Карина Демина

Драконья кровь

© К. Демина, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Глава 1

Заведение, в котором нашла приют миссис Эшби, и вправду было достойным. О том говорили и уединенность его, и кованая узорчатая ограда, окруженная другой, живой стеной. Та была аккуратно подстрижена, но кое-где сквозь плотную зелень проглядывали тонкие ниточки вьюнка.

Милдред пришлось остановиться, не доезжая до самого здания.

Здесь не пахло морем. А вот скошенной травой, солнцем и горами – даже очень. За воротами дорога продолжалась, правда, переодевшись из черного асфальта в белесый камень. Она разрезала зеленые лужайки того идеального вида, который, как представлялось Милдред, возможен лишь на картинке. Но нет.

Композиции из елей. И снова живая ограда. Статуи. Фонтан.

И голуби на крохотной площади. Старушка в инвалидном кресле. И рослая женщина за ее спиной. В руках женщины батон, куски которого она отрывает, чтобы передать старушке, а та уже крошит голубям. И те, толстые, неповоротливые, вяло толкаются, спеша урвать кусок получше.

Главный корпус лечебницы вписывался в окружающий благостный пейзаж как нельзя лучше. Колонны и те были к месту, тонкие и белые, будто сахарные.

Аромат цветов. И бронзовые тяжелые цветочницы у входа. Пол узорчатый, выложенный кругами. Печальный мужчина старательно переступает через черные плашки камня. А за ним с некой долей снисходительности наблюдает рослая женщина.

– Добрый день, – сказала Милдред, когда взгляд женщины зацепился за нее. – Я ищу мистера Пимброка. Мы договаривались о встрече.

– Туда, – ей указали на левый коридор. – По зеленой линии.

– По черной нельзя, – добавил мужчина, замирая перед очередной плашкой. – По черной ходить – смерть бередить.

Мистер Пимброк оказался невысоким человеком вида столь обыкновенного, что это казалось почти издевательством. Мягкие черты лица. Вяловатый подбородок с куцей бородкой. Округлые щеки и пухлые губы, которые казались слишком уж яркими, будто накрашенными.

– Мне звонили. – К появлению Милдред он отнесся безо всякого восторга. – Меня предупреждали о визите. Не скажу, что рад.

– Не скажу, что я рада.

Он поморщился. Он не любил красивых женщин, скорее всего потому, что они не обращали на него внимания ни раньше, ни сейчас. И даже успех его – а глава подобного рода клиники априори успешен – не способен был изменить сего печального факта.

– Но мне звонили. Мистер Эшби. Он ясно выразился… стало быть, вы хотите побеседовать с Лукрецией?

– Если можно.

– Я бы не рекомендовал.

Он обзавелся изумрудными запонками и привычкой ходить слегка вразвалку. Он позаботился о том, чтобы движения его обрели должную неторопливость. Он собрал неплохую коллекцию часов и булавок для галстука. И даже порой проводил время у любовницы, соответствующей статусу, но не вызывавшей в душе ничего, кроме раздражения.

– Что с ней?

– То же, что и со всеми… разум человеческий сложен. И непостижим. И порой в сложности своей он дает сбой, который невозможно исправить.

Он любил свою жену, столь же невзрачную и так и не научившуюся распоряжаться прислугой. Но все одно милую. А вот красивых женщин опасался.

– И все-таки.

– Вряд ли вы поймете…

– Я постараюсь.

– У нее шизофрения. – Мистер Пимброк удостоил Милдред снисходительным взглядом.

– Я знаю. А если подробнее? Когда она к вам попала? В каком состоянии? Как проходило лечение? Какие методы вы использовали? Был ли результат?

Каждый новый вопрос заставлял мистера Пимброка морщиться все сильнее и сильнее, пока он наконец не поднялся довольно-таки резко. Затем сцепил руки за спиной и сказал:

– Это врачебная тайна.

– У меня ордер имеется. – Милдред взяла его на всякий случай, искренне надеясь, что звонка Эшби будет достаточно. Но вот пригодился. – Поэтому, будьте столь любезны, распорядитесь сделать копию истории болезни…

– Двадцать лет… чуть больше. – Мистер Пимброк вернулся в свое кресло, объемное и массивное, оно должно было бы придавать солидности его фигуре, но вместо этого лишь подчеркивало неказистый вид хозяина. – Около двадцати двух или двадцати трех? Не скажу точно. Я тогда лишь появился здесь. Да, по протекции хорошего знакомого. И да, сперва всего лишь врачом. Позже… сложилось. И да, во многом стараниями мистера Эшби. Он совладелец клиники.

– Даже так?

