина, которые тогда ещё находились на своих законных местах друг напротив друга. Даже в магазин «Ткани» почему-то не было необходимости зайти, хотя бы из любопытства. А тут я вышла на абсолютно прямую, просторную, тихую и заснеженную улицу, освещенную ярким дневным январским солнцем. Я не помню, приехала ли я туда на чем-либо или пришла пешком, помню только это сверкающее снежное спокойствие. В те времена движение в Москве не было таким сумасшедшим, как в наши дни, однако, по сравнению с другими центральными улицами, эта улица казалась на редкость тихой и спокойной, словно равнина среди горных ущелий. Даже прохожих почти не было. Я не торопясь шла по этой сверкающей равнине и наслаждалась каждым шагом, проходя мимо довольно высоких сугробов, у обочины тротуара.

Кажется, в этот же день с утра я побывала в Буккниге, которая тогда ютилась в крохотном помещении со скошенными потолками на улице Кирова, в том же доме, где находился один из букинистических магазинов. Там я познакомилась с директором Буккниги Андреевым Нилом Ивановичем и увидела наших бухгалтеров. Зачем я туда заходила, я не помню, вероятно для того, чтобы взять направление на практику. Теснота и неудобство помещения произвела на меня какое-то гнетущее впечатление, но когда я вышла на улицу Качалова, её простор и покой просто окрылили меня. Я шла мимо красивого особняка Рябушинского, ставшего музеем М. Горького, мимо прекрасного особняка XVIII века, где помещался Комитет по печати РСФСР. Дом № 16 находился приблизительно посередине улицы. Это действительно генеральский дом. Его построили для всяких важных членов сталинского времени. К фасаду этого многоэтажного солидного дома примыкает одноэтажная пристройка, поделённая на две части: в одной из них, ближе к Никитским воротам находилась аптека, а во второй – наш магазин. Я подошла к двери, толкнула её и вошла в магазин. Я увидела просторное высокое помещение с четырьмя колоннами, все пронизанное светом низкого зимнего солнца. По периметру его стояли стеллажи с книгами, перед ними были прилавки с застекленными витринами. За прилавком я разглядела единственную продавщицу, перед ней стоял один-единственный покупатель, было очень тихо, и в этой неправдоподобной светлой тишине летала и жужжала какая-то совершенно ошалелая зимняя муха. Я подумала, что здесь, наверно, всегда так тихо и спокойно, и что это – просто благодать. Я не помню точно, кто именно был за прилавком, но эта девушка на мой вопрос, как мне найти директора, вызвала откуда-то из тогда мне неведомых глубин магазина заведующую отделом Галину Андреевну. Когда я впервые увидела высокую, худенькую женщину в темном гладком платье с белым воротничком, с уложенными волнистыми волосами, немножко нервным лицом и рабочими руками, я подумала про себя: «Какая аккуратная женщина». Галина Андреевна приняла у меня мои верительные грамоты, сказала: «Ну, что ж», – и отвела меня в технический отдел, где я познакомилась с Наташей К., восемнадцатилетней особой, которая тоже недавно поступила на работу в магазин, но все равно знала о нем намного больше меня. Галя и Наташа показали мне, где какие книги стоят – где словари, где учебники, где медицина, где греко-латинские книги. Конечно, я с первого раза все не запомнила, но немножко начала ориентироваться. Помню, покупателей после 12 часов стало побольше, и один из них обратился ко мне с вопросом, есть ли у нас маленький «Коллинз». Я беспомощно оглянулась, и Галя сказала, что у нас сейчас такого словаря нет. Когда же этот человек ушел, она нагнулась и вынула из под прилавка маленькую книжечку. «Вот что он спрашивал», – сказала она и отдала мне книжицу в руки. Сначала мне показалось, что переплет у книжечки кожаный, но она гнулась у меня в руках, потому что он был из какого-то современного гибкого материала, а странички в ней были из тонкой-тонкой бумаги, на которой слова были напечатаны мелкими-мелкими буквами. Я спросила: «А почему вы её не отдали?». «Потому что мы высылаем их по заказам». Это было немножко странно, но я не стала больше спрашивать. Часа два пролетели незаметно, и магазин закрылся на обед. Я удивилась, узрев, с какой быстротой девочки разогнали покупателей и рьяно разбежались, кто куда: кто-то побежал на кухню разогревать свои банки с едой, кто спешно оделся и побежал в кафетерий. А вот куда пошла я в свой первый день практики – просто не помню. Может быть, меня после обеда отпустили домой?

Зато на следующий день, когда я пришла в магазин, мне нашлась работа. В этот день я познакомилась с другой сотрудницей технического отдела – Инной Д., женщиной лет на 8–9 старше меня (у неё очень тяжелая судьба, но об этом я расскажу позже). Я видела, как она не может найти многих книг по медицине, которые у неё спрашивали покупатели, рывшиеся в небольшом ящике с библиографическими карточками. Она не могла найти этих книг потому, что они были уже проданы, а карточки из картотеки вынуть забыли. Получался конфуз и бессмыслица, поэтому я вызвалась сверить картотеку с наличными книгами, вынуть ненужные карточки и написать новые на те книги, которые там не были отмечены.

Если бы я знала, за какую адову работу взялась! Нет, нельзя сказать, что в картотеке не было порядка. Честно говоря, я и сама удивилась, обнаружив, что она во многом совпадает с наличностью. Но ещё больше меня удивило то, что я могла разобраться и с карточками, и с книгами – ведь они были на английском, французском и немецком языках. Каторга началась, когда я приступила к описанию тех книг, на которые карточки не были написаны. С английскими и французскими книгами я ещё кое-как справлялась, слова «tome» и «volume» кое-как я разобрать могла, но всякие разные «herausgegeben» и «Bände I und II» просто вгоняли меня в пот. Кроме того, длиннющие названия немецких медицинских книг наводили на меня дикую тоску. Мне пришлось разворотить все четыре полки, которые были заняты всей этой медициной, выложить часть книг на прилавок и описывать их, сидя или стоя за этим же прилавком. До конца рабочего дня я этого сделать не успела, а на следующий день – кажется это была пятница – мне полагался выходной. Когда же я в субботу вышла на работу, мне сделали маленький втык за то, что я оставила все книги, не доделав картотеку. Но ничего страшного от этого не произошло. Я всё же довела работу до конца и потом старалась следить за тем, чтобы карточки на проданные книги сразу же уничтожались, а на новые книги сразу же писались. Этой картотекой мы какое-то время пользовались, а потом она стала не нужна – мы перешли на так называемый «свободный доступ». Сейчас этот метод просто повсеместен, а в те времена считался новшеством и был чреват тем, что книги очень легко можно было украсть – ведь тогда не было никаких электронных «чипов», не было и электронных ворот, через которые входят и выходят покупатели. Все зависело только от внимательности и радивости продавцов. Надо сказать, что большинство наших покупателей были абсолютно честными людьми, иначе при нашем ротозействе они могли бы спокойно вынести полмагазина, прежде чем мы бы чухнулись. Среди них встречались и больные люди, и настоящие воры. Прозвищем для подозрительных в этом отношении покупателей стало словечко «саккетти». Это фамилия одного из наших покупателей, которого подозревали в воровстве книг – кажется, он даже был профессором каких-то наук. Я его никогда не видела, но хорошо понимала, что надо повнимательней посматривать, когда кто-нибудь из наших спрашивал: «А к нам Саккетти сегодня не приходил?», – или: «А Саккетти сегодня никто не видел?»

Что же касается всяких прозвищ и кодовых словечек, то это совершенно особая тема. Вкратце можно сказать, что своих постоянных покупателей мы называли «семьдесят девятыми» (по номеру нашего магазина), мужей – «семьдесят вторыми», а поклонников и любовников – «тридцать шестыми». Если про кого-то из девчонок говорили, что она сегодня работает в «36-ой библиотеке», это означало, что она отправилась на свиданку. Друг друга мы называли «тюльпанчиками». Женатый мужчина назывался «изданием в 2-х томах», а если его жена была беременна, то их уже называли «изданием в 2-х томах с комментариями». Пойти в туалет называлось «пойти к Марии Яковлевне на большой или малый отчет». Дело в том, что нашего бухгалтера действительно звали Марией Яковлевной. А куда внезапно могла отлучиться приличная девушка из-за прилавка? Разве только в бухгалтерию.

Я ещё не упомянула, что директора нашего магазина звали Александрой Фроловной. Сотрудники постарше называли её Шурой, а мы говорили ласково «Дирчик». Самое забавное состояло в том, что я долгое время не могла её увидеть. Она то ли ещё находилась в декретном отпуске, то ли не хотела выходить из него. Когда же мне, наконец, довелось её лицезреть, я была разочарована. Она оказалась невысокой невзрачной женщиной, правда фигура у неё, несмотря на недавние роды, была довольно ладная. Гладкие волосы неопределенного цвета были завязаны сзади в хвостик. В то время ей было лет 36, она родила свою дочь достаточно поздно, и это был её единственный ребенок. Мелькнула наша директриса, словно комета, и снова исчезла. Уже потом я разглядела её как следует и увидела, что у неё синие глаза и пухленькие руки, даже с ямочками – руки ленивицы, хотя она прекрасно умела все делать. Александра Фроловна была дочкой простых родителей, её отец в свое время был шофером в «Москниге», она начала свою карьеру с младшего продавца в нашем магазине, затем поступила в Заочный институт советской торговли, но не закончила его. Своим продвижением по службе она была более всего обязана своему партийному билету и пролетарскому происхождению, хотя сама по себе она была совсем не глупа, но не так уж честолюбива. До неё этот ответственный идеологический пост занимала Белла Давыдовна Красная, женщина умная и гораздо более интеллигентная. Я не сразу поняла, что магазин носит свой особый характер, благодаря тем традициям, которые заложила Белла Давыдовна. Она тоже была партийной, но в ней это было не главное. В то время она была уже на пенсии. Я видела её только один раз, когда Белла Давыдовна пришла навестить своих прежних сотрудников. Видно было, что это умная и энергичная женщина, к которой относятся с уважением. Дисциплина, требовательность к себе, честность сотрудников – это все было при ней, а при Фроловне эти принципы постепенно размылись, перестали быть обязательными. Но тогда я всех этих нюансов не улавливала. Мне казалось, что в нашем магазине вот так – хорошо, по-честному – было, есть и будет всегда.

Если Александра Фроловна и не произвела на меня особого впечатления, то уж, конечно, товаровед Елена Павловна В-ва была очень эффектной женщиной и могла произвести впечатление на кого угодно, особенно в то время. Ей тогда было 49 лет. Она была статной женщиной с высокой грудью, узкой талией и широкими бедрами. Черты лица были некрупные, очень приятные. Глаза карие, глубоко посаженные, красивого разреза. Носик – прелесть, рот – тоже, и очень хорошие зубы, за которыми она следила. Очень приятная улыбка и невероятный у такой крупной женщины почти детский нежный голосок. Волосы у неё были каштановые, она их подкрашивала, потому что в них уже проступала седина. Держалась она прямо и выглядела всегда лет на десять моложе. Её имя было окружено легендами.

Она всегда была хороша собой, её юность и молодость пришлись на предвоенные и военные годы (Елена Павловна родилась в 1921 году), училась в Институте иностранных языков, но не окончила обучение. Её отец, как она рассказывала, был директором крупного гастронома и, кажется, попивал. Дома у них ничего особенного не было, и даже фининспекторы, которые приходили проверять, как живет человек, занимающий такое прибыльное местечко, удивлялись: «Ну, В-в, ты даешь! А ещё директор магазина!». У Елены Павловны были очень красивые мама и тетя, и обе долгожительницы. У её мамы были такие же тёмные карие глаза, прекрасная фигура, только волосы были абсолютно седыми. Оказалось, что Елена Павловна училась в одной школе, находившейся на Проспекте Мира, вместе с моей институтской преподавательницей английского языка Ниной Исидоровной Либерман, о которой Елена Павловна говорила: «Ну, Нинка всегда была очень умная!». Сама Елена Павловна тоже была умной, обаятельной и сердечной женщиной. У неё был хороший вкус, и она красиво одевалась. Впервые я её увидела в длинной норковой шубе и изящной меховой шапочке, которая очень ловко сидела у неё на голове. Она могла себе это позволить, так как в то время уже была замужем за Александром Александровичем Дейнекой, одним из главных советских художников. У него была дача в Переделкино, двухкомнатная квартира на Пушкинской площади, старенький «Москвич» и даже свой шофер – по нашим советским понятиям, они просто купались в роскоши. При моей зарплате в 85 рублей плюс кварталка в 40 рублей положение Елены Павловны казалось мне заоблачным, но никогда не вызывало зависти. Она была такой милой, приятной и умной женщиной, что я могла завидовать лишь её красоте и обаянию – ведь в её жизни было столько интересных мужчин. В букинистический магазин она перешла из Госконцерта, Елена Павловна была там администратором или ещё кем-то. Говорили, что у неё был роман с Николаем Р., известнейшим артистом оперетты и невероятным красавцем. Дейнека увидел её в нашем магазине. Он был намного старше, на целых двадцать лет, ей тогда было около сорока. Она долго и умело скрывала этот роман, пока через девять лет они, наконец, не поженились. Как рассказывала она сама, Александр Александрович сказал ей: «Я не хочу, Лёля, чтобы всё после моей смерти досталось государству. Лучше пусть всё останется тебе». Он был ещё жив, когда я пришла в магазин, и один раз мне довелось услышать его голос, когда он по телефону попросил Елену Павловну. Это был голос очень пожилого и очень больного человека. Он умирал от цирроза печени, и через год его не стало.

Короче говоря, Елена Павловна была общепризнанной звездой нашего магазина, вокруг неё постоянно вились какие-то солидные мужчины, которые постоянно норовили поцеловать ей руки, а она их прятала за спину, смущалась и приговаривала своим детским голосом: «Нет-нет, не надо, они у меня грязные от книг». И это была правда: мы все после покупки становились грязными, как шахтеры в забое. Мне же Елена Павловна казалась кладезем премудрости в нашем деле, потому что все только и ждали её прихода, чтоб она разобрала и оценила кучи книг, которые лежали в товароведке на сохранных расписках. Дело в том, что Елена Павловна, как примадонна, приходила на работу по своему расписанию. Муж болел, она часто плохо себя чувствовала, и у кого же хватило бы духу приказать ей приходить на работу каждый день и работать четко по графику? Поэтому товароведка часто пустовала, а в окошке красовалась надпись «Покупки нет».

Кстати, меня удивляло то, что никаких окошек в нашей товароведке, собственно говоря, и не было. Товароведку от торгового зала отделяла высокая, но довольно легкая и редкая решетка, в которой находились два больших окна. Со стороны товароведки у каждого из окон стоял большой стол. Стеллажи с купленными книгами находились за спиной товароведов, у стены. Таким образом, все, что там лежало, было доступно обозрению покупателей, из-за чего часто возникали конфликты. Какой-нибудь не в меру глазастый покупатель мог заметить, что на стеллажах лежат романы Агаты Кристи или какой-нибудь драгоценный учебник, вроде Бонк или Поповой и Казаковой, и начинал требовать, чтобы ему их продали. А у нас на эти книги были совсем иные виды. Ну, и сами понимаете, что из этого получалось. Когда я начала работать более или менее самостоятельно, я переставила стеллажи глухой стеной к торговому залу, но это произошло не сразу. Поначалу для меня авторитет Елены Павловны был непререкаем, а ей, по-видимому, было безразлично, что и где стоит. К тому же она обладала потрясающей способностью улаживать конфликты, идя навстречу всем требованиям настырных покупателей. С одной стороны, она была просто добрым человеком, а с другой стороны ей было проще уступить, чем вступать в пререкания.

В товароведке, ближе ко входу в кухню стоял круглый стол, заваленный кучками книг, оставленными нашими «продавателями» под сохранные расписки. Некоторые кучки лежали там месяцами, а их владельцы ждали, когда Елена Павловна придет в магазин и разберется с их добром.

Когда же, наконец, объявляли покупку книг открытой (обычно на полдня, на большее денег в кассе не хватало), в магазине начиналось светопреставление. На прием книг садились: сама Елена Павловна, Александра Фроловна, Вера С, а потом и я. Ещё до открытия магазина на улице образовывалась очередь, и когда двери магазина открывались, вся орава «продавателей», давясь и толкаясь, влетала в магазин. Порой начиналась перепалка, кто тут первый, а кто – второй, словом, все было как у всех в эру всеобщего дефицита. Мы старались держать эту орду в относительном порядке и работали по возможности быстро, но это стоило больших нервных затрат. Тут же разрывался телефон, по которому требовали ту же Елену Павловну. Тут же вспыхивали конфликты по поводу отбора книг и их оценки, гасить которые призывали ту же Елену Павловну. Ей это и льстило, и одновременно жутко надоедало. Время от времени из кассы доносился вопль нашей Софочки, что все деньги кончились и что нам следует прекратить писать квитанции. «Продаватели» начинали ещё больше нервничать, а мы пользовались небольшой передышкой, чтобы попить чайку или перехватить бутерброд (а кое-кто и сладкую булочку). Потом какой-нибудь из покупателей платил что-нибудь в кассу, и вся кутерьма начиналась заново.

Короче, к 14:00, когда магазин закрывался на часовой перерыв, у всех, кто сидел на покупке, разыгрывалась дикая мигрень. Те из «продавателей», которые никак не успевали оформить свои книги, рвали и метали или слезно просили нас принять их после обеда, на что никто не соглашался, и, наконец, со скандалом или с уговорами мы закрывали покупку и в изнеможении после четырехчасовой непрерывной писанины отправлялись на кухню обедать и пить чай. Елена Павловна своим невероятным детским голоском жаловалась на головную боль и ломоту в пояснице. Остальным тоже было невмоготу. Меня со временем все это стало очень удивлять: зачем копить столько проблем и потом стараться разрешить их за полдня? Почему нельзя наладить систематическую покупку книг? Зачем этот глупый перерыв в самый разгар работы? Неужели нельзя отдохнуть и пообедать по очереди? Могу сказать, что позже, когда мои позиции в магазине окрепли и опыта у меня стало чуть побольше, я перестала закрывать покупку, вот только с обеденным перерывом поделать ничего не могла. Ну, об этом позже.

Я уже успела упомянуть Веру С, нашего второго товароведа после Елены Павловны. Сначала, когда я пришла в магазин ещё на практику, я долго не могла её увидеть, потому что она училась в Педагогическом институте на вечернем филфаке и в январе сдавала сессию. Когда же мне, наконец, довелось увидеть её впервые, я была просто поражена: Вера оказалась очень полной женщиной с серьезным лицом и в больших очках с сильными линзами. Естественно, она показалась мне старше своих двадцати двух лет. Но когда я услышала, как она смеется, и увидела, как жизнерадостно она поедает сладкие булочки, я сразу же признала в ней ровесницу, и, честное слово, очень обижалась за Веру, когда потом слышала от покупателей: «Вот у вас здесь пожилая женщина работает, позовите лучше её». Я все думала: да неужели у вас глаз нет? Разве вам не видно, что перед вами молодое существо? Правда, Верочка чаще всего вела себя серьезно и очень вальяжно, но когда она принималась хихикать или просто смеялась, сразу было видно, сколько ей лет.

Ещё Вера поразила меня тем, что я до этого просто не встречала женщин её типа. Поначалу и очень долгое время потом она казалась мне ни на кого не похожей, а вот сейчас я довольно часто вижу женщин её типа, похожих на неё лицом и телосложением, и даже иногда принимаю их за неё. Но тогда у меня такого опыта не было, и Вера казалась мне единственной в своем роде.

Мы очень быстро с ней подружились, и это была её заслуга. У Веры было одно качество, которое крайне редко встречается у женщин: она очень охотно делилась своими знакомствами с представителями другого пола. Надо признаться, что таких знакомств, дружб, полудружб, флиртов и полуфлиртов у Верочки было великое множество, а у меня их вовсе не было, и мне их только хотелось иметь. Не только я, но и другие наши девушки не переставали удивляться, как это Вера, несмотря на свой облик солидной дамы, умудряется завоевать внимание такого множества разнообразных мужчин и молодых людей. Дело было в том, что Вера умела их слушать, да ещё с серьезным видом. А что ещё мужику надо, чтобы распустить свой павлиний хвост? Вот они и распускали перед Верой свои хвосты, она же пользовалась их вниманием и любила быть в окружении мужчин, но очень охотно давала их «поносить со своего плеча». Так она познакомила меня с Мишей Гутерманом, Мишей Тарасенковым, нашим 79-м Славиком, Герой Бахчиевым[1], с красавцем Боренькой Ерофеевым, с просто Сереженькой, у которого были очень красивые глаза, и даже с главной своей драгоценностью – Сережкой (Ильдаром) Хановым, начинающим художником из Татарии, учеником Дейнеки. Она так щедро делилась своими знакомствами и делала это с таким благожелательством, что это казалось просто невероятным. Потом я увидела, что Вера вообще любит делиться тем, что у неё есть, и что она очень внимательно относится к желаниям и предпочтениям знакомых ей людей. Никто другой не мог сделать именно такой подарок, какой тебе хотелось. Например, вскоре после нашего знакомства, Вера купила себе смешную игрушку – заводного слоника, который мне очень понравился. Я не помню, чтобы я вслух выразила желание иметь такого слоника, но видимо, восхищалась им, а Вера заметила это и подарила его мне на день рождения. Честное слово, я на такое была не способна. Потом я просто старалась учиться у Веры этому умению – быть внимательной к пожеланиям других людей. Иногда мне это удаётся.

Ещё я узнала, что Вере довольно трудно живется, даже в чисто материальном аспекте. Её мама Лия Соломоновна была очень больным человеком и получала пенсию в 30 рублей, то ли по инвалидности, то ли за покойного мужа, Вериного отца. Вместе с Вериной зарплатой в 85 рублей это составляло их семейный бюджет. Учитывая то, что у них много денег уходило на лекарства и на консультации у врачей, на жизнь оставалось совсем немного. Тем не менее, в их доме постоянно толклись родственники из других городов – Кишинева, Казани, Саранска и прочих – или гости, в том числе и я. Само собой, они жили очень экономно, и Вера во многом была вынуждена себе отказывать, но при этом она умудрялась ещё делиться тем малым, что у неё было. Она могла отдать половину еды со своей тарелки или одолжить денег до зарплаты, или сделать какой-нибудь небольшой, но приятный подарок. Она часто покупала сама себе цветы, хотя ей их иногда и дарили. Цветы были единственной вещью, из-за которой Вера умела торговаться. Во всем остальном, она была, что называется «интеллигентным человеком» – не пила, не курила, не ругалась матом и не любила скабрезных анекдотов.

Вера была очень привязана к матери, и в прямом, и в переносном смысле. У Лии Соломоновны было больное сердце, и у неё часто бывали приступы, во время которых ей страшно было оставаться одной или даже с соседями, поэтому она тут же звонила Вере, а та срывалась с места и неслась домой, в Фурманный переулок (она доезжала туда за полчаса). Я всегда изумлялась той быстроте, с которой Вера бросалась к телефону. Она постоянно ждала звонков матери и боялась их. Конечно, до поры до времени все обходилось, но Вера постоянно жила как на пороховой бочке. Если она была у кого-то в гостях, она несколько раз звонила матери и часто уходила домой раньше, чем ей хотелось. По приходе домой её первый вопрос был: «Сусик, как ты себя чувствуешь?». И Лия Соломоновна начинала тщательно перечислять, где, как и что у неё болело в течение дня. Кстати, Вера тоже умела очень подробно рассказывать о своих болезнях, унаследованных от мамы. Однажды у нас с ней состоялся изумительный диалог. Вера пришла на работу и с утра пораньше заявила, что она себя очень плохо чувствует, потому что не выспалась. Я выразила сочувствие и спросила, что ей мешало спать. Далее шел собственно Верин монолог.

Вера: – У меня безумно болела спина.

Я покачала головой.

Вера: – Потом у меня заболел зуб.

Я сочувственно охнула.

Вера: – Я просто не знала, куда положить голову, так она у меня болела.

Я от жалости зажмурилась.

Вера: – А ещё у меня совершенно отнимались ноги.

Я широко открыла глаза.

Вера: – И знаешь, ещё разыгралась такая тахикардия, просто ужас.

Я раскрыла рот.

Вера: – И как назло, ещё разболелся живот, я никак не могла его успокоить.

Я начала хихикать.

Вера: – Кроме того, была такая духота, я просто задыхалась.

Тут я начала просто ржать. Вера посмотрела на меня и начала хохотать вместе со мной.

Вера познакомила меня и со старшими представителями наших постоянных покупателей. Одним из них и самым, пожалуй, любимым был Петр Иванович Заболотный, военный, переводчик технической литературы. Она показала мне М. В. Куприянова из Кукрыниксов, он приходил к Елене Павловне. Приходил к нам режиссер Л. З. Трауберг, которого мы недолюбливали, потому что он без спросу лез в товароведку, а потом ябедничал на нас с Верой Елене Павловне. Приходил к нам известнейший знаток творчества Гёте и Шекспира А. А. Аникст Приходили знаменитейший переводчик В. Левик, будущая звезда нашей философии Сергей Аверинцев со своим другом Александром Михайловым, они оба тогда работали в ИМЛИ; приходил будущий преподаватель Высших литературных курсов Станислав Дж-ов, писатель Сергей Антонов, математик Виктор Иосифович Варшавский. Почти со всеми из них меня познакомила Вера. О Петре Степановиче Р-ве и Николае Ивановиче Шенько речь ещё впереди. И было ещё много интересных людей среди наших покупателей: и поэт Александр Галич[2], и араб – режиссер фильма «Черные очки», и Юрий Никулин, и Георгий Вицин, и разные-разные другие. Женщин среди наших постоянных покупательниц было мало, но мы как-то об этом особо не жалели.

Вообще все мы ходили в магазин отнюдь не для того, чтобы работать. Конечно, нам нужно было выполнять план, и мы с этим более или менее успешно справлялись. Но на самом деле мы приходили туда, как другие люди ходят в клуб – для приятного общения друг с другом и с нашими постоянными покупателями. Центром притяжения общих сборищ была наша кухня. Большое и бестолковое помещение, разделенное колонной, на которой висел плакат с изображением Владимира Шубарина, вмещало в себя длинный стол, газовую плиту с двумя конфорками, шкаф для посуды, холодильник и несколько стульев. Под зарешеченным окном, располагавшимся в верхнем правом углу, стояла длинная скамейка, с которой можно было взобраться на подоконник, а с него уже дотянуться до форточки. По кухне в изобилии ползали тараканы, а иногда даже бегали мыши. Дом был старый, с деревянными перекрытиями – просто рай для тараканов и прочей нечисти. Я их увидела там почти впервые в жизни, несмотря на то, что до 30 лет жила в деревянном доме. В своё время у нас было множество клопов, а вот тараканы как-то не встречались. Почему-то никого в магазине это не волновало. Елена Павловна часами высиживала на этой грязной кухне, там же она часто принимала своих подруг, а иногда и знакомых мужчин. После какого-нибудь очередного домашнего праздника она приносила нам остатки печенья, сухариков, вафелек, и наши девушки дружно их доедали, а по остаткам остатков потом ползали тараканы. Тем не менее, мы все равно любили свою кухню, ведь отдохнуть нам было больше негде. Директор Александра Фроловна явно предпочитала кухню своему кабинету, за исключением тех случаев, когда к ней обращался покупатель или приходило какое-нибудь официальное лицо. Даже директора Москниги Сергея Ерофеевича Поливановского мы умудрялись поить чаем на этой самой кухне. Вообще пройти с нами на кухню для наших покупателей было большой честью. Далеко не все были ею удостоены, хотя там побывали многие. Ведь у каждой из нас были свои избранные, помимо общих любимцев. Были и такие, которых мы приглашали туда на свои дни рождения или на празднование Нового Года. Некоторых, ставших нашими близкими друзьями, мы приглашали к себе домой. У нас сложился свой определенный круг молодых людей, с которыми мы охотно проводили время. Потом я о них расскажу.

Я назвала тут одно имя: Софочка. Софья Михайловна Ц. была в течение многих лет бессменным кассиром в нашем магазине. Она пришла туда работать после смерти мужа, оставшись с двумя дочками на руках – Фирой и Кларой. Софа была родом из белорусской деревни, и у неё был своеобразный еврейско-белорусский акцент. Она была маленького росточка, с темными-темными глазками и темными вьющимися волосами и розовыми щечками. В молодости она, наверное, была очень миленькая. К моему приходу в магазин ей было лет пятьдесят. До смерти мужа она жила в относительном достатке. Жили они в полуподвале на улице Станкевича, очень близко от магазина и иногда вместе с Фирой Софочка ходила обедать домой. Но чаще всего она жарила на обед картошку на нашей кухне, и никто никогда в моей жизни так вкусно не жарил картошку. Софья Михайловна пошла в кассиры, потому что до смерти мужа она нигде не работала, а наш магазин тогда был совсем рядом – на улице Герцена, 24. Старшей дочери Фире пришлось быстро приобретать профессию, она закончила курсы парикмахеров и какое-то время работала парикмахером, но потом она стала продавцом в нашем магазине в отделе искусства.

Софочка была тихой, скромной, мягкой женщиной и такой же была её младшая дочь, красавица Клара. А вот Фира, Фира – это отдельная песня. Она, видимо, характером пошла в отца, и хотя я этого долго не понимала, но потом узнала точно: Фира и была нашим магазином.

Несмотря на свои крайне стесненные обстоятельства, Софья Михайловна была предельно честным человеком. Если какой-нибудь покупатель оставлял в кассе сдачу в две копейки, она неслась за ним до самых Никитских ворот, чтобы отдать ему эти две копейки.

Её дочь Фира была единственным из нас человеком, пришедшим в торговлю по велению души. Если у кого уж и был коммерческий талант, так это у неё. Она была неплохим парикмахером, и потом ещё долго стригла, завивала и укладывала нам волосы на нашей кухне, а Александре Фроловне даже делала маникюр. Но в торговле она была действительно асом. Фира сама говорила, что под хорошее настроение она способна продать белого слона, и мы ей верили. Я помню, как к нашей товароведке подошёл поздороваться один из наших 79-х, очень пожилой архитектор, и с совершенно растерянным видом произнес: «Эта сирена дует мне в уши, что я должен купить какого-то Модильяни за восемьдесят пять рублей». И пошел, и купил. Фира умела сбывать какие-то залежавшиеся «гробы» иногородним библиотекам, впаривать дорогие альбомы более или менее состоятельным покупателям, она назначала цены, отбирала книги для приема и помогала нам, товароведам, сбыть те книги, с ценами на которые мы ошибались. У Фиры не было никакого специального образования, и она не знала ни одного иностранного языка, зато она знала своё дело. Помимо книг по искусству, с которыми разобраться было довольно просто, так как многие из них входили в различные серии – например «Hachette», «Rizzoli», «Skira», – в отделе искусства продавались гравюры, и надо отдать должное Фире, она со временем тоже начала в них прекрасно разбираться. Говорили, что её консультировал Исаак Кон, человек пожилой и опытный. Кажется он был врачом, и Фира консультировалась у него по всем вопросам. Во всяком случае было заметно, что её здесь ведет чья-то опытная рука. Мы с Верой в этом вопросе больше полагались на мнение Петра Степановича Р-ва и смогли кое-чему у него научиться.

Помимо своей непосредственной работы Фира занималась и многими хозяйственными проблемами нашего магазина. Поскольку наша Фроловна относилась к ним спустя рукава, именно Фира ездила в ОХО (Отдел Хозяйственного Обеспечения) и выбивала там крафт, билетную бумагу, мыло, полотенца, лампочки, туалетную бумагу и всё прочее. Кроме того, она долгое время была нашем профоргом, пока я не сменила её на этом почетном посту и не подложила намеренно ей маленькую свинью, за что Фира на меня долго обижалась, но потом простила. А дело было так. Фира не без основания считала себя очень ценным сотрудником и полагала, что ей нечего каждый день торчать с 10 до 19 на работе, когда она может выйти на три дня и сделать весь месячный план. Поэтому, я думаю, она просто нашла себе в поликлинике врача, который выписывал ей бесконечные бюллетени. При этом всякий раз с разным диагнозом. Пока Фира сама была профоргом, никто этого не видел, потому что оформляла и подписывала эти бюллетени она сама. Остальные девчонки-продавцы просто стонали от её постоянного отсутствия, так как от нехватки рабочих рук им приходилось нести двойную нагрузку, порой они сами не могли взять себе свои законные выходные на неделе или даже бюллетень. Увеличивалась опасность заработать недостачи. Они злились на Фиру, но ничего не могли поделать. Когда я стала профоргом, я начала нажимать на Александру Фроловну, чтобы мы сделали официальный запрос в Фириной поликлинике, почему у неё столько болезней и почему её никак не вылечат. Наша Фроловна вертелась ужом, чтобы избежать этого, но я её все же доняла, и мы послали такое письмо на имя заведующего поликлиникой. После этого Фира стала сидеть на бюллетенях несравненно реже, но смотрела на меня, как на предательницу, и прямо заявила мне об этом. Я не обиделась, потому что считала, что поступила правильно. Вообще Фира относилась ко мне очень хорошо, и я её любила, но мы слишком хорошо друг друга знали – все наши достоинства и недостатки были как на ладони.

Я относилась к Фире, как к старшей коллеге, хотя она была старше меня всего на два года, но во многих отношениях она была гораздо опытнее меня. У неё были какие-то знакомые в музыкальном мире, и Геннадий Рождественский, который иногда приходил в магазин со своей мамой, или сын Оскара Фельцмана Владимир Фельцман считались её законными клиентами.

Фира не была какой-то потрясающей красавицей, но у неё была очень соблазнительная гитарообразная фигурка, прямые ножки в туфельках с перепонками и на высоких каблуках, большие темные глаза, похожие на маслины. Она всегда была очень аккуратно причесана, очень чистоплотна, с темно-красным маникюром, с ярко накрашенными губами и довольно ярко одета. В красной кофточке с короткими рукавами, на высоких каблуках она выглядела очень эффектно, а на фоне заснеженных витрин – как огонек на снегу. Помню, мы с ней оказались в торговом зале вдвоем, она копошилась в своем отделе искусства, а я стояла в техническом отделе. Сначала никого из покупателей не было, а потом вошли три, как сейчас бы сказали, лица кавказской национальности. Они что-то спросили, и не успела я ответить, как Фира пробежалась по двум катетам, образованным прилавками разделявшими нас, привычным жестом обеих рук подбила снизу и без того высокую грудь, словно это была подушка, и елейным голосом спросила: «Что товарищи желают?». Естественно, я тут же уступила ей место, а она начала этих азербайджанцев «красиво обслуживать».

Кстати, о Фириной груди. Она рассказывала, что ещё до меня с ней произошел такой случай. Какой-то старичок попросил её показать гравюры. Папки с гравюрами у нас обычно лежали под прилавком. На Фире было платье с вырезом «слёзкой». Когда она нагнулась, одна из её грудей выскользнула из этой «слёзки» наружу. Запихнуть её обратно она не могла, так как обе её руки были заняты. Когда бедный старичок увидел выпрямившуюся Фиру, у которой из выреза в боевом виде торчала одна из её прелестей, он прислонился к колонне и начал тихо сползать по ней вниз. А Фира, как ни в чем не бывало, положила папку с гравюрами на прилавок, а уже потом занялась своим бюстом. Дальнейшая судьба старичка мне неизвестна.

Между прочим, Софья Михайловна тоже у нас порой отличалась. Помню, мы уже закрывали магазин, но в нём ещё оставался Петр Степанович, который замешкался со своими калошами. И тут, как всегда, со стороны кухни на него идёт Софа, задрав подол платья и поправляя на ногах резинки белого трико. Когда мы её начали стыдить, мол, Софья Михайловна, как вы могли поправлять штаны при мужчине, она ответила буквально фразой из анекдота: «Так что ж? Они ведь чистые». И это было истинной правдой.

Когда мы с Фирой только познакомились, она была по уши в долгах, потому что была молода, хороша собой, ей хотелось красиво одеться и иметь дорогую косметику. Я, помню, пришла в ужас, когда услышала, как Фира рассказывает о том, что у неё украли из сумки косметичку, в которой было всякой дребедени на целых восемьдесят рублей – целую нашу зарплату. У меня вообще никакой косметики не было, мне она была не нужна, и пользоваться я ею не умела, а мысль, что такую прорву денег можно угробить на какую-то белиберду, никак не укладывалась у меня в голове.

Со временем Фира как-то вся потухла, стала постоянно жаловаться на здоровье, несмотря на то, что у неё появился состоятельный любовник, которого она называла «шкаф» за его крупные габариты. Сейчас я подумала: может быть, его следовало называть «сейф»? Кроме этого, мы ничего о нём не знали, разве только, что он в отхожем месте читает журнал «Молодой коммунист». Конечно, Фиру подкосил быстро прервавшийся роман с лабухом Фимой. После этого она уже стала какой-то другой, постоянно покупала дорогие лекарства, которые не пила, кожа на лице у неё стала желтеть, держалась она не так прямо. Она приползала в магазин ненакрашенная и начинала ныть, жалуясь на вегето-сосудистую дистонию, на то, с каким трудом она встает по утрам и идёт на работу, и каких усилий ей стоит вообще стоять на ногах. (По сути дела, мы все с утра чувствовали себя точно так же, только не ныли). Потом Фира со своей косметичкой отправлялась на кухню на ближайшие полчаса, и дозваться её за прилавок в это время было совершенно невозможно. Зато потом она, совершенно преображенная, вылетала из кухни, и где оставалась больная, слабая, несчастная женщина с жалкими пучками незаколотых волос? Это всякий раз напоминало преображение куколки в бабочку, и всякий раз меня поражало. Наверное, Фира искренне верила, что ей хуже, чем нам всем, хотя мы точно так же уставали, так же нам требовалось время, чтобы придти в себя после прихода на работу. Большинство из наших продавцов были молодыми матерями и вставали ни свет ни заря, чтобы успеть отвести своих отпрысков в детский сад или спровадить их в школу. Когда они приходили на работу, было уже 10 часов, и все дружно бросались на кухню попить горячего чаю и съесть булочку. Только после этого с них можно было хоть что-то спрашивать. Я включалась в работу сразу, но исключительно потому, что обычно опаздывала минут на 15–20, так как всегда спала до последней минуты. При этом я завтракала довольно поздно, поэтому мне не нужно было бежать из раздевалки на кухню. Приходить же на работу до открытия магазина у нас считалось моветоном, да и никому это было не нужно. В конце концов, свой план мы и так выполняли, а покупатели и «продаватели» подождут, не сахарные.

Короче говоря, вдоволь нахватавшись одной рукой за сердце, а другой за голову, назвеневшись бесчисленными пузырьками с корвалолом и валокардином, Фира старательно накладывала на себя косметику, причесывалась волосок к волоску, душилась, проверяла подмышники, одергивала платье, и торжественно шествовала за прилавок, где давно уже переминались с ноги на ногу ожидавшие её покупатели. Фира расправлялась с ними мгновенно, как повар с картошкой. Минут через 5–10 они гуськом плелись в кассу, чтобы выложить там приличную сумму, а Фирюня бодро заворачивала товар в дефицитную билетную бумагу. Собственно говоря, потом она могла целый день ничего не делать. Когда они уходили, Фира гордо покидала торговый зал и снова отправлялась на кухню: теперь уже есть кислую капусту с кусочком черного хлеба, к которой она прикладывалась раз восемь за день. Она жевала капусту, чтобы не поправиться, поэтому, естественно, целый день ходила полуголодной и, может быть, испытывала от этого слабость. Так кто ей мешал поесть как следует?

А я помнила времена, когда Софочка жарила для неё и для себя свою несравненную картошку или варила на обед манную кашу, в которую Фира подмешивала кусочек шоколадки, чтобы было вкусно и экономно. Теперь же Фира откушивала всё «с рыночка» и уезжала домой на такси, уже в новую квартиру на Тушинскую, нагруженная десятью сумками, которые она с утра тоже привозила на такси с Тишинского рынка. Иногда она занимала у кого-нибудь из нас пять рублей на такси, так как ей не хотелось менять свои пятьдесят. Нас это возмущало, но мы ей все равно давали. В любом случае, Фира всегда оставалась «нашей» Фирой, как бы ни менялись времена и обстоятельства.

Когда-то, ещё в «до-шкафовские» времена у Фиры завелся милый друг с Останкинской телебашни. Потом она с ним поругалась так сильно, что разбила об его голову хрустальную вазу. По этому поводу на очередной Новый Год мы подарили нашей Фирочке термометр в виде Останкинской телебашни, а я накропала ей такие стишки:

Лишь тот постигнет и поймет,

Кто знает нашей Фиры шашни,

Зачем ей дарим в Новый Год

Изображенье этой башни.

Что ещё измерит лучше

Темперамент Фиры жгучий?

Вообще праздники у нас было принято отмечать широко. Самой большой затейницей на этот счёт была Вера. Она собирала с нас маленькие суммы, покупала на эти деньги всякие приятные пустячки и устраивала лотереи. А ещё писала поздравительные стихи, потом к этому занятию подключилась и я. Затем Вера стала делать к нашим юбилеям замечательные стенгазеты, каждой – в её стиле. Здесь ей помогал художник Серёжа Ханов или его брат Ильгиз. У меня тоже была такая газета, которую Вера сделала к моему тридцатилетию, но при переезде на другую квартиру я не взяла её с собой сразу, а потом она пропала. Вера наклеивала туда наши фотографии, вырезки из журналов, писала стихи от имени наших любимых актеров или постоянных покупателей. В моей газете главное поздравление было от Высоцкого, очень смешное. В нём Верушка, что называется, протащила моих друзей-алкоголиков с «Союзмультфильма». Но ничего обидного в этих стихах никогда не было.

Обычно на праздничный обед мы брали цыплят-табака или бастурму в гостинице «Советская». Это уж была Фирина забота. Она одна или с кем-нибудь из девочек моталась туда на такси. А на свои дни рождения мы обычно готовили что-нибудь своё и приносили в магазин. Сладкого и выпивки у нас было просто завались – от благодарных покупателей. Водка, коньяк, вино – все это у нас не переводилось. Шоколадок и шоколадных наборов нам приносили так много, что наша Людочка Б. стала вести два списка «Шок.» и «Шок. наб.», где отмечалось, кому в данный момент полагается шоколадная плитка или шоколадный набор. Правда, особо шикарные наборы мы делили на всех, как и прежде. Фира часто предлагала нам выпить «по восемь грамм», что означало налить чайную ложку коньяку в чай.