А вот этого Милдред не знала. Интересный факт. Полезный ли? Она потом решит. И, слегка подавшись вперед, она сказала:

– Я ни в чем вас не обвиняю. Более того, я представляю, насколько нелегко вам приходится. Это непростое место. И больные тоже… специфические, не говоря уже о родственниках.

Сочувствие должно быть искренним. Странно, но люди, даже напрочь лишенные эмпатического дара, остро чувствуют фальшь.

– Вы в сложном положении. И многие хотели бы занять ваше место…

– Было бы что занимать. – Он вяло махнул рукой. – Но вы правы, да… простите, к визитам представителей власти многие испытывают некоторое… как бы это выразиться…

– Предубеждение?

– Вроде того… Но да, я прекрасно помню, как она появилась. Молодая красивая женщина, которая была совершенно безумна. Скажу так, у нас, что бы ни говорили, не прячут нормальных людей. Кто-то проходит реабилитацию. Кто-то приезжает отдохнуть. Кто-то ищет способ исправить то, что полагает недостатком. Есть пациенты, страдающие приступами гнева. Они искренне раскаиваются после и хотели бы измениться… есть и те, кто меняется, да. Есть подростки… современный мир сложен, и это не может не сказаться на детях, да… Много, конечно, если не большинство, наших пациентов поступают сюда не по собственной воле. Но редко кого привозят в смирительной рубашке.

– Как миссис Эшби?

Он вновь выполз из кресла и подошел к шкафу. Дверцы из красного дерева выглядели в достаточной мере прочными, а замки надежными, чтобы справиться с попыткой взлома, если найдется кто-то, желающий их взломать.

– Как миссис Эшби.

Ключи доктор носил на поясе. Перебрав связку, он достал один.

– Она рычала. Давилась своей слюной. Пыталась укусить сестер милосердия. Признаться, если бы не статус мистера Эшби, я бы не рискнул связываться с подобной пациенткой. Более того, несмотря на все его уверения, я приказал ее изолировать. Бешенство в наши дни встречается не так уж и редко.

– Бешенство?

– Не стоит так удивляться. По статистике, в прошлом году по штату зафиксировано тридцать пять случаев. Это среди людей.

Удивительно. И вправду удивительно.

В руках мистера Пимброка появилась пухлая папка.

– Вам сделают копию, хотя, видит Бог, не знаю, чего вы хотите от несчастной… последние двадцать лет она провела в этих стенах.

Поверхность папки была мягкой, шелковистой на ощупь.

– Я сама не знаю. – Милдред провела ладонью, наслаждаясь этим прикосновением. – Просто… предчувствие. У вас бывали предчувствия?

– Да. Я… не суеверен, поэтому предпочитаю думать, что предчувствие – это итог работы подсознания, которое анализирует факты, отвергнутые сознанием. Если рассматривать разум как нечто большее, чем наша способность к запоминанию, изучению, анализу и прочим явным, скажем так, функциям, то подсознание в нашей жизни играет важную роль.

Спорить Милдред не собиралась.

Она открыла папку. И коснулась снимка, с которого на Милдред смотрела женщина неясных лет, но определенно безумная. У нормальных женщин не бывает настолько дикого взгляда.

– Наши симпатии и антипатии, которым порой невозможно найти объяснение, есть лишь результат работы нашего подсознания и своего рода предупреждение. Жаль, что многие не готовы прислушаться. Да, я испугался ее. Для врача моего уровня это непростительно.

Растрепанные светлые волосы. Лицо с искаженными чертами. Будто женщина скалится. И желает укусить. Милдред даже палец убрала с фото.

– Но я не только врач, я еще и человек. А мое подсознание кричало, что она опасна. Но отказать мистеру Эшби? Можно было бы попрощаться не только с местом, но и с карьерой. И разум взял верх. Признаюсь, теперь я рад, да… Несколько дней она провела, привязанная к кровати. И с кляпом во рту. Не потому, что я садист, отнюдь. Мне невыносимо, когда приходится применять подобные меры… я был рядом с ней, разговаривал. Наблюдал. Я поил ее. И ставил капельницы, чтобы как-то поддержать жизнь в ее теле. Я помогал ее мыть. Смазывал воспаленные места… их было много. Полагаю, что мистер Эшби сам пробовал справиться с болезнью. Как и многие до него, он просто недооценил серьезность ситуации и сделал только хуже. Обратись он раньше, и нам бы удалось скорректировать состояние Лукреции. Есть ведь лекарства. Очень хорошие лекарства.

Скупые строки: возраст, вес, девичья фамилия.