Среди наших постоянных покупателей были очень щедрые люди, хотя совсем и не богатые. Например, к нам приходила одна очень милая дама по имени Мара Ивановна. Она интересовалась немецкой классической литературой и покупала собрания сочинений Гёте, Гофмана, Шиллера, а потом почему-то их продавала. Как только она получала за них деньги, она шла в булочную в дом на улице Герцена, расположенный напротив нашего магазина, и покупала нам торт. Мы уговаривали её этого не делать, но она говорила, что это доставляет ей удовольствие. За нашей молодой красоткой Татьяной Ф. (в замужестве Н.) совершенно безнадежно ухаживал один уже немолодой человек. Он на последние деньги покупал ей торты и пирожные. Естественно, мы дружно их поедали, хотя вроде бы и совестно было. Он называл Татьяну «динозавриком» и только любовался ею, а нам предоставлял пользоваться его слабостью. Вообще-то и Елена Павловна рассказывала об одном своем пожилом воздыхателе, который приглашал её, Александру Фроловну и ещё кого-нибудь из наших к себе домой и закатывал лукулловы пиры, сам же в это время играл для них на фортепиано. Ну что ж, такова жизнь.

Кто-то, теперь уже не помню, кто именно, сосватал нам с Верой человека по имени Гарт Сергеевич. Он оказался славным дядькой лет пятидесяти, имел какое-то отношение к спорту, даже как-то раз отправил Веру в байдарочный поход под видом инструктора. Я даже не помню, какими книгами он интересовался, возможно, классическими детективами. Но самое главное, он приносил нам брагу хорошей очистки, которую наш 79-й Алик окрестил «гартовкой» и очень высоко ценил. Мы-то предпочитали «Болз» или чего полегче. Правда, «Болз» нам не очень часто доставался, зато «Арбатское» лилось рекой, потому что его каждую субботу приносил тот же Алик, тоже очень щедрый человек.

Глава 2. Галка «Сыр» и Алик Прохоров

Ну, вот, теперь надо рассказывать об Алике. Но для того, чтобы рассказывать о нём, надо сначала рассказать о Галке «Сыр», и это очень-очень длинная история.

С этой весьма экстравагантной дамой я познакомилась вскоре после моего прихода на практику. Галина Федоровна в то время работала в магазине уборщицей. Почему-то в первые дни моей работы там я её не видела. Вообще, чистоте в нашем магазине как-то особенного значения не придавали, а может быть, в эти дни убирался кто-то другой, уж и не помню. Короче говоря, в один прекрасный день заявилась перед обедом в магазин толстая неопрятная бабёха неопределенного возраста в каком-то засаленном черном пальто, с голубым полушерстяным платком на голове и в калошах, надетых прямо на шерстяные носки, которые в свою очередь были натянуты на чулки, перетянутые прямо над толстыми коленками круглыми резинками. На простецкой физиономии глазу, что называется, не за что было зацепиться: глаза голубенькие, простенькие, нос вроде бы курносый, рот обыкновенной, разве что зубов не хватает, щеки круглые, волосы жидкие, бровки тоже. Если бы она старалась казаться любезной или просто бы улыбалась, то она могла бы казаться обыкновенной, но приятной женщиной, без особых затей. Но в выражении её лица было что-то напористое, а в манере говорить – агрессивное, и я сразу заподозрила в ней некоторую недоброту. Со мной она даже не поздоровалась, с другими же здоровалась по-разному: с кем-то задиристо, с кем-то поприветливей, с кем-то даже высокомерно. В общем, такую тётю нельзя было не заметить.

Она наплюхала воды в ведро, вытащила его на середину торгового зала, принесла швабру и тряпку, но за мытье и не думала приниматься. Дождавшись, когда мы закроем магазин на обед, она вытащила из своей сумки какие-то фотографии, разложила их на прилавке и буквально приказала девочкам их рассматривать. Я не помню, чьи именно это были фотографии – конечно, какого-то артиста. Все девчонки посмотрели на них, поохали, повосторгались и отправились обедать. Мне вовсе не хотелось смотреть на эти фотографии, но я решила все же из вежливости посмотреть на них. Я подошла к прилавку и стала их перебирать. Не успела я толком до них дотронуться, как бабёха коршуном налетела на меня, вырвала их у меня из рук, схватила остальные, лежавшие на прилавке, собрала их в кучу и запихнула в свою сумку, а мне сказала с высокомерным видом: «Это не может тебя (или вас?) интересовать».

Мне стало ужасно обидно. Мне действительно они были не очень интересны, но такого хамства и пренебрежения со стороны какой-то уборщицы я никак не ожидала. В те времена я была ещё девушка чувствительная, и от несправедливой обиды у меня слезы навернулись на глаза. Я в расстройстве побрела на кухню и попыталась выбросить из головы этот эпизод, но мне это никак не удавалось сделать. Громкий голос бабёхи и её хозяйские манеры продолжали раздражать меня, и я только и ждала, когда она, наконец, сгинет.

В следующие её приходы я просто старалась держаться от неё подальше и удивлялась тому, как это остальные наши девочки с ней общаются. На моих глазах она успела повздорить с несколькими покупателями, которые вовремя не успели отскочить, когда она мокрой тряпкой начала размазывать грязь по полу. Она орала на них, брызгая слюной, лицо у неё было очень злое, низенький лобик нахмурился, рот перекосился, и она была похожа просто на ведьму. Это было даже страшно. И ни у кого не хватало духу рявкнуть на неё по-настоящему и прекратить это безобразие.

Несмотря на свою агрессивность и наглость, эта бабёха мило беседовала с Александрой Фроловной и Еленой Павловной, а иногда и с другими девочками, хотя порой и срывалась на грубость. Иногда они обижались на неё, иногда все обходилось мирно. Постепенно девочки рассказали мне о ней следующее.

Галка К., иначе Галка «Сыр», была давней знакомой Елены Павловны. Лет десять – пятнадцать тому назад Елена Павловна, бывшая заядлой театралкой, чуть ли не каждый день бегала в Театр Маяковского, располагавшийся прямо напротив нашего магазина, который в те времена ещё находился на улице Герцена. Галка прилипла и к Елене Павловне, и к магазину. Она-то была настоящим старым «сыром». Происхождение этого слова объясняют по-разному, но сама Галка говорила, что оно происходит от слова «сырой», «сырость». Якобы как-то Сергей Яковлевич Лемешев, увидев своих верных поклонниц, ожидавших на дожде его выхода из театра после спектакля, воскликнул: «Боже, да вы все здесь просто отсырели!». И с тех пор слово «сырить» стало означать ожидание кумира, а слово «сыр» – того, кто этим занимался. Так вот, за свою ещё недолгую тогда жизнь (Галке ко времени нашего с ней знакомства было лет 36) она успела переменить 17 мест работы, и это в советские-то времена! Она нигде не могла задержаться более, чем на полгода, потому что всегда надо было срочно срываться с места и бежать за кумиром (или за несколькими сразу), чтобы успеть на все его выступления, а иногда и поехать в другой город на его гастроли. За кем только Галка не «сырила»: здесь и Лановой, и Андрей Попов, и Михаил Козаков, и Владимир Зельдин, и Алла Демидова, и Родион Нахапетов, и французский актер Жак Тожа, и Владимир Шубарин, и хоккеист Борис Майоров, и всякие ещё иностранные группы, вроде, японских «Черных уток», и Бог весть кто ещё. Кумиры были разные, приемы были одни и те же: при помощи цветов, подарков, длительных рукоплесканий, постоянных ожиданий надо было втереться в доверие к кумиру и на какой-то срок (иногда очень краткий, иногда очень долгий) стать частью его жизни. Мечтой Галкиной жизни было стать «сыром» Владимира Высоцкого, но тут были свои сложности. Галка охотно и не по одному разу пересказывала всякие забавные случаи о разных известных актерах, и мы с удовольствием её слушали.

Галкино детство пришлось аккурат на предвоенные и военные годы. Её отец работал шофером, а мать, кажется, не работала. У Галки была ещё младшая сестра Алла. Они были ужасно похожи друг на друга, только Алка выглядела помоложе и поопрятнее.

Галка была феерической грязнухой. Платок у неё на голове вонял кошками (у неё постоянно жил какой-нибудь великолепный кот, потому что она была убежденной кошатницей). На обширном бюсте, на кофточке виднелись пятна от яичного желтка, томатного сока, супа и прочей пищи. Юбка, как правило, с чужого бедра (как впрочем и все остальное) тоже была вся в пятнах неясного происхождения. Чулки и носки, когда она их снимала, могли самостоятельно стоять в углу и вонять не хуже портянок у солдат на многодневном походе. Это было весьма странно, потому как Галка уверяла, что её мать чистоплотная женщина. Удивительно, но после смерти их матери Алка стала ещё более неопрятной, чем старшая сестра.

Училась Галка так себе, но с удовольствием посещала юношеский читальный зал в библиотеке Ленина, который открылся как раз во времена войны. Жила их семья в центре, в Лаврушинском переулке, и Галка могла бегать в Ленинку, сколько душе было угодно. Конечно, она голодала. Никакими способностями к ведению домашнего хозяйства она не располагала, поэтому даже во вполне взрослом состоянии она не желала готовить и часто ходила голодная, подъедая всё, что попадалось под руку. К тому же она все свои деньги тратила на своих кумиров: кому на цветы, кому на книги, кому на пластинки, кому на лекарства. При этом, если её же кумиры дарили ей какие-нибудь приличные вещи, она тут же их продавала или передаривала кому-нибудь, потому что «не могу же я носить эту ажурную кофточку с моими калошами на босу ногу». Галина всегда хвасталась, что у неё никогда не было ни одного русского любовника. Она начала свою сексуальную жизнь с 17 лет, со связи с молодым поляком по имени Владек, который предлагал ей свою руку и сердце, но Галка и представить себе не могла, как это она со своими простецкими замашками и семью классами средней школы войдет в приличную польскую семью. Потом Владек уехал, а Галка на какое-то время поступила на работу уборщицей в институт Дружбы народов имени Патриса Лумумбы. Там она сначала приглянулась одному латиноамериканцу, а потом, когда тот уехал, его другу, тоже из Латинской Америки. Кажется, их обоих звали Альфредами. Вот от этого Альфреда Второго она в свои тридцать лет родила сына Андрея, очень славного мальчика.

Естественно, меня удивляло то, как все эти мужики могли клюнуть на эту патологическую грязнуху, но девчонки мне объяснили, что в молодости Галка была очень ничего себе – стройненькая, худенькая, волос у неё было побольше, и кроме того, она была того самого неброского русского типа, который так любят иностранцы. Ну, и если хотела, могла привлечь к себе внимание, ведь она была прирожденной актрисой погорелого театра. Актерство было у неё в крови. Её двоюродный брат Владимир К. всю жизнь был артистом Детского театра, сама же Галка могла бы стать актрисой, если бы хоть чуть-чуть хотела учиться. Правда, в детстве она принимала участие в самодеятельности, но дальше этого не пошла. Как футбольные болельщики в основной своей массе сами в футбол не играют, так и «сыры» не выступают на сцене.

Так вот, родив в тридцать лет первого и единственного ребёнка, Галка разумно порешила, что ей пора перестать мотаться с одной работы на другую, и попросила одну свою близкую знакомую, которая работала на студии «Мелодия», устроить её туда на работу. Она поступила в цех гальваники, где все ходили по полу, залитому электролизной водой, отсюда и её привычка везде и всюду ходить в калошах, которые ей выдавали на работе. В цехе она успевала лаяться со всеми без разбору, особенно с начальником смены, но тем не менее, в общем народ к ней относился по-доброму, уж очень она умела быть смешной и забавной. Пластинки «Мелодии» были тогда чрезвычайно дефицитными, и Галка пользовалась ими, как козырными картами. Она, например, могла зайти в магазин «Прага» и предложить продавцам какие-нибудь пластинки, причем без переплаты. Конечно, после этого торт «Птичье молоко» ко дню рождения её сына Андрюшки был обеспечен. В другом магазине она могла брать в любом количестве индийский чай, конфеты «Сливочная помадка», зефир, шпроты, копченую колбасу и прочее, за деньги, конечно, но тоже без переплаты. Потом, уже много позже, она брала меня с собой в этот магазин на Ленинском проспекте, там мы отоваривались, а затем очень многое отвозили Люсе Резниковой, Галкиной подруге детства, больной страшенным полиартритом. Люся была падчерицей первого Галкиного кумира, актёра ТЮЗа Сергея Резникова. Как она рассказывала, он играл Рошфора в «Трёх мушкетёрах». Ей тогда было лет 14. Она дождалась его выхода из театра и пошла за ним. Он заметил её, понял её тоску и привел к себе домой, где и познакомил со своей женой Марией Александровной и двумя дочками – восьмилетней Люсей и совсем маленькой Леной. Так Галка стала приходить к ним, они её подкармливали, она видела их гостей, слушала их разговоры, и ей все это ужасно нравилось. Вот Мария Александровна и устроила ее на работу в «Мелодию».

Галка не забывала их доброту и после смерти Сергея Резникова продолжала навещать Люсю и Марию Александровну. Она и меня с ними познакомила.

Я не помню, как и когда произошло мое сближение с Галкой «Сыр». Наверное, я вместе со всеми в магазине слушала её байки, смеялась, а, может быть, и подыгрывала ей. В общем, через какое-то время мы были с ней во вполне приятельских отношениях. Помню, как она, желая порадовать нас, притащила в магазин магнитофон и кассеты с записями Высоцкого, которого она обожала, и мы часа четыре услаждали свой слух полузапрещёнными песнями Владимира Семеновича. Мне нравился Высоцкий, но я не очень много его слышала, хотя один раз была на его концерте в клубе Горбунова. Тут же мы просто объедались Высоцким, и Галке это очень нравилось. Ей было приятно, что мы разделяем её пристрастие к нему.

Мои отношения с Галкой были очень неровными, из-за её паршивого характера. Конечно, она была немного психопатка, склонная закатывать скандалы и истерики по ерундовым поводам, и в такие минуты изо рта у неё выпрыгивали жабы и лягушки. Потом ей становилось стыдно, но на мировую она не шла. Помнится, я купила ей в подарок бюстгальтер девятого номера, в каждую чашечку которого я могла втиснуть собственную голову. Надо сказать, дарить Галке нижнее белье, особенно трико, было традицией. Она часто вообще ходила без штанов, что облегчало ей проблемы с туалетом, но зимой все же было холодновато. Она с благодарностью принимала подношение, надевала на себя эти штаны прямо на месте и носила их до тех пор, пока они на ней окончательно не протирались. Кажется, она их не стирала, ждала, когда подарят следующие. Ну, а я решила подарить ей бюстгальтер, но как раз в этот момент её угораздило со мной полаяться. Мы разругались вдрызг и дней десять не разговаривали друг с другом. Но за эти десять дней она успела исплакаться на груди у всех наших девчонок. Она хотела помириться со мной и получить свой бюстгальтер. Я к ней не лезла, ходила гордо, выдерживая характер, но в конце концов мы помирились.

С Галкой было весело. Она знала кучу сплетен про актеров, порой очень здраво судила о жизни, охотно рассказывала о себе, любила хорошие детективы, приносила нам читать их в машинописных переводах или в вырезках из провинциальных журналов, где их иногда печатали. За это она требовала внимания. Она была жутко ревнючая и хотела, чтобы мы её привечали лучше, чем наших «мальчиков-ебунчиков», как она называла наших молодых семьдесят девятых. Особенно от неё доставалось мне и Вере. Нам даже не удавалось посплетничать о наших кавалерах, как следует, чтобы Галка не вставила в наш разговор свое веское слово. Успокаивалась она только тогда, когда успевала всех их и нас заодно основательно полить грязью. В ответ мы с Верой только весело хохотали. Язык у Галки был, как помело, но и я в долгу не оставалась. Разговор набирал обороты, а в конце мы уже все втроем хохотали до слёз. Тогда в товароведку прибегала Галина Андреевна и просила нас вести себя потише.

Как ни странно, но Галка оказалась знаковой фигурой в моей судьбе. Благодаря ей я познакомилась с Надей и Вадимом Севницкими, ставшими моими большими друзьями, и даже получила квартиру. Она сама была очень активна в знакомствах и умела добиваться внимания тех людей, которые ей нравились. Некоторые её приемы я тоже усвоила.

В те времена Галка активно посещала черный рынок. Она покупала и продавала разные книги, но в основном все же покупала. Это были и детские книги, и собрания сочинений, и новинки советских авторов, и переиздания классиков, и опять же детективы. Она иногда меняла там шило на мыло, пластинки на книги, какого-нибудь Кожевникова на Агнию Барто или Чуковского для детей своего очередного кумира. Она хорошо знала постоянных посетителей черного рынка и кто что там продает. Оттуда она приносила нам книги и сплетни.

Однажды Галка начала пудрить нам мозги рассказами о том, что на черном рынке появился такой вот мальчик, хороший мальчик, скромный мальчик, маленький и худенький, и он ничего не хочет, кроме детективов на немецком языке. Она попросила у нас разрешения привести этого мальчика к нам в магазин и познакомить с нами. Она просто не знала, что сама себе роет яму да ещё подкладывает туда свинью, потому что Алик оказался её серьезным соперником в деле приобретения детективов на английском языке (хотя поначалу действительно покупал детективы на немецком) и книг по кино. Конечно, сама Галка ни на каком языке, кроме русского, ничего не читала, но она покупала детективы Агаты Кристи, Гарднера и Рекса Стаута, а также книжки по кино, где было мало текста и много картинок. Она с детства собирала открытки с портретами актеров (советских и зарубежных), менялась ими с такими же фанатами, как она сама, иногда дарила их нам.

Короче, привела она Алика в магазин. Он оказался невысокого роста и худеньким, но никаким не мальчиком, а вполне взрослым молодым человеком тридцати с лишним лет. Он закончил физтех и жил вместе с мамой в Кунцево. Работал он в какой-то шарашке, потом перешел в другую. На работе его всегда ценили, потому что он был умным, сообразительным и трудолюбивым человеком. У нас он прижился моментально. Не прошло и двух месяцев, как мы уже не мыслили себе жизни без Алика. Обычно он приходил по субботам, а иногда и среди недели. Он всегда приносил большой кулёк с вкусными конфетами, которые наши девчонки-сладкоежки поедали чуть ли не с бумажками. Он помогал нам штамповать книги, таскать их из товароведки в отделы, разбирал их по тематике, даже иногда стоял за прилавком, только вот в кассе не сидел. У него было ценное качество: он всегда видел, как и когда надо тебе помочь. Он подходил и без лишних слов делал то, что надо. И ещё он всегда видел и замечал, как мы себя чувствуем, по-видимому, потому что сам в жизни испытал много боли. В раннем детстве он тонул в холодном болоте, его спасли проходившие мимо мужчины, и с тех пор у него болели ноги, поясница, у него был полиартрит, были и другие болезни. Мне всегда нравилась именно его внимательность. Алик знал и любил зарубежное кино, во время Московского кинофестиваля он брал отпуск и не вылезал из кинотеатров, иногда просматривая чуть ли не по восемь фильмов в день. Когда у нас бывала возможность посмотреть что-нибудь интересное, Вера или я старались взять его с собой. Его любимцем был Хемфри Богарт.

Алик быстро поладил с остальными нашими молодыми семьдесят девятыми. Приблизительно в то же время (это был год 1973–1974) Верочка привáдила ещё двоих мужчин к нашему магазину – любителя охоты немца Эдвина Майера и его молодого приятеля Виктора. Оказалось, они тоже окончили физтех. Все трое в то время оказались разведены и не женаты, и у нас сложилась чýдная компания. Мы собирались то у меня, то у Верочки, иногда у Эдвина или у Вити, пили сухое винцо, ели что-нибудь вкусное, болтали и веселились. Мы непременно ходили друг к другу на дни рождения. Витя тогда жил в Телеграфном переулке, а Эдвин – в Козловском, у Красных ворот, Вера – в Фурманном, я – в Сокольниках, нам друг до друга было рукой подать, только Алик жил далековато, но это его никак не стесняло. На какой-то из его дней рождения, на юбилей, наверно, я написала ему такие стихи:

«Как детектив, зачитанный до дыр,

Ты сразу стал нам близок и понятен,

С тех самых пор, когда в своих объятьях,

Тебя к нам привела Галина «Сыр».

Галка теперь от досады кусала себе локти, но Алик был, как новорожденное дитя, которое обратно не запихнешь, и ей пришлось мириться с его существованием. Но в общем, она относилась к Алику хорошо, хотя и ревновала нас к нему. Он увел у неё из-под носа много хороших книг, которые мы охотнее отдавали ему, чем ей, потому что Алик всегда и сразу честно расплачивался за них, а у Галки денег никогда не было.

Зато она ещё в те времена была мастером пирамид. Наобещав направо и налево принести дефицитные пластинки с «Мелодии», она собирала у людей деньги. Этими деньгами она могла расплатиться в продовольственном магазине за дефицитные продукты. Часть дефицитных продуктов она могла предложить нам или своим сотрудницам. Вырученные за эти продукты деньги она могла заплатить за книги. Те, кто давал ей деньги на пластинки, терпеливо ждали. У кого-то лопалось терпение, у кого-то нет. В конце концов, Галка получала зарплату и расплачивалась за пластинки. Потом эта круговерть начиналась сызнова. Естественно, что в кармане у Галки всегда была дыра, а ещё были всякие кумиры, которым надо было нести цветы и подарки.

Внутри «сырской» компании существовали свои раздоры. Там зорко следили за тем, кому кумир оказывает больше внимания, а потом это долго обмусоливалось по телефону и при уже нечастых личных встречах, потому что «сыры» становились старше, иногда болели, прыткость их с годами тоже сокращалась, но тем не менее, взаимная ревность не гасла. Помню, как мы с Галкой однажды отправились в Театр Красной Армии посмотреть спектакль «Тот самый Мюнхгаузен», где главную роль исполнял Зельдин. Я-то с удовольствием смотрела на сцену, а Галина Федоровна, расположившись прямо на ступеньках, рьяно срезала шипы с розовых веток, чтобы Зельдин, когда будет брать букет, не поранил себе руки. Сам спектакль ей уже давно был не нужен, потому что она видела его не в первый раз. Роз было много, ветки были длинными и колючими, и этой развлекухи ей хватило как раз на все действия. Я ещё подумала: её бы энергию, да в мирных целях. По окончанию спектакля мы подошли к сцене и подали цветы Зельдину. Он наклонился к нам, взял цветы и одарил нас своей актерской улыбкой.

Ещё раньше, летом 1972 года, Галка достала для меня два билета на концерт Шубарина, который должен был состояться в кинотеатре «Октябрьский» на проспекте Калинина. Я отправилась туда в сопровождении своего тридцать шестого, хорошенького и милого азербайджанца, при этом страшно ревнивого. Галка попросила меня поднести цветы Шубарину. Она сказала: «Ну представляешь себе, как я в своих калошах выхожу на сцену с букетом, а Володя мне еле до пояса достает?». Шубарин взаправду был маленького роста. «Вот если выйдешь ты, – продолжала Галка, – тогда все будет выглядеть нормально».

Мне пришлось отказаться. Я не боялась выйти на сцену, я боялась своего Афиза, который потом проел бы мне мозги своей ревностью. Тем не менее, выступление мы посмотрели с удовольствием. Шубарин станцевал и свой знаменитый «Ветерок» и «Семь сорок или без двадцати восемь». В конце его выступления были и продолжительные аплодисменты, и цветы летели на сцену – но все так себе, мелочь. Вдруг раздался гул, похожий на звук пропеллера. Это Галка, стоя на приличном расстоянии от сцены, размахивала огромным букетом цветов, как пращой. Под конец она размахнулась и швырнула свой букет на сцену. Хорошо, что у Шубарина такая прыгучесть. Он ловко увернулся в сторону от Галкиного снопа, и тот упал на подмостки, которые явственно прогнулись под ним. Тут раздались такие рукоплескания, визги и крики «браво», что даже Галина Федоровна осталась ими довольна.

И ещё я вспоминаю, как мы с ней ходили смотреть спектакль «Дон Жуан» с Михаилом Козаковым и Леонидом Каневским в клуб им. Горбунова. Похоже, это было летом 1980 года. Козаков был давним кумиром Галки «Сыр», однажды она с такой же молодой «сырихой» Бэлкой Ференц «взяла» его ещё тепленьким птенчиком со второго курса. И с тех пор он так или иначе поддерживал с ними отношения, а они, естественно, хвастались этим друг перед другом и остальными «сырами».

Короче, перед началом спектакля мы зашли к Козакову в гримуборную, и там Галка беседовала с ним о его семье, детях от его разных браков, о здоровье и, кажется, подарила ему пластинку с «Всенощной» Рахманинова, большой редкостью по тем временам. Сначала Козаков отвечал ей как-то лениво, хотя и благодушно, но потом разговорился, а под конец даже поцеловал нам ручки, сказав: «Хорошо, что вы пришли, будет для кого играть». Я всем говорила, что потом неделю не мыла поцелованную им руку, но это было вранье. Зато – правда, он подарил мне свою фотографию, сделанную Мишей Гутерманом в садике Театра на Малой Бронной. На обороте он написал стихи:

«На этом фото Гутермана,

Перед спектаклем «Дон Жуана»

Вот Вам афтограф мой в стихах:

Стихи есть вещь! Театр – прах».

Там так и написано: «афтограф». Видно, волновался. Мы с удовольствием посмотрели спектакль и поднесли цветы.

А ещё через какое-то время Галка отправила меня и Люду Б., красивую девушку из нашего магазина, на вечер в ВТО, где Козаков рассказывал о Луспекаеве и читал много стихов. (Мне нравится, как он читает стихи). Галка вручила нам пластинки и огромнейший букет мелких розочек (со срезанными шипами) с наказом непременно вручить все это Мише. Сама она по причине своей заляпанной кофты и калош на шерстяных носках там появляться не собиралась. В старом здании ВТО (Всесоюзное Театральное Общество) у Пушкинской площади зал помещался на пятом этаже, и на лифт стояла длиннющая очередь. Но меня с моим великолепным букетом почтительно пропустили вперед вместе с какими-то женщинами, которые несли в руках театральные костюмы. Вот в тот момент я пожалела, что я ненастоящая «сыриха».

Я должна была передать букет, а Люда – пластинки. Она очень нервничала. После прекрасного выступления Козакова, длившегося часа два, под гром рукоплесканий мы с Людой пробрались к сцене. Но тут аплодисменты стихли, потому что Козаков согласился прочитать что-то ещё. И мы, как две дуры, застыли внизу рядом со сценой, пережидая, когда он закончит читать. При этом моя трепещущая Люда твердо встала у авансцены, оперлась локтем на неё, а другой рукой придерживала пластинки, и было видно, что уж теперь, когда она преодолела свою застенчивость, её отсюда вилами не сдвинешь. Когда же, наконец, Козаков отчитал все стихи, мы передали ему свои подношения, и я под гром аплодисментов прокричала ему: «Это от Галины Федоровны!». Он улыбнулся и покивал головой.

С Донатасом Банионисом Галка где-то пила чай. К Борису Майорову и Алле Демидовой приходила домой. Василий Лановой в 5 часов утра читал ей и ещё какой-то «сырихе», скорее всего той же Бэлке Ференц, «Золотого телёнка» на лестничной площадке своего дома. А вот Родион Нахапетов никогда Галку не видел. Он слышал только её мурлыкающий голос по телефону, когда он вел с ней длинные разговоры. На глаза же ему она со своим одним зубом во рту и калошами на ногах показываться стеснялась. Она приходила к нам в магазин, оставляла всяческие подношения для него в товароведке, а он приходил и забирал их без неё, или же она в это время пряталась за колонной в торговом зале. Самой её последней страстью, когда она уже болела, был Александр Любимов, телеведущий программы «Взгляд». Она прожила с ним целую жизнь, а он об этом даже не догадывался.

В отличие от некоторых других «сыров», Галка никогда не пыталась вступить со своими кумирами в интимные отношения. Она бескорыстно обожала их и хотела от них просто немножко внимания. Они дарили ей какие-то безделушки, и она часто передаривала их нам. А вот у её сына Андрея клюшка была от самого Бориса Майорова.

Я уже говорила о том, что заветной Галкиной мечтой было «сырить» Высоцкого. Когда же я спросила её, почему она этим не займется, она мне ответила: «Ты что, за ним же ГАБТовские ходят». Я удивилась: «Ну, и что ж?» – «Они, знаешь, как дерутся!»

Вот это да! Я и не подозревала, что собственнический инстинкт «сыров» может довести их до рукоприкладства. Оказывается, за Высоцким плотно «сырили» две сестры-лесбиянки, кажется их звали Танька и Валька. И они никого не подпускали к Владимиру Семеновичу. Как Галка мечтала найти его где-нибудь пьяненьким в канаве и на своих могучих плечах отнести домой! Не сбылось. А по поводу драк между «сырами» она рассказала мне такую историю.

В молодости она вместе с другими «сырами» ходила за Андреем Поповым, актером и режиссером Театра Красной Армии. Обычно они самым почтительным образом ожидали его выхода после спектакля под колоннами этого театра. Если он выходил один и делал им знак, они шли его провожать, и он с ними разговаривал и шутил. Если же он выходил с кем-нибудь, то они следовали за ним на приличном расстоянии, стараясь не попадаться ему на глаза.

И вот как-то раз или два им в удобный момент перебежала дорогу какая-то сопливая фря, и все внимание их кумира досталось ей. Прошел слух, будто бы эта молодая особа хочет стать гримером и подходит к Попову только затем, чтобы посоветоваться относительно этой профессии. «Сыры» скрежетали зубами, но терпели. Однако, какая-то добрая душа звякнула им, что эта профурсетка просто-напросто нагло «сырит» их кумира.

Когда в очередной раз Попов вышел из театра, он увидел группу своих «сыров» и эту наглую фрю. Наверное, он подумал, что она снова подойдет к нему, но «сыры» окружили его, заговорили-заболтали, и он было забыл о ней. Когда же вспомнил, спросил: «А где эта девушка?», на что ему ответили: «Не бойтесь Андрей Алексеевич, с ней все в порядке». «Боже мой! Что вы с ней сделали? Неужели убили?» – «Андрей Алексеевич, мы таких не убиваем, мы их давим». На самом деле парочка-троечка «сыров» покрепче прижали эту девушку к колонне, поводили у неё под носом кулаками и сказали, чтобы духу её здесь не было, иначе… Короче, девица исчезла и больше не появлялась.

О самой Галке и её байках можно рассказывать бесконечно, поэтому я пока прервусь и скажу только, что теперь её прах покоится на Преображенском кладбище, куда я и прихожу каждый год 22 июня, в день её смерти.

Глава 3. Арбатские старушки и академические вдовы

Я перечитала написанное и заметила, что очень часто употребляю слова «я удивилась» или выражение «меня удивило», но надо помнить, что ко времени моего поступления на работу в наш магазин мне было всего 22 года, и я мало ещё чего в жизни видела – двор, школа, институт, вот и всё. Мои настоящие университеты начались именно в родном магазине. Там я научилась всему – дисциплине, исполнительности, выносливости в работе, изворотливости и поворотливости в деле. Там я обрела умение обращаться с людьми, умение разбираться в них, часто с первого взгляда. Любопытно, что это умение практически не подводило меня потом, уже после моего ухода из магазина. Например, когда я пришла на работу в Ленинку, я попала в коллектив, состоявший приблизительно из 25 человек. Из них мне решительно не понравились трое. Одна была совсем молоденькой девочкой и не очень умной, молодой человек вскоре попался на воровстве книг, а ещё одна дамочка была просто старой занудой. Все остальные казались симпатичными людьми и потом оставались именно такими, какими я их расценила с первого взгляда. Но ведь ошибиться было так просто, не так ли?

Я часто говорила о том, что мы в своем магазине являемся «стихийными социологами». И правда, ежедневное общение с большим количеством разнообразной публики подталкивало к тому, что волей или неволей приходилось как-то её классифицировать, раскладывать по полочкам, наклеивать ярлыки. Это делалось практически бессознательно, часто на инстинктивном уровне, но никогда меня эта способность не обманывала. Я иногда развлекалась тем, что пыталась перед тем как раскрыть паспорт очередного «продавателя», определить его возраст, имя или номер отделения милиции, выдавшего ему паспорт, то есть район или улицу в Москве, где проживает этот самый «продаватель». Самое забавное состояло в том, что я довольно часто угадывала. Вот фамилии я не пыталась угадать и номер дома или квартиры тоже. Однако были такие адреса в Москве, которые говорили сами за себя. Например, улица Арбат. В то время ещё существовали так называемые «арбатские старушки» – каким-то чудом сохранившиеся осколки старой, даже дореволюционной Москвы, которые доживали, как говорится, свой век в старых домах на Старом Арбате. Все они выглядели так, словно только что вылезли из сундуков с нафталином: их юбки, платья, кофты, пальто, шубейки были жутко старомодными, потертыми, облысевшими. Но главной их приметой были немыслимые шляпки, именно шляпки, а не какие-то там беретики или платки. Эти шляпки могли быть фетровыми, соломенными, меховыми, с перышками, бантиками, в форме капора с оборочками, какие угодно, но все они казались тогда просто фантастическими. Почему-то я запомнила одну из таких арбатских старушек – на ней была меховая шляпка, выглядевшая так, будто два котенка, наигравшись вдосталь, заснули у неё на голове лет эдак пятьдесят назад и с тех пор не просыпались, а только усыхали и потихоньку лысели. При этом шляпка имела форму детской панамки, с прорезями. Бог знает, когда полагалось носить эту шляпку, но бабусенька, похоже, носила её «зимой и летом – одним цветом».

Что приносили эти арбатские старушки? Ассортимент их авосек определить было не трудно. По преимуществу это были французские «желтые романы», которые называли так по цвету их бумажных обложек, изданные в конце XIX или начале XX века; книги из серии «Розовая библиотека», предназначенные для детского чтения – книжки в красных твердых переплетах с золотым тиснением, изданные в то же время, что и желтые романы; немецкие сентиментальные романы Вернер или Марлитт, или Зюдерманн того же периода (это были иллюстрированные добротные издания в твердых переплетах с цветной картинкой на верхней крышке, отпечатанные готическим шрифтом); реже у них встречались английские книжки издания «Таухниц» того же времени выхода в свет. Арбатские старушки обычно продавали книги, а не покупали их, и часто удивлялись тому, как дешево стоят теперь те книги, которыми они так дорожили в детстве и в юности. Они расставались с ними, чтобы купить себе хлеб, масло, молоко, чтобы дожить до следующей пенсии. Когда я начала работать, этих старушек уже было мало, а потом они постепенно совсем исчезли.

Для меня особую категорию составляли люди, жившие на Большой Черкизовской улице. Их я тоже часто угадывала. Я открывала чей-нибудь паспорт и думала: вот сейчас я увижу 30-е отделение милиции г. Москвы, ул. Б. Черкизовская, дом такой-то. Меня эта улица интересовала по двум причинам. Во-первых, двое из моих «тридцать шестых» жили на этой улице, а во вторых, в те времена она только начала застраиваться недорогими кооперативными домами, квартиры в которых были по карману средней интеллигенции – преподавателям вузов, переводчикам, врачам. Народ там жил тогда деловой, некоторые ездили за границу, и книги они приносили обычно хорошие – словари, учебники, художественную современную литературу, хорошие альбомы по искусству, современную специальную литературу – в общем, ходовой товар. С ними было легко иметь дело.

Был ещё один конкретный адрес – Ленинский проспект, дом 13. Правда, туда чаще приходилось выезжать на отбор и оценку целых библиотек. Это был академический дом, и после смерти очередного светила науки его безутешная вдова (или сирота) начинала распродавать все книги. Но даже если из этого дома приходила какая-нибудь «продавательница» с одной – двумя книгами, сразу было понятно, откуда ветер дует. В этом доме, например, жил известный востоковед Н. И. Конрад, составитель «Большого японско-русского словаря». В квартиру к его вдове мы ездили не один раз.

Кстати, об академических и профессорских вдовах. К ним я испытывала прямо-таки классовое чувство. Конечно, вдова вдове рознь, однако академические и профессорские вдовы отличались на редкость тоскливым однообразием. По большей части они входили замуж за своих Ваней или Васей, когда те были ещё молодыми и только подавали надежды. За долгую жизнь Вани и Васи успевали многому научиться, учили других, писали свои диссертации, проявляли все свои способности и в результате выбивались на самый верх. А их Маши и Моти, как правило, оставались теми же поломойками и судомойками, какими они были в молодости, только разбогатевшими и привыкшими к сытой жизни. Когда же их дорогой Ваня или Вася покидал земную юдоль, жизнь этих дам круто менялась. Они просто не представляли себе, как они теперь будут жить в своих больших квартирах на вдовью пенсию. Жизнь им представлялась полной катастрофой. Они искренне считали себя самыми несчастными существами, потому что лишились стабильного и крупного, по советским меркам, ежемесячного дохода, каких-то пайков, путёвок в санатории и не были в состоянии оплачивать домработниц. Начать где-нибудь работать им и в голову не приходило, да и кто бы их взял? И вот они почти все принимались ныть и жаловаться на жизнь и продавать книги дорогого Васи или Вани. Помню одну такую «горькую вдову», которая часами умоляла по телефону Елену Павловну приехать к ней домой и ещё раз (в десятый, наверное) пересмотреть остатки библиотеки покойного мужа, иначе она умрет с голоду. Елена Павловна стонала и посылала туда меня, чтобы я отобрала хоть десяток ненужных нам книг, лишь бы от неё отвязаться. Помню эту дамочку в халате в огромной и какой-то захламленной квартире и помню золотые кольца у неё на руках с большими красивыми камнями. Помню, как при виде этих перстней меня охватывала злость – сидит вся в золоте и жалуется на бедность, чертова баба! Посмотрела бы она на то, как мы все живем. И ещё у неё хватает наглости нас доставать!

Правда, были и совсем другие вдовы. Приблизительно через год после того как я начала работать в магазине, меня пригласили оценить библиотеку покойного профессора Дементьева, очень известного орнитолога. Кажется, часть его книг приобретала библиотека МГУ, где он преподавал, какую-то часть забирала ВГБИЛ, а что-то я отбирала для нас. Так вот, вдова этого профессора была очень милой, доброй, разумной и приятной пожилой женщиной. У неё была дочь и две внучки, и она все время приговаривала, что деньги, которые она получит за эти книги, пойдут девочкам на образование. Она не ныла и не жаловалась и рассуждала очень здраво. А ещё она кормила меня и Татьяну Н., которую выделяли мне в помощницы, супом и антрекотами. Их пятикомнатная квартира располагалась в корпусе «К» на Ленинских горах, в доме, где жили преподаватели МГУ Разбираться с огромной библиотекой помогал уже немолодой, даже седой ученик профессора, которого звали, кажется, Дмитрием Васильевичем. Он плохо слышал, пользовался слуховым аппаратом, и это помешало ему сделать большую карьеру. Он тоже был очень симпатичным и изо всех сил старался соблюсти интересы семьи своего учителя.

Помню ещё одну красивую и несчастную вдову. Жил-был на свете талантливый и очень известный (даже за границей) лингвист по фамилии Щ. Он был, как говорится, интересным мужчиной, но совсем слепым. Несмотря на это, женился на красивых женщинах. Последней его женой была хорошенькая и в общем-то милая женщина, бывшая его секретарша. Звали её Эмма Александровна, если я не ошибаюсь. Самого Щ. я не видела, но Александра Фроловна и Елена Павловна рассказывали о его феноменальной способности помнить, где именно стоит та или иная книга, и по звуку определять, там ли её ищут. «Нет – нет, Шура, – говорил он Александре Фроловне, – смотри полкой ниже, восьмая слева». Он сам назначал цены на свои книги, и весьма высокие, но все книги очень быстро уходили. Когда он умер, Эмма Александровна начала продавать книги мужа, потому что надо было кормить двоих детей, которых она родила Щ. С дочкой всё было в порядке, а вот парень был какой-то психованный: ему было лет шестнадцать, но он уже попивал, скандалил и дебоширил. От этого Эмма Александровна выглядела задерганной и несчастной. При этом она сама, кажется, была преподавателем, и ей приходилось много работать. Вот её мне было жаль.

Впрочем, вдовы и сироты – не самая интересная часть нашей клиентуры. Наши покупатели были куда интереснее.

Кто же первым приходит на память? Ну, с самых первых дней моего пребывания в магазине я стала слышать о Петре Ивановиче Заболотном, Покупателе Номер Один. Его любили и уважали все, кто работал у нас в магазине. Он не был каким-то очень известным человеком. Седой блондин лет 45–50 с голубыми глазами и простым (может быть, обманчиво простым), очень приятным лицом. Стройный, в высокой каракулевой папахе, в светло-серой шинели он выглядел очень импозантно. Любили мы его за вежливость, внимательность к нам, отсутствие настырности и наглости, внутреннюю интеллигентность и внешнюю мужественность. Даже немного странно, что всеобщим любимцем стал не художник, не актер, а переводчик военной и технической литературы. Он всегда был прост и приветлив, баловал нас по праздникам (и не только) конфетами, но не забрасывал ими. Петр Иванович был поклонником нашей Елены Павловны, но очень скромным и ненавязчивым. Все мы в его присутствии как-то больше чувствовали себя женщинами и ходили, как на цырлах, что, в общем, было приятно. Он всегда охотно беседовал с нами, и мы оставляли для него словари и книги. Помню, один раз мы пригласили его встретить с нами Новый Год в магазине. Петр Иванович пришел в каком-то нарядном свитере (не в форме), и было видно, что он польщен. А нам было приятно, что за нашим столом сидит такой заметный мужчина – «настоящий полковник». Хотя он, кажется, был подполковником.

Однако мне казалось, что всё же гораздо более колоритной фигурой был другой Петр – Петр Степанович Р-в.

Глава 4. Петр Степанович Р-в (глава написана в 1987 году)

Петра Степановича Р-ва (Петю, Петюню, Петруччио) я знаю 18 лет. Кроме меня, его никто не любит. Не любят его за желчность характера, злой язык, склонность к сплетням, неряшливость, непонятную жадность. А мне в нём нравится его неординарность, презрение к предрассудкам, своеобразный юмор, целеустремлённость, дотошность и основательность. Человек он в общении, конечно, малоприятный, и надо хорошо его знать, чтобы оценить по достоинству.

Сейчас нашему Пете лет 65. Почти все годы, что я его видела, он появлялся в нашем магазине в своём неизменном длиннополом драповом пальто и в калошах. На голове в течении долгого времени он носил так называемую «деголлевку», помятую, с продавленным козырьком, неопределенного цвета, причём в любую погоду, даже зимой. Его пиджак какого-то лапсердачного покроя был настолько выношен, что вся его подкладка давно прорвалась и свисала клочьями с длинными нитками. Это выглядело до того непристойно, что наша Галка «Сыр», которая сама могла бы получить на конкурсе неряшливости первый приз, носилась за Петром Степановичем по всему магазину с ножницами и подрезала эти свисающие нитки, чтобы они не торчали из рукавов и из-под полы этого сказочного пиджака. Насколько я помню, у Пети всю жизнь был один единственный портфель, он протирался и рвался буквально на наших глазах, запирался только на один замок, однако Петя упрямо продолжал ходить с ним, рискуя растерять свои антикварные книги, которые он носил в этом портфеле, пока я не подарила ему другой, почти новый: кто-то из «продавателей» оставил его около нашей товароведки, да так и не вернулся за ним. С этим портфелем Петр Степанович ходит до сих пор, хотя по своей ветхости он уже успел перещеголять тот, старый.

Внешность у Петра Степановича тоже довольно своеобразная. Он высокого роста, длинноногий, подозреваю, что в молодости был рыжеват, а сейчас у него редкие волосы неопределенного цвета с сединой, плотно прилизанные к черепу. Лицом он напоминает Николая Васильевича Гоголя: такой же гладкий покатый лоб и длинный острый нос. Губы тонкие, с очень своеобразной складкой, словно постоянно поджаты от обиды. Глаза голубые, какого-то птичьего разреза и редкие бесцветные брови. Собственно за эти годы Петя очень мало изменился, разве что зубы растерял да чуточку сгорбился.

Петр Степанович большой знаток и любитель антикварных книг и гравюр. У него огромная коллекция, вряд ли у кого-либо ещё есть подобная. Он тщательно и методично подбирает её с начала 50-х годов, а может быть, и с более раннего времени. По своей специальности Петр Степанович ни к литературе, ни к искусству никакого отношения не имеет. Он преподаватель физики и оптики в вечернем машиностроительном институте. Круг его интересов в области старой книги и гравюры чрезвычайно широк. Другие коллекционеры называют его троглодитом за то, что он берёт всё подряд, почти никогда ничего не продаёт и не меняет. В своё время он приходил к нам каждый день. Снимал своё длинное тяжелое пальто с порванной подкладкой и вешал на гвоздь, а калоши снимал и ставил в угол. Потом проходил либо за прилавок, либо шёл в товароведку.

Я уже говорила, что Петю кругом недолюбливали. Елена Павловна и Александра Фроловна ему не доверяли, считая его сплетником, а друзья-коллекционеры терпеть его не могли за то, что он частенько поспевал везде и всюду раньше них и умел ухватить то, на что они сами давно нацеливались, да ещё и дешевле. Разве такое прощают?

В те же времена к нам приходил и Николай Константинович Шенько, комплектатор библиотеки Сибирской Академии Наук. Он был старше Петра Степановича лет на десять и за глаза называл его просто «засранец». А Пётр Степанович называл его «генералом». Бывало, Николай Константинович придёт среди дня к нам и первым делом спросит:

– А засранец ещё не приходил? – Потом начинает копаться в покупке или дождётся, когда при нём купят что-нибудь интересное – книгу с гравюрами или в каком-нибудь особо красивом переплёте – схватит её и скажет:

– Послушай, спрячь до вечера, только «засранцу» не показывай.

Пётр Степанович тоже тотчас после прихода всякий раз интересовался:

– А разве «генерала» сегодня не было?

Встретившись, они вели длинные беседы на книжно-антикварные темы, хвастались своими приобретениями, дружно ругали дур-вдовиц и дур-сирот покойных коллекционеров за то, что они вечно сами не знают, чего хотят. Соперничество их не прекращалось никогда, потому что интересы их постоянно перекрещивались: оба собирали россику, книги с гравюрами и в изящных переплётах. Сходились они только в общей неприязни к Евсею Исаковичу С. – комплектатору ГБЛ и, разумеется, «жиду». Впрочем, при встречах все трое были взаимно вежливы.

Я всегда уважала Петю за его глубокие познания и любила, когда он сидел у нас в товароведке, потому что Петя помогал мне справляться со всей этой недисциплинированной кучей «продавателей» одним своим присутствием. Когда же кто-нибудь приносил книги, достойные его внимания, Петя вынимал из кармана своего засаленного лапсердака лупу и начинал, склоняясь низко над столом, водить длинным носом по краям страниц и переплёту. И сразу наступала благоговейная тишина. Я просто отдыхала в эти мгновения. Потом Пётр Степанович изрекал что-нибудь по поводу данной книги, иногда спрашивал, нет ли ещё томов или откуда эта книга, не из библиотеки ли такого-то, и почти никогда не ошибался. Потом говорил что-нибудь вроде:

– Ну, что ж, Татьяна Львовна, я думаю, рублей 35 хватит. А вы как считаете?

Разумеется, я с ним не спорила. В те времена весь этот антиквариат был для меня сплошной китайской грамотой, и я только мечтала о том, чтобы научиться в нём разбираться.

Если Петю что-нибудь особенно интересовало в книге, он не ленился пойти в библиотеку, чтобы выяснить какие-то её особенности. Он не ленился затеять длинный разговор с посторонним или малознакомым человеком, чтобы вытянуть из того всё, что он знает о данной книге или коллекции. Часто такой разговор заканчивался обменом телефонами и обещанием со стороны Петра Степановича обязательно зайти и посмотреть библиотеку. После, когда Петю спрашивали, было ли там что-нибудь стоящее, он чаще всего отвечал, брезгливо поджимая губы:

– А, ерунда. Навоз. Ничего хорошего.

Тем не менее, он упорно и очень терпеливо умел обхаживать тех владельцев, чьи вещи его по-настоящему интересовали и умел, в конце концов, заставить их уступить эти вещи именно ему и по его цене. Порой это ухаживание длилось годами.

В течение по крайней мере пятнадцати лет Петр Степанович приходил к нам почти ежедневно. Умер Николай Константинович, перешёл на другую работу и перестал приходить Евсей Исакович, а Петя из года в год, изо дня в день неторопливой своей походкой входил в магазин, вешал пальто, снимал калоши и садился в кресло. Он перелопачивал всю «покупку», рылся в сложенных партиях уже посчитанных книг, совал нос в наши столы и прилавки. Его всегда и всё интересовало. Однако чаще всего ему попадались неинтересные книги, и он швырял их обратно на полку с брезгливым выражением, напоминая кота, попавшего в лужу и отряхивающего длинные худые лапы. Но если он вдруг видел что-то интересное, Петя тут же менялся: взгляд у него становился острым, как бритва, походка стремительной, он вдруг быстрым и точным движением выбрасывал вперёд свою длинную руку и крепко хватал нужную книгу, а потом начинал её внимательно рассматривать, обращаясь с ней так ласково и бережно, как не всякий влюбленный со своей возлюбленной. От его рук так и веяло каким-то сладострастием, когда он оглаживал какой-нибудь тёмно-красный или тёмно-зелёный марокен с золотым тиснением или пересчитывал количество гравюр в книге. Обиженное выражение исчезало с его лица, щёки его слегка раздувались, и он даже иногда начинал что-нибудь напевать себе под нос. Кстати, как-то раз он заявился к нам в отменном настроении и очень неожиданно для нас с Верой замурлыкал – что бы вы подумали? – «Голубку»! Слуха у меня никакого, но Петя настолько верно и точно выводил Голубкины рулады, что сомнений быть не могло. Мы с удовольствием его послушали, а потом решили, что, верно, в этот день он заключил какую-нибудь особо выгодную сделку с книгами. Ведь не влюбился же он, в самом деле!

С собственной супругой у Петра Степановича очень интересные взаимоотношения. Я её долгое время не могла увидеть, но те, кто её видел, говорили, что она такая же длинная, как сам Петя, и совсем несимпатичная. Это далеко не так. Петина жена оказалась очень интересной и представительной дамой. В те времена, когда я увидела его впервые, они уже давно вместе не жили, зато каждое лето ездили вместе отдыхать. Есть у них дочь – Елизавета Петровна Р-а, которую мне видеть не доводилось. Петя зовёт её просто: «моя дура», причём без намёка на шутку. Например, набирает номер по телефону и без всяких предисловий вступает с дочерью в разговор:

– Это ты, дура набитая?

При всем при этом он с симпатией относится к зятю и любит обоих внуков, мальчика и девочку. Судя по фотографии, ребята не слишком красивые, но смышлёные.

Несмотря на свою постоянную неряшливость, Пётр Степанович при желании может быть просто блистательным. Я сама своими глазами два раза видела его таким. Один раз, когда он собирался идти в ресторан напоить кого-то из деканов Московского Университета, чтобы перетащить свою Елизавету из Ленинградского Университета в Москву. В тот день Пётр Степанович сходил в баню, надел чёрный костюм с белой рубашкой и галстуком, а на мизинце у него было надето чёрное кольцо с печаткой. Он был гладко выбрит, и от него вовсе не пахло потом, как обычно. Во второй раз я увидела его таким на открытии выставки русского портрета из собрания московских коллекционеров в выставочном зале на улице Усиевича. Петя был одним из устроителей выставки и одним из главных участников, потому что в его коллекции, кроме книг и гравюр, есть и картины. В тот раз он выставлял несколько портретов. Пётр Степанович был при том же параде, но его красил не столько костюм, сколько важный и довольный вид: здесь он был, как рыба в воде. Он был весь розовый от удовольствия, плешь его просто сияла под люстрами, и весь он был чрезвычайно элегантен и импозантен, чтобы не сказать – красив.

Два раза мне довелось побывать у него в гостях. Жил он в то время в доме № 5 на Нижней Масловке, в трёхкомнатной квартире вместе со своей сестрой и её мужем. Он занимал комнату приблизительно в 14–15 квадратных метров, всю заваленную книгами, картинами и папками с гравюрами. Свободного пространства в его комнате, по существу, не было. У окна – стол, под столом – папки с гравюрами, по стенам – полки с книгами и картины. И прямо на полу – куча прекрасных антикварных книг высотой с меня, покрытая какой-то пыльной тряпкой. Две самые примечательные вещи в комнате – футляр от старинных напольных часов, заполненный изящными маленькими книжечками XVIII века, в коже и марокене, и на стене – портрет самого Петра Степановича, написанный одной очень интересной художницей Алисой Порет. Выставку её картин я видела в Доме учёных и больше всего запомнила очень своеобразно сделанный портрет сестёр Лисициан: они были написаны в виде бубновой дамы из карточной колоды – головой вверх и головой вниз. На свой портрет Пётр Степанович не поскупился, а так он на себя тратить деньги очень не любит.

В первый раз мы были у него в гостях с Верой. Вера уже побывала у него однажды и вынесла оттуда массу неприятных впечатлений, во-первых, от неопрятной комнаты, во-вторых от жидкого чая и от дешёвой колбасы, которыми Петя угощал её и ещё одну нашу сотрудницу Марину Серафимовну. Но самое главное – на его застланной кое-как постели они увидели бумажку, где были указаны все расходы, связанные с их визитом: стоимость колбасы, варенья, чая и т. д. Поэтому Вера многократно предупреждала меня, чтобы я как следует наелась дома перед походом к Петру Степановичу. Однако я верила в свою счастливую звезду и сказала ей:

– Брось, Вера Александровна, дрейфить. Меня везде хорошо кормят. Вот увидишь, всё будет о'кей.

И правда, надо сказать, Петя в этот раз прямо в лепёшку расшибся. Мало того, что он угостил нас прекрасным обедом, он ещё поднёс нам водочки и кипрского мускату, который сам очень любит. Мы дружно смаковали мускат и заедали его тортом-мороженым, предусмотрительно купленным Верой. Пётр Степанович сознался, что для устройства этого пиршества ему пришлось специально вытребовать жену и попросить её похозяйничать. Мало того: видимо, специально к нашему приходу он решил и помыться, потому что открывал нам дверь с полотенцем, повязанным вокруг мокрой головы. Вера была приятно поражена, а я время от времени подталкивала её локтем и шептала ей в ухо:

– Что я тебе говорила? Меня всегда кормят.

Обедали мы с большим удовольствием ещё и потому, что до этого часа четыре смотрели Петины гравюры. Происходило это так. Пётр Степанович усадил нас с Верой на свой продавленный кожаный диван, стоящий вдоль стены, а сам уселся за стол и спросил:

– Ну-с, с чего начнём?

Какой толк спрашивать таких неискушённых дур, какими мы тогда были? Мы ответили, что хотим посмотреть всё. И Петя стал показывать всё.

Методично, не спеша, он вытаскивал из-под стола одну огромную синюю папку за другой, раскрывал её, сдёргивал папиросный лист с первой гравюры и застывал в благоговении. Мы столь же благоговейно созерцали гравюру, потом Петя снова накрывал её папиросным листом и перекладывал справа налево. Время от времени он комментировал свой показ либо рассказом о гравюрах, либо о том, как ему досталась та или иная гравюра, причём в рассказе часто фигурировал какой-нибудь соперник-коллекционер, которого Петру Степановичу удалось посрамить и увести у того гравюру прямо из-под носа. Все гравюры у Петра Степановича прекрасно отреставрированы, причём за большие деньги, и почти все лежат в паспарту, а огромные синие папки ему делают специально на заказ.

Показав все гравюры в одной из папок, Пётр Степанович начинал перекладывать их снова слева направо, чтобы они лежали в том же порядке. Ни до одной гравюры мы с Верой и пальцем не дотронулись, хотя, конечно, ели их глазами. Пока Петя перекладывал уже показанные гравюры, я отдыхала, сидя на диване, потому как смотреть мне их приходилось стоя: с дальнего конца дивана я вовсе ничего не видела, а когда пыталась придвинуться поближе к столу, в меня тут же впивалась какая-то мерзкая, абсолютно голая пружина, на которой вовсе нельзя было сидеть. Помнится, я всё удивлялась: как он сам на этом диване спит?

Петя показал нам огромное количество папок, и в голове у меня, конечно, многое перемешалось, но я помню, что у него есть гравюры и Дюрера, и Рембрандта, и Стейнлейна, и Домье, и Мазареля и т. д. и т. п. Все Петины гравюры необыкновенно красивые и в прекрасном состоянии, потому что он на свои книги и гравюры денег не жалеет, не то что на себя самого. Помнится, в тот раз я осмелилась у него спросить, почему он не всегда бывает такой нарядный, как на том вернисаже, и он мне ответил:

– Ну, это же надо опять жену звать, просить её, чтобы она белую рубашку выстирала.

Петя – большой гурман. Когда мы его спросили, что он больше всего любит, услышали:

– Тюрбо из осетрины.

Мы не знали, что это за блюдо, но потом вычитали из французского «Ларусса», что это очень сложное блюдо, рецепта приготовления которого, разумеется, мы не запомнили: всё равно у нас ничего такого не приготовишь.

Петя также любит хорошее вино и фрукты. Лет десять тому назад в Москве вдруг стали продавать прекрасный испанский портвейн. Пётр Степанович похвастался нам, что купил себе пару бутылочек про запас. Тут же к нему подсуетилась наша Фира:

– Вот, Пётр Степанович, каждый день к нам ходите и никогда в жизни ничего нам не принесёте. Хоть бы раз на бутылку вина разорились.

И тут, ко всеобщему удивлению, Пётр Степанович вытащил из внутреннего кармана своего знаменитого пиджака засаленный бумажник, покопался в нём, выбрал между сотенными и пятидесятирублёвыми бумажками пятёрку, подал её Фире и сказал:

– Пожалуйста. Только сам я больше за вином не пойду. Если хотите, сбегайте сами.

Хотя мы все слегка обалдели от изумления, два раза нам повторять не пришлось. Уж не помню, кто именно расстарался (не Фира, разумеется), но через десять минут бутылка с испанским портвейном уже была на столе в нашей кухне, а ещё через десять минут в ней ни капли не осталось. Конечно, Петра Степановича мы тоже не забыли.

Надо сказать, что у Фиры с Петей тоже очень своеобразные отношения. Он, естественно, считал её дурой набитой, а она его – скрягой, грязнулей и сплетником. Тем не менее, они постоянно заигрывали друг с другом. Выглядело это так:

– Пётр Степанович, когда вы меня, наконец, в ресторан пригласите?

– Обольстительная Фирюнечка, зачем вам ресторан? У меня дома в столе есть для вас сто рублей. Если захотите, они ваши.

– Нет, Пётр Степанович, давайте так: сто рублей и ресторан.

– Нет-с, дорогая Фирюнечка, в ресторане вы столько нажрёте, что у меня денег не хватит. Вот приходите ко мне в гости, и сто рублей ваши.

– Ну, Пётр Степанович, какой вы всё-таки жадный. А просто так можете мне сто рублей дать?

– Нет-с, милая моя Фирюнечка, я не привык деньги просто так на ветер бросать. Вот приходите ко мне и честно заработаете.

Самое интересное состояло в том, что он действительно заплатил бы, подобные случаи за ним числились. Видно, он вполне сознавал, что сам по себе мало кому может доставить искреннюю радость, и предпочитал платить за свои удовольствия.

Чем-то Петя мне всегда напоминал Сомса Форсайта: своим одиночеством, непонятостью, молчаливостью, влюблённостью в свою коллекцию и вообще во всё изящное и красивое. Разнились они, пожалуй, тем, что Сомс принимал ванну два раза в день, а Петя ходил в баню два раза в год.

Конечно, Пётр Степанович умеет ценить красоту по-настоящему, потому что у него есть опыт. Он не просто чувствует красоту, он ещё и знаток. Помню, я не могла наглядеться на репродукцию с портрета герцогини де Бофор Гейнсборо и поделилась с ним своим восхищением:

– Красивая картина, правда, Пётр Степанович! – сказала я. Петя внимательно посмотрел на репродукцию и сказал кратко и внушительно:

– Очень красивый портрет.

При этом он слово «портрет» произнёс почти по-французски, без русского аканья, отчего его фраза прозвучала прямо-таки как приговор моему невежеству. Для Петра Степановича это была вовсе не какая-то картина, а один из многих виденных им портретов. Красиво сделанный портрет, искусно, изящно сделанная вещь – вот что это для него означало.

Хотел этого Петя или не хотел, но он оказал большое влияние на развитие моего вкуса. Во всяком случае, я всегда старалась прислушиваться к его мнению и понять, почему вот этой книгой или гравюрой он доволен, а вот эта для него – навоз. Правда, его обращение деликатностью не отличалось, но я никогда не бывала на него в обиде, потому что обычно он был кругом прав. Был однажды вот такой случай.

Сидела я в товароведке одна-одинёшенька. В магазине – ни Веры, ни Александры Фроловны, ни Елены Павловны. Работала я тогда от силы год-полтора, и опыта у меня не было никакого. Предлагает мне какой-то мужчина ярко расписанную книжку А. С. Пушкина, кажется, «Сказку о царе Салтане» на французском языке. Спрашивается, кому нужен Пушкин на французском языке? На всякий случай, я решила посмотреть, кто художник-иллюстратор. Вижу: какая-то Наталья Гончарова. До сих пор я о такой не слыхивала. Слава богу, успела сообразить, что это вовсе не жена Пушкина, а её тёзка. Повертела я эту книжку в руках так и сяк и говорю:

– В продажу – три пятьдесят, на руки – два восемьдесят. Мужчина произносит сакраментальную фразу:

– А побольше нельзя?

Я пожала плечами и пошла советоваться к Фире. Оторвала её от какого-то захватывающего разговора, сунула ей книжку говорю:

– Дороже трёх пятидесяти можно поставить? Фира скользнула по книжке небрежным взглядом.

– Ну, поставь четыре, если просит.

Короче, отдал человек книжку за четыре рубля и не успел он получить деньги, как из очереди вдруг высунулся потрясающе красивый мужчина, который досель со мной, правда, вежливо здоровался, но никогда в разговор не вступал – Виктор Ефимович М-с. И так ласково он мне говорит:

– Таня, можно мне посмотреть эту книгу?

Ну, вообще-то нам из товароведки книги показывать не разрешалось, однако разве перед таким красавцем устоишь? Даром, что нас с Верой всякий раз в пот бросало, когда М-с приносил сдавать свои книги: славился он своим умением почти бесследно сводить библиотечные печати с титульных листов краденых книг. Мы обычно просто носами водили по его книгам, стараясь уловить слабый запах уксуса или углядеть следы сведенных печатей, а Виктор Ефимович терпеливо ждал, когда мы бросим это бесплодное занятие, не произнося ни единого слова. Тут же он сделался прямо сахар и мёд:

– Таня, вам самой эта книга не нужна? Можно мне её купить?

– Ну, купите, – буркнула я.

Виктор Ефимович повернулся на каблуке и буквально через секунду принёс мне чек. Схватил книгу и мгновенно испарился. Через полчаса мне позвонил Петр Степанович:

– Что же это вы, Татьяна Львовна, без меня хорошие книги оцениваете и продаёте? Да ещё кому?

– Какие книги, Пётр Степанович?

– А Наталью Гончарову М-су кто продал?

– Так это Пушкин на французском языке, Пётр Степанович!

– Наплевать, что Пушкин! А художник – Наталья Гончарова, из «Мира искусства», и цена этой книги – минимум тридцать рублей.

– Пётр Степанович, так я же к Фире подходила, мы посоветовались…

– Ваша Фира – дура, и вы, Татьяна Львовна, – тоже дура. Со мной надо было советоваться. До свидания.

Вот так. А книга действительно была очень редкая и очень ценная. Во всяком случае, за семнадцать лет мне подобная ни разу больше не попалась.

Вообще хвалить кого-либо Пётр Степанович очень не любит, не то что ругать. Если Петя тебя никаким прозвищем не наградил, считай, что очень хорошо к тебе относится. Он любит давать какие-нибудь прозвища или клички и повторяет их на все лады, как только увидит предмет своего остроумия. Например, приходил к нам некий Дольберг, старый еврей, приносивший нам на продажу ворохи каталогов зарубежных аукционов произведений искусства. Доставались они ему даром, а просил он за них дорого и всегда скандалил по этому поводу. Внешне он походил на старого гнома, маленького, злого и толстого, и часто приходил с приятелем, тоже походившим на старого гнома, только худого, и тоже недоброго. Потом стал приходить один, возможно, приятель его и умер, сам Дольберг приутих, перестал скандалить и часто, придя в магазин, садился в кресло в центре зала и мирно засыпал. Спал он до тех пор, пока Фира не обращалась к нему персонально:

– Товарищ Дольберг, просьба нас не задерживать! Наш магазин закрывается.

Естественно, глазастый Петя быстро заприметил этого Дольберга и как-то спросил меня:

– Таня, а что это за старикашка спит там в кресле каждый вечер?

– Дольберг, Пётр Степанович.

– Как?

– Доль-берг.

– А-а… Кто ж он такой?

Я рассказала Пете, что знала. Дня через два Пётр Степанович снова увидел спящего Дольберга и снова спросил меня, как его фамилия. Я рассердилась.

– Пётр Степанович, ну сколько можно спрашивать! Я же вам говорила уже сто раз: Доо-о-льберг!

С тех пор Пётр Степанович всякий раз, увидев спящего гнома, с удовольствием повторял не то для меня, не то для себя:

– А вот этого старикашки фамилия Дольберг.

И это звучало, словно заклинание. Даже я, заметив знакомую фигуру в кресле, стала говорить сама себе:

– А вот этого старикашки фамилия Дольберг.

Другим нашим постоянным покупателем, приходившим к нам каждый день, а в субботу даже два раза, был Миша Тарасенков, художник с телевидения. Мишка – добрый малый и бессребреник, влюблённый во Францию XVII–XVIII веков. Денег на дорогие книги ему, конечно, не хватало, хотя мы иногда специально для него старались купить что-то подешевле. Часто, купив книгу, он приносил её нам через два дня обратно, теряя на этом немалые деньги. До сих пор не могу простить ему четырёхтомник «Метаморфоз» Овидия, изданного во Франции, в конце XVIII века, с гравюрами чуть ли не на каждой странице, в прекрасном состоянии. Достался ему этот четырёхтомник по смехотворной по нынешним понятиям цене – за 250 рублей. Сейчас он стоил бы в шесть раз дороже. Этот лопух (я имею в виду Мишку) продержался с неделю, а потом принёс четырёхтомник нам обратно: деньги ему, видите-ли понадобились на какую-то паршивую бронзу с Арбата. Уж как мы его с Верой ни уговаривали, всё равно продал, сказал, что он уже на них налюбовался. Вот Петя, тот бы никогда так не поступил.

Когда-то они довольно охотно общались друг с другом, и Пётр Степанович называл Тарасенкова просто Мишей, не прибавляя к его имени никакого обидного прозвища. Потом между ними вдруг пробежала чёрная кошка, их отношения резко изменились, и они перестали стесняться в выражениях, когда говорили друг о друге. Мишка считал Петра Степановича ловким делягой и троглодитом, а Петя Мишку – олухом и лопухом. Так они и жили, и виделись в нашем магазине почти ежедневно. Как-то раз Пётр Степанович огорошил меня неожиданным вопросом:

– Татьяна Львовна, а почему это вы замуж не выходите?

– Ну, Пётр Степанович, мне трудно мужа найти. У меня требования высокие: мне нужен сирота, непьющий, и чтобы ночью не храпел…

– Это зачем же вам сирота?

– А чтобы ни с какими свекровями не связываться. И чтобы вообще поменьше было чужих родственников, мне от своих-то дурно.

– Ах, вот оно что! Ну, тогда выходите замуж за этого придурка Тарасенкова. Чем не жених? Круглый сирота.

– Так он же выпивает, Пётр Степанович!

– Ах, да, я и забыл. Стало быть, некондиционный он жених, жених он некондиционный.

С тех пор я не могла взглянуть на Мишку, чтобы не подумать: «А вот мой некондиционный жених».

Говоря о Петре Степановиче, нельзя не вспомнить о Николае Петровиче Нарском. Николай Петрович – наше начальство. Когда-то он возглавлял торговый отдел Москниги, кажется, был одним из заместителей Поливановского, но с возрастом перешёл на более скромную должность, жить никому не мешал, исправно ходил на службу и на моём веку дожил до восьмидесяти с лишним лет. Это означает, что я впервые узрела его, когда ему было лет шестьдесят пять. В те времена и почти вплоть до самого последнего времени Николай Петрович сохранял прекрасную фигуру, держался очень прямо и не производил впечатления старого человека, несмотря на абсолютно седую голову. У него красивые черты лица и большие, тёмные, глубоко сидящие глаза; своей внешностью он мне всегда напоминал ксендза Недзвецкого из книги А. Бруштейн «Дорога уходит в даль». При ходьбе Нарский запрокидывал слегка назад голову, что придавало ему несколько высокомерный вид, хотя на самом деле он был вполне демократичен. Выдавал Нарского его голос: когда он начинал говорить, казалось, будто ему, как какому-нибудь ворону, триста лет, до того глухим и гнусаво-занудным был его голос. И речь его всегда звучала занудно, хотя он был единственным по-настоящему интеллигентным человеком во всём москниговском болоте. Наш магазин он очень любил, приходил довольно часто и по делу, и по собственной инициативе. Он тоже собирал старинные книги, но редко покупал что-либо, чаще продавал. Мы, конечно, старались ставить его книги подороже, но сам он никакой настойчивости в этом вопросе не проявлял и даже немного стеснялся всякий раз, когда решал вопрос о цене.

Удивляясь его законсервированной подтянутости и стройности, мы с Верой как-то спросили Елену Павловну, кем был Нарский в молодости. Из её невнятного ответа (она сама толком ничего об этом не знала) у нас сложилось впечатление, что Нарский был артистом оперетты. Мы решили выяснить этот вопрос у Пети и как-то, оставшись с ним втроём в товароведке, спросили об этом. Пётр Степанович почему-то ужасно обрадовался, гнусно захихикал, и не ответил нам ни «да», ни «нет», только спросил нас, почему мы так думаем. Мы ответили, что так нам сказала Елена Павловна, и что она же посоветовала спросить у него. Петя сказал:

– Ну, ваша Миликтриса Кирбитьевна, наверно, лучше знает. Так мы от него ничего и не добились. Зато в следующий раз, завидя Нарского в товароведке, Петя с разгону подскочил к нему и с ехидцей спросил:

– Что ж, это, Николай Петрович, вы скрываете свои таланты?

– Какие таланты? – с важностью спросил Нарский своим занудным голосом.

– А такие. Кто в оперетте канкан отплясывал?

– Какой канкан? – растерялся Нарский. – Ничего не помню…

– Ну, в оперетте, в молодые годы… Знаете, канкан: там, там, парам – пам – пам – пам!

И Петя, держа руки в карманах своего лапсердака, начал подпрыгивать, выкидывая в стороны свои длинные ноги и напевая какой-то лихой мотивчик. Мы с Верой давились от смеха, а до Нарского наконец дошло, что Петя над ним тихо издевается, но парировать удар сразу он от неожиданности не сумел и полез в следующую ловушку:

– Да кто это вам, Пётр Степанович, сказал? Никогда я ни в какой оперетте не служил, и всё вы выдумываете.

– Нет-с, уважаемый Николай Петрович, служили-с, служили-с. Все об этом знают, вот и мне сказали. А вот и Вера Александровна с Татьяной Львовной подтвердят.

Мы с Верой сделали серьёзные лица и хором ответили:

– Вам лучше знать, Пётр Степанович.

– Вот видите, Николай Петрович, все об этом знают и нечего скрывать: плясали канкан, плясали. Тарам – пам, пам, пам!

Бедный Нарский собрался с силами и решил отомстить коварному Петьке:

– А вы вот, Пётр Степанович, когда я в оперетте плясал, сами регентом в церковном хоре пели!

Мы с Верой окончательно сползли под столы от хохота. Но нашего Петра Степановича смутить было непросто.

– Так, значит, сознаётесь, что в оперетте плясали, Николай Петрович, а? Значит, плясали?

– Да, плясал. А вы церковным регентом были – припомните, как следует, припомните. – И Нарский сам рассмеялся.

На том они и договорились и потом частенько задирали друг друга по этому поводу, доставляя нам с Верой чистую радость.

Совсем недавно произошло открытие выставки «Виды Москвы и Подмосковья» из собрания Петра Степановича. Он прислал мне пригласительный билет, а потом подарил каталог выставки с надписью: «Дорогой Тане Ждановой, как знак нашей старинной дружбы». Я горжусь этой надписью, ибо, для того, чтобы заработать такое хорошее отношение с Петиной стороны, надо поддерживать с ним по-настоящему добрые отношения в течение долгих лет. Человек он очень непростой и свою дружбу так просто всем не раздаривает, а посему считаю возможным записать эту дружбу себе в большой плюс.

Глава 5. Илюша Алексеев

Помимо Нарского, совершенно необходимо рассказать ещё об одном человеке, много лет проработавшем в Москниге. Но если Нарский был нашим начальством и на вид почти барином, то Илюша Алексеев был самым простым рабочим, в обязанности которого входила переноска огромных связок книг из одного магазина в другой, в частности из магазина на улице Кирова (Мясницкой, стало быть), куда поступали книги из Госфонда, в другие букинистические магазины, в том числе и в наш. Иногда его нанимали частные лица, продававшие крупные библиотеки.

Внешность у Илюши была совсем непрезентабельная: росточка он был небольшого, чуть повыше меня, лысоватый (в то время, когда я его впервые увидела, ему было лет пятьдесят), очень некрасивый, с редкими ресницами и светло-голубыми глазами за двояковыпуклыми линзами очков. Он картавил, букву «л» катал во рту, из-за чего не всегда было понятно, что он говорит. Узловатые пальцы обеих рук у него были просто железными. Не приведи Господь, если ему приходила в голову мысль пожать тебе руку или сжать её повыше локтя – там просто оставались синяки. При своём малом росте и неказистом телосложении Илья был необыкновенно силён, хотя и слыл вегетарианцем. Он приходил со своими верёвками, связывал книги в две высокие пачки размером почти с себя самого, потом связывал их между собой наверху, подставлял плечо под узел, поднимал пачки (они заканчивались где-то у его лодыжек) и, сильно шаркая ногами, перетаскивал их туда, куда требовалось. Илья был весь жёсткий, узловатый, прямо железный какой-то. Но под этой железной бронёй скрывалась нежнейшая поэтическая душа, это был просто русский Верлен во плоти. В своё время, задолго до моего появления в магазине, там работала старшая сестра Верочки С., Лена, или, как её все звали, Леля. Так вот она настолько пленила Илюшино сердце, что он стал писать ей прекраснейшие стихи. Он и до этого их писал, но для Лели он писал особенные. Лелька действительно всегда была милой и очень доброй, но она была и очень скромной девушкой, и по-настоящему бескорыстно её мог полюбить только очень душевно тонкий человек. Илюша никогда не был женат, он жил вместе со своим братом Петей, очень походившим на него, и заботился о нём. Наверное, Леля была его единственной романтической привязанностью. Кто знает?

Глава 6. Наши постоянные покупатели

Нельзя, конечно, говоря о нашем магазине, не вспомнить Сережу Аверинцева и Сашу Михайлова. Да-да, того самого знаменитого академика, философа Сергея Сергеевича Аверинцева, за которого голосовал сам Дмитрий Сергеевич Лихачев, и его друга-приятеля Александра Викторовича Михайлова, с которым они вместе трудились в ИМЛИ и приходили в наш магазин. Мы-то просто называли их Саша и Серёжа, они были старше нас, девчонок, лет на двенадцать. Галина Андреевна, Елена Павловна и Александра Фроловна помнили Аверинцева ещё мальчиком, который буквально вырос в нашем магазине. Они помнили, как Серёжа приходил к нам в магазин со своей матерью. Кажется, уже тогда он носил ортопедическую обувь, так как у него был какой-то врождённый дефект. Насколько я поняла, Серёжа был сыном немолодых родителей. Кажется, он учился в одной из тех немногочисленных школ, в которой, по какой-то странной прихоти советского школьного образования, сохранился курс изучения латинского языка, но может быть, я и ошибаюсь. А у нас в продаже бывали маленькие (адаптированные?) книжечки на латинском и греческом языках, рассчитанные на гимназический курс, книги с параллельным текстом на латинском и греческом языках или с параллельным немецким и французским текстом. Саша Михайлов интересовался больше немцами, особенно немецкой музыкой. Обычно первым в магазин приходил именно он. Его появление у нас означало, что вскоре появится и Серёжа. У обоих внешность была немного странной. Серёжа прихрамывал, на его в общем-то совершенно молодом лице сидели большие уродующие его очки в тёмной оправе, но повадка у Серёжи была какая-то немолодая, то ли из-за плохого зрения, то ли из-за его серьёзности. А у Саши немного косил один глаз, нос выдавался вперёд и был слегка красноват, будто он его отморозил. Поскольку я впервые увидела их зимой, они были в долгополых чёрных пальто и как-то странно дополняли друг друга. «Парочка типичных интеллигентных недотёп», – вот что я про них подумала.

Помню, как Саша, придя, как обычно, первым, сидел на корточках перед полками в техническом отделе, где и стояли все наши латины и греки. Он копался там уже минут пятнадцать, когда с мороза в магазин влетел Серёжа и с разбегу бросился за прилавок. Он тут же начал шарить по любимым полкам, но все-таки успел поздороваться и с нами, и с Сашей. Саша сказал ему:

– Сережа, я вот тут нашёл и оставил тебе книгу… – и он назвал какого-то автора. – Я подумал, что тебе это будет интересно.

– Спасибо, Саша, – ответил Серёжа своим высоким голосом, – Ты знаешь, мне этот автор чрезвычайно антипатичен, но я возьму её. Я тебе очень благодарен.

«Антипатичен»! Ну и выковырил словечко! К тому времени Серёжа был уже знаменит, потому что получил премию Ленинского комсомола за работу о Плутархе, и всем было ясно, что это восходящая звезда. Саша вовсе не был знаменит, но, по-моему, не завидовал другу. Он был уже семейным человеком, имел двоих детей, а вот у Серёжи тогда ещё семьи не было. И неизвестно, кто из них двоих тогда уверенней чувствовал себя в этой жизни. Об истории женитьбы Серёжи Аверинцева мне рассказал Стасик Дж-в, речь о котором ещё впереди. А Серёжа насмешил меня однажды рассказом о том, как его послали на какой-то симпозиум в Грецию. Дело в том, что жил он не в гостинице, а на квартире у какой-то хозяйки. Так вот, он пытался говорить с ней по-древнегречески, но она ровным счётом ничего не понимала. Ну, а на новогреческом Серёжа говорить не умел.

И Саша, и Серёжа допускались нами в товароведку, но я не очень любила, когда Серёжа путал наши книги да ещё норовил уронить ящик с нашими штампами. Ящик был грязный, штампы перемазаны фиолетовой тушью, на полу оставались размазанные следы. Сережа извинялся, пытался собрать эти проклятые штампы, я тихо чертыхалась про себя, а потом долго и занудно собирала и складывала эту грязь обратно в ящик. От Серёжиных больших ботинок по линолеуму расплывались грязные следы.

Ну, а Саша прибегал и деловито спрашивал безнадёжным тоном:

– Таня, ничего новенького для меня не было?

– Нет, к сожалению, – отвечала я. – Но не огорчайтесь, Саша, я постараюсь сосредоточиться, и какая-нибудь вдова или сирота принесёт вам целую кучу книг по музыке.

– Вы уж постарайтесь, пожалуйста.

– Обязательно постараюсь.

Самое забавное, что иногда действительно это получалось. Я крепко задумывалась над тем, что давненько нам не приносили немецких музыкальных книг, и старалась вызвать в своем воображении «амбарра де ришесс», кучу богатств, и смотришь – через день-другой какая-нибудь вдова или сирота действительно являлась со списком книг, которые жаждала продать, и среди них были как раз те, о которых мечтал Саша. Такая вот мистика.

Ну, а теперь самое время и место рассказать о нашем Стасике – Станиславе Беновиче Дж-ве. Стасик тоже старше нас с Верой лет на 8–10. Он – сын национального поэта Калмыкии Бена Дж-ва, бывшего по совместительству и первым секретарём ЦК Калмыкии, а мама у него русская. По внешности Стасик – чистый калмык. Но воспитан он в русской, европейской культуре. Это не человек, а ходячая энциклопедия (за исключением математических и технических наук). В те времена он был не то аспирантом, не то уже преподавателем Литературного института им. Горького. Стасик знал английский, французский, немецкий языки, немного итальянский, латинский и на наших глазах выучил древнегреческий. Он очень одарённый человек, но надо сказать, что с самого детства обстоятельства благоприятствовали тому, чтобы он мог развивать свои способности. Даже во время войны, благодаря папиному положению, у него были такие книги, которых другие дети и в глаза не видели. Ну, и потом он не вылезал из Ленинки, и что самое главное, он имел право пользоваться там читательским абонементом своего папы, и это право после смерти отца перешло к Стасику законным путём. Стасик всю жизнь неразлучен со своим огромным и всегда битком набитым книгами портфелем. То он тащит книги в Ленинку сдавать, то, наоборот, взял их оттуда. Плюс книги, которые он купил в «Лавке писателей», плюс те, которые он купил у нас, плюс… и т. д. и т. п.

Сейчас Стасик давно уже профессор, маститый преподаватель, автор всяких предисловий и послесловий, статей и трудов по зарубежной литературе. Его специальность – современная зарубежная литература и поэзия, а также античная литература. Удивительная вещь: Стасик одновременно на редкость работоспособен и патологически ленив. То есть, он может поглотить необыкновенное количество печатного текста и в то же время ленится писать что-либо сам. Я помню период жизни, всецело посвященный разговорам об его будущей работе о Рильке. Он брал несметное количество книг об этом немецком поэте из Ленинки, ему присылали книги, посвященные Рильке, из Америки и Германии. Стасик всё время говорил о том, сколько он прочитал о Рильке и сколько ему ещё предстоит прочитать. Однако, насколько я могу судить, он так и не выжал из себя ни строчки. Эта тема через год-другой как-то увяла и засохла. Зато Стасик подарил мне томик стихов Бунина со своим предисловием и примечаниями. А потом ещё антологию американской поэзии с параллельным русским текстом, тоже с его предисловием и примечаниями. Он постоянно жалуется нам с Верочкой на то, что страшно загружен в своем институте. Целых две – только представьте себе! – целых две лекции в неделю! А уж сессия с заочниками! Так и рехнуться недолго. Стоны и причитания нашего Стасика по этому поводу отличаются редкой монотонностью. Раньше ему надоедало читать лекции и принимать экзамены у наших будущих писателей и поэтов, а теперь ему надоедает читать лекции в зарубежных университетах в Америке и Германии, куда его постоянно приглашают. «Опять в Америку ехать», – вздыхает он с тоской. Конечно же, он умнейший и образованнейший человек, он большой любитель классической музыки и в своё время собирал самые замечательные пластинки, а сейчас, наверное, собирает CD и покупает самые навороченные «музыкальные ящики». Нас с Верой всегда изумляли и продолжают изумлять его рассказы о тех суммах, которые он потратил на книги, пластинки, «музыкальные ящики», радиоприёмники и прочие игрушки. Для нас-то с Верой эти суммы были и остаются просто фантастическими. Утешало нас, по-видимому, только то, что Стасик тратил эти деньги не на пьянство и не на тряпки, а на «культурные ценности». Кроме того, его простодушный эгоизм нас обезоруживал. Ему так хотелось похвастаться своими приобретениями!

При всём при этом, со Стасиком довольно трудно разговаривать. Он способен говорить часами, но только на ту тему, которая его в данный момент интересует. Речь Стасика подчиняется логике его, и только его, мысли. Если попробовать перебить Стасика или перевести разговор на другую тему, он тут же схватит свой портфель, шляпу и убежит. Иногда он не знает самых простых вещей. Он был поражен, когда я ему перечислила фавориток Людовика XIV, о которых, конечно же, вычитала у своего любимого Дюма. Он и понятия о них не имел, а может быть, они не вписывались в его систему ценностей. Зато он потряс меня однажды, очень давно, в конце 70-х годов, когда мы, болтая, стояли на станции метро «Библиотека Ленина», и Стасик своим высоким голосом сказал мне по поводу советского строя: «Ну, Таня, всё это скоро развалится. Это долго не продержится, вот увидишь. Ещё несколько лет, и всё это лопнет, как мыльный пузырь». Я чуть не подпрыгнула, услышав эти слова, и быстро огляделась по сторонам. Стасик говорил эти слова, не понижая голоса, очень убежденно. Как ни смешно, его слова напомнили реплику Ленина из пьесы «Семья Ульяновых», которая звучала так: «Стена-то глиняная. Ткни и развалится». В пьесе речь шла о самодержавии. А тут Стасик говорил о советской власти, и привычный страх заставил меня оглядеться, не слышит ли кто. Мы поговорили ещё о том о сем и разъехались: он в сторону «Университета», а я – в сторону «Сокольников».