Три беременности? Но ребенок один… Так, выкидыш на позднем сроке. И младенец, который умер сразу после родов. Могло ли это повредить хрупкую душу? Но ведь она все равно рискнула и родила Ника. Имя его здесь же. И дата рождения.

– Люди закрывают глаза, говоря себе, что маленькие странности есть у каждого, не замечая, как маленькие странности растут, превращаясь в большие, а эти большие становятся полноценным сумасшествием. С ним же справиться способен не всякий. – Вздох.

И очередная страница. Краткий анамнез. Анализы… странные анализы.

– Что у нее с кровью?

– Вы про повышенный уровень лейкоцитов? Полагаю, тому виной воспаление. Говорю, ее кожа была в ужасном состоянии. Да… а гемоглобин низкий, поскольку, как выяснилось, в последние месяцы миссис Эшби питалась крайне скудно. Мы долго приводили ее в порядок.

Страница. Список лекарств. В принципе довольно стандартный, разве что сочетание успокоительного и снотворного кажется странным.

– Понимаю. – Ему не нужно больше задавать вопросов. Мистер Пимброк готов отвечать и так.

– Но обычные дозы на нее не действовали. Мы перепробовали многое. Она получала двойную дозу карпанола, однако безрезультатно, а вот сочетание с гладифармом оказывало успокаивающее воздействие. Лукреция не засыпала, но хотя бы переставала кидаться на людей. И вредить себе.

Не засыпала?

Да половины дозы хватит, чтобы успокоить здорового мужчину вроде Луки… Который делал вид, что все как обычно и ничего-то не случилось.

Не случалось.

На другую ночь Милдред сама пришла к нему. И он впустил ее. А потом так же молча выпустил, признавая за ней право уходить на рассвете. И за это ему захотелось отвесить пощечину, потому что никто из мужчин Милдред не готов был просто взять и отпустить ее.

Наверное, поэтому она вернулась снова.

А потом испугалась, что привяжется, и ушла. Лука собирался поехать с ней. Милдред не просила, но знала – собирался, только в последний момент ему позвонили: все ли в порядке?

– Сперва она почти все время находилась под действием этих лекарств. Не разговаривала сама. Не пила. Не ела. Но и не возражала, когда ее кормили и поили. Была вялой, апатичной. Но стоило чуть снизить дозу, и просыпался зверь… очень хитрый зверь.

Первый случай, судя по записям, произошел спустя полгода после того, как миссис Эшби оказалась в стенах сего заведения.

Краткие сухие записи: нападение, нанесение телесных повреждений средней тяжести.

– Она сперва бросалась сразу, стремилась вцепиться в горло или в лицо. И к этому привыкли. Научились предугадывать, но не учли, что шизофрения – болезнь крайне неровная. Мне показалось, что ей становится лучше. Во всяком случае, поведение выровнялось. Исчезли всплески агрессии. И миссис Эшби заговорила. Она просила прощения за то, как вела себя. Правда, тут же утверждала, что не помнит подробностей, что в голове туман. И что ей тяжело. Иногда спрашивала о сыне. Это был прогресс, и немалый. И когда она попросила уменьшить дозу, я пошел навстречу. Мне и самому проще работать с человеком, чей разум не затуманен.

– Вы менталист?

– Эмпат, как и вы. Но более опытный. – Его улыбка была чистой, что весеннее небо. И немного лукавой. – Но, признаться, не ожидал и не сразу понял. Здесь я не закрываюсь. Привык. Да и легче уловить неладное. А с миссис Эшби неладного я не ощущал. Напротив, она была полна раскаяния. И очень грустила. По дому, по сыну.

– А по мужу?

– Нет. О нем она старалась не говорить. Впрочем, я, как уже упоминал, пошел ей навстречу. И дозу снизили. Первые несколько недель мы были осторожны. Мы наблюдали за ее поведением. Я лично проверял ее настроение каждый день, и не по разу. Я боялся пропустить вспышку гнева.

– Но пропустили?

Ту медсестру звали Эбони. И выписка из личного дела имелась. Вес. И рост немалый. И судя по тому, что Милдред видела, здесь работали весьма крупные женщины.

– Это не было гневом. Это было частью плана. Совершенно безумного, но в то же время довольно логичного. Шизофреники в принципе способны мыслить логично. Они удивительно последовательны в своем безумии, оттого часто это безумие и остается незамеченным. Миссис Эшби начали выпускать на прогулку. Она сумела подружиться с Эбони. Та работала уже десять лет. Очень опытная сестра… была.

– Она…

– Нет, что вы. Уволилась. Мистер Эшби выплатил ей такую компенсацию, что у Эбони просто отпала необходимость работать дальше.

– И что произошло?