Но я хорошо запомнила его слова, и когда лет эдак через десять, все действительно развалилось, я продолжала удивляться его прозорливости и смелости его мысли. Честно говоря, я долго думала, что Стасик, который имел доступ к любым книгам, мог читать футурологов, относивших развал СССР к середине 80-х годов. Однако недавно я напомнила Стасику этот наш разговор и спросила его, откуда он знал об этом. «Ниоткуда, – ответил Стасик, – честное слово, ниоткуда. Я нутром чувствовал это». Вот так.

В те времена Стасик очень часто питался в разных столовых и забегаловках, где еда всегда отличалась плохим качеством. По сути дела, он сильно рисковал, потому что у него была язва желудка, которая иногда давала о себе знать самым жестоким образом. Помню, как-то после работы я моталась с ним по Москве, и мы разговаривали, разговаривали… О чём? О людях, о книгах, о политике, о фильмах. Очень смутно помню, что нас занесло в район Павелецкого вокзала, и вдруг Стасик предложил зайти в какую-то стекляшку, как тогда называли заведения общепита, выстроенные из стекла и бетона. Мы пошли туда и оказались среди кучи мужиков, которые ели, пили и курили за своими столиками. Тем не менее, мы уселись там, потому что замерзли и проголодались, и продолжали говорить. Я и сейчас могу долго слушать Стасика, а тогда он и вовсе казался кладезем премудрости. Его информированность, его парадоксальные высказывания меня просто потрясали. Да и чувства юмора у него всегда вполне наличествовало.

Как всякий восточный человек, из всей еды Стасик предпочитал мясные блюда. Он сам часто ел шашлык, и даже когда пригласил нас к себе домой, тоже угощал шашлыками. Покупал он их преимущественно в кафе «Олень», которое тогда располагалось на противоположной от нас стороне Садового кольца.

Стасик живёт один в двухкомнатной квартире, битком набитой книгами, как я помню, начиная с прихожей. «В прихожую я поставил дорогие альбомы по искусству, – говорил он. – Если придут воры, пусть лучше забирают их, потому что это можно восстановить». А вот всякие редкие книги по философии, литературоведению или запрещённую у нас литературу он держал на полках даже во втором ряду, чтобы до них так быстро не докопались! Конечно, Стасик в те времена читал и Хаксли, и Орвелла, и Розанова и не знаю ещё кого, – книги тех авторов, которые были запрещены и находились в спецхране. Кстати, в спецхран в Ленинке Стасик был тоже вхож. Когда я работала в Ленинке, я очень часто натыкалась на него, потому что Стасик приходил в отдел абонемента, где брал книги на дом.

Из наших с Верой ровесников, пожалуй, стоит рассказать о четверых: о Вадиме Егорове, Грише Либергале, Лёне Володарском и Славе Чернописком.

Имя Вадима Егорова знакомо многим. Вадим – известный бард, у него много дисков, он постоянно где-то выступает. Вадим учился вместе с Верой в педагогическом институте и уже тогда писал стихи. Под предлогом проверки орфографии Вера брала у него тетрадки со стихами и переписывала себе. Сначала Вадик стал исполнять свои стихи-песни под фортепиано, а потом научился играть на гитаре. Постепенно приобрёл известность. Он был очень весёлым и обаятельным парнем, со временем чуть-чуть заважничал. Но в те времена, когда он приходил в магазин, у всех сразу поднималось настроение. Самое интересное заключалось в том, что Вадик при разговоре заикается, а работает дефектологом. Интересно, каким образом он исправлял «фефекты речи» своим пациентам?

Как-то раз Вера уговорила его выступить у нас в магазине. Вадик пришел и пел нам свои песни, у меня даже сохранилась фотография.

Гришу Либергала тоже хорошо знала московская публика, особенно те, кто посещал кинотеатр «Иллюзион». Он был там штатным переводчиком. Гриша ужасно милый, необыкновенно обаятельный человек. Переводил он фильмы со всяких мыслимых и немыслимых языков, причём «читал не как пономарь, а с чувством, толком, расстановкой».

У Гриши очень красивый, звучный, приятный голос и, видимо, какие-то артистические данные, поэтому он говорил за каждого персонажа с особой интонацией и очень точно переводил. Поэтому его часто приглашали переводить в Белые Столбы, на Мосфильм и в Совэкспортфильм. Иногда он приглашал нас. Я раза два была с ним в Совэкспортфильме и смотрела там интересные фильмы.

Гришка был неунывающим парнем. Какие бы беды с ним не приключались, его лицо всё равно сияло улыбкой, и всем вокруг становилось от этого теплее и веселее. Такая у него аура. Как и у Вадима Егорова. А вот жизнь его была не совсем сладкая. Он был очень заботливым сыном и много времени отдавал хлопотам о своей больной маме. Во времена перестройки мне удалось увидеть Гришу по телевизору. Кажется, собирались впервые показать по советскому телевидению фильм «Крёстный отец». Как же мне было приятно услышать Гришин голос!

У Лёни Володарского голос был наоборот, немножко гнусавый. Он тоже переводил фильмы, и его хорошо знали те, кто мог смотреть их по видаку с русским текстом. Говорили, что переводчик специально надевал себе на нос прищепку, чтобы его голос нельзя было узнать. Ничего Лёня себе на нос не надевал, просто слегка гундосил от природы. Он был сыном очень приятного мужчины, тоже нашего покупателя, Вениамина Осиповича Володарского, преподавателя английского языка или в Университете, или в Институте иностранных языков. Лёня был слегка полноват, а потом быстро похудел. Оказывается, он подрядился разносить железнодорожные билеты по квартирам (была тогда такая услуга), нигде не пользовался лифтом, купил себе шагомер и просчитывал, сколько он прошел за день. Лёня тоже иногда водил меня смотреть фильмы. Вместе с ним я прошла на Мосфильм, когда там показывали вторую серию «Крёстного отца». Народ ломился в просмотровый зал. Лёня простёр надо мной свою длань и громко заявил: «Пропустите! Я – переводчик. Это – со мной». Мы прошли через зал, уселись в будке, где он переводил, а я наслаждилась и Аль Пачино, и Де Ниро вовсю. Первую серию я увидела уже потом.

Главным местом работы Леонида был Институт стран Азии и Африки. Но сравнительно недавно я увидела его по телевизору в фильме, который он снял сам – «Разведка, о которой знали немногие». Хороший, интересный фильм об Эйтингоне, Судоплатове и прочих, где Лёня время от времени появляется и произносит соответствующий текст. Кто-то слышит его по радио в передаче «Серебряный дождь». В общем, жив курилка!

И, пожалуй, последний из этой компании – Славик Чернопиский. Он работал в Институте истории и теории кино, в Дегтярном переулке. Там тоже бывали просмотры, и Слава иногда приглашал нас туда. Потом он рассказывал, что каждую кандидатуру со стороны ему приходилось утверждать и согласовывать с Первым отделом. Конечно, советскому человеку, за просто так, фильмы разлагающегося Запада смотреть было нельзя. Того гляди, сам разложится. Но ничего, смотрели и радовались.

Сам Славик был на редкость обаятельным. В нём была польская кровь, и, видно, это придавало ему редкий шарм. Он говорил всегда спокойно, у него были густые, коротко стриженые, немного волнистые волосы, как чёлочка у телёнка – так и хотелось провести рукой ему по голове. Моя подруга Надя как-то попросила у него разрешения и проделала это. Славик зарделся, но мужественно перенёс испытание. Надюше никто не мог отказать.

Кино Славик не любил. Директора Института Баскакова терпеть не мог. А работал он там в библиотеке и к нам приходил для того, чтобы отобрать книги для библиотеки, или приносил книги, чтобы мы их оформили по безналичке для библиотеки Института.

Слава окончил философский факультет МГУ. Он по-настоящему любил музыку, особенно джаз. Из США приволок кучу пластинок с записями Колтрейна, Дюка Эллингтона и других джазменов. Именно благодаря его просьбе, я пригласила к себе на вечеринку Георгия Захарьевича Бахчиева[3] и познакомила с четой Вадима и Надежды Севницких, что привело к знаменательным последствиям.

А пока надо сделать маленькое отступление. Мой брат говорил о Верочке: «Вера, конечно, замечательная женщина, но сама по себе мало чего стоит, вот сестра её – чистое золото». То же самое можно было сказать и о Славике, и о его маме. Он был милым, обаятельным, чудесным, но мама казалась намного важнее. Тамара Петровна была замечательной закройщицей. Она работала в ателье на улице Осипенко, и все наши девы шились у неё в течение долгого времени. Причём этот процесс был бесконечным. Иногда мы ездили туда вместе, иногда сталкивались в зале ожидания – короче, мы оттуда не вылезали. Тамара Петровна была не только знатная мастерица, но и очень любезная, приветливая и в то же время знающая себе цену женщина. Высокая, статная, элегантная. В это время ей было лет за пятьдесят, а Славику около тридцати. Я не думаю, чтобы Слава много зарабатывал в своей библиотеке. Думаю, что добытчиком здесь была мама, хотя жили они отдельно. Тамара Петровна каждой из своей клиенток умела преподнести комплимент, даже самой толстой и нескладной. Мне она говорила: «Танечка, мне очень нравится шить на вас. У вас такие пряменькие плечики». Некоторые из её вещей я проносила 20 лет, до того удобно они были сшиты. И она постоянно общалась со своими клиентами: из кабинки всё время доносился её голос и смех, в то время как другие закройщицы в примерочных кабинках едва произносили пять слов. А Тамара Петровна не уставала журчать, и от этого каждая женщина чувствовала себя более красивой и уверенной в себе. Некоторые шились у неё десятилетиями и приводили к ней своих дочерей. Потом ателье переехало на Пятницкую, и через некоторое время Тамара Петровна оттуда ушла. Ну, а мы нынче ничего не шьем. Покупаем барахло на Черкизовском рынке.

* * *

Теперь мы плавно перейдем от наших друзей к людям постарше, которые оказывали большое влияние на нашу работу. Дело в том, что несмотря на всяческое наше образование, ни одна из нас не была в состоянии охватить весь необъятный мир международной литературы. Конечно, для того чтобы разобраться во всей этой многообразной куче, нам нужны были помощники. Кроме того, мы постоянно обязаны были думать об идеологии. Это уже совершенно отдельная тема, и я напишу о ней позже. Короче говоря, при нашем магазине был создан совет, в который входили сотрудники крупных библиотек и наши почётные постоянные покупатели. Одним из членов совета был Евсей Исакович С. Он работал в отделе иностранного комплектования Ленинской библиотеки. Лет ему было около… ну, между 50 и 60. Он приходил к нам раза два в неделю, иногда реже, просматривал книги на полках и в товароведке, иной раз снимал что-то оттуда и объяснял, что по таким-то и таким-то причинам эти книги в открытую продажу ставить не следует. Тогда мы старались пристроить такие книги в какие-нибудь библиотеки или предложить своим родным покупателям. Иногда мы ошибались в цене, приняв издание ГДР за ФРГ-ешное. Ну, тут тоже приходилось как-нибудь изворачиваться. Евсей Исакович отечески бранил нас за эти ошибки, а в общем-то мы с ним дружили. Мужчина он был видный, холеный, самоуверенный. Мне он немножко напоминал сову из-за очков в широкой оправе.

Ещё одним членом нашего совета был Николай Константинович Шенько. У нас с ним однажды произошла интересная история, и я вам сейчас её расскажу.

Глава 7. О том, как заперли Николая Константиновича (глава написана в 1987 году)

Мне уже приходилось упоминать имя Николая Константиновича Шенько, давнего приятеля всего 79-го магазина. Прямая его обязанность заключалась в комплектовании библиотеки Сибирского отделения Академии Наук СССР, но мне почти не пришлось видеть его за работой. В тот год-другой, что я могла его наблюдать, он буквально каждый день приходил в магазин, чтобы посидеть, пересмотреть нашу «покупку», поболтать с Еленой Павловной да с Александрой Фроловной или позлословить с Петром Степановичем. Нам с Верой он помогал оценивать антиквариат, которого в те времена было пруд пруди, вылавливая при этом много нужного лично для себя.

Было ему тогда уже за шестьдесят, мне он казался довольно высоким и грузным. Николай Константинович долгое время страдал сахарным диабетом и постоянно носил с собой яблочко или кусочек чёрного хлеба с холодной паровой котлеткой, чтобы не делать больших перерывов в еде. Мы бы с удовольствием напоили его чаем и угостили чем-нибудь вкусненьким, но ему бедняге, ничего нельзя было себе позволить. А ведь наши дамы помнили времена, когда он, приходя в магазин, сажал Александру Фроловну к себе на колени, доставал из кармана 25 рублей (старыми деньгами) и говорил:

– Шурочка, что-то настроение у меня плохое, сходи-ка ты за шоколадом для девочек, а мне принеси четвертиночку.

И Шурочка на крыльях неслась в магазин, благодарно клюнув в темечко дорогого Коленьку, так тонко чувствовавшего женскую любовь к сладенькому. И девушки с аппетитом жевали дарёный шоколад, а Николай Константинович тем временем поправлял своё настроение при помощи четвертиночки.

При мне уже ничего подобного не происходило. Обычно Николай Константинович приходил, не снимая пальто, садился в деревянное кресло в товароведке и наблюдал за тем, как мы с Верой принимаем книги (у населения). Ко мне он относился с большой симпатией, сразу же дал мне прозвище «крепыш» и всегда повторял, что я работаю больше и лучше Веры. А мы относились к нему, как к отцу родному, и когда его однажды занесло к нам на кухню, где я сидела в одной, извините за выражение, голубой комбинации с абсолютно мокрой головой по той простой причине, что Фирочка взялась меня стричь, как она стригла и причёсывала всех наших девиц, благодаря своей профессии парикмахера, – так вот, повторяю, когда его занесло к нам на кухню, и он увидел меня в эдаком неглиже, мне даже не пришло в голову смутиться. Николая Константиновича это тоже не потрясло, в нашем 79-ом он и не на то мог наглядеться. Что поделаешь – женщины!

Пожалуй, одному Николаю Константиновичу разрешалось, по старой дружбе, курить прямо в товароведке, и он часто сидел, покуривая папиросу за папиросой, обсыпаясь пеплом и порой засыпая в кресле с папиросой в руке.

Вот так и случилось в один прекрасный вечер, что он пришёл в магазин, когда ни Елены Павловны, ни Александры Фроловны, ни даже Веры на работе не было. Кажется, это была пятница, – впрочем, неважно. Николай Константинович, как обычно, вошёл в товароведку, уселся в кресло и стал смотреть, как я работаю. Время близилось к семи, народу было мало, разговаривать ему со мной было особо не о чем. Он посидел-посидел, покурил, да и заснул, свесив голову. До закрытия магазина оставалось минут двадцать.

Почему-то в этот вечер за мной в магазин зашёл мой дорогой папа. Он тогда ещё работал на «Союзмультфильме» в церкви в Спасопесковском переулке, и ему до улицы Качалова было рукой подать. Ну, я заторопилась со сборами, чтобы уйти хоть чуть-чуть пораньше: оделась, схватила сумки и погасила свет в товароведке. Помню, я на минуту заколебалась, не разбудить ли Николая Константиновича, но потом решила, пусть себе спит, всё равно его через несколько минут разбудят. Я-то лично терпеть не могу, когда меня будят. И мы с отцом ушли.

Дежурила в тот вечер Наталья К. – «Кочерыжка», как прозвала её Фира. Наташке Кочерыжке было в ту пору всего «осьмнадцать» лет, стояла она в техническом отделе, очень любила рассматривать книжки с фотографиями зверюшек и сама каким-то непостижимым образом была похожа на всех зверюшек сразу: иногда на белочку, иногда на зайчонка, иногда на котёнка. К слову сказать, придя в магазин на преддипломную практику, я оказалась под надзором именно этой серьёзной особы – то есть, она первая вводила меня в курс дела, так как поступила на работу на целых полгода раньше меня, при этом мне трудно было себя убедить, что в магазин её взяли не сразу после детского сада. Оказалось всё же, что между этими двумя учреждениями втиснулась школа и книготорговый техникум.

Короче, Кочерыжка в тот вечер тоже отчаянно торопилась домой, как, впрочем, и все остальные. Перейдя в дружное наступление, они выгнали из магазина последнего покупателя, похватали свои авоськи, замки с ключами, выключили рубильники, во тьме кромешной заперли двери и отправились восвояси.

Николай Константинович ничего этого не слышал. Он мирно спал в полукруглом деревянном кресле, уйдя головой в воротник своего чёрного пальто, которое полностью сливалось с темнотой в товароведке, где я заботливо выключила свет. Проснулся он в совершенной темени. Естественно, в первые мгновения он ничего не мог понять, даже не мог сразу сообразить, где он. Запертый и тёмный магазин он не мог принять даже за алкогольную галлюцинацию, потому что давно уж не пил. Вскоре он всё же сообразил, что стал жертвой легкомыслия наших свистушек, и надо отдать ему должное, поступил совершенно здраво. Не вдаваясь в панику, он перешёл из товароведки в кабинет директора, нашёл там её рабочую записную книжку, отыскал в ней телефон Елены Павловны и позвонил ей. Она, разумеется, всполошилась, сразу же позвонила Александре Фроловне, а та – Вере, у которой в ту пору всегда были вторые ключи от магазина.

И вот с Большой Бронной к магазину прибежала Елена Павловна, из Банного переулка приехала Александра Фроловна с мужем Витей, из Дурманного принеслась Вера со своим неразлучным Серёжей – все примчались выручать бедного Коленьку-Колю-Николая Константиновича, который за это время успел съесть свою котлету и позвонить домой жене, чтобы не беспокоилась – заметьте, в полной темноте.

Магазин открыли и перезакрыли, попутно наврав что-то насчёт забытых ключей от дома дежурным на пульте охраны. А поутру Александра Фроловна устроила разгон Наташке К., хотя это было не совсем справедливо: виноваты были все. Но ругать каждую в отдельности у неё не было ни сил, ни времени, а когда она начинала ругать нас всех вместе, мы только хихикали. Да, если честно признаться, ей и самой было смешно.

Глава 8. Вонючий мужичонка

Кстати, один раз девчонки дохихикались до крупной неприятности. Что такое недостача – всякому известно. У нас их тоже хватало. И всякий раз мы себе голову ломали: и кто бы это мог быть? Вообще-то при системе открытого доступа и полном нашем легкомыслии можно было свободно вынести полмагазина – ведь умудрился же кто-то ещё в помещении на улице Герцена упереть прямо с прилавка один из двух томов «Дон Кихота» с иллюстрациями Гюстава Доре размером полметра на почти столько же. При этом за прилавком стояли пять продавцов! Думается мне, покупатели ещё благородно поступали с нами, не унося всё подряд. Кое-кто даже в кассу платил, и мы даже план выполняли.

В общем, повадился ходить в технический отдел какой-то странный мужичонка, от которого ужасно пахло. Приходил он по три раза на день и толокся у полок с дорогими словарями – разными там «Вебстерами», «Оксфордами», «Коллинзами», «Ларуссами» и т. д. Каждый словарь – рублей по сорок. Когда он входил в отдел, девчонки бросались врассыпную. Вонь от него была такая, что находиться рядом было просто невозможно. Поэтому и Кочерыжка, и обе Татьяны, продавцы отдела художественной литературы, сбивались в кучку у двери, ведущей из-за прилавков прямо в раздевалку, и начинали хохотать до упаду, лишь изредка поглядывая в сторону мерзкого мужи-кашки. Между прочим, покупателей в этот момент из техники тоже словно ветром сдувало, оставались изредка или самые стойкие, или напрочь лишённые обоняния. Запах исходил, как от протухшего «сыра», – может именно такой запах описывал Джером К. Джером в своём незабвенном произведении «Трое в лодке», – не могу утверждать, но мне кажется, что именно такой. Жаль, нам не предоставилась возможность закопать эту вонючку где-нибудь в загородной местности, возможно, там тоже появились бы целебные источники.

Бог ведает, сколько времени продолжались его визиты – месяц, или несколько недель, – но в один прекрасный день мы избавились от этой напасти, хотя и дорогой ценой в буквальном смысле слова. Вонючка пришёл за час до обеда и торчал у своих любимых полок почти до закрытия магазина. В тот день мы с Наташкой решили пообедать у Никитских ворот. Тогда ещё существовала в начале Тверского бульвара крохотная забегаловка, где можно было получить яичницу, пару сарделек, какое-нибудь засохшее пирожное и кофе с молоком, или чай. Когда мы уселись за столик, я заметила невдалеке от нас того самого вонючего мужика. Тогда я почему-то совершенно не обратила внимания на то, что никакого запаха от него не исходит. Я указала на него нашей Кочерыжке, и мы дружно захихикали. Он посмотрел в нашу сторону и отвёл глаза.

После обеда он снова пришёл к нам и снова вонял. Снова девчонки убежали к своей любимой двери и стояли там, затыкая себе носы надушенными платочками и давясь от хохота. Я работала в своей товароведке и ничего не видела, но носом чуяла, что он опять здесь.

Внезапно раздались какие-то крики, девчонки загалдели все разом, отчётливо завопила Кочерыжка: «Александра Фроловна! Александра Фроловна!». Все выскочили в торговый зал. Директор стояла уже у кассы, в руках у неё был толковый словарь Хорнби, и я не могла понять, как он у неё очутился. Вонючки и след простыл. В кассе возбуждённо трепетала от негодования наша кассирша Софья Михайловна – Фирина мама. Похоже, они с Наташкой одновременно заметили, когда этот вонючий мужик собрался уходить, что у него под пальто спереди образовался какой-то «горб». Они обе закричали, на крик прибежала директор и попыталась его остановить. Тогда он выхватил из-под пальто – нет, не пистолет – словарь Хорнби, сунул ей в руки и убежал. Что он унёс с собой, мы так и не узнали. Зато мы поняли, что нагрел он нас предостаточно. Даже если ему и не всякий раз удавалось унести что-либо с собой, всё равно за это время он успел у нас хорошенько поработать. А эти дурёхи всё хихикали и отворачивали носы вместо того, чтобы последить за ним как следует. По-видимому, этот мужик специально мазал ноги или только обувь какой-то вонючей мазью, и от него все разбегались в разные стороны. Ну, он этим и пользовался.

Мало того, дня через два Елена Павловна нашла на полке в отделе итальянский словарь «Цингарелли» с очень подозрительной ценой. По её рассуждению выходило так, что некто (вероятно, этот самый вонючий мужик) уворовал сей словарь у нас, потом по дешёвке сдал его в «Академкнигу», некто другой купил его там и снова принёс его сдать в наш магазин за приличную цену. Прямых доказательств не было, но вполне возможно, что это были два сообщника, которые эдаким образом заметали следы.

Ума этот случай нашим девчонкам не прибавил и лучше следить за покупателями они не стали. Что проку было уговаривать их следить за покупателями, когда половина из тех, кто приходил тогда в магазин, были добрыми нашими друзьями-приятелями и почти что членами нашего дружного коллектива? Остальные же просто не стоили никакого внимания и могли делать, что хотят, – в меру своей честности. И если нас в те времена всех не выгнали за недостачи (я уж не говорю, посадили), то только благодаря высокой культуре самообслуживания наших покупателей. Как я уже говорила, они не только сами книги выбирали, но ещё и самостоятельно деньги в кассу платили, что тоже было делом нелёгким. Наша Софа обычно большую часть рабочего времени проводила на кухне, где она чистила картошку или варила манную кашу для себя и для Фиры, или просто слушала нашу трепотню. Измаявшиеся покупатели по пятнадцать минут простаивали около кассы, мы могли до хрипоты орать «Софья Михайловна, в кассу!» – Софа не реагировала. А когда, наконец, вылезала из кухни на свет божий, то вид у неё был такой грозный, что деморализованный покупатель только и мог прошептать: «Вот, я вам деньги заплатить хотел». На что Софа отвечала со своим неподражаемым еврейско-белорусским акцентом: «Нужны мне ваши деньги!». И ничего, никто не жаловался. Даже, помнится, ни одной жалобы на неё не написали. Зато, если покупатель забывал взять какую-нибудь копеечную сдачу, Софа бежала за ним по пятам до Никитских ворот, чтобы отдать одну-две копейки. Больше таких кассиров я не видела, кроме, пожалуй, Нины Николаевны. Но та сидела в кассе, как пришитая, и не доводила людей до такого умопомрачения, чтобы они забывали про сдачу. Она была ангелом среди кассиров, и сейчас её душа, наверное, среди ангелов. Точно не знаю, но подозревать могу.

Глава 9. Эпизод с ключами

Могу также привести ещё один пример нашей высокой трудовой ответственности и дисциплины. В магазине имелись две связки ключей от входных дверей и бог знает ещё от чего. Двумя ключами мы постоянно пользовались, остальные болтались просто так. Одна связка была дежурная, другая (запасная) находилась у директора или у Веры. Случилось так, что я закрывала магазин накануне и, стало быть, должна была открыть его поутру теми же ключами, которые унесла с собой. Однако продрать глаза вовремя для меня всегда была задача не из лёгких, и в этот раз я проспала самым бесстыжим образом и заявилась на работу не то чтобы без пятнадцати десять, как полагалось порядочному дежурному, а в четверть одиннадцатого. Слава богу, Александра Фроловна пришла в этот раз к открытию, и замки открыли её ключами, после чего она опять взяла их себе. Я же, влетев в магазин в полном душевном расстройстве, совсем забыла, что мне надо вынуть ключи из сумки. Вечером я торопилась на курсы французского языка и тоже про ключи не вспомнила. Так и унесла их с собой за полчаса до закрытия магазина.

Александры Фроловны к этому моменту на работе уже не было. Она «увеялась» на какое-то собрание в Мосбуккнигу; там частенько устраивались всяческие собрания, партийные и беспартийные, которые обычно заканчивались хорошей попойкой руководящего состава в каком-нибудь ресторане.

Закрывали магазин Фира с Татьяной Ф-ой. К несчастью, инициативу на себя взяла Фира. Со всей присущей ей в подобных делах стремительностью она похватала замки, не обратив на полное отсутствие ключей своего высокого внимания, выскочила с Татьяной в тамбур, навесила на внутреннюю дверь замок и сжала его стальные челюсти. Замок клацнул и заперся. Это был единственный замок, запиравшийся без ключа. И тут только до них дошло, что наружную дверь им запирать нечем. Что делать? В магазин не вернёшься – заперто. Позвонить Александре Фроловне домой побоялись – не потому, что она рассердится, а потому, что могли её подвести: ведь её муж Витя был твёрдо уверен, что она допоздна сидит на работе, и никоим образом нельзя было наводить его на иные мысли. Оставался только один выход: найти меня вместе с ключами. Но где? Какие это курсы, где они расположены, действительно ли я туда направилась или воспользовалась предлогом, чтобы пораньше смотаться с работы, – обо всём этом Фира с Татьяной имели очень туманное представление. И всё же Фира решила проявить свою солдатскую находчивость. Она оставила Ф-ву в тамбуре сторожить магазин, навесила на наружную дверь незапертый замок, поймала «тачку» и отправилась туда-не-знаю-куда на поиски моей персоны. Филониха (это Пётр Степанович так её прозвал) осталась торчать в запертом с двух сторон тамбуре размером два на два метра. Она либо меряла шагами своё узилище, либо садилась на корточки и читала книжку. Кстати, интересно, что она стала бы делать, если бы у неё, к примеру, разболелся живот?

Ну, а я чинно-благородно сидела за партой в старой, довольно грязной школе в самом начале Проспекта Мира, где первые полгода моего обучения помещались курсы. Как потом мне довелось узнать, именно эту школу заканчивала в год начала войны Елена Павловна и вместе с ней в параллельном классе моя преподавательница английского языка в институте Нина Исидоровна Либерман. Занимались мы, по-видимому, в кабинете биологии, так как целый угол классной комнаты был отгорожен под вольер с волнистыми попугайчиками, и на стенах, помнится, тоже висело что-то зоологическое. Следует заметить, что парочка в вольере постоянно была занята выяснением семейных отношений (а как известно, эти отношения всегда выясняются на повышенных тонах), так что наши занятия постоянно сопровождались возбуждённым чириканьем. Стоило же только нашей преподавательнице, обладавшей звонким и мелодичным голосом, произнести хоть слово по-французски, попугаи начинали голосить пуще прежнего. Тогда она повышала голос, но и попугаи не отставали, она старалась говорит ещё громче, но окаянные попки начинали так верещать, что мы уже ничего, кроме их воплей, не могли услышать.

Изнемогши в неравной борьбе, она в отчаянии обращалась к нашему старосте – высокому и представительному молодому человеку, успешно спасавшемуся в течении двух лет нашего обучения от ежевечернего общения с женой и малолетними детьми, – и просила его на чистом русском языке:

– Уймите их, Бога ради, сделайте что-нибудь!

И Володя Борисов подходил к вольеру, начинал махать на попугаев руками, приговаривая: «Кыш! Кыш!». Попугаи на минуту затихали, но стоило Генриетте Семёновне открыть рот, как начиналось всё сначала.

Вот в такую минуту относительного затишья раздался робкий стук. Генриетта Семёновна подошла к двери, секунду поговорила там с кем-то, и вдруг я услышала, как она переспросила чуточку громче:

– Вам Жданову?

Услышав любимый голос, попугаи снова жизнерадостно заверещали. Я не сразу поняла, что речь идёт обо мне, но все обернулись в мою сторону. Гадая, кому это я могла понадобиться, я подошла к двери и увидела нашу дорогую Фирочку, которая делала мне какие-то непонятные знаки. Я выскочила к ней в коридор.

– Ключи! – простонала Фира. – Гони ключи, тюльпанчик! – повторила она снова и даже ничего не добавила из арсенала своих любимых выражений. Видно было, что она абсолютно «о бу де форс» – на исходе сил. Тут только меня осенило, что я утащила с собой эти злополучные ключи, вовек бы их не видеть! Я снова вбежала в класс, вытащила ключи из сумки и отдала Фире. Она улетучилась без лишних слов. Я извинилась перед Генриеттой Семёновной и постаралась сосредоточиться на занятиях, но поневоле размышляла над тем, как Фирюня исхитрилась меня найти.

Все подробности я узнала на следующее утро. Татьяна поведала мне, как ей было страшно и скучно сидеть одной-одинёшеньке в холодном полутёмном тамбуре, а Фира живописала, как она моталась на такси по всей Москве, чтобы найти какие-то иностранные курсы, о которых ничего не знала, кроме того, что я на них учусь. Ей ещё крупно повезло: мои курсы были всего лишь вторыми или третьими у неё по списку. Эти адреса она получила на ближайших курсах иностранных языков, куда она догадалась зайти. Это было просто удивительно. Но что больше всего меня удивило, никто меня не ругал за разгильдяйство; наоборот, все меня хвалили за то, что я честно отправилась учиться, а не побежала к какому-нибудь любовнику – «работать в тридцать шестую библиотеку», как это у нас называлось. Вот тогда бы никакая Фира меня не нашла. Впрочем, и это не факт[4].

Глава 10. Библиотечные комплектаторы и наши красавцы-мужчины

Среди наших постоянных комплектаторов был и директор библиотеки ВТО Вячеслав Петрович Нечаев. Он был Верочкиным любимцем. Сколько глазок она ему состроила – не сосчитать. А вот я нагрубила ему прямо в самом начале нашего знакомства. В самые первые дни моей работы в магазине он вошёл в товароведку, когда там никого, кроме меня, не было. Естественно, я грозно зарычала: «Сюда нельзя!». Бедный Вячик (так мы его среди нас называли) совершенно растерялся, и залепетал что-то вроде того, что «меня тут все знают». «А вот я вас не знаю», – отрезала я. Вячик испугался и убежал к Галине Андреевне, в её комнату. Он был милым, умным и интеллигентным человеком. А я была молодой дурой и хамкой. Но мы буквально тут же подружились. Он был такой славный, мягкий, рыженький, уже немножко лысеющий, с пушистыми кудряшками вокруг плешки, с добрыми голубыми глазами за круглыми стеклами очков. По-моему, его очень любили дамы в библиотеке. И мы тоже. Он часто выручал нас, забирая в свою библиотеку книги, которые мы просто не знали куда девать. И вообще с его приходом становилось как-то веселее.

Из Библиотеки Иностранной Литературы к нам приходил человек, который мне и тогда не нравился, и теперь не нравится. Время от времени я вижу его по телевизору, и испытываю по отношению к нему всё то же чувство неприязни. Это Николай Всеволодович К. Впервые он появился у нас как комплектатор Библиотеки МГУ. Затем перешел в Иностранку. Потом перебежал обратно в МГУ Потом снова перешел в Иностранку и окончательно осел там. Я и понять-то не сразу смогла, почему он мне так не нравится. Пожалуй, уж очень он важничал и строил из себя Бог весть какую персону. На нас и на нашу работу смотрел свысока, а уж этого я никак стерпеть не могла. Важничал и строил позы, будто он Аполлон Бельведерский, а физиономия у него, на мой взгляд, просто плебейская и ужасно некрасивая. И свою работу он выполнял так, словно она была ниже его достоинства. Видимо считал, что ходить по каким-то там магазинам и ковыряться в каких-то книгах – вовсе не его дело. Короче говоря, противный он был, вот и всё. Мы его не любили. Может быть, он и написал с тех пор парочку научных шедевров, однако приятнее не сделался.

Зато из библиотеки НИКФИ (Научно-исследовательский Кинофотоинститут) к нам приходил необыкновенно красивый молодой человек, при виде которого я просто таяла. Звали его Володя Болотников. Он был хорошенький, как конфетка.

Стройный, аккуратненький, с волной светлых волос над карими глазами. Черты лица правильные, голос ласковый, манеры приятные. Сразу было видно, что это мальчик из очень приличной семьи. Он был такой благовоспитанный, что я в его присутствии чувствовала себя просто уличной девчонкой. Он приходил не очень часто – иногда по делам Института, иногда по своим делам. Помню, как-то раз он пришел ужасно расстроенный: у него украли портфель, в котором лежала работа для издательства «Детская литература» и какие-то документы. Я ему от всей души посочувствовала, потому что незадолго до этого у одного моего приятеля тоже увели портфель, где лежала часть его дипломной работы, которую написала я. Правда, потом позвонили и всё за десятку вернули. Ну, Володя как-то со всем этим справился, но мне жаль было, что я не могу ему ничем помочь. Затем он постепенно исчез с нашего горизонта, посыпались другие разные события, я ушла из магазина и не думала, что нам доведётся когда-либо встретиться. И вдруг через много-много лет он позвонил мне по телефону. Это очень приятно. Значит, он меня не забыл, значит, чувствовал моё особое к нему отношение. Ведь его звонок – это проявление доверия.

Если вспомнить наших мальчиков-красавцев, то вслед за Володей я бы поставила, пожалуй, Бореньку Е. Кажется, он был каким-то технарём. Девушки липли к нему со страшной силой. Он был высоким стройным блондином с удлинёнными светло-зелёными глазами. Свою красоту Серёжа вполне осознавал, кокетничал с нами напропалую и часто приводил своих девушек в магазин. Он был женат, и жена его была очень милой, но не очень красивой молодой женщиной, по-видимому, отчаянно в него влюбленной. Мы все удивлялись, как она сумела выйти за него. Мне было её искренне жаль, он приходил к нам с такими красотками, что можно было умереть от зависти. С нами-то он кокетничал и болтал вполне невинно, а вот с этими красавицами?.. Но все равно, просто посмотреть на него было чистым удовольствием.

Третьим в этом ряду стоял Серёженька. Фамилии не помню, мы его так и называли – Серёженька, и все знали, о ком идёт речь, хотя Сергеев вокруг нас было пруд пруди, и все – Верочкины протеже. Этот Серёжа не был красавцем в полном смысле слова, но у него при невысоком росте была очень хорошо «вылепленная» голова, энергичные черты лица и необыкновенно лучистые серо-зеленые глаза под темными бровями. Если он не улыбался, то выглядел почти суровым, а когда улыбался, показывал красивые зубы. Он был сыном одной приятельницы Елены Павловны, и наша Верочка ему весьма мирволила. Его присутствие тоже весьма украшало наш магазин.

Среди наших красавцев был один, который хотел украсить собою наш магазин в буквальном смысле. Он говорил: «Если меня поставить в витрине магазина на улице Качалова, то все женщины Москвы прибегут к магазину». Звали это сокровище Владимиром Л., и такого глупого самовлюбленного павлина свет не видывал. Слов нет, он действительно был очень красив: у него были огромные синие глаза с длинными ресницами, темные волнистые волосы, спадающие чуть ли не до плеч, томный голос и томная повадка. Вообще он сильно косил под Оскара Уайльда, – носил чёрное долгополое пальто и даже опирался на трость, которая ему нужна была как рыбе зонтик. Иногда он приходил один, но это было редко. Почти каждый вечер он приводил в магазин новую девушку, сажал её в кресло в центре зала и начинал пудрить мозги своими россказнями. По-видимому, он нёс такую несусветную чушь, что ни одна из них не решалась встретиться с ним во второй раз, несмотря на всю его красоту. Нас с Верой он однажды совершенно уморил жалобами на свои недомогания, а когда под конец вытащил из-под своего шикарного пальто поллитровую бутыль с какой-то микстурой, мы с Верой от хохота сползли со стульев на пол. Володька обиделся на нашу бесчувственность, оскорбленно запихнул бутыль под пальто и ушел, нарочно прихрамывая. С годами он выцвел и подурнел. Мне кажется, вот кто мог бы по-настоящему сожалеть о том, что портрет Дориана Грея – выдумка.

Вообще всяких чудаков и просто психически ненормальных людей в нашем магазине встречалось порядочно. В глубине души мы считали, что нормальному человеку в букинистическом магазине книг на иностранных языках делать нечего.

Глава 11. Наши психи (глава написана в 1987 году)

Возьму на себя смелость утверждать: каждый постоянный покупатель букинистического магазина – чокнутый. Постоянный покупатель букинистического магазина книг на иностранных языках – вдвойне чокнутый. Когда я только начала работать в 79-ом, мне часто приходила в голову мысль, не является ли наш магазин этаким рассадником психопатов, причём как покупателей, так и сотрудников? Но потом поняла: нет, скорее он их притягивает, как магнит железо, как вода тараканов.

Первым в этом ряду для меня стоит, пожалуй, наш «латино-греческий», если не считать легендарного Саккетти, которого мне увидеть так и не довелось. Это был солидный человек, кажется, даже профессор, и, по-видимому, клептоман. Возглас «Тебе кланялся Саккетти!» у нас считался сигналом того, что кто-то из твоих покупателей нечист на руку и за ним надо внимательно последить. Саккетти умер до моего появления в магазине.

«Латино-греческий» приходил к нам года два-три (это при мне). Ни имени, ни фамилии этого человека я не знаю: он никогда ничего не продавал и не покупал. Это был пожилой человек, почти старик, но, возможно, он выглядел старше из-за своего безумия; во всяком случае, волосы у него были седыми, а лицо – ярко-розовым. Он был безобидный сумасшедший, рехнувшийся на наших классических предках. Приблизительно раз в неделю он колобком вкатывался в 79-ый и начинал кричать ещё с порога, иногда и за порогом, невероятно громким и хриплым голосом:

– А где мои латинские и греческие книги? Вы получили что-нибудь латинское и греческое? Я хочу латинское и греческое!

И так он мог вопить без остановки сколько угодно. По молодости лет я его страшно боялась и старалась куда-нибудь убежать, чтобы не слышать его воплей. Справлялась же с ним Фира. Она бесстрашно подходила прямо к нему и кричала ему своим пронзительным голосом:

– Нет, мы сегодня ничего не получали! Приходите завтра, пожалуйста!

– А?! – переспрашивал он и тут же снова начинал вопить, – Я хочу чего-нибудь латинского и греческого!

– Нет, нет ничего! – категорически заявляла ему Фира, разворачивала его к двери, и он выкатывался на улицу, откуда ещё некоторое время раздавался его голос: – Дайте мне латинского и греческого! Дайте мне…

После его ухода мы все облегчённо вздыхали и выползали из своих углов, дивясь Фириному мужеству. Без неё нас наверное бы всех хватила кондрашка. Однако, он иногда возвращался, и всё повторялось сначала, пока у Фиры не лопалось терпение и она не грозила ему:

– Товарищ латино-греческий, перестаньте хулиганить, а то я вам сейчас милицию вызову!

Словно милиция – это «Скорая помощь».

Помнится, она точно так же пригрозила и другому нашему постоянному покупателю – Дмитрию Николаевичу Ляликову. Человек он умнейший, преподаватель истории искусства, но пьяница первостатейный. У него была манера почти постоянно что-то бубнить себе под нос, когда он рассматривал книги, и кроме того, от него, как и от всякого алкоголика, несло псиной. И вот как-то чем-то он не угодил нашей Фире, и она, взъярившись на него, закричала, указывая пальцем на стул перед товароведкой:

– Сядьте, товарищ Ляликов, я вам сейчас милицию вызову!

Но товарищ Ляликов хоть и пьяница, но не дурак. Поэтому он не стал дожидаться обещанного, а вышел из магазина, бубня под нос уже что-то в Фирин адрес.

Следующим колоритным сумасшедшим был человек, рехнувшийся не на гуманитарных, а на точных науках. Личность почти трагическая, производившая жуткое и жалкое впечатление, но я его боялась гораздо меньше «латино-греческого», вероятно, потому, что он никогда не кричал, а наоборот, говорил очень тихо. Елена Павловна рассказывала, что он когда-то был очень способным математиком, но потом, видно, перезанимался, и мозг его подвёл. Он опустился, начал пить, родные от него отказались. Лет ему было немного – так, тридцать с небольшим, но он тоже казался старше своего возраста. Звали его Дмитрий В-ов, а жил он на улице Воровского. Я это хорошо помню, потому что паспорта у него никогда с собой не было, и он обычно писал свои данные на клочке газеты. И почерк его выдавал душевнобольного человека – неровный, какой-то разорванный и довольно мелкий. Роста он был очень высокого (особенно по тому времени), носил ветхое чёрное пальто, рукава которого были ему коротки, и чёрную шляпу с большими опущенными полями. Мне сейчас кажется, что ему хотелось под этой шляпой спрятать своё лицо, потому что он стыдился самого себя. Из-под шляпы клоками свисали волосы неопределённого цвета.

Верочка всегда тихо «увеивалась» из товароведки, лишь завидев В-ва. А я, на свою беду, стойко выдержала пару его визитов. И с тех пор, приходя в магазин, он всегда ждал, чтобы я подошла в товароведку и занялась его книжками. Обычно он подходил к нашему прилавку, просовывал голову в своей немыслимой шляпе в проём решётки и, согнувшись под прямым углом, старался заглянуть в дверь нашей кухни (тогда там ещё не было перегородки, это я потом попросила, чтобы её сделали). Завидев меня, он начинал кивать мне и подзывать меня пальцем, причём очень настойчиво. И я шла к нему, потому что никто другой всё равно не соглашался.

Когда-то Елена Павловна успела купить у него последние приличные книги, приобретенные им в нашем же 79-ом; мне же он приносил уже откровенный мусор. Чаще всего это были четыре-пять адапташек, или две-три устаревшие математические книги. Я покорно проставляла на них какие-то копейки, складывала на счётах, выходило меньше рубля.

– Ну, вот, сорок копеек, – говорила я.

– Чего? – бубнил В-ов. – Не буду я это сдавать. Дай-ка их сюда.

Я покорно возвращала ему книги. Он начинал их листать и внимательно рассматривать, словно видел в первый раз. По его рукам было видно, насколько они привычны к книгам. Было больно видеть, что его руки помнят больше, чем его голова. Он потихонечку бубнил:

– Сорок копеек. Сорок копеек. Да это библиографическая редкость. Да, библиографическая. Таких книг сейчас нигде не найдешь. Они мне просто сейчас не нужны, а то бы ни за что не отдал. Это очень редкие книги, понимаешь?

Я-то понимала только, что нам их ни в жизнь не продать. И ещё понимала, что передо мной очень несчастный и очень больной человек.

Налюбовавшись вдоволь на свои сокровища, В-ов внезапно кидал их мне на стол.

– Ну, ладно, бери. Я потом приду и снова их куплю.

Но он никогда ничего не покупал. Он продолжал пить, и в последний раз я видела его несколько лет назад в переходе под Арбатской площадью. Он спускался по лестнице, неся высоко над толпой свою голову всё в той же чёрной шляпе. Лицо у него было мертвенно-белое, клочья волос – седые, а глаза – совершенно безумные. Думается мне, что его уже нет на свете.

Пожалуй, прямо вслед за В-вым шёл Владимир Л-ин, как он числился по паспорту, или же «товарищ Тихомиров», как называли его у нас в 79-ом. Каким образом человек умудрился потерять собственное имя и фамилию, а взамен получить другую в виде прозвища, я вам сейчас расскажу. Много лет нашим постоянным покупателем был художник Тихомиров, человек средних лет, высокого роста, широкий в плечах и абсолютно седой. Разумеется, поскольку он был художником, его интересовали книги по искусству. Денег у него, видно, было не очень много, но то, что ему нравилось, он всегда старался купить, однако это ему стоило немалых усилий. Он был по-настоящему влюблён в живопись, любил хорошие альбомы, и очень огорчался, когда не мог позволить себе купить дорогую книгу. Ну, а мы старались приберечь эту книгу для него до тех пор, пока он не разбогатеет. Дядька он был очень славный, но порой от него попахивало спиртным. Ещё он слегка заикался, и от этого был немного застенчив.

У него была дочь. И хотя, повторяю, сам он был очень приятным человеком, дочь его оказалась на редкость не обаятельной особой. Знаете, этакая грымза с молодых ногтей. И в мужья она выбрала себе не кого-нибудь, а именно Володьку Л-ина, который и стал с тех пор нашим очередным «записным придурком». Сначала наши девчонки называли его «зять художника Тихомирова», а потом просто «товарищ Тихомиров» или «Володька Тихомиров». Так это прозвище к нему и прилипло. Даже когда он вскорости разошёлся со своей супругой, он всё равно остался для нас «товарищем Тихомировым».

Володька был длинный и тощий, как глиста, весь какой-то извивающийся и необыкновенно склочный. Он часто носил долгополое чёрное кожаное пальто, картузик на макушке и тёмно-зелёные узенькие очки, и в этом наряде ужасно напоминал змея. Вера называла его «человек в футляре», мне же он скорее напоминал Урию Гипа. Короче, его ненавидел весь магазин.

Склочность кипела у него в крови. Он постоянно привязывался к нам всем то по поводу цен на книги, то по поводу нашего ассортимента, то по поводу организации нашей работы – то-есть, он постоянно лез не в своё дело. Его страстью было уличение. Он часто цеплялся к какому-нибудь покупателю и доводил всех до исступления. Затеять скандал было для него истинным наслаждением. Свою правоту он всегда доказывал со сладострастием евнуха. И вечно блажил, блажил, блажил… К примеру, Володька мог выискать на наших полках книжку, скажем за пять рублей, которая месяц назад продавалась в «Академии» за трояк, и устроить из-за этого такой гнусный скулёж, что всем становилось дурно. Он мог начать во всеуслышанье поносить наших девчонок-продавцов, куривших в тамбуре, – как же, его не спросили! Редкий день он не поднимал шума в магазине, зато частенько бывал последним, кто уходил от нас уже после закрытия, «тявкая» и отругиваясь (разумеется, под дружный наш «лай»).

Володька шлялся к нам по три раза в день. В жизни я не видела, чтобы он был занят делом, хотя считалось, что он сотрудник музея Горького, который находится тоже на улице Качалова. Ан-нет, один раз видела: в какой-то из субботников Володька собственноручно кисточкой для туши смахивал пыль с завитушек чугунной ограды особняка господина Рябушинского. Вот такое никчёмное занятие его, вероятно, вполне устраивало.

Короче, «товарищ Тихомиров» постоянно въедался нам в печёнки. И вот как-то раз я ему прямо и сказала об этом:

– Володя, – заявила я ему, – ну до чего же вы никчёмный человек. Никому от вас нет никакого проку. Ходите к нам сюда который год, каждый день скандалите и только портите всем нервы. Хоть бы раз увидеть от вас что-нибудь светлое и радостное.

Володька в ответ опять понёс какую-то ахинею, будто он вовсе не скандалист, а борец за правду и так далее. Но я махнула рукой и ушла от него подальше.

Не знаю уж, какой такой винтик повернулся у него в мозгу, но через некоторое время он принёс нашей Людочке (кстати, единственной, с кем он не успел серьёзно поцапаться) целый ворох билетов на выступления ансамбля Моисеева. Мы все выбрали себе билеты на удобные для нас числа и впервые в жизни, благодаря только «товарищу Тихомирову», увидели моисеевцев живьём, да ещё с их знаменитой «Ночью на Лысой Горе».

После этого «товарищ Тихомиров» продолжал приходить к нам, но цеплялся немножко меньше прежнего. А потом вдруг заболел и умер. Ему не было ещё тридцати лет.

Его мать сказала нам, что у него была саркома мозга, что несколько лет назад его за что-то сильно побили на улице, ушибли ему голову, и эта саркома – следствие той самой травмы.

И скажу я вам, как ни проедал «товарищ Тихомиров» нам плешь в течение долгого времени, всё же без него в 79-ом стало как-то пусто. Нам было жаль его и даже, я бы сказала, нам его не хватало. Конечно, он был больной парень, но смерть его была такая ранняя! Ну, а психов я встречала и похуже него.

Вот, взять, к примеру, того же Иванникова. Мы думали, что он просто псих, а он оказался прохиндеем. Да ещё каким!

Одно время повадился к нам ходить эдакий мужичонка довольно пакостного вида и скандального поведения. Как только Иванников появлялся в магазине, сразу начиналась свара. То он пытался пролезть сдать книги без очереди, то задирался к тем, кто стоял впереди него и за ним. А уж когда Иванников добирался до нас лично, то поднимал такой вселенский хай, что хоть святых выноси. Мы знали, что он чокнутый, потому что у него не было паспорта, и вместо него он предъявлял нам справку, удостоверяющую, что он, т. Иванников, проживает в доме таком-то, квартира такая-то по Чертановской улице. Справка была сложена вчетверо и успела истрепаться до невозможности, хотя Иванников и носил её в целлофановом пакете. В самое последнее время она приобрела такой вид, будто её владелец хотел эту бумажку использовать по одному важному делу, да передумал. Но мы-то этого Иванникова уже знали, как облупленного, и никакие его справки нам не надобились.

Книги для продажи он приносил на удивление хорошие: новенькие, чистенькие, вовсе не читанные. И всегда ругался с нами из-за того, что мы снижаем на них цены. Сколько мы ни доказывали ему, что дороже нам их не продать, всякий раз он с нами спорил до крика.

Однажды он ни за что ни про что накинулся на бедного «товарища Шиллера» – так мы прозвали одного нашего покупателя за его страстную любовь к немецким классикам вообще и к Шиллеру в частности. Да и внешность у него была слегка фрицевская: бесцветный блондин, лицо узкое, очки в тонкой металлической оправе. Молодого человека звали Владимир Логинов, но у нас его никто так не называл. Его любимыми немцами были Гёте и Шиллер. На прозвище «Гёте» он не тянул, так как был росту невысокого и в кости не широк, а вот Шиллер пришёлся ему как раз впору, тем более, что он написал о нём какой-то капитальный труд. При выборе прозвища сыграла роль ещё одна его особенность: он произносил звук «ш» с особым нажимом и в слове «Шиллер», и в других, но впечатление создавалось такое, будто он ни о чём другом, кроме Шиллера, и не говорит. Говорил он о своих ненаглядных немцах ужасно занудно, и только одна наша Людочка, обладавшая потрясающей способностью отключаться в любой момент, могла часами выслушивать его монологи.

И вот на этого нашего «Шиллера» и налетел со страшной руганью псих Иванников. «Шиллер-то» подошёл к товароведке узнать, не поступили ли какие-нибудь новые издания его любимчиков и заодно порассуждать на эту тему. В это же время к окошку подлетел Иванников со своими книжками. «Шиллер» не успел вовремя отодвинуться, Иванников наскочил на него, толкнул, наступил ему на ногу и снова толкнул. Бедный «Шиллер» только открыл рот, чтобы принести свои извинения, как Иванников заорал на него громким голосом:

– Проклятый паразит! Скотина эдакая! Везде он мне попадается! Всё Чертаново собой загородил! И здесь под ногами путается! Пошёл вон! Я тебе говорю, иди отсюда!

– Да я вас не знаю, – начал оправдываться «Шиллер». – Я вас никогда не видел.

– «Не знаю!» Да я тебя вчера в Чертанове из автобуса видел, и на прошлой неделе видел. Житья от тебя нет! Иди отсюда!

– Да как вы смеете со мной так разговаривать?! – возмутился Шиллер. – Вы знаете, как меня здесь называют? Меня здесь называют «товарищ Шиллер». А вы знаете, кто такой Шиллер?

Самое забавное состояло в том, что «Шиллер» незадолго до этого случая действительно переехал в Чертаново. Быть может, он и в самом деле несколько раз попадался там на глаза Иванникову, или тот принял его за кого-то другого. В общем, он буквально загнал «Шиллера» в угол и готов был разорвать его на клочки. Бедный «Шиллер» убежал от него в полной панике.

Немного времени спустя нам позвонили сотрудницы из магазина на улице Веснина и спросили, не приходит ли к нам сдавать книги некий Иванников. Они сказали, что он постоянно ворует у них и делает это так: подходит к прилавку, поднимает шум, затевает скандал. Продавцам он уже давно надоел, и они убегают от него на другой конец прилавка. Покупатели – тоже. Он пользуется тем, что рядом с ним никого нет, и тащит книги с прилавка в свой портфель. А потом идёт их сдавать в 79-ый. Вот тебе и сумасшедший!

Узнав об этом, мы решили, конечно, больше книг у него не принимать. Когда он заявился к нам в очередной раз, мы ему так и сказали, что больше книг брать у него не будем.

– Почему это? – спросил Иванников.

– А потому, что вы эти книги крадёте, – ответили мы хором.

Иванников взвился, как ужаленный, и начал поносить нас последними словами. Но нам всё это было не впервой, и мы спокойно выслушали всю его тираду, которую он закончил следующими словами:

– Все вы тут мандавошки!

После чего гордо удалился, и больше мы его никогда не видели.

* * *

На моей памяти Инна Д. оказалась первой в плеяде наших психически больных сотрудниц, для которых как бы навеки было застолблено одно место в нашем здоровом коллективе. Бывало, оно оставалось вакантным, но пустовало оно обычно недолго. Если не находилось психички, то его занимала алкоголичка или алкоголик. Это был прямо какой-то рок, от которого, как известно, тоже никуда не денешься.

С Инной же произошла такая история. Она была очень красивой молодой девушкой, абсолютно нормальной, пока не вышла замуж и не родила ребёнка. У неё эта болезнь была наследственной, как у её матери, которой тоже нельзя было рожать, а она родила дважды – сначала Инну, а потом её сестру Светлану. Светка была тоже очень красивой, и по её внешности я могла судить о том, какою была Инна несколько лет тому назад. Светка была актрисой, знала о своей наследственности и поэтому рожать не рискнула, хотя тоже была замужем. Муж Инны, промаявшись с ней какое-то время, ушёл, оставив её с маленьким сыном на руках. Инна, конечно, лечилась, но все эти лекарства только превращали её в какую-то заспанную дурочку. По лицу у неё пошли прыщи, она перестала следить за собой. В магазине её держали только из жалости. Потом она сама почувствовала, что ей надо уходить. Может быть, она где-то и работала понемногу, но скорее всего просто сидела дома на инвалидности. Иногда она приходила к нам вместе с сыном, совсем задёрганным несчастным мальчиком. Порой она звонила Галине Андреевне и затевала с ней долгие и бесплодные беседы, которые Галя никак не могла прервать. Тогда мне приходилось громко вопить, чтобы Инне было слышно в трубку: «Галина Андреевна, в кассу!» Тогда Инна извинялась и отпускала бедную Галю. Прошло несколько лет, и она звонить перестала.

Второй в этой череде оказалась некая Вера М. Устраиваться на работу в наш магазин её привела мать, хотя Вера была вполне взрослой девицей. Ничего подозрительного в её поведении не наблюдалось, поэтому её взяли на две недели на испытательный срок, а потом зачислили в штат. Всё шло более или менее гладко, но в один прекрасный день во время обеда на кухне Вера вдруг впала в ступор, судорожно вцепилась в клеёнку на столе и стала тянуть её на себя. У неё случился эпилептический припадок. Оказывается, она страдала этой болезнью с детства, и мать лечила её, но только частным образом. Естественно, от неё надо было избавляться – не потому, что мы такие жестокие, а потому что работа в магазине прежде всего связана с материальной ответственностью. Честь уволить Веру выпала на долю Марии Яковлевны, так как Александра Фроловна всячески увиливала от исполнения кое-каких своих малоприятных директорских обязанностей. Ну, а Мария Яковлевна на все просьбы и сетования Вериной матери со всей присущей ей солдатской прямотой заявила, что нам такие сотрудники ненадобны, и Вере пришлось написать заявление об уходе по собственному желанию.

Через какое-то время её место заняла Тамара П. Небольшого росточка, с хорошеньким личиком, на вид очень тихая, она жила где-то рядом с нашим магазином в доме, который должен был идти под снос, и Тамара была там одним из немногих невыехавших жильцов. Сначала всё тоже было ничего, но потом наши девочки стали замечать, что Тамара постоянно ходит сонная, особенно с утра, и что от неё даже пахнет мочой. Работником она была совсем незаинтересованным и никогда не оставалась с нами на обед в нашей знаменитой кухне, а ровно в два часа хватала пару сумок довольно солидного размера и возвращалась к трём часам с этими торбами, уже набитыми продуктами под завязку. Жила она одна, и кого она кормила этими продуктами, оставалось до поры до времени настоящей загадкой. Тамара тщательно скрывала от нас обстоятельства своей жизни, но постепенно выяснилось, что она собирает у себя каждый вечер какую-то компанию, будто бы актёрскую, ну они и бражничают у неё до полуночи, а то и до утра. Вот поэтому она и приходила на работу такая «непросохшая». При этом она употребляла какие-то таблетки, чёрт его знает от чего, и однажды она дала полтаблетки нашей Галине Андреевне, которая забыла дома свой седуксен. Так Галя чуть не заснула прямо за прилавком, а ведь Тамара принимала их по две штуки разом. Я не думаю, что у неё было психическое заболевание, просто она потихонечку спивалась. Затем произошла очень неприятная история: поздно вечером Тамару порезали бритвой где-то на остановке. Причём не на смерть и даже не по-серьёзному, скорее всего её просто хотели попугать. Она наотрез отказывалась назвать того, кто это сделал, хотя явно знала этого человека. Через некоторое время она улеглась в психиатрическую больницу, и я навестила её там. До этого мне приходилось бывать в Институте Сербского, в мужском отделении, но мужчины не производили такого тяжёлого впечатления, как женщины. Все без бюстгальтеров, с болтающимися грудями, с неподвязанными и неподколотыми волосами, с блуждающими глазами – прямо какие-то тени из Аида. Я нашла Тамару, передала ей наши подношения и немного посидела с ней. «Я никогда не забуду, что ты приходила ко мне сюда», – несколько раз сказала она мне. После всей этой истории она уволилась из магазина.

Конечно, можно спросить: как это мы с такой лёгкостью принимали на работу людей прямо с улицы – ту же Веру М. или Тамару? Дело в том, что нам постоянно не хватало сотрудников – и продавцов, и кассиров. Разумеется, мы с гораздо большим удовольствием брали на работу девочек из книготоргового техникума или из Полиграфического института. Но и тут никаких гарантий не было.

Вскоре после ухода Тамары П. к нам в магазин на практику пришли две совсем молоденькие выпускницы книготоргового техникума – Вера П. и Таня К. Вера была уже замужем и у неё был годовалый ребёнок. У хорошенькой Танечки был симпатичный жених Андрей. Обе они распрекрасно закончили свою практику, а потом отправились на летние каникулы, с тем чтобы осенью начать работать у нас. И вот, где-то в середине лета, к нам забежала Таня К., вся какая-то перевозбуждённая, на себя не похожая. Она уселась на кухне, стала курить одну сигарету за другой, хотя до этого вовсе не курила. Она много говорила и чересчур много смеялась. Этот её визит оставил странное впечатление, но никого особенно не насторожил. Кажется, она в это лето вышла замуж и сменила фамилию.

Я не помню этого точно, но мне кажется, Таня не вышла на работу осенью. Мне припоминается, что к нам приходил Андрей и говорил, что Таня приболела, находится в больнице, но скоро будет в порядке. Что там с ней такое, мы так и не смогли понять. Потом Танюшка появилась на работе, вроде бы нормальная, но какая-то уж очень притихшая. Из её рассказов мы поняли, что у неё был нервный срыв, и лечили её долго как раз от этого. Потом она забеременела, стала совсем тихонькой, сосредоточенной в себе. Танюшка хорошо вязала и состряпала мне замечательный берет из коричневого мохера. Я носила его с удовольствием. Ну, ушла Танечка в декрет, а после родов у неё началась история, очень похожая на историю с Инной Д. Короче, из магазина ей тоже пришлось уйти.

Затем, в период уже моего директорства, мне как-то позвонил наш бывший декан, теперь уже ставший заведующим кафедрой книговедения в родном Полиграфическом институте Александр Алексеевич Говоров. Он спросил, не могу ли я принять к себе на работу его родного племянника. Ну, как я могла отказать любимому преподавателю? Правда, меня насторожило то обстоятельство, что этот его племянник к тридцати своим годам так и не закончил наш институт (при таком дяде – это было просто смешно) и по сути дела не имеет никакой профессии. У меня возникли кое-какие подозрения, которые потом вполне оправдались. Однако в тот момент у меня не было повода для отказа. Когда этот Александр-второй (звали его Саша С.) заявился в магазин, меня поразило его сходство с Говоровым: тот же рост, та же стать, ширина и объёмы, только на лице его были явные следы еврейского происхождения да на голове – шапка курчавых тёмных волос. Даже очки казались говоровскими. Сашка был малым весьма неглупым, даже приятным и работал очень хорошо – когда был трезвым. Его определили в технический отдел, и надо сказать, они прекрасно смотрелись в паре с Таней О., тоже весьма статной девицей, пришедшей к нам на работу из книготоргового техникума. У Татьяны также имелся хороший заскок, но совершенно безобидный: она была помешана на балете. Таня даже когда-то занималась балетом, но быстро переросла и превратилась потом в настоящего балетного «сыра». Предметом её обожания был Александр Ветров. Кстати, именно Таня О. сумела как-то раз меня провести в Большой театр на «Спартака», а я в ответ «угостила» её балетом «Шакунтала» в театре Немировича-Данченко.

Короче говоря, оба они – Таня и Саша – очень напоминали мне две большие египетские статуи, когда неподвижно стояли друг напротив друга у входа в свой отдел. Как ни странно, они в паре очень хорошо работали, опять же, если Сашка был трезв или не с перепою. С утра он как-то сдерживался. Но потом трубы у него начинали гореть, и он просил меня или отпустить его, или послать с каким-нибудь делом в «Буккнигу», или «Москнигу». Естественно, по дороге он где-нибудь прикладывался к бутылке, иногда даже доходил обратно, а иногда звонил и говорил, что придёт завтра. Как-то раз я его отправила за деньгами, причём за большими, в Буккнигу, а он запропал. Боже, как я психовала! Но он всё-таки дошёл до магазина и деньги принёс. Сашка был абсолютно честным и хорошим парнем, но с ним всё же пришлось расстаться.

Предпоследним ударом по крышке гроба оказался визит одной молодой особы, которую в магазин привели её отец и муж. Они настойчиво предлагали мне взять её на работу в качестве продавца, мотивируя своё желание устроить её к нам в магазин тем, что молодой женщине рекомендована тихая и спокойная работа. Сама молодая особа за всё время не произнесла ни единого слова, зато выражала все признаки стремления завалиться на бок и упасть со стула. Мне кажется, у неё был церебральный паралич или что-то похожее на него. Оба мужчины – и старый, и молодой – вовсе не казались ненормальными, но оба настойчиво убеждали, что лучше сотрудника мне не сыскать, а работа для неё здесь самая подходящая. Тщетно мы все вместе старались убедить их в обратном. Помню, посреди всех своих доводов я говорила о материальной ответственности, о том, что наша работа и здорового человека с ног свалить может, а сама всё удивлялась – откуда у такой муж? Как он на ней женился и когда? Ну, ладно бы – брат, а то – муж. На мой взгляд она была инвалидом с детства. Может быть, она забеременела и стала такой? В общем, вид у неё был совершенно полоумный.

Не помню уж, как нам удалось от них отбрехаться, но некоторое время после их ухода меня потряхивало, как от электрошока. Вот была бы история, если бы мы её взяли!

Ну, а последней в этом ряду, на моём веку, была, конечно же, мадам С-ая, наша последняя директриса, из-за которой почти всем нам пришлось уйти из магазина. Конечно, я не специалист, но ей бы поставила диагноз «шизофрения, помноженная на паранойю». Был ли кто там ещё ненормальный уже после моего ухода, я не знаю. По-моему, достаточно и этих.

Глава 12. Ещё раз о покупателях

Ладно, сколько можно говорить о ненормальных. Сейчас хочется вспомнить ещё одного чудесного человека, который очень украшал наше существование. Звали его Николай Арсеньевич Строганов. Это был высокий, седой, очень красивый пожилой человек. Назвать его стариком как-то язык не поворачивается, хотя, когда я его впервые увидела, ему было, наверное, сильно за 60. Он чуточку сутулился, но скорее от своего высокого роста, чем от возраста. Каждый четверг, зимой и летом, весной и осенью, он неизменно приходил к магазину ещё до открытия, и терпеливо ждал, когда появятся наши первые ласточки с ключами. Ему везло, если дежурила Галина Андреевна или Люда, а я вечно просыпала и опаздывала и. Летя от Садового кольца к магазину, я ещё издалека видела его высокую фигуру, в терпеливом ожидании застывшую у дверей магазина. Он охотно болтал с нами, относился к нам очень по-доброму, и мы его любили. А собирал он книги по органу. Такие книги встречались у нас нечасто, но если хоть что-нибудь было, мы обязательно оставляли их для Строганова, звонили ему домой и он очень радовался, если попадалась книга, которой у него не было. Он приходил к нам почти все то время, что я работала в магазине – ну, лет 14, наверное (а сколько лет он приходил до меня?!). Казалось, проработай мы сто лет – и все сто лет каждый четверг он будет ждать нас у дверей магазина. Но нет – состарился наш Николай Арсеньевич, заболел и умер. Приходила к нам его дочь, уже немолодая приятная полная дама, чтобы продать кое-что из его книг. Она была похожа на отца, но не такая интересная. А я вспомнила, как он специально принёс мне показать свою фотографию в молодости. Он был снят в три четверти, на нём была офицерская морская форма, лицо точеное, голова кудрявая, такой красавец – Григорий Александров в свою лучшую пору мог бы умереть от зависти. Царствие небесное нашему Николаю Арсеньевичу!

Пожалуй, надо вспомнить и Льва Евгеньевича Микулина, нашего постоянного покупателя. Он был специалистом по немецкой литературе и сам внешне был похож на немца: худощавый блондин с резковатыми чертами лица и голубыми или серыми глазами за стеклами очков в тонкой золотой оправе. В его манерах была некоторая суховатость, присущая многим из тех, кто занимается немецкой литературой и немецким языком. Заходил он к нам часто, и мы его не то чтобы любили, но привыкли к нему. Со мной Микулин был вполне любезен и приветлив, и я тоже старалась быть с ним вежливой. Но однажды он повернулся к нам какой-то необычной, с позволения сказать, гранью. Лев Евгеньевич принес показать нам фотографии своих детей, которых он снимал сам. Это были изумительные фотографии, сделанные истинно любящим отцом, и детишки на них (девочка и мальчик) выглядели чистыми ангелочками. Лев Евгеньевич предложил сделать мой портрет, и прямо скажу, лучше фотографии у меня нет. Как он умудрился сделать из моей физиономии что-то очень приличное, ума не приложу. Лев Евгеньевич оказал мне ещё одну услугу: когда мне выпала неожиданно поездка в ЧССР и ГДР, именно он нашпиговал меня всякими знаниями относительно политического строя и политических деятелей в ГДР, потому как об этом могли спросить в комитете комсомола или в парткоме, которые совершенно необходимо было пройти перед поездкой, дабы там могли проверить мою идеологическую чистоту. От комитета комсомола у меня осталось самое отвратительное впечатление, а вот в парткоме поступили мудро: без меня меня женили, то есть утвердили мою кандидатуру без моего присутствия, за что я осталась им весьма признательна. Но как сейчас помню, мы с Микулиным сидели в креслах за низким столиком в центре зала, и он рассказывал мне о Готвальде, Хоннекере и о ком там ещё? Самый главный-то у них был… А, Вальтер Ульбрихт.

Почему я вспоминаю всех этих наших покупателей? Да потому что от каждого я получала частичку души, частицу знаний, училась у них жизни, все они были и остаются частью моей жизни.

Вот, например, Воронина Татьяна Алексеевна. Она появилась в нашем магазине, благодаря самому Юрию Никулину. Дело в том, что Юрий Владимирович жил в двух шагах от нашего магазина на углу Б. Бронной и ул. Алексея Толстого. Как-то раз летом я сидела в товароведке в одиночестве, и даже никаких «продавателей» не было. Вдруг в товароведку вошел высокий мужчина. Первой моей мыслью было: «Вот и монтер появился!». Второй: «Нет, на нем слишком красивый костюм». Третьей: «Ба, да это Юрий Никулин!». Передо мной стоял высокий, сильный и заметно натренированный мужчина в отлично сшитом костюме из темной материи с серебристой ниткой и лицом Юрия Никулина. Он поздоровался, объяснил, что его жена Татьяна Николаевна знает английский язык и хочет почитать хорошие детективы на английском. Ну, я ему тут же накопала с десяток книг Агаты Кристи, Гарднера, ещё кого-то там. Может быть, он даже сначала съездил (на своей машине) домой, чтобы Татьяна Николаевна отобрала то, что нужно, а может быть, сразу заплатил за всё, я не помню. В общем, он приходил ещё пару раз, а потом стала приходить сама Татьяна Николаевна. Кстати, она перевела первый роман Гарднера, вышедший у нас в СССР. Вот Татьяна Николаевна и попросила разрешения, чтобы к нам пришла её приятельница и учительница английского языка, занимавшаяся с её сыном Максимом, – Татьяна Алексеевна. Татьяна Алексеевна ужасно стеснялась идти к чужим людям и что-то просить. Но Юрий Владимирович сказал ей: «Там в магазине есть такая девушка с глазками-вишенками, ты подойди к ней». Однако, когда Татьяна Алексеевна, наконец, решилась прийти к нам, меня не было в магазине, а была Вера, которая и приняла её в свои теплые объятия, с тех пор Татьяна Алексеевна тоже стала неотъемлемой частью нашей жизни и большим её украшением. Во-первых, она была очень интересной женщиной лет 45–46, всегда со вкусом одетой, очень доброй, очень деликатной, всегда готовой помогать не только своим бесчисленным родственникам, но и бесчисленным друзьям, к которым она присоединила и нас. Во-вторых, у неё были золотые руки. Она прекрасно вязала на машинке (это помимо большого количества уроков английского и немецкого, которые она постоянно давала, и забот о муже и сыновьях, и о семье младшего сына). Татьяна Алексеевна ещё очень вкусно готовила – сколько всяких её пирогов мы перепробовали! При всем при этом она всегда боялась быть навязчивой, всегда стеснялась что-то у нас попросить. Мы с Верой ездили к ней на дачу в город Ирпень под Киевом, в настоящее родовое гнездо, построенное ещё дедом Татьяны Алексеевны. Семья Татьяны Алексеевны, вернее, её тетя, сумела сохранить этот дом во времена первой мировой войны, революции, гражданской войны, в период коллективизации, во время Второй мировой войны и так далее, хотя за последние годы у них сильно урезали участок. Там выросли дети и внуки Татьяны Алексеевны, там постоянно толкутся её родственники и друзья. Я же у неё научилась одной важной вещи, хотя она меня специально этому не обучала. Я смотрела на неё и думала, что тоже хотела бы вот так преподавать, как она. Но в те времена это было немыслимо. Однако, она всегда являлась для меня примером, которому мне хотелось хоть немного подражать. И когда я начала преподавать сама, я все время думала о том, как бы это сделала Татьяна Алексеевна, и в общем, все получалось.

Надо сказать, что женщин в магазин приходило намного меньше, чем мужчин. Думаю, нас это вполне устраивало, коллектив и так был чисто женский. В основном, это были комплектаторы из крупных московских библиотек – из Театральной, из Исторической, из библиотеки ИНИОН, из районных библиотек, но они, хотя я их и помню, не оставили таких ярких впечатлений.

Кстати, о комплектаторах. Ну, никак нельзя не вспомнить о Марти Галаджане. Удивительная личность, во многих отношениях. Он работал в Отделе иностранного комплектования в Ленинке, куда из магазина перешла в свое время на работу и я. Насколько мне помнится, родители Мартика жили в Салониках, в Греции. Но они были коммунистами и от большого ума переехали жить в СССР. Может быть, они были сотрудниками Коминтерна. Мартик был старше меня лет на 10–15, но о его возрасте трудно было судить, он всегда выглядел очень молодо. Может быть, в нём была и армянская кровь, судя по фамилии. Вообще-то, у Мартика было и отчество – Товмасович, но его никто не употреблял. Его называли Мартик, и всё. Внешность у него была очень запоминающаяся: большие тёмные глаза, широкие брови, тёмные прямые волосы и хороший шнобель, который его совсем не портил, а придавал прямо-таки шарм. Мартик приходил в магазин очень часто, пил с нами чай, обсуждал всякие дела. Он был такой душка, такая наша «подружка», что с ним тоже становилось намного веселее. Мартик всегда замечал, во что мы одеты, и мог спросить, какими духами мы душимся или из какого материала у меня оборочка на платье. Когда я уже работала в Ленинке, те дни, в которые мне приходилось столкнуться с Мартиком где-нибудь в коридоре, я считала удачными. У меня сохранилась фотография, где я «на бис» целую Мартика на вечеринке в честь его юбилея. У Мартика были хорошие артистические данные, и он охотно принимал самое активное участие в самодеятельных концертах, которые по большим советским праздникам устраивались в нашем отделе в Ленинке. Там он был царь и Бог. Он от души всем этим наслаждался. Мне, кстати, тоже там довелось поучаствовать и даже «сорвать аплодисмент».

Если бы не жизненные обстоятельства, Мартик мог стать актером, он даже учился в театральном институте не то в Ереване, не то в Тбилиси, но потом ушел оттуда. Судьба занесла его в Ленинку, там он и работал, пока очень серьезно не заболи почки. Его лечили, но он получил осложнение на сердце. Мартик уехал к своим родственникам в США, чтобы лечиться, и умер там совсем ещё молодым, кажется, ему не было и шестидесяти. Милый Мартик, спасибо тебе за всё.

А из женщин, приходивших в наш магазин, пожалуй, больше всего вспоминается приятельница нашей Галины Андреевны, с которой она когда-то училась на курсах английского языка. Звали её Ирина Б-дзе. Грузинская фамилия у неё от бывшего супруга, а сама она преподавала во ВГИКе французский язык. Ира была немного старше нас и обладала сверхъестественными способностями. Она так здорово гадала на картах, что наши девчонки выстраивались в очередь на гадание. Мне она тоже гадала раза два, и очень верно. Но я скорее благодарна ей за разъяснения, которые она мне дала однажды. По знаку зодиака я – Овен, и у меня никогда толком не ладились личные дела. Для меня это была какая-то загадка: ну, чем я хуже всех этих бледнолицых и худосочных особей женского пола? Почему я всегда столько душевных сил трачу на все эти отношения, а все равно выходит пшик? В те времена стали появляться рукописные описания характерных примет всех знаков зодиака, где были указаны лучшие союзы между ними. И я отметила, что овены никому не рекомендуются в спутники жизни. Я решила спросить Иру, почему так? Она сказала: «Ну, это очень просто. Ведь какие главные качества Овенов?». И тут же сама ответила: «Энергия и ум. Овены быстро соображают и не любят тех, кто думает медленнее, чем они. Вы ведь не любите дураков? И ваша энергия давит на людей, они вас просто боятся. Вас раздражают тугодумы, люди со слабой волей. А где сильных-то для вас искать?». Вот приблизительно так она ответила, и мне многое в собственном характере стало ясно. Конечно, переделать себя я бы вряд ли смогла, но все же кое-что в себе поняла. Ещё как-то раз, когда я уже стала директором магазина, Ира зашла ко мне поговорить и посмотреть французские книжки. До её прихода у меня болела голова, и настроение было не из лучших. Ира присела рядом со мной за стол и сказала: «Таня, я вижу фиолетовое свечение вокруг вашей головы. Вы чем-то очень раздражены. Не надо, успокойтесь». И от её присутствия, и от этих слов я почувствовала, как моя досада улетучивается, головная боль уходит, а ко мне возвращается нормальное бодрое настроение. Мне только хотелось, чтобы она вот так сидела около меня и никуда не уходила. Ира какое-то время занималась экстрасенсорикой, а потом бросила все это. Может быть, почувствовала, что забирается куда-то не туда. Но как говорят, на картах гадать продолжает.

Глава 13. «Овидий и Юлий Цезарь» (глава написана в 1987 году)

Среди тех, кто приходил сдавать свои книги в магазин на улице Качалова, было немало людей со странными именами и фамилиями. Как вам понравится, например, фамилия Ух или Ох? Не хотели бы вы стать моим любимцем Эдуардом Побегайло или носить шикарное имя Сергей-Сильвестр Брониславович Сосинский-Семихат? Вера С. и я, а потом и другие товароведы, старались записывать эти имена и фамилии на последнюю страницу нашей общей записной книжки. Таких записей у нас набралось около пятидесяти, и мы получали большое удовольствие от этого занятия. Некоторые из тех, кто был записан в нашу книжку, приходили к нам часто, другие – единожды, но с одним из них у меня произошёл интересный случай, о котором я всегда вспоминаю с улыбкой и слегка злорадствую при этом, хотя, быть может, вся эта история и не делает мне чести. Но всё же она забавна.

В один прекрасный день, летом, кажется, сразу после обеда, я сидела в товароведке совсем одна. Немногочисленных «продавателей» мне удалось сплавить очень быстро, потому что в тот день в кассе не было денег. Я сидела и рассматривала какую-то книгу, когда в проёме решётки замаячила очередная постылая физиономия.

– Книги принимаете?

– Принимаем, только в кассе денег нет.

– А когда будут?

– Не знаю, когда наторгуем. А что у вас за книги?

– Английские. Романы, детективы…

– Давайте посмотрю.

– Сейчас принесу. Они у меня в машине.

Английские книжки упускать было жалко. В таких случаях мы старались брать книги под сохранную расписку, а расплачивались с владельцем уже после, когда в кассе появлялись деньги. Я решила выписать этому типу сохранную расписку, если книги будут того стоить.

Он вернулся через три минуты с большой сумкой и стал вынимать из неё книги. Это действительно были ходовые английские и американские издания, такие мы всегда охотно брали. Правда, они были слегка потрепанные, но товарного вида ещё не потеряли. Всего их было штук тридцать.

Мужчина подал мне свой паспорт. Я раскрыла его и прочитала: Горчаков Овидий…

«Вот ещё один экспонат для нашего музея, – подумала я. – Ишь ты: Овидий. Ему бы ещё отчество Вергильевич, вот было бы здорово! Выдумают же родители».

Потешаясь втихомолку, я написала Овидию сохранную расписку, велела ему подписаться, где следует, и сказала, чтобы он позвонил часов в пять: возможно, к этому времени мы что-нибудь и наторгуем.

– Я лучше заеду, – сказал Овидий и скрылся.

Конечно, я тут же занесла его в нашу записную книжку. Потом подошла к кассе и попросила собрать рублей сто к пяти часам. Я решила, что Овидий это заслужил, благодаря своим книгам и чуднóму имени.

Как ни странно, около пяти часов я сидела опять совсем одна, что бывало очень редко, и мне стало немножко скучно, поэтому я даже обрадовалась, когда появился Овидий.

– Ну, что, деньги есть?

– Есть, мы вам оставили. Давайте вашу сохранную, я вам сейчас квитанцию выпишу.

Овидий покорно отдал мне свою бумажку, я принесла его книги и начала писать список. У меня есть одна способность, за которую меня в школе учительница прозвала Юлием Цезарем: я могу одновременно писать, разговаривать по телефону и с теми, кто стоит передо мной, причём делать всё это в хорошем темпе. В этот же раз меня никто не торопил, и я могла не только разговаривать с Овидием, но и хорошенько его рассмотреть.

Ему было на вид лет сорок пять – пятьдесят. Смуглый, небритый, тёмные волосы. Одет в спортивный костюм заграничного производства, но вид неряшливый. Жуёт резинку. В манерах чувствуется стремление походить на иностранца, но за версту видно, что он – типичный «рашен-простоквашен», как говорит наша Фира. Держит себя покровительственно, но ведь в конце концов, он намного меня старше, и опять же: Овидий. Это вам не фунт изюму. Такие мысли вертелись у меня в голове, пока я писала список. Внезапно Овидий спросил:

– Скажите-ка, а у вас никогда не встречаются книги Горпожакса? Например, «Джон Грин – неприкасаемый»?

Признаться, я не сразу сообразила, о чём идёт речь, поэтому слегка приоткрыла рот и уставилась на него. Потом совершила умственное усилие и быстро нашлась:

– Да ведь у нас этого и быть не может. Это же на русском языке, а у нас только на иностранных.

– Разве? – с лукавой иронией произнёс Овидий. – А вот некоторые думают, что это американец написал.

– Да нет же! – горячо возразила я. – Какой там американец! Это же…

Тут надо сделать небольшое отступление. Когда-то, несколько лет тому назад, мой сосед Валера, прыгун с шестом в высоту и большой любитель чтения, желая меня осчастливить и поделиться своей радостью, дал почитать книгу без обложки, титульного листа, выходных данных и, кажется, даже без нескольких первых страниц. Книга была украдена из типографии, прошла через множество рук и была немилосердно затрёпана. С большим трудом я установила, что называется она «Джон Грин – неприкасаемый», автора я так и не обнаружила. Где-то в середине, в самом низу некоторых страниц было напечатано непонятное слово Горпожакс или Горпожаксы, точно не помню. Содержание книги было просто кромешное: молодой человек, русский по происхождению, живущий в США, завербованный одновременно ФБР и ЦРУ, выполняет самые головокружительные задания и воюет во Вьетнаме. Весь насквозь пропитанный ненашей идеологией, попадает в Советский Союз со специальным заданием и тут, на горе всем своим западным покровителям, влюбляется в советскую девушку-комсомолку. Любовь быстро открывает ему глаза на нашу действительность, и герой сломя голову несётся в наши органы, чтобы покаяться в пока ещё не совершенных грехах и начать новую жизнь. Весь этот «бред оф сив кейбл» занимал страниц семьсот, не считая недостающих. Исключительно из уважения к высокому росту и большой физической силе своего соседа Валеры, я по диагонали просмотрела этот, с вашего соизволения, текст. Потом, к своему удивлению, я узнала, что это – плод совместного труда троих наших маститых писателей, пожелавших создать пародию на современный американский приключенческий роман. Однако, как это часто случается с нашими писателями, «сказалось не то, что хотелось». Получилась какая-то жуткая бредятина, на которую тем не менее были потрачены бумага, типографская краска и переплётный материал, а прыгуны с шестом могли свободно потешать свой невзыскательный вкус.

Вот это всё и пронеслось у меня в голове, когда Овидий сказал: «А вот некоторые думают, что это американец написал».

– Да нет же! – горячо возразила я. – Какой там американец! Это же трое наших припадочных написали! Как их там, ну…

С Овидием вдруг что-то произошло. Лицо его сделалось одновременно и суровым и совершенно растерянным.

– Вот как, – сказал он. – А знаете, я ведь один из них.

Тут пришла моя очередь растеряться, чего на работе я себе никогда не позволяла. Идиотка, идиотка я этакая! Действительно, он ведь не только Овидий, он ведь ещё и Горчаков! А эти чёртовы Горпожаксы – это же Горчаков, Поженян и Аксёнов. Надо было расплачиваться за своё хамство, и я начала лепетать:

– Ну, понимаете, это мне «Джон Грин» не понравился, другим же очень нравится. Вот, например, у меня сосед…

Но Овидию уже не хотелось мне внимать. Он был уязвлён бесповоротно.

– Припадочные, – повторял он, – припадочные! Вот сейчас приеду домой, позвоню Аксёнову, скажу ему, что он – припадочный. А я-то ещё хотел вам эту книгу подарить!

– Спасибо большое, я знаю, что другим очень нравится, а я вот как-то не прониклась, – продолжала я оправдываться, не зная, как выйти из этого дурацкого положения и лихорадочно дописывала квитанцию.