– Во время прогулки миссис Эшби ударила Эбони камнем. Подобрала у клумбы. Обмотала в тряпку. Понятия не имею, где она ее нашла. Сперва она оглушила Эбони, а когда та упала, начала наносить удар за ударом по лицу. Мистеру Эшби пришлось оплачивать его восстановление. И поверьте, он нанял лучших целителей.

Еще бы. Вряд ли мистера Эшби порадовал бы скандал. Безумная жена, изуродовавшая медсестру, и сын, который тоже потенциально может оказаться безумцем.

В городе бы их не поняли.

– Она раздела Эбони. Она надеялась столкнуть тело в воду и спрятаться. У нас большая территория. И признаю, что при определенной толике везения прятаться она могла бы долго. Затем, по ее замыслу, когда тело отыскали бы, все бы решили, что миссис Эшби мертва.

– Погодите, они же не похожи.

– Да. Для вас. Для меня. Для всех прочих. Но по разумению миссис Эшби, ей было достаточно поменяться одеждой, чтобы стать Эбони. И обратите внимание. Она не собиралась притворяться Эбони. Она хотела ею стать.

Интересное уточнение. И пожалуй, важное.

– Она не учла, что я все равно оставил наблюдение. Да и маячки на территории сработали. У нас самая совершенная система контроля. Во многом стараниями мистера Эшби.

– И как он отреагировал?

– Был расстроен. Но я опасался, что он станет обвинять меня. Все-таки это был мой недосмотр. Но нет, он быстро договорился о курсе лечения для Эбони. Предложил ей компенсацию… в четверть миллиона.

Сколько? Да, пожалуй, четверть миллиона – веская причина молчать.

А медикаменты сменили.

Тазепам? Он только лет пять как получил лицензию.

– Да, мы проводим испытания… иногда… с разрешения опекунов, естественно. А тазепам показывал отличные результаты.

Что ж, мистер Пимброк хотя бы не лукавит.

Испытания и вправду проводятся. И далеко не всегда те, на ком они проводятся, знают правду.

– Лукреция очень разозлилась, когда побег не удался. И заговорила. То есть мы и до этого беседовали, но на нейтральные темы. А тут она заговорила о том, что действительно важно. Для нее. И так я узнал, что миссис Эшби ненавидит своего сына.

Глава 2

Она изменилась. Похудела. И поблекла.

Узкое личико. И глаза, в которых пряталось безумие. Инвалидное кресло, на подлокотниках которого лежат полупрозрачные ладони. Пальцы мелко подрагивают, и смотреть на это неприятно. Но обманываться не стоит, силы в этих руках немало.

Следующую медсестру, приставленную к ней, миссис Эшби задушила.

И да, мистер Эшби выплатил семье полмиллиона. А еще столько же ушло, чтобы замять дело. Нет, расследование проводилось, и выяснилось, что покойная сама нарушала внутренние правила. Именно она научила миссис Эшби плести кашпо.

И приносила пряжу. И толстую бечевку, потому что из пряжи без крючка кашпо получались некрасивыми. Она поверила истории о жестоком муже, который запер вовсе не безумную, но надоевшую жену в сумасшедшем доме. За что и поплатилась. Однажды во время прогулки к тому самому искусственному пруду, который едва не стал последним приютом для Эбони, плетеная петля захлестнула шею уже немолодой, но все еще слишком доверчивой мисс Пулман.

– Вы ведь знаете, что это он виноват? – любезно осведомилась миссис Эшби. – Он меня заставил отнять жизнь этой несчастной… она была хорошим человеком. И я уверена, что душа ее попадет к Богу.

Сиделка, стоявшая за инвалидным креслом, была широкоплеча и мускулиста. И форменное платье бледно-розового, какого-то на редкость тусклого цвета не скрывало квадратных очертаний ее фигуры.

– Наедине мы вас не оставим, – сказал мистер Пимброк, хмурясь. – Вы ведь понимаете…

Миссис Эшби еще трижды нападала на сопровождающих, всякий раз умудряясь ранить. А мистер Эшби извинялся и доставал чековую книжку. Любил ли он жену, сказать сложно. Но обходилась она ему недешево.

– Добрый день, – сказала Милдред, пытаясь зацепить эмоции женщины, которая смотрела на нее светлым и чистым взглядом истинного безумца. Впрочем, один взмах ресниц, и в светлых глазах ее появилась печаль.

– Добрый. – Голос тихий, нежный. И трясущаяся рука касается губ. – Вы кто?

Удивление. И легчайшая настороженность. Впрочем, насквозь фальшивая. Она – оболочка, под которой прячется что-то иного толка, мутное, тревожное.

– Меня зовут Милдред. И я хотела бы поговорить с вами.