На моё счастье зазвонил телефон. Я схватила трубку и впервые в жизни с наслаждением вступила в официальную беседу. Разговора мне хватило как раз до конца списка: прижимая к уху телефонную трубку, я сунула Овидию список и квитанцию и потыкала ручкой по направлению к кассе: иди, мол, получай свои деньги. Разумеется, «спасибо» я от него не услышала.

Когда Овидий удалился, я стала размышлять над тем, что произошло, и, скажу честно, довольно быстро успокоилась. В конце концов, ну что я такого сделала? Ну, нечаянно сказала правду. Пусть хоть один раз в жизни её услышит, может быть, в следующий раз подумает, прежде чем что-нибудь написать. Во всяком случае, тут мне бояться нечего. А вот чего я действительно боюсь – вдруг мой сосед Валера обо всём этом узнает? Он меня тогда просто, как лось, затопчет. Поэтому я вас попрошу: никогда, ни за что, ему об этом не рассказывайте. Даёте честное слово?

* * *

Я всё никак не подберусь к главной теме своего повествования. Мне очень хочется рассказать о том, как мы умудрялись существовать в море лжи, дурацких обманов и миражей, которые сами же и создавали, и при этом оставаться, как говорится «внутренне свободными».

Одним из таких дурацких миражей было так называемое «соцсоревнование». Сейчас, пожалуй, и не сразу вспомнишь, о чём, собственно, идёт речь. А в те времена это самое социалистическое соревнование никому житья не давало, как будто нельзя было просто тихо-мирно и хорошо работать и ни с кем при этом не соревноваться. Меня эта чушь, как и всех остальных, ужасно раздражала, но мы настолько привыкли ко всякой большой и маленькой лжи, что эта средняя ложь погоды не делала. Мы придуривались, что соревнуемся, а начальство придуривалось, что оно нас за это награждает. С кем, интересно, мог соревноваться наш магазин, когда он был монополистом? А вот, поди ж ты, соревновался. Что из этого получалось, я вам сейчас расскажу.

Глава 14. «Соцсоревнование» (глава написана в 1987 году)

«Да, чести много, а денег мало!

Тра-ля, тра-ля, тра-ля!!!»

(Моцарт. «Женитьба Фигаро»)

Наш коллектив не любил занимать первое место по соцсоревнованию. Это вовсе не означает, что нам нравилось проигрывать. Мы любили занимать второе. На это у нас был свой резон.

Дело в том, что в случае, когда мы занимали первое место, нам вручалось переходящее красное знамя и премия – ну, скажем, рублей сто. Если же мы оказывались на втором – нам доставался вымпел и что-то около пятидесяти рублей премии. Так какая же в этом выгода? А вот какая.

Во-первых, премию за первое место полагалось пропивать директору и профоргу вкупе с высоким начальством: из чувства благодарности за то, что «треугольник» нам её присудил. После торжественного вручения знамени в доме ВТО, где обычно проходили москниговские вечера в те времена, сбивалась тесная компания из директора Москниги Сергея Ерофеевича Поливановского, директора Мосбуккниги Нила Ивановича Адреева, секретаря парторганизации Валентина Семёнова, председательницы месткома Скавинской да ещё двух-трёх директрис магазинов, наиболее близких начальству. Разумеется, ста рублей на эту гоп-компанию было маловато, тем более в ресторане ВТО, поэтому Александре Фроловне приходилось докладывать свои.

В празднике по поводу получения 79-м переходящего красного знамени обычно участвовала наша магазинная элита: само собой разумеется, директор Александра Фроловна, наш бессменный профорг Фира и бухгалтер Мария Яковлевна. Высокое начальство всякий раз заманивало Елену Павловну, но она от этой чести всякий раз отказывалась под каким-нибудь благовидным предлогом.

Короче говоря, праздник обходился недёшево, но радости нашему коллективу он никакой не приносил, если не считать, конечно, самого красного знамени, которое на целый год поселялось в кабинете Александры Фроловны, куда почти никто никогда не входил, включая её самоё, поскольку она предпочитала нашу кухню. Иногда в кабинете в двух креслах отсыпалась Фира (по слабости здоровья), иногда по телефону битый час трепалась Мария Яковлевна. И всё.

Был ещё один минус в получении именно знамени. Дело в том, что его надо было доставить из Дома ВТО (то, бишь, с угла улицы Горького и Тверского бульвара на улицу Качалова). Эта честь всегда выпадала на Фирину долю. Однако, наша Эсфирь Юрьевна и пятидесяти метров не способна пройти на собственных ногах; обычно, она ловит первую попавшуюся машину, в крайнем случае, пытается остановить троллейбус. А тут надо пройти весь Тверской бульвар, да ещё пол-улицы Качалова, да ещё под красным знаменем, потому что Фиру с красным знаменем ни один шофёр в машину не сажал: оно просто туда не влезало. Одним словом, хлопот с этим знаменем не оберёшься, а радости никакой.

Ну, теперь вы сами пронимаете, что весь здоровый коллектив 79-го магазина дружно предпочитал второе место первому. Это не было продажей первородства за чечевичную похлёбку, это было разумнее. Маленький скромный вымпел и в смысле доставки не был обузой, и висел прямо в торговом зале, у всех на виду, а честно заработанные пятьдесят рублей мы могли спокойно пропить все вместе, без высокого начальства, так как оно в это время пропивало деньги того магазина, который занял первое место.

Наш обычай в подобном случае был патриархально прост. В первый же удобный для всех день Фира звонила в ресторан гостиницы «Советская», узнавала, есть ли там цыплята или бастурма, на худой конец, сациви или шашлык, брала нашу самую большую алюминиевую кастрюлю с помятыми боками, пару сумок, побольше обёрточной бумаги, прихватывала с собой одну из девчонок – обычно, Риту или Наталью Кочерыжку – и на машине (обязательно на машине!) отбывала в гостиницу «Советская». Там у неё всегда была какая-нибудь знакомая официантка. Мы все нетерпеливо ожидали её возвращения, глотая слюни и считая минуты, оставшиеся до обеда. В этот день мы норовили закрыть магазин на обед как можно раньше и ругались с покупателями особенно рьяно.

Длинный стол в кухне накрывался старенькими белыми скатертями, расставлялись разномастные тарелки и стаканы, на плиту ставился налитый доверху чайник и на салфетки резалась всё та же обёрточная бумага – билетная, самая дефицитная, раздобытая всё той же Фирой по огромному блату в нашем ОХО.

На стол ставились бутылки с вином – чаще с сухим, иногда с портвейном, порою водка или коньяк. Вина у нас всегда было навалом, покупатели нас баловали. Ну, а коли не было презентованного, то кого-нибудь из нас спешно командировали к Никитским, «да чтоб успела к часу»! По дороге прихватывались и пирожные, если не было в наличии дарёного торта или конфет.

Вокруг стола на кухне расставлялись все стулья и банкетки, какие только были в магазине, выносился даже стул из кассы (прямо из-под очередного кассира). Но за стол никто не садился; голодные, мы бродили по магазину, ожидая кормилицу Фиру Наконец раздавался яростный стук в дверь, кто-нибудь бросался открывать, и появлялась Фира, гордая и счастливая, а за ней – Рита, держа в объятиях кастрюлю, обёрнутую бумагой, чтобы сохранить тепло. У Фиры в руках была сумка с лавашем и заветной бутылкой, в которую был налит чесночный соус. В отдельной бумаге был завёрнут гарнир – крупно нарезанный репчатый лук и солёные огурцы или, редко, оливки.

Вот тут уж все дружно бросались усаживаться, всегда было тесновато, хотя каждый занимал своё место, практически несменяемое годами. Например, Галина Андреевна всегда сидела за дальним концом стола, у окна. За колонной, рядом с ней – Татьяна Н-ва. Напротив Галины Андреевны сидели Александра Фроловна и Мария Яковлевна. С другой стороны колонны сидела Елена Павловна, которая не любила быть на виду. Фира сидела посередине стола, спиной к плите, чтобы удобнее было обслуживать публику, мы с Верой занимали место ближе к дверям, чтобы подходить к телефону. В общем, все свято блюли традицию и находили в этом своё удовольствие.

Наливались стаканы и рюмки, Александра Фроловна произносила тост, что-нибудь вроде: «Ну что ж, девочки, большое спасибо, хорошо поработали, будем здоровы», мы дружно выпивали, а потом принимались за цыплят и бастурму, демократично и в то же время в высшей степени лояльно разложенных Фирой по нашим тарелкам.

Собственно говоря, даже по остаткам на тарелках я и сейчас бы могла определить, кто из них ел. Вот остаток двух «архиерейских носов» – это Ритина тарелка, она их любит, и кто-то пожертвовал ей свой; вот горка перемолотых зубами куриных косточек – совсем крошечная – всё, что оставила Наталья С, да и у меня не больше; вот начатые и недоеденные кусочки бастурмы – это Галина Андреевна, как всегда, не сумела с ними справиться; вот почти нетронутая тарелка с цыпленком – ну, конечно, это – Александры Фроловны, в компании она всегда очень медленно и мало ест. После пиршества Елена Павловна заботливо собирает все косточки в полиэтиленовый мешок – для своих собак. Пусть у них тоже будет праздник.

Наши физиономии краснеют, всем жарко от вина и выпитого чая, по магазину плывёт шашлычно-чесночный дух. Наш обед заканчивается, и самые трезвые и дисциплинированные идут на свои рабочие места, старшие продолжают сидеть в кухне и обсуждать свои и чужие дела, при этом Мария Яковлевна старается запихнуть кого-нибудь из девчонок вместо себя в кассу, так как ей невмоготу пробивать чеки и считать деньги, в то время как Александра Фроловна и Елена Павловна с Галей треплются на кухне.

От нас разит чесноком, глаза подозрительно блестят, зато все мы преувеличенно вежливы, и кто посмеет сказать, что мы выпили? Мы просто хорошо пообедали.

Вот именно так мы много-много лет праздновали свои победы в соцсоревновании. Ведь обычно побеждали либо мы, либо 121-й магазин. Это как в Соединённых Штатах: побеждают на выборах либо демократы, либо республиканцы, а третьего не дано… Чаще, пожалуй, знамя получал 121-й, его директриса Т-ва (вот кого и чума не берёт) всегда была большая мастерица подмазываться к начальству.

Но однажды мы-таки изменили своей благородной традиции и решили отметить получение вымпела в ресторане. По этому вопросу велись долгие дебаты во всём коллективе: основная проблема состояла в том, брать или не брать кого-нибудь из знакомых мужчин в ресторан. Старшие товарищи уверяли нас, что без мужского покровительства нам в ресторане делать нечего, а мы утверждали, что как-нибудь обойдёмся и без него. В конце концов, решили проявить самостоятельность и отправиться в ресторан одни.

Естественно, все хлопоты взяла на себя Фира. Она выбрала для этого случая ресторан «София»: ну, конечно же, у неё была там знакомая официантка. Фира сладострастно расписывала нам какие-то потрошки на мангале и прочие прелести, которыми нас там угостят. Мы пошумели, поспорили и согласились. На следующий день после работы мы отправились в ресторан «София».

Разумеется, мы поехали туда на машинах – в одну мы не влезли, стало быть, их было две. Если учесть, что от улицы Качалова до «Софии» две троллейбусные остановки, то мы домчались туда за пять минут. Правда, ловили мы эти машины минут по двадцать каждую, но это уже детали. Ведь Фира всё равно ни за что не поехала бы в ресторан на троллейбусе, а куда мы без неё?

Итак, мы с шиком подкатили к ресторанным дверям, где уже битых полчаса толкались наши девчонки, уехавшие на первой машине, голодные и промёрзшие: дело-то было не то зимой, не то поздней осенью. Мы присоединились к ним, а Фира, грудью проложив себе дорогу сквозь толпу у дверей, смела с пути швейцара и ворвалась в холл. Мы остались на улице, но через стеклянные двери могли видеть, как она мечется по холлу от раздевалки к метрдотелю и обратно. Видимо, всё шло не так гладко, как она ожидала. Мы видели, как она отчаянно мотала головой в лохматой белой шапке, размахивала руками, держала метрдотельшу за пуговицу и всё время говорила, говорила, говорила… Когда мы уже решили, что сегодня нам никакие потрошки на мангале не светят, Фира, как видно, сумела убедить метрдотельшу. Та кивнула головой и ушла, а Фира подскочила к швейцару, тот приоткрыл щёлочку в двери, и мы поодиночке стали просачиваться в эту щёлочку под гневными взглядами людей, оставшихся на улице.

– Простите, девочки, но моя знакомая внезапно заболела, – так объяснила нам Фира свои затруднения, прибавив, по обыкновению, парочку слов не для печати. – Сейчас нам приготовят стол. Всё будет отлично, вот увидите.

Мы сдали свои пальто в гардероб и ещё довольно долго толклись в холле, пока снова не появилась метрдотельша, чтобы пригласить нас в зал. Она усадила нас за стол, стоявший почти прямо в проходе, по которому постоянно сновали официантки и посетители ресторана. Мы мешались решительно всем, зато были на виду: пожалуй, это Фирино жизненное кредо. Но нам в тот момент было не до философии, так все замёрзли и проголодались. Мы расселись по местам, стараясь вести себя пристойно и не жевать пустой хлеб с горчицей в ожидании заказа. Внезапно послышался хлоп и топ, и мимо нас прошествовала небольшая толпа женщин в тёмных брючных костюмах и с музыкальными инструментами – в «Софию» приехал женский оркестр.

Грянула музыка, и начались проблемы. Представьте себе картину: почти прямо посередине ресторана сидят семь молодых дев, пьют вино, хохочут, и рядом ни одного мужчины, который бы их пас. А вокруг – куча подвыпивших мужиков, жаждущих знакомства. И пошло-поехало!

Прямо напротив нашего стола, на подиуме, находился кабинетик, отделённый от зала бамбуковыми занавесями. К нему вели три-четыре ступеньки. Так вот при первых звуках музыки бамбук раздвинулся и нашему взору предстал человек: так себе, средней паршивости мужичонка, абсолютно пьяный. Он начал сползать по ступенькам, отчаянно хватаясь одной рукой за колонну, а другой держась за бамбуковую плеть. Очевидно, целью его усилий была наша Тамара П., сидевшая совершенно неподвижно, сложив руки на коленях, с кукольно-набеленным личиком и огромными александритами в ушах. Она сидела, словно кролик, загипнотизированный удавом, ожидая, когда это чудище доберётся до неё, только глазки её лукаво постреливали то в одну сторону, то в другую. Мужичонка полз по ступеням с явным намерением пригласить её на танец. Когда он, наконец, одолел последнюю ступеньку и почти что приблизился к Тамариному стулу, музыка прекратилась, и бедолага повлёкся в обратный путь. В продолжение всего вечера мы наблюдали, как он упорно старался спуститься со ступенек и подойти к Тамаре вовремя, но ему это так и не удалось. Не успевал он преодолеть опасный спуск, как музыка кончалась, и он уползал обратно. Один раз он почти успел, но тут Тамару перехватил другой кавалер, капельку потрезвее.

Надо сказать, что Фире повезло гораздо больше. Её тут же абонировал тоже достаточно пьяненький, но всё же держащийся на собственных ногах мужчина средних лет с хохолком, чем-то похожий на Вицина. Он не только пригласил её танцевать, но и успел во время танца изложить ей некоторые факты своей биографии и даже сделать интересное предложение. Усевшись на своё место, Фира поделилась с нами своими впечатлениями в следующих словах:

– Смотри-ка, наклепал троих детей от двух жён, а туда же, трахаться приглашает.

И добавила ещё парочку непечатных выражений.

Тем не менее, когда он снова пригласил её танцевать, она не стала отказываться.

Татьяну Н-ву вскоре заприметил здоровенный чернявый болгарин из-за соседнего столика. Он приглашал её на каждый танец, причём Татьяна всякий раз возвращалась всё более сконфуженная. Всем известно, что болгары суть те же грузины.

Наталья С, Вера и я не танцевали. Не потому, что нас не приглашали, а из принципа. При этом мы с Натальей посмеивались над нашими барышнями, а Вера Александровна сверлила их сквозь очки укоризненным взором.

Грешным делом, наши радости в этот вечер были довольно убогими. Несравненные потрошки на мангале оказались далеко не таким деликатесом, как нам хотелось бы; их остатки быстро остыли и покрылись белым жиром. Поскольку мы сидели буквально на юру, постоянно откуда-то дуло. Окаянный оркестр играл так, что никого из нас не устраивал: для наших любительниц музыки он играл слишком тихо, а я так не могла дождаться, когда он закончит громыхать.

Но зато закончили мы свой вечер совсем по-ресторанному, пожалуй, только без битья зеркал. Видимо, отношения между нашей Татьяной и её болгарином здорово накалились, и она решила не продолжать знакомства (дома-то муж Коля) и отказалась танцевать со своим чернявым кавалером. Тогда оскорблённый болгарин вытащил из кармана толстый бумажник, битком набитый нашими зелёными пятидесятирублевками, и начал размахивать этим бумажником прямо перед Татьяниным носом, вопя на весь ресторан:

– Ну что, мало тебе этого? Говори, мало?!

К этому моменту нас за столом осталось пятеро из семерых: Рита с Фирой давно перекочевали за стол к каким-то солидным дядям и там всласть угощались халявной водкой.

Стало ясно, что дело пахнет скандалом. Мы выскочили из-за стола, сомкнули ряды, загородив Татьяну от разъярённого янычара, и поспешили в гардероб.

Там мы быстренько оделись, пока метрдотельша воевала с болгарином в дверях, и, выскочив из ресторана, бросились врассыпную, чтобы он не знал, за кем бежать. Так закончился наш большой праздник по поводу получения призового места в соцсоревновании.

Наутро мы все собрались в магазине и стали, конечно, делиться своими впечатлениями о вчерашнем. Все были в сборе, не хватало только нашей Фирюни, причём опаздывала она просто бесстыдно – уже на полчаса сверх своих обычных 15–20 минут. Я всю жизнь тоже опаздывала на работу и спасалась только тем, что в любом случае Фира влетала в магазин хоть на две минуты, но позже меня. Тогда мы пристали с расспросами к Рите: ведь она была последняя, кто видел Фиру.

– Не знаю я, – отвечала Маргарита. – Наверное, она всё-таки перебрала вчера малость. Понимаете, я-то всегда сначала прокладочку делаю, – и она характерным жестом широкой и пухлой руки показала, как она делает в желудке эту самую прокладочку. – У тех мужиков чёрная икра была, вот бутерброд с белым хлебом, с маслицем, и с икорочкой сделаю – и никакой хмель не возьмёт. Да и водку из рюмки я потихоньку отливала, когда они не видели. А Фирка-то хлоп рюмку, хлоп другую, и закусывает одной икрой без хлеба. Разве так делают? Вот как меня мать всегда учила: делай прокладочку, а потом…

– Ну, а домой-то она уехала?

– Да уехать-то уехала, я ей машину целый час ловила. Только вот куда уехала?

Было уже, наверно, часов 11, как вдруг внезапно широко распахнулась дверь магазина, так что завизжала пружина, и на пороге появилась долгожданная Фира. Дверь за её спиной с треском захлопнулась, едва не вытолкнув её обратно в тамбур. С минуту Фира стояла неподвижно, обводя нас и помещение диким взором и явно никого и ничего не узнавая. Потом она повернулась к нам спиной, подняла высоко руки, положила их ладонями на стенку и, цепляясь за неё эдаким образом, боком начала продвигаться в сторону кассы. Когда стенка кончилась, Фира быстро, так же спиной к нам, боковым шагом пересекла пустое пространство, обогнула кассу и почти бегом побежала в кухню. Там она, наконец, сбросила пальто, плюхнулась на стул, открыла рот и заговорила:

– ……! Чтоб я когда, старая дура, снова потащилась в этот … кабак! И так здоровья нет, а ещё эти …, в гробу я их видела! …, я вас умоляю!

Вот так, ругаясь, хватаясь одной рукой за голову, а другой за прочие части своего нежного организма, посасывая валидол, глотая аллохол и запивая всё это кефиром, Фира просидела на кухне вплоть до самого обеда. Когда мы собрались там все вместе, Александра Фроловна нравоучительно сказала:

– Вот что значит ходить в ресторан одним. Будь с вами мужчина, такого бы не было.

Что ж, в общем, она была права, но однажды нам довелось пойти в ресторан с «одним» мужчиной. Однако об этом – в следующей главе.

Глава 15. Поход в «гадюшник»

Этот новый выход в свет оказался не менее скандальным, чем первый, хотя при нас и находилась дуэнья в мужском образе. Роль дуэньи играл один из наших постоянных покупателей, Фирин клиент по имени Евгений Александрович, или Иванович, сейчас уже не помню. Фамилию его не знаю, потому что наши девочки называли его либо по имени-отчеству, либо «зять Поспелова». Для непосвящённых и забывчивых сообщаю: был у нас такой партийный деятель высокого полёта при многих наших правителях, кандидат в Президиум ЦК КПСС или куда-то там ещё, в общем, сталинско-хрущёвско-брежневский сокол. А этот самый Евгений женился на его дочери, и было ему в это время лет сорок с лишним, мне кажется. Он как-то пообещал пригласить нас всех куда-нибудь на маленький банкет и сдержал своё обещание.

Насколько мне помнится, стояла глубокая осень, и на улице было довольно холодно и неприятно. Вместо того чтобы повести нас в какое-нибудь обычное кафе, где можно поесть, выпить и согреться, он почему-то потащил нас в кафе-мороженое «Метелица» на Новом Арбате. Слава Богу, на этот раз Фира не заставила нас битый час ловить такси, чтобы проехать два шага, и мы попросту, пешочком дошли до этой самой «Метелицы».

Это происходило после работы, все были ужасно голодными да ещё и прогулялись. Глотать холодное мороженое на пустой желудок мне лично не очень хотелось, поэтому я даже обрадовалась, увидев, что «Метелицу» осаждают плотные ряды совсем молоденьких мальчишек и девчонок – школьников и студентов, сквозь которые нам никогда не пробиться. Всё же мы пристроились в хвост огромной очереди и некоторое время как-то странно качались, как на волнах, вместе со всей огромной толпой из стороны в сторону. Затем благоразумие взяло верх, мы выбрались из этого безумного омута и стали обдумывать, куда бы теперь податься.

Сначала тыкались по очереди в разные забегаловки на Новом Арбате, потом перебрались на Старый Арбат и там, когда совсем уже отчаялись, нашли приют в заведении неподалёку от Арбатской площади, которое на языке того времени метко называлось «гадюшником».

Это и вправду был настоящий гадюшник: стены серые, полы чёрные, свет тусклый, метрдотельша под хмельком, дым коромыслом. В общем, как-то мы там расселись, и тут оказалось, что в меню только три названия – коньяк, шампанское и мороженое. Шикарный выбор, особенно когда живот подводит с голодухи, не правда ли? Однако делать было нечего, коньяк мы дружно отринули, а на мороженое с шампанским пришлось согласиться.

В жизни не видела, чтобы наши девы так быстро нализались. Конечно, виной всему были наши пустые животы и избыток шампанского. Друг Евгений, скажем прямо, не поскупился и заказал сразу бутылок пять, а нас всего было человек шесть-семь. При этом надо из этого количества исключить меня: я шампанское почти не пила, не потому, что я такая трезвенница, а потому, что я его не очень люблю. Ну, выпила бокал, и хватит. Зато я оказалась единственным трезвым членом во всей нашей компании, способным контролировать свои действия и наблюдать за действиями других. И вот что я увидела.

Не прошло и пятнадцати минут с начала нашего бражничанья, как Наталья Кочерыжка, потеряв всякое соображение, начала подливать шампанское из своего бокала в вазочку с мороженым и размешивать эту бурду ложечкой. На голове у неё был кокетливый платочек, который совсем съехал набок, так что его узелок оказался у неё на ухе, но это никого не смущало. На мой вопрос, что это она такое делает, Наташка глупо улыбнулась и ответила: «Кашку». А потом съела всю эту бурду из вазочки, предварительно размазав её по краям, как будто это и вправду была горячая каша.

Фирюня, тоже быстро наклюкавшись, бросала грозные взгляды в сторону метрдотельши, а потом стала строить ей рожи и даже показала язык. Надо сказать, что и та в долгу не оставалась и тоже строила Фире гримасы. Потом настроение у нашей Фирюни изменилось, потому что с соседнего столика к нам залетел воздушный шарик, и она стала перекидываться с соседями этим шариком и даже вроде бы как подобрела.

Но больше всех меня поразила Вера. Вечно такая «сурьёзная и в очках», наша Вера Александровна совсем отпустила вожжи и сидела с блаженным видом, при этом она одной рукой гладила по колену Евгения, а другой, кажется, Татьяну Н., и тоже по коленке. Вот это любвеобилие!

В гадюшнике было накурено и довольно холодно. Шампанское и холод сделали своё дело, и нам всем приспичило в туалет. Мне выпала честь отправиться туда вместе с Фирой. И тут, разумеется, наша Фира не преминула отличиться. Мы вошли вдвоём в тесную кабинку, и тут Фира умудрилась зацепиться петлёй кофты за крючок на двери. Чтобы не испортить вещь, мне пришлось долго повозиться. Пока мы занимались всем этим, в дверь отчаянно забарабанили. В конце концов, мне удалось разъединить эту петельку и крючок. Фира, благополучно снятая с крючка, оправила юбку, шапочку и откинула крючок с двери, в которую всё ещё продолжали стучать, со словами: «Какого же х-ра?»… и осеклась. В дверях стояла молодая девица лет эдак девятнадцати с такими признаками беременности, что можно было опасаться скоротечных родов. Думаю, только это обстоятельство избавило её от грозной филиппики нашей Фиры, которая уже, было, упёрла руки в боки и набрала воздуху в лёгкие. Мы просочились мимо огромного живота будущей мамочки, а она скрылась от нас за дверью кабины.

После этого мы гордо прошествовали за наш столик, при этом Фира сохраняла вид великосветской дамы и не выходила из этого образа до конца вечеринки. Впрочем, мы довольно скоро оттуда убрались, потому что было уже поздно, а назавтра надо было опять на работу. После этого похода мы окончательно убедились, что нашу кухню ничто не заменит.

* * *

Вы, наверное, уже поняли, что самой яркой личностью среди нашего достаточно пёстрого коллектива была Фира Ц. Она всегда рьяно отстаивала права нашего магазина и стояла на страже его интересов, но при этом не забывала и о своих. В связи с этим мне хочется вспомнить одну небольшую, но показательную историю, случившуюся в нашем магазине.

Глава 16. «О том, как Фира заговорила по-французски» (глава написана в 1987 году)

По словам известного писателя Юлиана Семёнова, любой человек в экстремальной ситуации обязательно должен говорить на родном языке: ну, например, женщина, когда рожает. Но чтобы человек в стрессовом состоянии заговорил на языке, которого не знает, случается крайне редко. Однако я была тому свидетелем.

Как-то раз один мужчина, назовём его для удобства товарищ А., сдавал в наш магазин большое количество итальянских книг. Как это часто случалось, все книги мы взять у него не могли, по разным причинам. Большую часть книг мы приняли и выплатили ему деньги, а оставшиеся книги (их было довольно много, почти полный чемодан) лежали в товароведке, дожидаясь того момента, когда товарищ А. соизволит их забрать. Почему-то сразу он этого не сделал.

Прошло две недели, а товарищ А. не появлялся. В товароведке и без его чемодана было тесно, все постоянно об него спотыкались, проклиная и сам чемодан, и его владельца, но потом начали проявлять к нему весьма живой интерес.

Особое любопытство по отношению к чемодану испытывала наша Фира. Всякий раз, когда она бросала на него свой взгляд, глаза у неё становились точь-в-точь, как две черносливины, такие же чёрные и блестящие. А когда Фирины глаза делались такими, это означало что в её голове роятся или очень приятные мысли, или очень интересные идеи. В данном случае это была идея. Заключалась она в следующем: чемодан открыть, книги просмотреть, и если среди них найдется что-нибудь стоящее, благородно разделить их между сотрудниками, которые пожелают их взять. Никакого криминала здесь не усматривалось: очень часто владельцы таких книг, несмотря на неоднократные наши напоминания, так и не являлись за своими книгами, а некоторые прямо говорили, чтобы мы их взяли себе. Конечно, должно было пройти достаточно времени, чтобы стало ясно окончательно и бесповоротно: товарищ А. за своими книгами никогда не явится. Но посмотреть на них можно было и сейчас.

Сказано – сделано. Чемодан открыли, и Фира принялась за работу. Она тщательно перебрала всё содержимое чемодана, профессионально отделила овнов от козлищ, отобрав при этом кучу книг, на которые она могла бы рассчитывать в дальнейшем. То, что книги были на итальянском (а Фира ни одного иностранного языка, кроме нескольких слов на идише, не знает), её нисколько не смущало. Нужны они ей были вовсе не для чтения. Просто человек не ленивый и капельку предприимчивый мог всегда столковаться хотя бы с Иностранной библиотекой и продать туда эти книги. В таких делах наша Фирочка никогда лености не проявляла. Она вообще терпеть не может бесхозяйственности.

Прошло ещё несколько недель. Товарищ А. не давал знать о себе, и Фирины шансы на владение итальянскими книгами всё возрастали. Не поручусь за то, что она уже не начала переговоров с Иностранной библиотекой. Все остальные тоже было порешили, что товарищ А. вряд ли придёт за своими книгами, как он вдруг неожиданно, без звонка, приехал в магазин. Честно говоря, мы почти позабыли, как он выглядит, и были сильно удивлены, когда он предъявил нам свою расписку, удостоверяющую его право на итальянский чемодан.

Испытывая лёгкое разочарование, мы позволили товарищу А. пройти в товароведку и забрать своё имущество. Товарищ А. вошёл, взял чемодан, извинился, что долго не приезжал, и уже занёс ногу, чтобы переступить порог. И тут прямо из кухни навстречу ему вышла Фира. Когда она увидела товарища А. и поняла, что облюбованный ею чемодан с книгами уплывает от неё навеки, все её чувства пришли в такое смятение, что она, по-видимому, начисто забыла русский язык. Фира уперла руки в боки и яростно выкрикнула пронзительным голосом единственное слово:

– Пуркуа?!!

Товарищ А. испуганно посмотрел на разъяренную Фиру и быстро проскользнул мимо неё со своим чемоданом к выходу. Фира проводила его грозным взглядом, в котором, однако, сквозила растерянность. Потом она вопросительно взглянула на нас, и тогда Марина С, закончившая двухгодичные курсы при ГОРОНО, ответила ей на чистом французском языке.

– Такова «се ля ви»!

А Люда Б., закончившая итальянские курсы, добавила:

– «Финита ла коммедиа».

Глава 17. Наша работа и наши книги

Кому-то может показаться, что мы приходили на работу исключительно для того, чтобы поразвлечься как следует. Конечно, это было совсем не так. Нам всем приходилось выполнять тяжёлую и очень ответственную работу. Нагрузки на продавцов и товароведов были очень большими. Кроме того, постоянно кто-то из сотрудников отсутствовал по болезни или по каким-то другим обстоятельствам, а это автоматически увеличивало нагрузку на других – ведь в магазине нельзя оставить свою работу на потом, как в каком-нибудь другом учреждении. В магазине всё зависит от покупателей и от времени года. Летом народу меньше, зимой и осенью больше, весной и зимой бывают вирусы, а в мае – куча праздников, и многие съезжают на свои латифундии дней на десять. У народа посевная, и ему не до иностранных книг. В соответствии с этими обстоятельствами мы и старались разбивать свой план по кварталам и намечать свои отпуска. Работа товароведа требовала большого расхода нервных и физических сил. Иногда мне приходилось выписывать до ста квитанций в день. Это означало, что за восемь часов работы мне приходилось столкнуться с сотней людей совершенно разных характеров и темпераментов, просмотреть (если считать по десять книг на человека) около тысячи книг и при этом моментально определить, что именно я держу в руках, нужны ли такие книги, можно ли нам их брать и сколько они могут стоить. К тому же надо было, по возможности, избежать конфликтов при отборе и оценке книг, переписать их, подсчитать общую стоимость, вычислить двадцатипроцентную скидку и спровадить очередного клиента как можно скорее, чтобы остальные не орали. В это же время постоянно разрывался телефон, по которому приходилось отвечать на разнообразные вопросы (есть ли у нас такая-то книга, берём ли мы этакие книги, где мы находимся, как к нам проехать, в каком режиме мы работаем и т. д., не считая звонков личного характера). Кроме того, постоянно возникали конфликты с кассиром, потому что в кассе часто не хватало денег на оплату квитанций. Создавалась очень нервная обстановка, которая выматывала больше, чем сама работа. Доходило до смешного: однажды наш известный теледиктор Балашов (ну, тот, который на лысой голове волосы отрастил), стоя в нашей очереди, возопил дурным голосом: «Вы поглядите, она на меня даже не смотрит!» Он что-то спрашивал у меня, а я отвечала, не глядя на него, потому что в бешеном темпе заполняла очередную квитанцию. А когда мне было на него смотреть? Я бы с удовольствием на него посмотрела, он был мужчина видный, но если б мне и впрямь вздумалось это сделать, очередь меня просто бы разорвала на клочки.

Затем все купленные книги надо было разобрать по тематике, пересчитать, сложив их отдельными партиями, и дозваться заведующих отделами, чтобы они их тоже пересчитали и приняли. Я не знаю, сколько тонн книг я перенесла на своих руках за семнадцать лет работы. Короче говоря, очень часто к семи вечера, когда мы закрывали магазин, я забывала, как выговаривается слово «мама». В метро и на улице мне всё казалось, что ко мне сейчас начнут приставать с просьбой посмотреть иностранные книги. Нам всем до сих пор снится один кошмар: магазин полон покупателей и «продавателей», все лезут за прилавок или в товароведку, а ты одна и не можешь сдержать их натиск, начинаешь кричать и просыпаешься в холодном поту.

Спрашивается, кому нужна была такая пёсья жизнь, когда за те же деньги можно было спокойно сидеть в какой-нибудь конторе? Во всяком случае, мне это не раз предлагали. Ответ на этот вопрос очень простой: нам очень интересно было существовать в нашем в магазине, а мне в особенности.

* * *

Не очень хотелось бы превращать свой рассказ в методичку по устройству букинистического магазина на иностранных языках, но я думаю, что следует рассказать собственно о том, с чем мы имели дело, то есть о самих книгах, и о том, как мы с ними управлялись. В своё время я даже написала дипломную работу по этой теме, поэтому в своём рассказе буду следовать тому плану, по которому она строилась.

Когда я пришла работать в наш магазин, в нём было три больших отдела: отдел технической литературы, отдел художественной литературы и отдел книг по искусству.

Отдел технической литературы включал в себя прежде всего словари и учебники практически всех иностранных языков зарубежного и отечественного издания. Среди советских учебников бешеным успехом пользовался (и вполне заслуженно пользовался) учебник английского языка, авторами которого являются Н. А. Бонк, Г. А. Котий и Н. А. Лукьянова. Пару раз я, сняв трубку телефона, слышала такой вопрос: «Это Мосбонккнига?», – вместо «Мосбуккнига», разумеется. Большинство гуманитарных вузов и вечерних курсов иностранного языка обучали своих студентов именно по этому учебнику, в том числе и наш родной полиграфический институт. Тот учебник, по которому занимались мы, представлял собой два толстенных талмуда в твёрдых переплётах, в которых материал подавался очень подробно, может быть, даже чуточку растянуто. Второе, переработанное издание, появилось уже попозже. Говорят, будто бы Н. А. Бонк даже ездила специально в Англию и даже платила свои собственные деньги английским профессорам, чтобы они консультировали её. Эти безумно дефицитные учебники стоили всего-навсего 90 копеек, но продать их можно было спокойно за десятку, а то и дороже. Эх, если бы у меня были другие цели и задачи в жизни! В золотых бы подштанниках ходила, право слово.

То же самое происходило и с учебником французского языка Поповой и Казаковой, учебником испанского языка Великопольской и учебником итальянского языка Добровольской. Кстати, мадам Добровольская сумела подкинуть, всем желающим выучить итальянский язык, крупную подлянку. Написав свой замечательный учебник, она вышла замуж за итальянца и уехала жить в Италию. С точки зрения советской морали, она почти что изменила Родине (ну чего ей не спалось с нормальным советским мужиком?), поэтому, хотя её имя публично не предали остракизму, учебник её не переиздавали, а другим писать не давали – вот и учи итальянский на пальцах.

Небольшим, но существенным подспорьем были учебники, изданные в странах народной демократии. Напомню, что тогда такими странами считались Польша, Чехословакия, Болгария, Венгрия и ГДР (Германская Демократическая Республика). Например, Болгария переиздавала четырёхтомный учебник Эккерсли, английского автора, и трёхтомный учебник Хорнби, тоже англичанина. Поляки издавали курсы английского, французского и других языков с пластинками. У немцев были свои учебники немецкого для иностранцев, которые тоже пользовались спросом, так называемые «Дёйч фюр ауслендер».

Естественно, почти таким же дефицитом были наши большие двуязычные словари: англо-русский, составленный Мюллером (а потом Гальпериным), французско-русский, составленный Ганшиной, итальянско-русский, составленный Скворцовой и Майзелем. Многие отраслевые словари также были в большом почёте у наших покупателей, например, англо-русский юридический, экономический, биологический словари, словари по нефти и газу, топливу и маслам, кино-фото-технике. Их просто отрывали с руками. Некоторым подспорьем для наших переводчиков могли бы стать словари и другие книги стран народной демократии, включая китайские и вьетнамские. Немцы издавали очень неплохие словари в картинках, часто многоязычные, которые так и назывались «Бильдвёртербух», но для того чтобы пользоваться ими, надо было знать немецкий язык или хоть немного в нём разбираться.

Большим спросом пользовались толковые словари, изданные в капиталистических странах, несмотря на их высокие цены. Среди словарей английского языка чемпионами по спросу были Оксфордский словарь средних размеров и словарь составителя Хорнби. У наших «французов» самым популярным был, разумеется, «Пти Ларусс». Существовало также множество словарей помельче, вроде того же «Коллинза», «Роджерс Тезаурус» или карманного «Вебстера». По величине всех превосходил огромный трёхтомный «Вебстер», за ним шёл здоровенный однотомный «Рэндом хаус».

Собственно техническая литература занимала в отделе не так уж много места. Здесь наибольшим спросом пользовались новинки, а их из-за границы привозили не так уж часто. Гораздо больше места занимали книги по зоологии, биологии и медицине. Среди них встречались и современные издания, и старинные книги с литографированными иллюстрациями. Самыми занимательными из них были книги по патологической анатомии и судебной медицине немецкого издания конца XIX – начала XX века. Наша Наталья Кочерыжка обожала рассматривать эти жуткие картинки, и при этом она сама пугалась до смерти и пугала ими нас.

Самыми любопытными были две нижние полки, занятые книгами на греческом и латинском языке. Именно на этих двух нижних полках искал и находил нужные ему книги Сергей Сергеевич Аверинцев. А также и Станислав Бенович Дж-ов.

Наиболее оживлённым был, пожалуй, отдел художественной литературы, в нём же до поры до времени размещались и антикварные книги. Когда я только поступила на работу в магазин, у нас было больше художественной литературы, изданной на рубеже XIX–XX веков. Почти все эти книги в бумажных обложках, французские романы – в обложках жёлтого цвета, известные как «жёлтые романы». Среди них были романы и рассказы Мопассана, Онэ, Анри де Ренье, братьев Гонкур, Стендаля, Бальзака, Золя. Дороже всех ценились книги Анри де Ренье – за редкость. Когда мы производили учёт (а делалось это на счётах, поштучно, вслух), только и слышалось: «Рубль, рубль пятьдесят, рубль двадцать пять, два рубля, рубль». Английские книги были редки, в основном, они встречались в издании «Таухниц», в белых бумажных обложках. Вот немцев всегда было пруд пруди: и отдельных изданий, и собраний сочинений немецких классиков и поэтов-романтиков. Особенным почётом пользовались поэты Гёльдерлин, Мёрике, Тик, Брентано, Арним, Новалис – имена, не очень-то известные современному читателю. А ведь произведения этих замечательных поэтов переводил на русский язык сам Жуковский, и его прекрасная поэзия расцвела, благодаря им. Их стихи изумительно звучат и в оригинале, и в переводе наших потрясающих поэтов и переводчиков: Лермонтова, Маршака, Левика, Мея, А. К. Толстого. Заявляю об этом с полной ответственностью, так как в своё время самолично зубрила эти стихи наизусть на немецком языке и читала их переводы по-русски. И то, и другое – прекрасно.

Наши «немцы» также спрашивали книги Карла Мая – романы о североамериканских индейцах и прочую приключенщину, а также дамские романы Вернер, Марлитт и Зюдерманн. В период перестройки эти романы вышли на русском языке, впервые после 1917 года, – ну что ж, хорошие сентиментальные романы. Их достоинством можно считать то, что они были в надёжных твёрдых переплётах, а недостатком – кошмарный готический шрифт. Что же касается изданий произведений Гёте и Шиллера, то их нам приносили минимум три раза в день, и люди очень удивлялись, почему мы отказываемся их брать.

Конечно, всем хотелось читать современную художественную литературу, и наш магазин, был интересен ещё и тем, что можно было приобрести книги, которые либо были изданы на русском языке ещё до революции, либо вовсе никогда не переводились на русский язык. Разумеется, это, в основном, касалось художественной литературы, книг по истории и по философии. Так или иначе, нашим покупателям иногда удавалось урвать книги современных английских, французских и немецких писателей, таких как Дос Пассос, Камю, Генрих Бёлль, Кингсли Эмис, Хемингуэй и других. Самые ушлые из наших покупателей делали простую вещь: они учили польский язык и покупали на польском языке книги всех этих современных авторов или бесконечные детективы Агаты Кристи, Эллери Квинна, Чейза, Гарднера, обоих Мак-Дональдов, Спиллейна, Ле Каре, Нгайо Марш, Дороти Сойерс и прочих. Разумеется, в оригинале читать их было интереснее и полезнее, зато на польском они были доступнее и стоили дешевле – копеек по 60–70. Мы в своём магазине, если нам предлагали книги на польском языке, старались брать исключительно детективы.

Народ также обмирал при виде современной фантастики. Книги Рея Бредбери, Айзека Азимова, Артура Кларка, Саймака сметали с прилавков за полминуты, если они вообще там появлялись. Постепенно современных английских, французских и немецких книг стало больше, благодаря появлению магазина французской книги на улице Веснина (ныне Денежный переулок) и большому отделу иностранной книги в Доме Книги на Новом Арбате. Но всё равно фантастика, детективы и произведения многих современных романистов оставались большим дефицитом.

В нашем антикварном отделе встречались книги, в основном, XVIII–XIX веков издания и преимущественно на французском языке. Среди них были исторические и географические сочинения, описание путешествий, сочинения классиков французской литературы: Корнеля, Расина, Мольера. Часто эти книги включали в себя гравюры на меди, стали, цинке или литографии. Всем любителям антикварных изданий известно, что гравюры больше ценятся цветные, а литографии – раскрашенные от руки. В первом случае ценится выше техника исполнения, во втором – мастерство художника. В книгах встречались порой и те, и другие, но это бывало не так уж часто. Гораздо чаще встречались книги с чёрно-белыми иллюстрациями. В книгах более раннего издания (XVI–XVII веков) гравюры чаще были сделаны на дереве. Они, конечно, не так изящны, как гравюры на металле, но по-своему замечательны и прекрасны и, несомненно, более редки.

Среди старинных книг можно было увидеть и религиозные трактаты, и книги по математике, астрономии, строительству. Помнится, я удивлялась разнообразию ассортимента старинных изданий, потому что мне всё время казалось, что люди двести-триста лет назад не могли интересоваться столь широким спектром разнообразных вещей. Но раз эти книги печатали, значит, они были кому-то нужны. Никто и никогда не стал бы тратить такие большие средства на ненужный товар.

Для старинных книг большое значение имеют переплёты. Если нам попадались книги XVI–XVII веков, они чаще всего были в переплётах из свиной кожи и напечатаны на латыни. Меня ещё очень удивляли длиннющие названия всех этих книг, которые включали в себя ещё и посвящение какой-нибудь владетельной особе. Какой красивый шрифт был в каждой из этих книг! Ведь многие известные издатели того времени изобретали свои собственные шрифты для своих изданий и очень гордились ими. Конечно, иногда встречались книги и без переплётов, совсем тоненькие, напечатанные на бумаге похуже – чаще всего это были религиозные трактаты.

Но самый смак заключается в потрясающих переплётах из телячьей, а лучше – козьей кожи, так называемых «марокенах» (от французского «maroquin» – сафьян). Чаще всего они были тёмно-красного цвета, реже – зелёного, и уж совсем редко – голубого или лимонно-жёлтого. Они могли быть гладкими или тиснёными, с золотыми буквами, гербами или эмблемами на корешках, на верхней или нижней крышке переплёта. Словом, это было невероятно красиво.

Из всей массы этих замечательных изданий мне больше всего запомнилось четырёхтомное издание «Метаморфоз» Овидия на французском языке и вышедшее во Франции в XVIII веке, с гравированным текстом и украшенное чудесными гравюрами-иллюстрациями на полях текста и на целых страницах; четырёхтомное издание, посвященное бабочкам, с чёрно-белыми гравюрами, раскрашенными от руки, просто изумительной красоты; двухтомное издание огромного формата, с картами звёздного неба – астрономический атлас XVII-го века с картами цветной гравировки. Цены на все эти роскошные издания сейчас покажутся просто смехотворными: Овидий стоил 250 рублей, бабочки 60 рублей, астрономический атлас 750 рублей. Могу добавить, что все эти прекрасные вещи достались очень хорошим людям. Из самых знаменитых издателей XV–XVIII веков всем нам известны имена Иоганна Гуттенберга, Альда Мануция, Эльзевира, Плантена, Бодони. Ну, прямо скажу, что книг Гуттенберга мне в руках держать не приходилось, а вот книги из типографий Эльзевира и Плантена попадались довольно часто, особенно издания первого из них. Так называемые «альдины», мне кажется, на прилавке у нас не бывали, но мы могли их купить для крупных библиотек. Кстати, одно издание Альда Мануция и одно издание Бодони мне довелось взять в руки при весьма драматических обстоятельствах, о которых я расскажу чуть позже.

Что же касается отдела книг по искусству, то там основную часть ассортимента составляли серии таких издательств, как Скира, Риццоли, Ашетт, Теймз энд Хадсон, Абрахамс и прочих. Все, кто выезжал за границу, особенно во Францию или Италию, знали, что самый простой способ оправдать поездку – это привезти в СССР 30–40 книг издательства Риццоли, которые мы в магазине ставили по тридцать пять рублей в продажу, а человек получал по двадцать восемь рублей за каждую книгу. За границей эти издания стоили гроши, хотя печать любой из дешёвых серий превосходила нашу отечественную на столько, на сколько Божий дар превосходит яичницу. В те времена наши отечественные типографии печатали репродукции художественных произведений так бездарно, что даже лучшие отечественные альбомы напоминали фильмы ужасов, в которых каждый кадр либо зелёного, либо синего, либо буро-малинового цвета. Конечно, наши издания по искусству были намного дешевле, но художники и коллекционеры не жалели денег на приличные издания по искусству с хорошими репродукциями. Как известно, серия книг по искусству в издании «Скира» делилась на «большую Скиру», «среднюю Скиру» и «малую Скиру». Особой популярностью пользовалась «малая Скира»: во-первых, в ней, как, впрочем, и в большой, и в средней, репродукции помещались на вклейках, что уже говорит о качестве; во-вторых, репродукции там были в сильно уменьшенном виде, отчего яркость и интенсивность всех цветов усиливалась, и репродукции выглядели очень привлекательно. Один из наших покупателей даже отметил в календаре день покупки своей первой книги из серии «малая Скира».

Естественно, помимо серийных изданий в отделе было достаточно отдельных изданий, альбомов, монографий. И всё же все эти книги так или иначе повторялись. Взять хотя бы знаменитую коллекцию Сукарно, бывшего президента Индонезии. Сколько раз нам пытались всучить этот шеститомник невероятных размеров! Или двухтомное, тоже весьма солидное издание Микеланджело, которое мы, наоборот, всегда брали с удовольствием.

Кроме дорогих и качественных альбомов, в отделе было много неплохих изданий, увидевших свет в ГДР или в Венгрии, где полиграфическая база намного лучше нашей. Большинство коллекционеров начинали собирать свои коллекции именно с этих недорогих, но приятных изданий, а потом, пресытившись ими, переходили на альбомы, изданные в капстранах.

Старые книги по искусству не пользовались большим спросом, за исключением альбомов тех художников, которые не входили в серии или вообще редко встречались: например, Бёклин, Бердслей или Муха. Зато в отделе стопками лежали старинные журналы, ценою в один рубль, освещавшие художественную жизнь рубежа XIX–XX веков. Там же можно было встретить издания по прикладному искусству разных лет и даже современные модные журналы и каталоги, которые пользовались бешеным спросом. До поры до времени они на прилавках не появлялись, потому что мы их сбывали исключительно своим знакомым, ну а потом их количество стало превышать спрос, и они стали появляться на прилавке.

В отделе искусства лежали также и несколько папок с гравюрами разного качества. Здесь могли встретиться и отдельно напечатанные листы, и гравюры, выдранные из книг, и литографии, и гравированные планы садов и парков – в общем, что угодно. Стоили они сравнительно недорого, но среди них вряд ли были какие-то шедевры. Больше всего мне запомнилась цветная гравюра довольно большого размера, на которой был запечатлен Людовик XIV, укрывающий мадемуазель де Лавальер своей шляпой от дождя. Кто читал описание этой знаменитой сцены у Дюма, тот помнит. Эта гравюра стоила рублей 200–250 – для меня в то время сумма непомерно большая – иначе бы сейчас эта гравюра красовалась бы на стене в моей квартире.

И в заключение могу добавить, что там же, в отделе искусства, находилась художественная литература на польском, испанском, португальском, итальянском и скандинавских языках. Происходило это потому, что до поры до времени весь торговый зал представлял собой один отдел, и деление на отделы технической, художественной литературы и книг по искусству было чисто условным. Просто именно в отделе книг по искусству нашлось для них место. Никакой погоды нам эти издания не делали и мирно сосуществовали в этом углу у окна с классиками марксизма-ленинизма на всех мыслимых и немыслимых языках (разумеется, советского издания).

Кстати сказать, вся эта иностранная мешанина вызывала постоянное раздражение у всяких инспекторов и проверочных комиссий, время от времени забредавших в наш магазин. Их злило и сбивало с толку то, что расстановка книг в нашем магазине никак не соответствовала знаменитой ЕСКЛ (Единой схеме классификации литературы), которой так гордились её создатели. Согласно этой классификации, любая рубрика, будь то «Физкультура и спорт» или «Транспорт и народное хозяйство», начиналась с произведений классиков марксизма-ленинизма. Всё, что господа Маркс, Энгельс и Ленин изрекали по данному вопросу, выносилось вперёд, а потом уж следовали книги, посвящённые собственно этой теме. Если же они, по недоразумению, не успели ничего сказать, то всё равно следовало притянуть за уши любое из их высказываний или даже придумать что-нибудь за них – этого требовала советская идеология. Расстановка наших книг в магазине в чём-то соответствовала этой чёртовой ЕСКЛ, а в чём-то нет. Когда эти инспекторы и члены комиссий начинали учить нас жить, мы им в два счёта доказывали, что все их рассуждения – полная бессмыслица. Те злились, но поделать ничего не могли. В нашем магазине языковой принцип расстановки книг продолжал превалировать над идеологическим, и мы тихо радовались тому, что хоть в таком малом деле здравый смысл выходил победителем.

Глава 18. Как обокрали библиотеку моей «альма матер»

Я обещала рассказать историю, в которой определённую роль сыграли издания Альда Мануция, Бодони, а также «Гран Ларусс» – многотомный толковый словарь французского языка. Для этого следует сделать небольшое отступление.

Как уже говорилось, в магазин я поступила после окончания Московского полиграфического института, отделения книговедения при редакторско-издательском факультете (РИФ). Моим самым любимым преподавателем и нашей «классной дамой» был Александр Алексеевич Говоров, известный многим как автор исторических романов. Нам он преподавал историю книги и книжной торговли. Когда я называю Говорова нашей классной дамой, я нисколько не шучу и не преувеличиваю: он был деканом нашего отделения (потом и факультета) и заботился о нас не меньше, чем любая из классных руководительниц в школе о своих учениках, а то и больше. Он был женат вторым браком на нашей сокурснице Люсе Виноградовой, и у них был сын. Несмотря на то, что мы уже давно окончили институт, мы продолжали поддерживать отношения и так или иначе были в курсе дел друг друга.

Надо сказать, что наша кафедра была многим обязана трудам и стараниям Александра Алексеевича. Постепенно наше отделение при РИФе стало самостоятельным факультетом, а Говоров стал заведующим кафедрой. При кафедре он сумел за короткое время собрать неплохую библиотеку, посвященную истории, экономике и организации книжной торговли.

Сейчас же мы перенесёмся в субботнее утро мая-июня 1976 года. Было около двенадцати часов утра. Как это часто случалось, я сидела на покупке одна, предвидя очередной тяжёлый рабочий день (см. главу «Субботний придурок с чемоданом»), как вдруг зазвонил телефон. Я сняла трубку, произнесла своё обычное заклинание «алло, магазин» и услышала раскаты хорошо знакомого мне глубокого баритона: «Здравствуйте, Татьяна Львовна! Как поживаете?» Я тут же узнала голос Александра Алексеевича и жизнерадостно ответила: «Спасибо, очень хорошо. А вы как поживаете?» «Очень плохо, – ответил Говоров. – Нас обокрали». «Как так?» – завопила я. «А вот так: сегодня ночью ограбили нашу библиотеку в институте. Татьяна Львовна, я вас прошу: среди украденных книг был семнадцатитомный «Гран Ларусс», одна «альдина» и один «Бодони». Если вам их принесут, сообщите, пожалуйста, только…» «Уже принесли», – прервала его я. Говоров на секунду умолк, а потом выпалил: «Кто?» Я назвала имя. Говоров снова помолчал, потом протянул: «Поня-я-тно». «Александр Алексеевич, – сказала я, – вы не волнуйтесь, я их не купила, а взяла на сохранную расписку. Если ещё что-то принесут, я тоже возьму только на сохранную. Он намекал, что у него ещё кое-что есть, и спрашивал, можно ли это принести». «Хорошо, я вам ещё попозже позвоню», – сказал Говоров и положил трубку.

Я сидела, как шерстью натёртая. Меня распирали разнообразные чувства, и мне трудно было привести их в порядок и сосредоточиться на работе, тем более что мои «продаватели» уже давно выстроились во внушительную очередь, и я никак не могла бросить их и погрузиться в собственные мысли. А поразмыслить мне было над чем. Но тут снова надо сделать отступление.

На нашем факультете, но несколькими годами позже обучалась некая Маша Б. После окончания института она некоторое время работала в букинистическом магазине в высотном доме на Котельнической набережной, директором которого в то время была также выпускница нашего института Александра Владимировна С-а. Саша несколько раз ловила Машку на кое-каких неблаговидных поступках, и через некоторое время они расстались, взаимно недовольные друг другом.

Поскольку Машка была всё-таки букинистом, нам приходилось так или иначе сталкиваться по работе, но чаще я видела её на кафедре в нашем институте, куда мы продолжали забегать по старой памяти. В институте мне доводилось видеть Машку вместе с её потрясающе уродливым ухажёром, весьма носатым и ушастым, «лицом еврейской национальности», который довольно грубо с ней обращался. Сама Машка слегка смахивала на мопса своим широким лицом с тёмными овальными глазами, тяжёлыми скулами и крепкой челюстью, но всё это в те времена скрашивалось её молодостью, и она казалась довольно симпатичной девушкой. Я не понимала, почему этот крокодил так её третирует и почему она это терпит, и очень обрадовалась, когда через некоторое время Машка стала появляться с другим молодым парнем, довольно симпатичным, который очень хорошо и ласково с ней обращался. К тому моменту, о котором идёт речь, Маша была уже на восьмом-девятом месяце беременности от этого своего нового возлюбленного. Звали его Александр Ч.

Вот этот самый Ч. и возник в окне моей товароведки где-то в половине одиннадцатого утра того самого дня и предложил мне две прекрасные книги – одну альдину и одну Бодони. И тут же спросил, не примем ли мы «Гран Ларусс» в семнадцати томах. Я пообещала ему пристроить его книги, не подозревая о том, где он их взял. К счастью, я не заплатила ему ни за одну из них, а только, как сказала Говорову, взяла их на сохранную расписку.

А теперь мне надо поточнее вспомнить последовательность событий в тот день. Всё-таки они происходили более тридцати лет тому назад, и некоторые детали могли ускользнуть из моей памяти. Сейчас уже трудно вспомнить всё с абсолютной точностью, но мне кажется, что все последующие события начали разворачиваться сразу вслед за тем, как мы открыли магазин после обеденного перерыва. Как обычно, орда нетерпеливых покупателей и «продавателей» ворвалась в магазин, около моего окна в товароведке закипела небольшая свара, пока там разбирались, кто первый, а кто второй, потом народ чуть поуспокоился, и приёмка пошла своим чередом. Не прошло, однако, десяти-пятнадцати минут, как ко мне обратился какой-то тип с истинно уголовной физиономией (ему только фиксы не хватало для полного сходства с любым бандитом из криминального сериала). От всей его фигуры веяло какой-то опасностью, или это мне только казалось от страха и необычности ситуации. Этот кандидат в Бутырку поинтересовался, не берём ли мы многотомный французский словарь. Я тут же смекнула, в чём дело, и ответила, что мы, конечно, его возьмём, но деньги сможем заплатить только в понедельник. Уголовная рожа кивнула и отодвинулась от окна. Потом этот тип и ещё один такой же стали подносить большие и толстые тома «Ларусса» к товароведке. Я показала им место прямо на полу, куда можно было положить книги. При этом я старалась не дрожать и произносила слова очень скованно, чтобы мой голос тоже не дрогнул: всё же мои нервы были очень напряжены, и я постоянно думала, что люди кругом не знают, кто находится среди нас, а я знаю, что это воры и бандиты, но не должна подавать вида и вести себя, как обычно. Мне хотелось крикнуть: «Берегитесь, это воры!», а я обычным тоном потребовала у них паспорт, чтобы выписать сохранную расписку. Обычно мы писали сохранные со слов, но это был особый случай. Бандит кинул мне паспорт. Я раскрыла его – паспорт был женский. «А где владелица?» – спросила я. Они подтолкнули к окну какую-то женщину восточной внешности. Её лицо не было в точности похоже на фотографию в паспорте, но нельзя было и с уверенностью утверждать, что это не она. Поэтому я выписала расписку, заставила эту дамочку расписаться, где положено, и отдала ей сохранную. «Так в понедельник точно деньги будут?» – спросил бандит. «Обязательно», – ответила я, а про себя подумала: «В понедельник ты сюда уже вряд ли придёшь».

Бандиты исчезли вместе со своей подельницей. И не успели они уйти, как один из почтенных граждан возопил не своим голосом: «Украл! Он украл у меня гравюру!» Оказывается, пока один из бандитов складывал тома «Ларусса» в товароведке, другой успел стянуть у этого раззявы гравюру. Мне было жалко дядьку, и я даже чувствовала себя виноватой в его беде, но я никак, просто никак не могла предупредить его, чтобы не спугнуть преступников.

Разумеется, больше я их не видела. Книги действительно были украдены из нашей библиотеки, её штампы были грубо и не до конца стёрты с титульных листов. На антикварных книгах никаких штампов не было, но они тоже были украдены из библиотеки нашей кафедры. И «Ларусс», и альдину, и книгу Бодони у нас изъяла милиция. Постепенно дело стало проясняться.

Библиотека была ограблена ночью с пятницы на субботу. По чистой случайности заведующая библиотекой пришла в субботу на работу и увидела разгром в библиотеке и открытое окно, которое выходило на крышу соседней пристройки. По той же чистой случайности высокого милицейского начальства в субботу не было на работе, а на его месте сидел молоденький лейтенант, иначе вряд ли было бы заведено уголовное дело и произведён обыск. Большая часть украденных книг была обнаружена в личной библиотеке Маши Б. На всех книгах были стёрты штампы, и все книги были обёрнуты в ту же бумагу, что и остальные её книги. Когда Машку спросили, откуда у неё эти книги, она залилась слезами и положила на стол свой беременный живот. После этого она заявила, что знать ничего не знает и видит эти книги впервые в жизни. Казалось бы, доказать то, что она и её драгоценный Ч. были наводчиками и соучастниками кражи, ничего не стоило, но тут вступили в действие совсем иные силы. Мать Машки, преподавательница нашего института, была сексотом (секретным сотрудником КГБ), и оказывается, уже не раз вытаскивала свою прекрасную дочь из весьма щекотливых ситуаций. Если бы она успела проскочить в милицию до Говорова к высокому милицейскому чину, до открытия уголовного дела и обыска в их квартире мы бы никогда не дожили. Как рассказывала мне потом Люся Виноградова, в понедельник старшая мадам Б. носилась по институту, осеняя «своими крылами» Машку и Сашку Ч., как орлица своих орлят, и поливала Говорова самыми грязными помоями. По её словам, он сам обокрал библиотеку. А милых её деток обвинял только для того, чтобы отвести от себя подозрения.

Прошло какое-то время, и мы узнали, что в такой-то день и час должно состояться заседание суда по этому делу. Мы вместе с Сашей С. отправились на это заседание. Мне никогда раньше не доводилось бывать в суде, и я с любопытством ждала, как всё будет происходить.

Самым интересным было то, что место подсудимого пустовало. Судья, довольно молодая женщина, начала зачитывать дело, и я чуть в обморок не свалилась от удивления. Ни имени и фамилий этих бандитских рож, ни фамилии Машки или Сашки мы там не услыхали. Во всём обвинялся некий Александр К-ский, назвавший себя К-цким, – молодой человек, который учился и не доучился в нашем институте. Он был, что называется, диссидентом, на него свалили всю вину за кражу и поместили в психиатричку. И судья всё мямлила и мямлила о том, как этого К-ского искали почему-то в Крыму, что он скрывался в развалинах домов в том месте, где в те времена прокладывали Кировский проспект, ныне проспект академика Сахарова. Я ничего не могла понять: какой К-цкий, какой Крым, какие развалины? Приговор был таков: поскольку К-ский психически болен, его следует подвергнуть принудительному лечению. И всё.

Могу добавить, что в то время я так и не поняла, что именно произошло на этом суде, и только недавно Саша С., которая гораздо лучше меня знала обстоятельства дела, вправила мне мозги. Паспорт же, который мне сунули бандиты, был краденый, а самих бандитов так и не нашли.

Глава 19. Советская идеология и как с нею бороться

Больше всего в работе нам отравляла жизнь идеология – советская идеология, разумеется. Без неё нам нельзя было ни вздохнуть, ни охнуть. Когда я сейчас начинаю разговаривать с кем-нибудь, кого это близко не касалось, – с технарями, рабочими, торгашами, – они не очень хорошо понимают, о чём я там толкую. Нам же от этой гадости деваться было просто некуда. Во-первых, мы постоянно боялись, а во-вторых, мы постоянно врали. Перечитывая «Мастера и Маргариту», я стараюсь пропустить страницу, где присутствует Лапшённикова, девица со скошенными от постоянного вранья глазами. Мне кажется, мы все были похожи на эту Лапшенникову, а я больше всех. Вот представьте себе: приходит в магазин человек и предлагает прекрасный журнал «National Geographic». Он предлагает его мне, а я говорю: «Мы «National Geographic» не покупаем». Человек от удивления выпучивает глаза: «Почему?». «Не пользуется спросом», – решительно произношу я. «Как не пользуется? Это замечательный, очень интересный журнал, его читают во всем мире». Я и без него знаю, что это – превосходный журнал. Но в нём могут быть статьи о Венгрии, например. А в 1956 году в Венгрии происходили такие события, о которых советскому человеку лучше не вспоминать или вовсе забыть. Или там могут быть статьи о Польше, того гляди, какого-нибудь Гомулку или Берута помянут, которых Сталин чуть не съел живьём. Или, того хуже, о Югославии вместе с пресловутым Иосифом Броз Тито, какового вообще не поймешь, с какого боку надо вспоминать. Или статьи о Китае, где вспоминают, как Хрущев с Мао поцапался. Короче, низ-зя, и все тут. Но главное: низ-зя мне говорить, почему низ-зя журнал покупать и продавать. И я сижу и вру, что он не пользуется спросом.

Если «продаватель» попадался ненастырный и быстро уходил со своим журналом, то разговор на том и кончался. Но многих мой ответ не удовлетворял, и они начинали мне доказывать свою правоту. Вскорости мне все это надоело, и я просто выкладывала голую истину: «Не покупаем, потому что Горлит не разрешает». Вот эти слова действовали на людей магически: они тут же прекращали прения, забирали свои манатки и быстро удалялись «в сторону моря». Почему-то ни один из них так не поинтересовался тем, кто такой этот Горлит и с чем его едят. Редко-редко кто-нибудь из них спрашивал: «А почему не разрешает?» «Вот вы пойдите и у них спросите», – нахально отвечала я, прекрасно понимая, что никто никуда не пойдет и ничего узнавать не станет.

Этим самым Горлитом меня начали стращать с самого первого дня моего пребывания в магазине. Особенно меня запугивали некоей Васиной. Легенду об этом страшилище я слышала много раз, а увидела это пугало через много-много лет. Долгое время слова: «Вот придет Васина» или «Говорят, Васина к нам собиралась» повергали весь наш здоровый коллектив в трепет.

Вся эта история произошла в те времена, когда Хрущев проехался по художникам-абстракционистам, то есть лет за восемь до моего появления в магазине. Эта самая Васина была жертвой сталинских репрессий; она отсидела в концлагерях 17 лет (с 1937 по 1954 гг.), трижды пыталась бежать, её ловили и надбавляли срок. Несмотря на все ужасы подобного существования, она оставалась несгибаемой коммунисткой, преданной делу партии и советскому строю. Баба она была, конечно, простецкая, но крепкая и от природы здоровая. О таких наша Марина С. говорила: «Их железом оковать, двести лет проживут». Естественно, с интеллектом и образованием у этой дамы было туго. После освобождения и реабилитации эта самая Васина, уже достигшая пенсионного возраста, сама на себя возложила обязанности общественного инспектора при Горлите и начала шастать по букинистическим магазинам с целью выявления антисоветской литературы. Чем ей так особо досадили именно букинисты, не знаю. Вкусы и понятия у неё были самые кошмарные. Например, гравюры Рембрандта или картины Ренуара она называла «порнографией» («г» фрикативное). В нашем магазине она могла уличить нас в антисоветчине только в области картинок в книжках, потому что никаких иностранных языков она не знала.

В те времена, о которых идет речь, Александра Фроловна совсем недавно стала директором магазина. Заведующей отделом была Галина Андреевна, а товароведами – Елена Павловна и пожилая дама Груня Моисеевна, увидеть которую мне не пришлось. Я только слышала, что она много курила и нещадно дымила прямо в товароведке. После войны многие женщины курили. Так вот, услышав по радио и по телевидению о том, что Хрущев обрушился на художников-«педерасов», как он их обозвал, наши дамы среагировали правильно и быстро убрали из витрин и с прилавков книги художников-абстракционистов и сюрреалистов. Там были альбомы Пикассо, Клея, Брака, может быть, Магритта, хотя до этого они совершенно невозбранно стояли среди остальных книг по искусству. Собрав эти ставшие за одни сутки крамольными альбомы, наши дамы сложили их в комнате у Галины Андреевны повыше и от греха подальше. И вдруг нежданно-негаданно вваливается в магазин Васина, да, не одна, а в сопровождении какого-то чиновника из Горлита, и прямехонько топает в комнату Галины Андреевны к тому месту, где были сложены эти самые альбомы. Короче, составили они там акт или ещё что-то в этом роде, книги реквизировали, а Александру Фроловну, Галину Андреевну, Елену Павловну и Груню Моисеевну потом долго тягали то в горком партии, то ещё в какое-то столь же неприятное заведение. Кончилась вся эта мерзкая бодяга тем, что уволили на пенсию Груню Моисеевну. Так что с тех пор в товароведке никто не курил.

А остальные были так напуганы всей этой историей, что имя Васиной ещё долго произносили с оглядкой. С другой стороны, альбомы художников-абстракционистов пользовались огромным спросом, и мы их покупали, но продавали их из-под полы – только своим. Потом немножко поуспокоились и даже стали выставлять их в продажу, но в витрины не ставили. Наш же премудрый совет при магазине тоже не очень хорошо знал, что надо делать хотя бы с тем же Пикассо. Затем пришли к соломонову решению: если абстрактная живопись занимает в альбоме не более трети репродукций, тогда его можно класть на прилавок. Вот сиди и дели девятнадцать на три. Все понимали, что это бред сивой кобылы, а что было делать?

Полная чушь происходила и с художественной литературой. Вот, например, всем известный роман Маргарит Митчелл «Развеяно ветром». Прекрасный роман, услада женской души, который заодно знакомит нас с историей гражданской войны в США. Так вот, опять же – низ-зя! А почему? Да потому, что там все наши симпатии достаются проклятым рабовладельцам, а сам рабовладельческий уклад показан абсолютно патриархальным и даже привлекательным. Это все равно, как если бы кому-нибудь пришло в голову с любовью описать жизнь помещиков с их крестьянами при крепостном праве. У нас право на существование имел только роман Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома».

То же самое и с известным романом «Крестный отец» Марио Пьюзо. Рассказывали, что людей, которые смотрели фильм Копполы у себя дома по видаку, загребли и посадили на несколько лет! Разумеется, нам никоим образом не рекомендовалось покупать и продавать эту книгу. Ну, скажем, на прилавке её у нас никто никогда и не видел. «Крестного» мы сбывали только своим, и у нас его отрывали вместе с руками. Кстати, я проделала титаническую работу, исключительно из святого чувства любви к очередному «тридцать шестому». Дело в том, что это был человек очень известный, и у него, как говорится, «всё было», поэтому придумать ему подарок на день рождения было ещё той головоломкой. Так вот я, молодая и энергичная особа, собственноручно перепечатала на машинке всего «Крестного» на русском языке. Было это году в 1981–1982. Машинописный перевод (кстати, очень неплохой, хотя и анонимный) мне дала все та же Галка «Сыр». Экземпляр был весь в отдельных листах, какая-то там пятая копия, читанный-перечитанный, и я решила сделать из дерьма конфетку. И сделала. Машинистка из меня средней паршивости, но я все же оттюкала три экземпляра этой книги на своей любимой красно-белой «Оливетти». А потом попросила своего же «тридцать шестого» переснять кадры из фильма, служившие иллюстрациями к книге, и вставила фотографии в свои экземпляры. Потом отдала все это переплести и к 13-му мая понесла первый экземпляр своему дорогому и ненаглядному. Второй отдала Галке «Сыр» в благодарность за посредничество (хотя эта хамка потребовала его себе самым безапелляционным тоном), а третий оставила себе. Могу добавить, что в некоторых листах я поправляла перевод, а в одном-двух случаях перевела недостающие части сама.

Так вот, поскольку я знаю эту книгу от корки до корки, я со всей ответственностью могу сказать, что во всем тексте было единственное место, где Бардзини в своей речи говорит: «Конечно, мы оплатим эти услуги, мы же не коммунисты какие-нибудь». И всё. При любом издании эти слова можно было выбросить. Вся остальная книга – это сплошное разоблачение «ихнего гнилого Запада», по законам которого теперь и мы гниём. Всё это можно было подать в те времена под обычным соусом с привычным названием «Их нравы». Но – низ-зя! Кстати, и во времена перестройки он вышел в сильно сокращенном виде.

По сути говоря, практически ни один зарубежный роман, написанный после 1917 года, принимать было нельзя. Дело в том, что Россия для Запада, особенно Советская Россия – это всегда какая-то экзотика. И для смаку они совали в свои опусы то упоминание о Троцком, то о Ленине, то о Бухарине, которые никакой роли в сюжете не играли, а были упомянуты так, для красного словца. Но на любого цензора, найдись такой, эти имена подействовали бы сами понимаете как. Само собой разумеется, под запретом были книги о Джеймсе Бонде – полная чушь, как всем теперь видно. Нельзя было покупать книги Говарда Фаста, которого угораздило сначала вступить в компартию США, а потом «выступить» оттуда. Нельзя было покупать и продавать маленькую книжечку Ива Монтана «Солнцем полна голова» на французском языке, изданную у нас в те времена, когда мы его нежно любили, потому что они вместе с Симоной Синьоре нехорошо высказались по поводу событий в Венгрии или в Чехословакии, уже не помню. И вот мы среди тощеньких адапташек вылавливали этих блох, дабы они своим присутствием не замутнили прозрачную чистоту советской идеологии. Можно подумать, больше делать нам было нечего.

В общем, театр абсурда был открыт с утра до вечера и ставил свои однообразные убогие спектакли ежедневно, кроме воскресенья. Но, несмотря на весь этот сюрреализм, в нашем магазине паслись многие из тех, кто либо хорошо знал, какая «в державе датской гниль», либо узнавали всё это из наших книг. Иной раз мы сдуру хватали книги и Орвелла, и Хаксли или ещё какие-то, какие нам ни под каким видом нельзя было покупать, и у нас их брали наши верные и постоянные покупатели. Почему на нас никто ни разу не настучал? Я думаю потому, что к нам ходили хорошие люди, которые вовсе не желали на нас доносить. А без сигнала наши хватательные и держательные организации уже мышей не ловили.

Зато ужасно забавно было наблюдать за «нашими людьми» в действии. Например, в наш магазин приходили два подозрительных иностранца – один немец из ФРГ, а другой – молодой австриец. Когда этот высокий молодой австриец в длинном темно-зеленом пальто входил в наш магазин, происходила странная вещь: все настоящие покупатели мгновенно куда-то испарялись, словно становились невидимыми, а вместо них оставались одни кагебешники. Австриец подходил к стеллажу с немецкими книгами, а трое или четверо «наших» стояли у прилавка, буравя ему взглядами спину, и все как один яростно листали при этом дурацкие адапташки, которые лежали в ящиках прямо на прилавке. Мне всегда казалось, что они пробуравят дырки своими взглядами в его пальто и прямо у него в спине. Конечно, он чувствовал эти взгляды и знал, что его «водят». Однако делал вид, что ничего не замечает. Как только австриец покидал магазин, «наши люди в штатском» тут же как сквозь землю проваливались, а их место занимали обычные покупатели. Это был прямо какой-то фокус-покус.

Посещение же эфэргешника были обставлены по-иному. Этот немец курил трубку и, входя в магазин, вынимал её изо рта и клал в карман, потому что я как-то догадалась сказать ему «No smoking». Он быстро проходил в угол отдела художественной литературы, где в те времена выставлялись антикварные книги, а мы ждали начала привычного ритуала.

Почти одновременно с его приходом, буквально через минуту, раздавался телефонный звонок. Я снимала трубку, и знакомый до боли монотонный мужской голос просил пригласить к телефону Галину Андреевну. Я мощным контральто на весь магазин вопила: «Галина Андреевна, к телефону!». Чуткое ухо могло услышать в моем вопле нотки злорадства. Из-за прилавка с каменным лицом к телефону шла Галя. Она бросала взгляд на меня, а я в ответ строила понятную ей гримасу. Она с тяжелым вздохом брала трубку и говорила: «Слушаю». А затем она с краткими интервалами повторяла только одно слово: «Да… Да… Да». Потом, положив трубку на место, шла обратно за прилавок. Инструкции, которые она получала по телефону, всегда были одними и теми же. Ей надо было следить за немцем, углядеть, какие книги он берет и смотрит, а затем, после его ухода, их надо было снять с полок, переписать с них номера квитанций и задержать их у себя до особого распоряжения. По номерам квитанций можно было определить, кто эти книги сдавал. Стало быть, можно было выявить какие-либо связи между подозрительным немцем и какой-нибудь нашей продажной шкурой, которая могла передать ценную информацию «ихней разведке посредством антикварной книги». В ней могла лежать шифровка, могли быть подчеркнуты или наколоты буквы. Короче говоря, находка для шпиона. Нашим девчонкам вся эта бодяга настолько надоела, что они перестали выставлять новую покупку в антикварный отдел. Они думали, что проклятый немец увидит, что брать нечего, и уберется восвояси, а он, чертов клин, наоборот повадился приезжать по три раза в день, чтобы не упустить что-нибудь новенькое.

Ходили и за нами. Когда я пришла в магазин, меня представили некоему Николаю Яковлевичу, нашему штатному надсмотрщику из КГБ. Потом он быстро куда-то делся, и за нами присматривали уже негласно. Я этим никогда особо не интересовалась, а вот Александра Фроловна хвасталась, что всегда в толпе наших покупателей может отличить кагебешника. Впрочем, когда я собиралась в 1971 году в свою первую заграничную поездку, я почувствовала, что меня кто-то пасёт. Помню, я в магазине выбирала какие-то деревянные безделушки для сувениров и ощутила, что кто-то дышит мне прямо в шею. Возможно, я ошибалась. Но потом соседи рассказывали, что в наш и в соседние дома приходил какой-то тип и расспрашивал, как я живу, с кем я живу, кто у меня бывает и т. д. Вот это уже факт.

Помню ещё такой случай. К товароведке подошла чета немолодых англичан, и предложила купить у них пару каких-то «пóкетов» – карманных изданий на английском языке. Книги были хорошие, и я охотно бы их взяла, но у англичан не было наших паспортов, адрес их был гостиничный. Мы не знали, что делать, но тут быстро подсуетилась наша постоянная посетительница и приятельница Елены Павловны Софья Иосифовна Г. Она предложила сдать их книги на её паспорт. Дело было прямо перед обедом, я быстренько-быстренько накатала квитанцию, Софья Иосифовна понеслась в кассу, получила деньги и отдала их в руки англичанину. Тут всех покупателей начали выгонять наши дежурные, и я было собралась передвигать стопы в сторону кухни, как передо мной словно из-под земли вырос добрый? – нет, ражий молодец. Он быстро сунул мне под нос красную книжечку, попросил позвать директора и начал допрашивать меня, не видела ли я, что эта старуха, как он выразился, передала иностранцам. «Ничего она не передавала, сказала я. – И никакая это не старуха. Это наша Софочка». Молодой здоровяк потребовал квитанцию и книги. Он все это внимательно осмотрел, поговорил с Александрой Фроловной и ушел. А Александра Фроловна сделала мне маленький выговор: «Зачем ты сказала «наша Софочка». Никогда ничего такого не говори. Ничего и никого не знаешь, вот и всё». Я не очень поняла, почему я должна отрекаться от нашей Софьи Иосифовны, но приняла слова Александры Фроловны к сведению. Молодость, наивность, что поделаешь! Зато старшие товарищи нас учили жизни. Кстати, мне эта наука как-то плохо давалась. Язык у меня больно длинный.

Ну да ладно, как-то мы все-таки жили. Однако с каждым годом весь этот маразм становился все противнее, и все труднее было его выносить. Библию покупать было нельзя, можно только с иллюстрациями Гюстава Доре; нельзя было покупать книги Ренана, который, кстати, постарался низвести образ Христа до обыденности. Нельзя было покупать книги по буддизму, нельзя было покупать «Камасутру», нельзя было покупать книги с карикатурами, потому что там могли попасться карикатуры на Хрущева или Фиделя Кастро. Кстати, вспоминается одна забавная история. Приходил к нам в магазин один молодой художник, кажется, его звали Саша Соловьев. Вот однажды он пришел ко мне с альбомом Берлинского зоопарка, который купил в магазине «Дружба». Ужасно довольный своей покупкой, он открыл страницу, где была помещена фотография бегемота, и спросил меня: «Ну, узнаешь?». Я смотрела на эту фотографию и так и сяк, но не могла понять, на что или на кого он намекает. Тогда Саша вытащил из кармана спичечный коробок, отломил те сторонки коробка, где была сера, и положил эти полоски над глазами бегемота. Боже мой! Бегемотья морда тут же превратилась в физиономию товарища Брежнева. Конечно, я покатилась с хохоту, а Саша собрал свои трофеи и торжественно удалился. Вот так мы иногда резвились. Может быть, надо было запретить к покупке книгу о зоопарке?

Врать нам приходилось прежде всего из-за плана. Каждый месяц мы должны были выполнять план и желательно перевыполнять его на 2–4 %. Но не более. А почему? Да потому, что 2–4 % перевыполнения плана нам оплачивали, а если процентов набиралось больше, мы за них ничего не получали. Кому охота работать за просто так? Да ещё на следующий год план увеличат на все те проценты, которые мы сумели выдать. Стало быть, никакого смысла надрываться и сильно перевыполнять этот идиотский план, не было. Нет чтобы работать так: раз торгуется – торгуй, лови момент и получай прибыль; не получается – рой землю, чтобы торговалось. Вообще, торговля, когда она ладится, занятие веселое, бойкое, даже озорное. Но кто ж вам даст повеселиться в советской торговле? Давай план, и всё тут. Так вот, в конце месяца, когда мы понимали, что план уже сделали и проценты нам обеспечены, мы вынуждены были прятать ходовой товар и врать в глаза покупателям, что ничего нового не поступило. Нам, товароведам, приходилось врать «продавателям», что их книги пока не нужны, и беднягам приходилось таскаться к нам лишний раз. Нам приносили шикарные книги, руки сами тянулись взять их поскорее, а мы с незамутненным взором заявляли, что они нам сейчас не нужны. Мы уговаривали комплектаторов из библиотек проводить счета не в конце текущего месяца, а в начале следующего. Часто в следующем месяце вся история повторялась снова. Короче, сплошной «абсюрд», как говорила Галка «Сыр». И этот «абсюрд» повторялся из месяца в месяц, мы бегали по замкнутому кругу, чувствуя себя полными дурами. Однако сломать эту кретинскую систему нам было не под силу. Так жила вся страна.

Глава 20. Интересные встречи

Несмотря на то, что в наш магазин приходило много всякого народа, все же, видимо, это был какой-то совершенно определенный круг людей, потому что происходили, казалось бы, немыслимые встречи. Ну, например, продавалась у нас библиотека знаменитого покойного латиниста профессора С. И. Радцига. Слухи о том, что будут продавать его библиотеку, давно ползли по Москве, и товарищи латинисты-эллинисты то и дело насиловали нас по телефону вопросами, когда она, наконец, поступит в продажу. Елена Павловна и Александра Фроловна долго обрабатывали эту огромную библиотеку. Наконец, великий день наступил. Это был как раз конец января 1969 года. Зима тогда была снежной и морозной. Латинисты прибежали к дверям магазина часам к восьми, а открывали мы его в десять. Они стояли, переругиваясь в очереди, на морозе. Мы тоже пришли пораньше, пробились сквозь латино-греческую толпу, разделись, освободили стеллажи у самой витрины, справа от кабинета директора, и выставили на эти стеллажи радциговские книги. В магазин, разрумянившись от мороза, вошла Елена Павловна в своей красивой шубе и изящной меховой шапочке. Её темные глаза казались ещё темнее на красивом розовом лице. Своим детским голоском Елена Павловна сказала:

– Девочки, ну пустите вы их хоть в тамбур. У вас ведь там профессора мерзнут.

Кто-то из наших дев пошел открыть дверь, чтобы запустить эту алчущую свору в тамбур. Латинисты хлынули в него и не поместились, передних вытолкнули из тамбура прямо в торговый зал, и они там стояли, робко переминаясь с ноги на ногу, ожидая момента, когда можно будет кинуться к полкам. Наконец, их пригласили пройти, и первыми у стеллажей оказались супруги Заславские. Насколько я помню, сам Заславский был учеником Радцига, может быть, его жена тоже. Они прочно укрепились за прилавком, и никого другого девчонки туда пока пропускать не собирались, во избежание краж. Я наблюдала за этой сценой с чувством глубокого удивления. Я только пришла на практику и никак не могла понять, какую такую ценность представляют собой эти потрепанные на вид книжки, почему они столько стоят и как могут люди выкладывать за них буквально астрономические суммы. Супруга Заславского вгромоздилась на высокую стремянку и «реяла» на ней, как синее знамя (на ней была синяя кофта от лыжного костюма и шапка-ушанка). Она не слезала с неё часа два, прочесывая верхние полки и сметая с них чуть ли не всё подряд. Сам Заславский, маленький и незаметный мужчина, копался на нижних полках и под прилавком. Куча отобранных ими книг росла на глазах. А остальные латинисты, скрежеща зубами от ненависти, бродили по магазину, ожидая своей очереди подобраться к тем крохам, которые должны были остаться после этого мамаева разорения. Какая-то из латинских дам, темноволосая, интересная, подошла к нам и стала жаловаться трагическим шёпотом:

– Нет, вы только посмотрите на этих Заславских. Они же гребут всё подряд. Нам ничего не останется.

И мне стало её искренне жаль, хотя я по-прежнему не понимала, как можно страдать по поводу этих старых книг.

Среди слоняющихся по магазину латинистов я заприметила сравнительно молодого человека, лет 35, лицо которого казалось мне странно знакомым. Я долго стеснялась, прежде чем обратилась к нему:

– Простите, пожалуйста, вы не приходили к Татьяне Львовне Ждановой?