– О чем?

– О вашем сыне.

Она и вправду научилась справляться с яростью. Вспышка была короткой и на лице Лукреции не отразилась. Напротив, губы ее растянулись в улыбке.

– Вы наконец-то поняли, да?

– Что?

– Кто истинно ненормальный… Не надо, Томми, она пришла ко мне. Пришла, чтобы выслушать мою историю. Всерьез. Без того, чтобы сказать, вот сидит ненормальная, словам которой нельзя верить.

Речь миссис Эшби была спокойна.

– Не обращайте на него внимания. Он привык, что его окружают безумцы.

– А вы не безумны?

– Все мы в какой-то мере безумны, – довольно уклончиво ответила миссис Эшби. – Камилла, девочка моя, ты будешь слушать? Конечно, будешь. Камилла здесь не так давно, всего пятый год. Еще не успела очерстветь душой.

– Но она знает, на что вы способны, – с неудовольствием заметил мистер Пимброк.

– Ах, никто из нас до конца не знает, на что способен… И да, я знаю, о чем вы… те женщины собирались меня убить.

– Зачем?

– Им приказали. Я не держу на них зла. Но мне пришлось защищаться. Это ведь нормально, защищать себя, правда? Вот я и пыталась. Как умела.

Последняя сестра милосердия вынуждена была восстанавливать лицо после того, как почтенная миссис Эшби вцепилась в щеку и не разжимала зубы, пока не выдрала кусок плоти.

– Кто осудит человека, спасающего свою жизнь? – Она прижала хрупкие полупрозрачные руки к груди. И нервно дернулась, будто левую половину ее тела свело судорогой.

А платье на ней было без пуговиц.

– Расскажите мне все, – попросила Милдред. – И может, я смогу вам помочь?

– Мне уже не поможешь. Но тем девочкам, которые умирают, вполне можно… вы знаете, он показался мне чудесным человеком.

– Кто?

– Станислав. Конечно, имя странноватое, есть в нем что-то такое, плебейское до крайности. Чуждое, я бы сказала. Как можно назвать ребенка Станиславом? Или Николасом? Я хотела дочь, но родился мальчик, и его назвали Николасом. Ужасно!

– Сочувствую.

– Не сочувствуешь. Не считай меня дурой. – Эта вспышка заставила миссис Эшби привстать, и молчаливая Камилла возложила руку на худенькое плечо безумицы. – Я прекрасно вижу, что ты мне не веришь… никто никогда не верил. Господи, да я сама до последнего не верила. Скажи, вы всех нашли? Знаешь, Драконий берег – это одно огромное древнее кладбище, где люди смешались с драконами.

Бред, но…

Место не просто закрыто от мира, оно изолировано. Тогда о каких девушках идет речь? Или… место местом, а люди людьми, даже столь молчаливые с виду. Могли ли сюда проникнуть сплетни внешнего мира?

Вполне.

– Мне было двадцать пять, когда мы познакомились. Не самый приятный возраст для женщины. Да и в положении я находилась непростом. Моя семья была не из простых. Вы что-то слышали о Локвудах?

– К сожалению…

– Слишком молоды и ограниченны. Бывает. Отцы города, первые из первых… К несчастью, мой дед был неосторожен в тратах, а отец сделал несколько крайне неудачных вложений, что поставило нас на грань краха. И в одночасье из завидной невесты я превратилась в отверженную. Мне пришлось искать работу. И работать, – это миссис Эшби произнесла с немалым отвращением. – Кто бы знал… конечно, я могла бы найти и покровителя, предложения поступали. Но боже, это было еще более унизительно, чем работать.

Мистер Пимброк отошел к клумбе, на которой яркими оранжевыми шарами поднимались бархатцы.

– Мой жених разорвал помолвку. И его поняли… это ничтожество… я же осознала, что одиночество – вот мой удел.

А она любит игру. И быть в центре внимания. И ожила – на бледных щеках появился румянец, глаза заблестели.

– Я не могла выйти за того, кто ниже меня по статусу, а для равных я перестала существовать. И тут появился Станислав.

Вздох. И ладони, прижатые к щекам.

– Я слышала про Эшби, старый достойный род. Моя матушка как-то сумела связаться с ним. И предложила меня. В жены, естественно. Станислав откликнулся. Он показался мне милым. Я ему тоже понравилась, поэтому Станислав и предложил сделку.

– Значит, о любви речи не шло?

– Помилуйте, какая любовь? Люди нашего положения стоят выше этого. Вам, конечно, не понять, но что есть любовь, если разобраться? Это эмоциональная привязанность к человеку, который зачастую того не стоит. Нет, люди, действительно серьезные, никогда не станут полагаться на эмоции.