Я имела в виду свою тетю, старшую сестру моего отца, в честь которой он меня и назвал. Молодой человек покачал головой и сказал:

– Нет, я у неё не был, но знаю её внучку. А о Татьяне Львовне много слышал от Юдифи Матвеевны.

Вот те на! Юдифь Матвеевна была приятельницей моей тетушки и обучала маленькую Танюшку, мою двоюродную племянницу, латыни, чему я страшно завидовала. Но почему я выбрала именно этого мужчину? Там было много и других. Интересное совпадение, не правда ли? Конечно, этот круг (я имею в виду круг латинистов-эллинистов) достаточно узок, и все так или иначе друг друга знают, но всё же это было удивительно.

Могу рассказать и о другом случае. Моя самая близкая подруга Надежда Севницкая в свое время закончила городские курсы английского языка. Она много раз упоминала в разговоре своего преподавателя Виталия Израилевича. Прошло лет десять с тех пор, как она что-либо слышала о нем. И вот однажды Надя пришла ко мне в магазин, прошла в товароведку и уселась рядом поболтать, благо «продавателей» в это время почти не было. Какое-то время мы с ней поболтали о том о сем, а потом к моему окошку подошёл молодой человек и спросил, можно ли сдать учебники английского языка.

– Давайте посмотрим, – сказала я.

Молодой человек начал выкладывать из портфеля книги. Вдруг я увидела, как Надя медленно приподнимается со своего места и протягивает руку к учебникам.

– Простите, скажите, пожалуйста, чьи это книги?

– Соседа нашего. Он был преподавателем, а теперь вот умер.

– Виталий Израилевич?

– Да. А вы откуда знаете?

– Я у него училась. Я сразу узнала его книги, я их так хорошо помню.

Ну, надо же! Вот так Надя узнала о смерти своего преподавателя, одинокого человека, чьи книги достались соседу. Она могла прийти на пять минут позже или на полчаса раньше, но ведь судьба привела её аккурат вовремя.

Я была свидетельницей разных интересных разговоров и встреч в нашем магазине, но почему-то больше всего запомнился случай, очень похожий на случай с Надей. Сдавала книги одна пожилая женщина, на вид очень простая. По её паспорту я узнала, что она живет где-то в Узбекистане. Подошел какой-то мужчина, и спросил, что за книги она сдает. Женщина печально ответила, что это книги её покойного сына, преподавателя Московского Университета. Мужчина вдруг оживился и назвал фамилию, имя и отчество её сына. Оказывается, он был его учеником и хорошо его знал, поэтому и книги показались ему знакомыми.

* * *

Разные люди встречались, разговаривали, знакомились в нашем магазине. Часто они не знали друг друга по имени, но кивали друг другу при встречах. Иногда кто-то расспрашивал нас о том или другом человеке. Люди – книги – люди – снова книги – таков был веселый круговорот нашей жизни. Я считаю, что нам очень везло и на хорошие книги, и на хороших людей. Во всяком случае, я не устаю повторять, что за семнадцать лет работы в магазине окончила три университета. Мы держали в руках прекрасные книги по искусству всего мира, замечательные толковые словари различных языков, хорошие учебники, книги по театру, по кино, антикварные и просто старинные книги, красивые гравюры. Я просто сидела на месте, а знания сами стекались ко мне, только успевай хватать. Нам даже не нужно было ходить в лектории, в кино, в цирк – ведь перед нами разыгрывались такие сюжеты! А наши дорогие покупатели и «продаватели» рассказывали нам о таких вещах, о которых мы сами, возможно, никогда бы и не узнали. Они расширяли наш кругозор, чему-то учили и очень украшали нашу жизнь, за что им огромное спасибо. Конечно, не всё и не всегда было так безоблачно в нашей работе. Как поётся в революционной песне: «И вся-то наша жизнь и есть борьба». Поэтому каждый день я шла на работу, фигурально выражаясь, вооружённая щитом и мечом, чтобы отражать удары судьбы. Работа в магазине очень способствовала выработке бойцовских качеств, так как туда приходили отнюдь не одни наши добрые друзья. Грубить и ругаться нам было нельзя, хотя мой длинный язык часто доводил меня до «Книги жалоб и предложений» (то есть, «продаватели» хотели написать на меня туда жалобу), а пару раз меня даже пригрозили уволить из магазина. Одним из таких «грозных» оказался внук Пельше, члена правительства при Брежневе. Он принес какой-то словарь, а взять я его не могла, потому что в кассе в этот момент не было ни копейки. Он начал бушевать и кричать, что меня завтра же здесь не будет, но я не испугалась, потому что прекрасно знала, что желающих усесться на мой горячий стул немного сыщется. Кончилось тем, что этот сопляк (ему было лет 18–20) потребовал директора, и Александра Фроловна выписала ему квитанцию, а деньги выплатила из своего кошелька. Были и другие неприятные моменты, но один из них повторялся с ужасающим однообразием. Именно ему я и посвятила следующую главу.

Глава 21. «Субботний придурок с чемоданом» (глава написана в 1987 году)

Самый распространённый вид «придурка» в нашем 79-ом – это «субботний придурок» с чемоданом. Он многолик, и несть ему числа, и имя ему – легион. Его основная особенность – приходить в субботу, за двадцать минут до окончания рабочего дня с чемоданом, набитым самыми дрянными на свете книгами: старыми, грязными, никому не нужными. Однако он всегда уверен в том, что чемодан у него полон сокровищ. Обычно этого «придурка» в течение целой субботы с самого утра гоняют вместе с его «сокровищами» из магазина в магазин, с одного конца Москвы на другой. Никто нигде не знает, где принимают эти чудные нерусские книжки и принимают ли их вообще. В конце концов, на всякий случай, его шлют на проспект Калинина в Дом книги, где «берут всё». Но и там, после стояния в длинной очереди, у него ничего не принимают. Зато там дают совет прогуляться на улицу Качалова, которая «совсем рядом», и где у него обязательно всё возьмут. Правда, никто толком не может объяснить, как добраться до этой самой улицы Качалова, потому что никакой транспорт туда не идёт. Но тут же находится какой-нибудь наш постоянный покупатель, который начинает туманить страдальцу голову всякими Столовыми, Хлебными и Скатертными переулками, проездом Палиашвили, а заодно и церковью Вознесения, в которой – каждый знает – венчался Александр Сергеевич Пушкин с Натальей Николаевной. Ну, а там до магазина рукой подать.

Замороченный «придурок» хватает свой чемодан и несётся в темноту указанных переулков, в которых и днём-то заблудиться ничего не стоит. Он мечется среди милицейских будок, бесчисленных иностранных посольств, которых в этом районе пруд пруди, и посольские постовые провожают его подозрительными взглядами: а вдруг у него в чемодане бомба?

Кстати, был у нас однажды такой случай. Произошёл он после взрыва в метро, устроенного Эскузьянцем. Мы уже закрывали магазин, как вдруг в двери ввалились двое милиционеров, один в штатском, а с ними двое задержанных с большим мешком. Милиционеры заставили задержанных предъявить содержание мешка, а нас попросили посмотреть, действительно ли это книги на иностранных языках. Дело в том, что эти двое с большим мешком показались им подозрительными и они их задержали. Однако задержанные уверяли, что они всего-навсего несут иностранные книги и что им сказали, будто на этой улице есть такой магазин, где их принимают. В мешке действительно были книги, и только иностранные, но милиционеры на всякий случай их обыскали (в первый раз я видела, как это делается профессионально). Ничего у этих бедолаг не нашли и посему отпустили с миром. Помню, я ещё очень злилась из-за того, что пришлось задержаться – ведь это была суббота, а эти двое – были как раз те самые «субботние придурки», от которых, как мне казалось, на сегодня меня Бог миловал.

Ну, стало быть, мечется наш «придурок» по тёмным переулкам и не замечает ничьих пронзительных взглядов, а упрямо прокладывает свой путь к земле обетованной, – то бишь, к нашему магазину.

А в магазине сижу я. За всю долгую неделю и особенно за эту всегда тяжёлую, дурную, крикливую субботу я безмерно устала. Единственное моё стремление – поскорее отпустить последнего «продавателя» с его парой «пóкетов», погасить в товароведке свет и смыться на кухню. Уже половина седьмого, значит, скоро можно будет закрыть нашу лавочку. И единственный мой страх – как бы не появился «придурок» с чемоданом.

Но в ту самую минуту, когда я ставлю последнюю закорючку своей подписи на последней квитанции последнего «продавателя», он – мой «субботний придурок» – возникает в проёме между двумя колоннами со своим идиотским чемоданом. Я узнаю его приближение по стуку входной двери, по биению собственного сердца, по пустоте и звону в голове, где вертится одна мысль: «Ну, всё!».

Помню, в начале своей товароведческой карьеры я в этом случае приходила в бешенство, в исступление, мне хотелось взять его проклятый чемодан и… и вы сами догадываетесь, что мне хотелось с ним сделать. Но со временем я стала воспринимать «субботнего придурка», как судьбу, как кару божью. Я просто знала, что он не придёт ни в понедельник, ни в пятницу, но в субботу вечером мне уж без него не обойтись.

И поскольку его визит был практически неизбежен, я с годами научилась отфутболивать «придурка» вместе с его барахлом почти безболезненно. Делалось это очень просто.

Всё происходило приблизительно так. «Придурок» взгромождал свой чемодан на наш прилавок и спрашивал с надеждой, стараясь поймать мой взгляд, упёртый в потолок, куда я мысленно посылала ему проклятья:

– Можно показать?

– Выкладывайте, – мрачно отвечала я.

Этот диалог всегда приводил в восторг Галку «Сыр», так как из него нельзя понять, что именно он предлагает мне показать, и что именно я предлагаю ему выкладывать. Можно только догадываться – в меру своей испорченности, разумеется.

После этих ритуальных слов «придурок» начинал возиться с замками своего чемодана. Их почти всегда почему-то заедало в этот момент, и я с тайным злорадством наблюдала, как «придурок» пыхтит над дурацкими замками своего дурацкого чемодана, сильно надеясь, что он провозится ровно до семи часов. Навозившись без толку, «придурок» обычно просил дать ему «ножнички или что-нибудь такое». Я невозмутимо приносила ему из кухни тупой нож, хлебнув по дороге чаю. Мне-то некуда было торопиться.

Возвратившись, я обнаруживала, что «придурок» уже раскрыл чемодан и ждёт, чтобы показать его содержимое. Вот тут мне необходимо было внимательно следить за своим лицом и руками. Моё лицо должно было выражать неподдельный профессиональный интерес, а руками я старалась ни до чего не дотрагиваться. Этим достигался тот эффект, что я не колупалась в грязных книжках, которые доставал из чемодана и показывал сам «придурок». И в то же время он не мог упрекнуть меня в том, что я не интересуюсь его товаром. Время от времени я покачивала головой и выговаривала какие-нибудь междометия, и только пару раз протягивала руку за теми книжками, которые мне казались подходящими.

Когда же, наконец, «придурок» опустошал свой чемодан, я делала огорчённую мину и произносила следующую формулу:

– Очень жаль, но нам это сейчас не подойдет.

Тут «придурок» начинал негодовать или впадать в панику – смотря по темпераменту. Я давала ему возможность поблажить немного, а потом произносила вторую часть формулы:

– Если хотите, могу взять вот эти две книги. – И показывала на те две книжки, на которые уже наложила лапу.

– Как же так? – обескуражено спрашивал «придурок». – А с этими мне что делать? Обратно везти? Ну, возьмите ещё что-нибудь! Я с этим чемоданом целый день таскаюсь, у меня просто сил нет!

– А зачем вам его на себе тащить? – невинно спрашивала я. – Вот сейчас я вам выпишу эти две книги, как раз на четыре рубля. – Трояк на такси, да ещё целый рубль вам останется. – И подводила под свою формулу знаменатель самым любезным тоном: – У нас здесь нетрудно такси поймать, в крайнем случае, к Никитским сбегаете.

Ну, что оставалось делать бедному придурку? Ко мне он не мог предъявить никаких претензий. Ругаться и спорить у него не оставалось времени: того гляди, магазин закроют, и я ему вообще ничего выписать не успею.

– И правда, – соглашался сражённый моей логикой «придурок». – И как это мне самому в голову не пришло взять такси? Спасибо за совет.

И он торжественно сваливал со своим чемоданом, а я тихо торжествовала, ибо мне в который раз удавалось осуществить великое правило советской торговли: «Ни один покупатель не должен уйти из магазина неудовлетворённым!».

Глава 22. Слон в посудной лавке или генерал в книжном магазине

Скажем так: далеко не все наши «продаватели» были такими уж послушными овечками. Среди них встречались просто-таки жуткие «зубры», от которых меня оторопь брала. Одним из них был генерал-майор по фамилии М-ов, имени-отчества не помню, скорее всего, какой-нибудь Василий Иванович. Ну, скажу я вам, звероподобный был мужчина! Скорее широкий, чем высокий, почти квадратный, в плечах – косая сажень, на морде – чёрные усы и чёрные точки от сбритой щетины, сам брюнет, глаза чёрные. В кителе, погонах и лампасах, на голове – фуражка, на подошвах башмаков – металлические подковы. Он появлялся в магазине, а у меня начиналась дрожь в коленках от страха, как, бывало, в раннем детстве, когда какой-нибудь здоровый дядька говорил: «А вот я тебя сейчас съем!»

Откуда у этого генерал-майора были иностранные книги, понятия не имею. Ни в одном из иностранных языков наш генерал не петрил. Однако, с какой-то странной регулярностью товарищ М-ов появлялся в нашем магазине с кучкой более или менее подходящих книг, обычно на английском языке. Если он доставался мне (а по-моему, он всегда доставался мне), я старалась взять у него всё-всё возможное, чтобы только с ним не спорить. Он обладал громоподобным голосом, и у него была идиотская манера переспрашивать, будто он глухой. Поневоле, отвечая ему во второй раз, я повышала голос и всё боялась, что он сочтёт это за большую дерзость с моей стороны.

Ну вот, заявился он как-то в магазин с очередной порцией книг, выложил их передо мной на прилавок, и я стала их разбирать. В результате получились три кучки. Я ему и говорю, указывая на них по очереди:

– Вот это я могу взять, вот это покажите в художественный отдел, а это надо предложить в библиотеку Иностранной литературы.

– А? Что? Почему? – зарычал М-ов. Я опять повторяю, чуть погромче:

– Вот эти книги я беру, вот эти отнесите в художественный отдел, их там посмотрят, а эти вам надо показать в библиотеку Иностранной литературы.

Ну, он снова как рыкнет:

– А? Что? Куда? Не понял!

Тут я обозлилась, встала со стула, упёрлась руками в стол и, надвинувшись на генерала своим бюстом, заорала, как капрал на плацу:

– Вот эти книги я беру! Эти – покажите в отдел! Эти – в Иностранную библиотеку!

Секунду он смотрел на меня тяжёлым, неподвижным взглядом. Я видела, как шевелятся волосы в его широких ноздрях. «Сейчас он меня сожрёт», – подумала я и затаила дыхание. Но нет, он вдруг схватил правильную кучку и бодро зашагал к художественному отделу. Я осторожно перевела дух, взяла квитанцию и начала быстро переписывать его книжки. Вскоре он вернулся, дал мне отобранные в отделе книги и стоял по стойке «смирно», пока я писала. Закончив писать, я сунула ему квитанцию и убежала на кухню, чтобы восстановить душевное равновесие. Честное слово, я, конечно, могла тихо нахамить кому угодно, но повышать голос на старших было совсем не в моих привычках.

В тот день в кассе сидела Рита. Я слышала, как она о чём-то говорила с М-вым, а потом, судя по цокоту его подков, он удалился. Я осторожно выглянула, чтобы удостовериться в этом, и Рита поманила меня к себе. «Знаешь, что он про тебя сказал? – спросила она. – Он сказал: «Какая толковая девушка у вас там сидит!»

Вот это да! Боже правый, да ведь на него в армии всю жизнь орали, и он всю жизнь на всех орёт, так что совсем не привык к обычному разговору и просто его не воспринимает. Поэтому всё время и переспрашивал. А когда я сама заорала, он почувствовал себя в своей родной стихии и сразу всё уяснил. Мне даже стало его немного жалко. Вот так: век живи – век учись.

Глава 23. Дела криминальные

Я рассказала о том, какие идеологические ловушки были расставлены на нашем тернистом букинистическом пути. А теперь хочу рассказать о том, как наша работа была связана с обычной уголовщиной, в основном, с кражами и спекуляциями. Наша деятельность шла прямо-таки рука об руку с этими двумя милыми явлениями из жизни общества. И если в случае идеологических проколов мы имели дело с КГБ, то здесь мы попадали в дружеские объятия МВД или ОБХСС (Отдела Борьбы с Хищением Социалистической Собственности).

Дело в том, что нам достаточно часто приносили краденые книги. Если книги были библиотечными, достаточно было посмотреть на титульный лист или на его оборот, а также на 17-ю и на 31-ю страницы, так как именно здесь полагалось находиться библиотечным штампам. Если же их предусмотрительно стирали, на этих страницах всё равно оставались следы, книжка вызывала подозрение, и мы от таких отказывались. Как я уже упоминала, удачно вывести библиотечные штампы удавалось только Виктору Ефимовичу М-су.

Однако были и такие библиотечные книги, на которые штампы наших библиотек поставить ещё не успели или не считали нужным. Например, трофейные немецкие книги. Огромное количество этих книг хранилось в так называемой «Климентовке», в церкви св. Климентия, находящейся в двух шагах от Пятницкой улицы и долгое время служившей местом хранения обменно-резервного фонда (ОРФ) для Ленинской библиотеки. С этими книгами произошла такая история: два брата, молодые люди 24–25 лет, может быть, чуть старше, каким-то образом получили доступ к этим трофейным книгам. Возможно, у них там была какая-нибудь знакомая сотрудница, которая выносила эти книги. Вообще, вынести их не составляло особого труда, так как ни милиция, ни какой-либо специальный сотрудник никого при выходе не проверял. Кроме того, их можно было вытащить просто при погрузке книг, но тут уж было необходимо задействовать несколько человек, в том числе и шофёра. Как бы там ни было, братья притаскивали к нам эти книги сразу в больших количествах. На наш прямой вопрос, откуда они их берут, братья жизнерадостно заявили, что нашли их у бабушки на даче на чердаке. Надо сказать, что книги были хорошие, старинного издания, в красивых кожаных переплётах, посвящены разным темам, и их у нас охотно покупали.

Однако, в один прекрасный день милиция или ОБХСС накрыли этих молодых людей. Меня вызвали к следователю куда-то аж в самый конец Ленинского проспекта для дачи показаний и выявления моей преступной связи с двумя братьями-разбойниками. Несмотря на то, что таковая отсутствовала, на наш магазин повесили «частное определение» за скупку краденого. То же самое произошло и в магазине «Академкнига», где крайним оказался товаровед Ян Янович, сменивший к этому времени известного всей Москве Ваню-Лошадь. Оказывается, мы не проявили должной бдительности и не стукнули-брякнули в нужное время и в нужное место. Братьев осудили и посадили.

Ну, ладно, в этой истории мы были хоть немного, но виноваты. В другой же раз нам влетело вообще ни за что. Дело было так: нашим постоянным посетителем и покупателем был известнейший и талантливейший переводчик Вильгельм Вениаминович Левик. Он переводил стихи и прозу с разных языков и делал это непревзойдённо, об этом пишет К. Чуковский в своей книге «Искусство перевода». А вот внешность у него была очень смешная: весь ужасно волосатый, даже из ушей у него торчали пучки волос, полный, и на мой взгляд, совсем некрасивый. Кроме того что он был замечательным переводчиком, он решил попробовать себя и в живописи. Он завёл себе мастерскую, где, помимо всего прочего, хранились и дорогие альбомы по искусству, которые он скупал, где только мог. И однажды ночью его мастерскую ограбили и унесли все его драгоценные альбомы. Левик срочно обратился в милицию, а потом прибежал к нам, слёзно умоляя купить всё, что смогут принести к нам эти бандиты. Он говорил, что выкупит все книги, лишь бы они были целы, потому что восстановить их было очень трудно. Разумеется, мы пообещали сделать всё возможное, и Левик, рассыпаясь в благодарностях, удалился.

Эти кретины (я имею в виду воров) заявились к нам чуть ли не в этот же день. Они были пьяными, шумными, и левиковские книги мы узнали сразу, особенно знаменитый и довольно редкий по тем временам двухтомник Микеланджело. Часть книг пришлось купить, чтобы взять у них паспорт и записать данные, а большую часть мы оставили под сохранную расписку под тем предлогом, что в кассе нет денег. Мол, придите попозже, «ужо уплотим». Бандиты были малость разочарованы, но поскольку на ближайшую выпивку им хватало, всё же убрались восвояси. Почему-то мне запомнился из них здоровенный белобрысый малый с губой, измазанной кровью. На что эти идиоты рассчитывали, было совершенно непонятно. Их тут же накрыли. И представьте себе, на суде Левик жаловался на нас за то, что мы купили краденые книги, которые ему теперь приходится заново выкупать. Насколько я помню, у нас его книги изъяли как вещественное доказательство, а на магазин повесили ещё одно «частное определение», вместо того чтобы сказать спасибо за помощь в возвращении краденого. После этого мы Левика невзлюбили и старались с ним не общаться.

Приходилось нам бывать и на опознаниях, и оценивать конфискованные книги. Помню один такой случай. Меня вызвали на опознание в какое-то отделение милиции. Передо мной сидели три женщины: одна – молодая хорошенькая блондинка, вторая – маленькая пожилая женщина, третью не помню. Ну, естественно, спросили, не узнаю ли я кого-нибудь из них. Я внимательно посмотрела на этих женщин и увидела, что маленькая пожилая судорожно стискивает руки, а молодая блондинка уверенно смотрит на меня. По стиснутым рукам пожилой женщины я поняла, что это она подозреваемая, обвиняемая, или кто там ещё. Однако, я не помнила её лица. Конечно, я могла бы сказать, что узнаю эту женщину, но решила не говорить. Я сыграла недоумение и отрицательно покачала головой. У меня было чувство, что меня сейчас уличат в неискренности и накажут за это. Но следователь, который прямо-таки ел меня глазами, просто очень расстроился. Когда женщин увели, он сказал мне: «Эх, Татьяна Львовна, Татьяна Львовна, а мы на вас так надеялись». Однако, я снова повторила, что никого не смогла узнать. Мне кажется, я поступила правильно. Во-первых, мне вовсе не хотелось топить эту тётку, не знаю уж, какая она там была жуткая преступница. Во-вторых, по всяким детективам я знала, что следующим вопросом будет: «А по каким признакам вы её узнаёте? Где вы её видели?» Что бы я ответила? Потому что она нервничает? По стиснутым рукам?

А потом, некоторое время спустя я вспомнила эту женщину. Она действительно раза два приходила к нам в магазин вместе с каким-то мужчиной, и они сдавали пару-тройку солидных научных книг. Почему моё опознание было так важно для следствия? Может быть, эта женщина была звеном страшной-престрашной преступной цепи? А может быть, следователю просто хотелось поскорее покончить с этим делом? Этого я никогда так и не узнала.

Что же касается конфискованных книг, то самым моим памятным делом были походы на Селезнёвскую улицу, в дом номер одиннадцать, где располагался ОБХСС. Меня пригласили туда оценивать иностранные книги какого-то крупного коллекционера, а может спекулянта или собственника? В те времена эти понятия очень тесно переплетались между собой, ибо советскому человеку ничего особо ценного в личной собственности иметь не полагалось. Кто же имел, был подозрителен, так как на трудовые копейки дорогие картины, старинные иконы, антиквариат и редкие книги приобрести было невозможно. Чёрный рынок, спекуляция, махинации очень часто имели прямое отношение к любому крупному коллекционеру. Ну, а были люди, которые только этим и жили. Чаще всего они были очень энергичны и предприимчивы. Они скупали, меняли, завязывали знакомства, ездили по стране, у них везде были свои люди. Лучше всего им было не высовываться, сидеть тихо-мирно, тогда их могли и не тронуть. Но некоторые из них были широко известны, и вся их деятельность приходила в результате к печальному концу. Одним таким ярким типом был некий Владимир М-з, известнейший коллекционер (спекулянт?) икон и прочих художественных ценностей. Кстати, его дача, обнесённая живописным забором из разноцветного булыжника, скреплённого цементом, примыкала к дачному участку Елены Павловны в Переделкине. Летом там жила его семья. Поговаривали, будто М-з был связан с нашими органами, то есть, работал на них, а когда, мол, слишком зарвался, они же его и взяли. Короче говоря, сколько-то времени он всё же посидел. Видеть мне его довелось всего один раз, в нашем магазине. Его привёл с собой другой известный коллекционер, который к этому времени перестал к нам приходить и на этот раз зашёл случайно. Звали его Игорь Васильевич Кочурин, и он поддерживал отношения, в основном, с Николаем Константиновичем Шенько. В то время М-з представлял собой очень странную фигуру: гибкий, чуть женственный, с длинными руками, одетый в чёрную водолазку, с бородой и усами и с патлами до плеч. Сейчас таких пруд пруди, а тогда он выглядел как-то непонятно. Он замахал руками Игорю Васильевичу, как лётчик на аэродроме, дающий «добро» на взлёт, и они вместе удалились.

На Селезнёвку я ходила несколько раз, пока не оценила всю кучу иностранных книг, конфискованных у какого-то коллекционера или спекулянта. Я там видела большое количество икон размером в человеческий рост, взятых из той же коллекции. И там же я встретила свою коллегу, товароведа из русского букинистического магазина Тамару Хохлову, которую призвали туда оценивать русские книги.

Однако вершиной моих хождений по уголовным делам был визит (или два визита, я сейчас не помню) в Лефортовскую тюрьму. Естественно, я также не имею понятия, чью именно библиотеку я там оценивала, но общее тяжёлое впечатление помню очень хорошо. Я помню не очень большое помещение перед застеклённой проходной, где я ожидала, пока за мной придёт следователь и проведёт меня через проходную куда-то в недра этого страшного здания. Там стоял стол, и за этим столом сидела очень яркая черноволосая женщина, похожая на цыганку, которая беспрестанно курила. Для себя я решила, что она, наверное, ждёт свидания, хотя она, может быть, ждала очной ставки или ещё чего-то другого. Ну, уж если я немного нервничала, ожидая, пока за мной придут, то эта женщина, как мне показалось, совсем извелась: она прямо-таки излучала страх и беспокойство. Конечно, мы обе молчали, но у меня всё время зудела мысль о том, чего она могла здесь ожидать. Наконец, минут через пятнадцать за мной пришёл невысокий мужчина в штатской одежде, мы миновали проходную, где я предъявила охраннику с настоящим пистолетом на поясе свой паспорт, а потом мы поднялись на какой-то там этаж и пошли по длинным и пустым коридорам. И тут произошла встреча, которую мне никогда бы не хотелось повторить. Навстречу нам шёл мужчина, заложив руки за спину и опустив глаза, а за ним шёл конвоир. Проходя мимо нас, этот мужчина поднял взгляд, и наши глаза на секунду встретились. Клянусь, я никогда в жизни не смотрела в глаза волку, но его глаза были именно волчьи. Мы быстро прошли мимо, и следователь ввёл меня в небольшую комнату, где лежали стопки иностранных книг. Я принялась за работу. К счастью, книг было не очень много, но всё же просидела там часа два-три. Кажется, следователь оставил мне какой-то номер телефона, по которому его можно было вызвать, если что-то понадобится. А вообще, на столе стоял обычный городской телефон, и я могла позвонить кому угодно. После того как я закончила работу, следователь проводил меня вниз, вывел из проходной, и я снова увидела за столом ту же женщину, которая продолжала всё так же нервно курить. Думаю, я всё же была там только один раз. Но и этого хватило на всю оставшуюся жизнь.

Ещё одним человеком, которого страсть к коллекционированию не довела до добра, был наш старый знакомый Виктор Ефимович М-с, который так виртуозно умел выводить штампы с библиотечных книг. Его квартиру просто нагло ограбили. В конце 90-х годов о нём самом и об его коллекции, и об ограблении был снят документальный фильм, который я видела по телевизору.

Была ещё одна история с нашим известнейшим математиком, академиком Алексеем Ивановичем М. В начале моей работы в магазине он довольно часто приходил к нам, что-то покупал, что-то, возможно, сдавал на продажу. А потом оказалось, что в его коллекции много книг из Ленинской библиотеки, правда, с вытертыми штампами. Конечно, он сам не воровал, но ему не следовало покупать эти книги. Для того чтобы избежать позорного скандала, академик завещал всю свою коллекцию той же Ленинке. И прожил он после этого скандала недолго.

Глава 24. Наши спекулянты

До поры до времени около нашего магазина не было постоянных спекулянтов, таких, которые беспрестанно толклись возле русских букинистических магазинов. Тех перманентно разгоняла милиция. Вся эта публика была так или иначе знакома между собой, так как они по «записным дням» собирались в каком-нибудь определённом месте и образовывали «чёрный рынок», о котором знала вся Москва. В конце шестидесятых – начале семидесятых к нам приходили, пожалуй, только двое из них, и то без цели поживиться, а просто для того чтобы сбыть ненужный им иностранный хлам. Одним из них был Владимир X., по прозвищу Володька Блок (он собирал книги о Блоке и книги самого Блока) – маленький, толстенький, конопатый, вечно подшофе, жуткий матерщинник. Помню, как он рассказывал какую-то историю, поразившую его воображение: «Подъезжает, б…, вся в шиншиллях, б…, в кадилляке, б…, и с доллярами в кармане». Говорят, у него был такой замечательный баритон, что его почти зачислили в консерваторию. Впервые услышав, как я на весь магазин воплю: «Кочерыжка, к телефону!», он уважительно произнёс: «О, контральто!» Проходя по центру – Охотному ряду, Лубянке, Пушечной улице, Сретенке – невозможно было не наткнуться на Володьку Блока, сновавшего между разными букинистическими магазинами, расположенными на этих улицах. У него была жена, которую он очень уважал, и маленькая дочка, которую он просто обожал, как всякий мужик, поздно ставший отцом. Самое удивительное, что и жена его очень любила. Она приходила к нам после его смерти, ранней и весьма неожиданной – Володьке было около пятидесяти лет, я думаю. Его жена оказалась очень симпатичной еврейской женщиной, лет на десять-пятнадцать моложе Володьки, и она очень хорошо о нём отзывалась, несмотря на то, что вырученные деньги Володька частенько просаживал на бегах. А мы тоже к нему хорошо относились, потому что он был весёлым и невредным.

Вторым привычным нашим спекулянтом был Володька Т-вич. Он был ещё молодой, лет тридцати или около, тоже часто пьяненький. Иногда такой пьяненький, что Александра Фроловна забирала у него паспорт, чтобы он его совсем не потерял, и мы все вместе уговаривали его идти скорее домой проспаться. Потом он приходил протрезвевший, забирал свой паспорт, благодарил нас и исчезал до следующего раза. Кончилось тем, что его нашли убитым ночью прямо на проспекте Мира. Кто, за что, почему – этого мы так никогда и не узнали.

Однако, с начала восьмидесятых годов и нас стали одолевать постоянные спекулянты. Они неотлучно толклись у дверей магазина и задавали входящим один и тот же вопрос: «Что несёте?» Иногда там были какие-то новенькие, которые не знали нас в лицо, и задавали этот же вопрос. Я обычно отвечала: «Собрание сочинений Харалда Роббинса». На тот момент это был самый спрашиваемый автор, написавший кучу романов о голливудской жизни с откровенными сексуальными сценами. Никакого собрания его сочинений тогда в природе не существовало, мне просто весело было смотреть на их ошарашенные физиономии. Кстати, для меня они все были противные. Вообще, состав покупателей к этому времени сильно изменился: вместо интеллигентных старушек и солидных мужчин, магазин наводнили какие-то бойкие молодые люди с бородами и без, и репертуар их запросов был до отвращения однообразен – модные каталоги, киношные журналы да романы авторов типа того же Роббинса. Ну, соотвественно, и спекулянт стал уже не тот.

Самым симпатичным из «новых» спекулянтов был Андрей С. Он был немного старше меня, очень худой, длинный, кареглазый, очень неглупый и нежадный. Английский язык он выучил почти самостоятельно, и очень любил хорошие детективы. Он скупал у нас книги по искусству и, как мы предполагали, перепродавал их с лихвой тем, кто не утруждал себя хождениями по книжным магазинам. Во всяком случае, я его об этом никогда не спрашивала. Книги я ему оставляла, но ни разу не выписала ни одной квитанции на книги с завышенными ценами. Все эти книги он сдавал Марине С., и на этой почве у неё бывали трения с отделом искусства, хотя и с продавцами из этого отдела Андрей прекрасно ладил. Он охотно возил нас с Мариной домой на своём «Москвиче», потому что мы все жили в одном конце Москвы, всегда был готов одолжить деньги, которые у него всегда были, охотно обсуждал всякие литературные и книжные проблемы, говорил о политике и, казалось, ничего особенно не боялся. Я относилась к нему хорошо, и он ко мне тоже, но никаких его дел я не знала, хотя мне, признаюсь, до сих пор любопытно, как он умудрялся выжимать из этих альбомов такие доходы.

Совсем иным был человек, которого назвать спекулянтом и язык-то не поворачивается. Тем не менее, он был одной из известных персон на книжном «чёрном рынке». Звали его Валерий Павлович А-ов. Невысокого роста, с очень красивым лицом, в резких чертах которого было что-то демоническое. Волнистые волосы, чёрные с проседью, повторяли изломанную линию губ. Странное дело: чем он был злее, тем красивее. А вот улыбка его очень простила и как-то ему не шла. Чем сумрачнее были его тёмные глаза, тем он был интереснее. Одевался он щеголевато и выглядел, несмотря на свой небольшой рост, очень импозантно. Галка «Сыр», которая знала его по «чёрному рынку», рассказывала, что А-ов приходит туда, быстро продаёт всё, что у него есть, причём не очень дорого, а потом идёт пропивать выручку в мои родные Сокольники, в кафе «Прага» на Майском проспекте, в компании «сотоварищей-чернокнижников». Упившись по мере сил и финансовых возможностей, иногда попадает в нелепые ситуации. Однажды заснул в трамвае, который поздно ночью завёз его в трамвайный парк, а потом, очнувшись, Валерий Павлович был вынужден перелезать через тройной забор, ограждавший парк, да ещё его чуть не покусали собаки. На самом деле, он был совершенно приличным членом общества, кажется, даже преподавателем, а на «чёрном рынке» и в Сокольниках он просто «оттягивался», как сейчас говорят. Услышав, как я восхищаюсь его несказанной красотой, Галка заявила, что может замолвить за меня словечко, хотя я вовсе об этом не просила. Но потом она рассказала, что Валерий Павлович на её предложение отозвался приблизительно так: «Ты что, с ума сошла? У меня уже есть две в «Доме Книги», одна в художественном отделе, другая в отделе детской книги. Что я тебе, железный?»

Ну, не знаю, так ли оно было и было ли вообще, но у меня с ним произошли две забавные встречи. Иду я как-то раз со своей Большой Оленьей-стрит мимо Ростокинского проезда к «Красному Богатырю» и вижу, что навстречу мне попадаются какие-то не наши, не сокольнические типы, и все с портфелями, а некоторые в очках. Мне это показалось странным, но не будешь же их спрашивать, кто они такие и что здесь делают. Прошла мимо. А когда возвращалась обратно, увидела, что на крохотном треугольнике, образованном пересечением Богородского шоссе и дорогой, уходящей в сторону ВДНХ, толпится куча этих самых, с портфелями. Была зима, кругом лежал грязноватый снег, и все эти типы были в чёрных пальто или тёмных куртках, поэтому и весь этот треугольник между трамвайными линиями и расхлюстанной мостовой кишел, как муравейник, покрытый чёрными муравьями. Я шла к себе домой, дивясь этой картине, по противоположной стороне улицы и вдруг, подняв глаза, увидела А-ова, который шёл прямо на меня. «Здравствуйте, Валерий Павлович», – сказала я ему, и он хмуро мне поклонился. И тут до меня доехало: ведь это же книжный «чёрный рынок» переместился к нам сюда, потому что недавно его прогнали с родного места на Кузнецком мосту. Я от души пожалела этих «бедолаг-чернокнижников», потому как у нас им было тесно и неудобно. Правда, при появлении милиции разбежаться было совсем нетрудно.

Ну а во второй раз я встретила Валерия Павловича прямо-таки в семейной обстановке. Оказывается, он был хорошим знакомым моей подруги Надежды и её мужа Вадима. Валерий Павлович пришёл к ним в гости со своей женой, когда я была у Нади. Вот тогда-то я и увидела, что он может улыбаться, и подумала, что лучше бы он этого не делал, настолько улыбка его не красила.

Зато к нам приходили двое покупателей, чьими улыбками я просто любовалась. Одним из них был известный художник Михаил Ромадин – высокий, широкий, темноволосый, бородатый, обаятельный, и его-то улыбка очень даже красила, он становился ещё обаятельнее. То же самое происходило с Игорем Можейко, которого многие знают под именем Кира Булычёва. Он был не таким высоким, как Ромадин, но тоже широким, светловолосым, с бородой чуть рыжеватого оттенка и такой же обаятельный. Мне он напоминал древнего викинга, и однажды я сказала ему об этом. Он расхохотался и сказал лукаво: «А вы бы, наверное, хотели, чтобы вас умыкнул викинг?» «Ну, если только такой, как вы», – ответила я, и это было правдой. Так вот, когда эта парочка стояла рядом и вела беседу, я на них просто не могла налюбоваться. Оба славные, добрые, весёлые, как два солнышка. К сожалению, они были последними из могикан. За те семнадцать лет, что я оттрубила в своём магазине, многие из тех, кого мы любили и уважали, перестали приходить к нам просто потому, что состарились или даже умерли, да и времена изменились. И для меня магазин наполнился призраками. Ибо своим внутренним зрением я как бы видела тех, кого там уже не было, а тех, кто был, мне уже видеть не хотелось. То был не мой контингент. Замечала, что наша молодёжь – моя племянница Маша Ж., Леночка А., Ира Б. охотно общаются с этими новыми покупателями, но мне с ними было неинтересно. Вообще, по своей натуре я скорее склонна жить прошлым, чем настоящим или будущим, а тут и вовсе потеряла интерес почти ко всему, что происходило в магазине. Где-то внутри я чувствовала, что уже давно топчусь на месте, но не знала, что делать дальше. С другой стороны, как говорится, от добра добра не ищут, и я не предпринимала никаких решительных шагов, ожидая, что судьба распорядится за меня. Ну, она и распорядилась. Почти всем нам пришлось распрощаться с нашим магазином. Однако я не жалею об этом. Судьба подарила мне удивительную сцену, на которой я блистала целых семнадцать лет. Здесь, в нашем магазине, я нашла замечательных друзей, и здесь же я училась жизни, общению с людьми и получала ежедневное бесплатное образование, благодаря прекрасным книгам, гравюрам и замечательным людям, которые нас окружали. Ещё раз кланяюсь тебе: улица Качалова, дом 16. Благодарю за всё.

Примечания

1

В те времена Гера Бахчиев читал лекции в Музее музыкальной культуры им. М. И. Глинки, посвященные джазу. Он ввел туда Надежду и Вадима Севницких, и Надя начала читать нам лекции по истокам американской поп-музыки. Первой ее лекцией была лекция о главном ее кумире – Элвисе Пресли.

2

Александра Аркадьевича Галича я видела в нашем магазине раза два-три. Помню, он пришёл к нам в окружении нескольких совсем юных девиц. Он называл Александру Фроловну Шурой, а Елену Павловну – Лелей. Александр Аркадьевич пообещал нам принести куклу, которую ему подарил кто-то из Театра Образцова, если не ошибаюсь, и действительно, в следующий свой визит принёс нам огромную куклу – не то Дон Жуана, не то де Базана – и ещё маленькую Бабу-Ягу на помеле. Он усадил своего Дон Жуана в кресло в товароведке и надел ему на руку эту ведьму, сказав, что она – Донжуанова жена. Потом мы пересадили Дон Жуана на батарею под высоким окном, и он сидел там много лет вместе со своей Бабой-Ягой.

Александр Аркадьевич много раз предлагал Фроловне разрешить ему придти к нам с гитарой и попеть свои песни у нас на кухне, но Фроловна всякий раз находила какие-то предлоги, чтобы ему отказать. Разумеется, она просто-напросто боялась неприятностей. А потом он уехал, и мы могли только вспоминать его.

3

В те времена Гера Бахчиев читал лекции в Музее музыкальной культуры им. М. И. Глинки, посвященные джазу. Он ввел туда Надежду и Вадима Севницких, и Надя начала читать нам лекции по истокам американской поп-музыки. Первой ее лекцией была лекция о главном ее кумире – Элвисе Пресли.

4

И правда, не факт. Однажды Рита М. отловила меня дома у моего «тридцать шестого», попросту заглянув в мою записную книжку. Опять понадобились ключи, но на этот раз я была не виновата, их уволок в своей сумке кто-то другой. Пришлось нам вместе тащиться на улицу Качалова и закрывать магазин моими ключами.

Content

Татьяна Жданова
Люди – книги – люди. Мемуары букиниста

Предисловие

Глава 1. Качалова, 16. Магазин и его сотрудники

Глава 2. Галка «Сыр» и Алик Прохоров

Глава 3. Арбатские старушки и академические вдовы

Глава 4. Петр Степанович Р-в (глава написана в 1987 году)

Глава 5. Илюша Алексеев

Глава 6. Наши постоянные покупатели

Глава 7. О том, как заперли Николая Константиновича (глава написана в 1987 году)

Глава 8. Вонючий мужичонка

Глава 9. Эпизод с ключами

Глава 10. Библиотечные комплектаторы и наши красавцы-мужчины

Глава 11. Наши психи (глава написана в 1987 году)

Глава 12. Ещё раз о покупателях

Глава 13. «Овидий и Юлий Цезарь» (глава написана в 1987 году)

Глава 14. «Соцсоревнование» (глава написана в 1987 году)

Глава 15. Поход в «гадюшник»

Глава 16. «О том, как Фира заговорила по-французски» (глава написана в 1987 году)

Глава 17. Наша работа и наши книги

Глава 18. Как обокрали библиотеку моей «альма матер»

Глава 19. Советская идеология и как с нею бороться

Глава 20. Интересные встречи

Глава 21. «Субботний придурок с чемоданом» (глава написана в 1987 году)

Глава 22. Слон в посудной лавке или генерал в книжном магазине

Глава 23. Дела криминальные

Глава 24. Наши спекулянты

Примечания