А вот губы поджаты. И уголок рта подрагивает. И не только он, левая нога тоже дергается, мелко и часто, а миссис Эшби этого будто и не замечает.

– К слову, спросите моего сына о том, что случилось с первым из Эшби. Весьма, я вам скажу, показательная история. О любви, да… мы изначально договорились, что обойдемся без чувств.

Но кто-то нарушил договоренность.

Миссис Эшби оперлась на подлокотник кресла и поднялась. Оперлась на дрожащую ногу. Поморщилась.

– Не желаете ли прогуляться? – спросила она весьма светским тоном. И от медсестры отмахнулась: – Бросьте, Камилла. Кому я способна причинить вред?

Лукавый вопрос. И взгляд из-под ресниц тоже лукавый.

– Она пришла, чтобы узнать правду. Хоть кто-то, хоть когда-то… подайте руку.

Милдред подала.

Лука бы вот не стал. Он осторожен, порой совершенно излишне. И чутьем обладает звериным. Он бы в жизни не поверил в безобидность этой хрупкой леди.

И Милдред не поверила.

Пальцы миссис Эшби впились в руку, будто желая проткнуть ее насквозь.

– Ах, простите, я совсем здесь ослабела… чем они меня травят? Ума не приложу. На меня сейчас мало что способно подействовать. Результат, так сказать, экспериментов, которые ставил супруг.

Она ступала медленно, пытаясь притвориться слабой.

– Я прошла медицинское обследование. Станислав потребовал. И да, это было несколько неприятно, но я прекрасно осознавала, что мужчине его положения нужны наследники. И он не скрывал, что именно наследники – истинная причина его женитьбы.

Газон мягко пружинил под ногами. От миссис Эшби исходил тонкий аромат духов. Смутно знакомый, но… тетины? Нет, она не снизошла бы до «Последней страсти», которые тетушка обожала, но, кажется, лишь потому, что эти духи когда-то подарил ей муж.

– Обряд был скромным. Кольцо я ожидала получше, но на свадьбу супруг преподнес мне три миллиона долларов на именном счету. Это было… очаровательно. По условиям договора, еще столько же я бы получила, родив наследника. А с ними и право вернуться в Нью-Йорк. Или переехать туда, куда мне захочется. Мне полагалось бы неплохое содержание. Взамен я бы представляла интересы семьи там, где Эшби не мог постоянно присутствовать. В то время его стремление вернуться на Драконий берег казалось мне этаким капризом.

За Милдред беззвучно следовала Камилла с инвалидным креслом, а уже за ней и добрый доктор, который был напряжен и явно ожидал подвоха.

– Захолустье это не произвело впечатления. Нет, вернее будет сказать, произвело. Самое унылое. Этакий пыльный городишко, где каждый встречный мнит себя приятелем. Они совершенно бесцеремонны, невоспитанны, наглы и понятия не имеют о чувстве такта и личном пространстве.

Это было сказано со вполне искренним возмущением.

– Я искренне не понимала, почему Станислав позволяет это панибратство? Потом, правда, осознала, что эти люди – единственные, до кого он способен дотянуться, запертый в клетке своих земель. И посочувствовала даже. До первой беременности. У меня долго не получалось зачать, хотя Станислав исправно навещал мою спальню.

Странная жизнь. Милдред так бы не смогла. А как смогла бы? Мужчины в ее жизни не задерживались. И если в первый раз ее душили обида и горечь непонимания, чем она заслужила их уход, то потом Милдред пришла к мысли, что так даже проще.

Отношения требовали слишком многого. А у нее имелась и работа.

Лука вот ничего не требовал. Сволочь.

– Три года я сидела там безвылазно. Первое время вовсе не покидала поместье, благо Станислав был совсем не против того, чтобы я занялась его благоустройством. Это был совершенно ужасный мрачный сырой дом, где просто-таки невозможно было находиться.

Она подошла к самой воде.

Искусственный пруд имел форму правильного овала. С одной стороны вдоль берега выстроились одинаковые белые лавочки. С другой его окаймляли кудрявые ивы, правда, по осеннему времени утратившие часть листвы. И желтый цвет в их гривах казался сединой.

– Через год я умоляла его отпустить меня. Обещала вернуться, но Станислав был неумолим. Нет, я могла бы уйти, но тогда пришлось бы расторгнуть брак. И деньги вернуть. Он бы оставил что-то на жизнь, но я привыкла к определенному уровню.

А еще сама мысль о необходимости работы внушала ей отвращение. Как и подозревала Милдред, мысль о разводе. Бывшая супруга того самого Эшби… в свете, кажется, разводы не приняты.

– И да, – миссис Эшби склонила голову, – развод уничтожил бы мою репутацию. Что мне оставалось делать? Заняться этим убогим городком. Я основала школу. Нашла учительницу. Знаю, мой супруг был бы рад ее трахнуть, но боялся. Он оказался суеверным засранцем. Чертовым засранцем, который жил в той истории, что не одну сотню лет разменяла. А заключая договор, он и словом не обмолвился о проклятии.

Она закусила губу и запрокинула голову. По телу ее пошла судорога, но стоило Камилле шевельнуться, как миссис Эшби вскинула руку:

– Я в порядке. Настолько, настолько вообще может быть в порядке человек, которого травили сперва драконьей кровью, а потом этой вашей… и да, иногда я понимаю, что сошла с ума, а иногда мне кажется, что это все остальные сделали меня безумной. Сложно найти грань… Второй год заставил меня нервничать. Третий… я хотела обратиться к врачам, но Станислав сказал, что они не помогут, но есть родовой рецепт. Травы… у многих Эшби были проблемы с рождением детей. И мне начали подавать утренний чай. Горький такой. Гадостный, я бы сказала. Но я пила. Я так отчаянно хотела вырваться из этого захолустья…

Судорожный всхлип потревожил стрекозу, что застыла над водной гладью.

– Я готова была на многое, если не на все… я… я забеременела почти сразу. И разозлилась на Станислава, который знал про эти чудесные травы, но молчал.

– А он?

– Обрадовался, естественно. И перевел на мой счет полмиллиона… подарил ожерелье. Чудесное ожерелье из огненных опалов. Тринадцать камней – от огромного, величиной с перепелиное яйцо, до небольших, но поразительно чистых.

Она прикрыла глаза и улыбнулась, вспоминая свое ожерелье.

– Платина… опалы не любят золото, только платину. И мелкие бриллианты… более тысячи.

Миссис Эшби вздохнула.

– Станислав сам вел эту беременность, и я не возражала. Конечно, было в этом что-то на редкость противоестественное, но меж тем я понимала, что не найду врача столь же внимательного и бережного ко мне. И да, первые несколько месяцев все было нормально. Ни дурноты, ни головокружений, ничего из тех мелких неприятностей, способных отравить жизнь беременной женщины. Разве что травы горчили чуть больше обычного. Да и уставать я стала. Помню, порой могла проспать весь день. И мне бы насторожиться, но я верила мужу. А он говорил, что так и надо. Однажды я проснулась от резкой боли в животе. Ощущение было такое, будто из меня пытается выбраться нечто… я чувствовала, как то, что я считала ребенком, ворочается, раздирая мой живот. И кричала. Прибежал Станислав.

В воде отражалась миссис Эшби, бесцветная, словно сошедшая со старого полустертого фото.

– Он сразу понял, что произошло. Я вот не знаю до сих пор, а он сразу понял. Я помню, как изменилось его лицо. Побледнело. Вытянулось. И потом… туман. А когда туман развеялся, оказалось, что я в больнице. В Тампеске. Мне сказали, что случился выкидыш, выражали сочувствие, уверяли, что я здорова и будут другие дети. Но уже тогда я понимала, что не хочу никаких детей. Я была напугана. Я понимала, что то, что было во мне, не являлось человеком.

Теперь миссис Эшби дышала часто и быстро. И ладони прижала к щекам.

– А Станислав… он начал говорить, что это просто блажь. Гормоны. И мой страх родов. Что подобное случается со всеми. Что даже при самом спокойном течении беременности выкидыши порой неизбежны. И дело не во мне. Дело в ребенке, который оказался болен. Мне даже показали его, крохотное нечто, которому дали имя… Эдвард. Неплохое имя. Во всяком случае, куда лучше, нежели Станислав. Или Николас. Но я-то знала, что мне показывают не моего ребенка. То чудовище, которое жило во мне, было на самом деле драконом.

Она произнесла это с немалой убежденностью, а когда Милдред оглянулась на мистера Пимброка, тот кивнул.

– Станислав похоронил ублюдка на семейном кладбище. Я тоже сходила. Как-то… вы спускались в их склеп? Знаете, там очень много крохотных урн, таких, детских. У Эшби и вправду проблемы с детьми. Это их ведьма прокляла. Она сильно пострадала в той истории с ненужной любовью. От любви всегда одни страдания.

– Что было дальше?

– Дальше? А что было? Ничего… мы вернулись, как я уже сказала. Я хотела бросить все. Уехать. В конце концов, жизнь дороже, а я почти не сомневалась, что вторая беременность меня убьет. Но Станислав сумел успокоить. Вы знаете, что он был менталистом? Весьма слабым, но умелым. Они немало сил тратят, развивая дар… и Николас тоже. При желании он способен убедить кого угодно и в чем угодно. Не верьте ему.

– Мы не верим.

– И хорошо… а я вот поверила. Станиславу. Он приносил мне укрепляющие отвары. Был ласков. Даже нежен. Перестал ездить к шлюхам. Что смотрите? Вас удивляет? Эшби никогда не ограничивали себя одной женщиной. Станислав как-то обмолвился, что времена слишком уж изменились и теперь ему приходится платить за то, что его предки брали по праву хозяина земель, – она фыркнула. – Впрочем, следует признать, что Станислав умел быть щедрым. К моему ожерелью добавился опаловый браслет. И я сама не заметила, как согласилась попробовать снова. Правда, пришлось отложить на год. И это был весьма неплохой год. Я занималась городом, где меня стали считать своей… Идиоты. Как вообще такое могло прийти в их головы? Будто я им ровня… Станислав меня не беспокоил. В том самом смысле не беспокоил. В других… мы обсуждали дела его семьи. Вложения. Активы. Стратегию развития. Книги. Оперу… порой мы выбирались в Тампеску. Когда год прошел, мне вновь стали подавать травы. Но вкус слегка изменился. Я спросила, а он ответил, что мне кажется. Зря. Я не люблю, когда мне врут. Да и памятью я обладаю отменной. И вкусом. Я всегда могла отличить оленину от лосятины, а ту от мяса косули. Не говоря уже о приправах. Вы знаете, что розовый перец из Нижнего Йена отличается более резким ароматом и не годится для десертов?

Милдред пожала плечами. Она в принципе слабо представляла себе десерт с перцем. Даже с розовым.

– Впрочем, это стало неважно, когда я вновь забеременела. И случилось это, к моей радости, довольно быстро. Станислав не был некрасив или эгоистичен. Но… меня утомляла эта часть супружеской жизни.

Миссис Эшби провела пальцами по щеке.

– И вновь все было хорошо… просто отлично… так, легкое головокружение или та же сонливость. Но это случается. Ко всему, скажем честно, я была не так и юна… – Вздох.

И длинные ивовые листья сминают воду, по которой разлетаются полчища водомерок. Еще немного, и пруд прихватит ледком. Водомерки исчезнут, ивы стряхнут поредевшую листву. А дом останется. Он виден – светлая громадина с узорчатыми решетками на окнах.

– Но чем дальше, тем тяжелее становилось. Даже просыпаясь, я будто продолжала пребывать во сне. Я перестала отличать его от яви. Я… проваливалась в какую-то муть, где что-то происходило и я в этом участвовала, но я не помню, что я делала. И не уверена, было ли это наяву? Время от времени сны расступались – и появлялся Станислав. Он уговаривал меня потерпеть. Поил травами и кормил мясом. Сырым. Он потом заявил, что мне показалось, но я абсолютно уверена, это была человечина.

Миссис Эшби резко развернулась и уставилась на Милдред немигающим взглядом.

– Вы уверены?

– Я же ненормальная. В чем я могу быть уверена? Хотя… пожалуй, да. Знаете, такой интересный сладковатый привкус. Необычайная мягкость. И главное, никаких приправ не надо.

Она медленно провела языком по верхней губе.

– Но этого оказалось мало. Урод родился мертвым.

– Ваш ребенок…

– Не мой. Урод, который прижился в моем теле. Я помню, что роды начались с той раздирающей боли. Я закричала. Явился Станислав. Кажется, в последние месяцы он ночевал в моих покоях. Не уверена. Помню, он положил ладонь на мой лоб. И я отключилась. А очнулась снова в больнице. В Тампеске… я ему была еще нужна, да…

– Ваш ребенок…

– Мне сказали, что он умер сразу после рождения. Выразили сочувствие. Никто так и не понял, что он снова их обманул. Не знаю, где он нашел мертвого ублюдка, но это точно был не мой ребенок. Это просто не мог быть мой ребенок, потому что я должна была родить чудовище.

Это было произнесено с абсолютной убежденностью.

– Но и для него нашлось местечко в родовом склепе. Меня же… отпустили. Посоветовали хорошо отдохнуть и не отчаиваться. Идиоты.

Тогда ли она заболела?

Шизофрения тем и опасна, что годами может протекать почти бессимптомно. И две неудачные беременности, две потери, от которых проще отрешиться, сказав себе, что не имеешь отношения к этому, нежели принять их и сопутствующее горе, дали толчок болезни.

– Станислав вновь был ласков… подарил тиару. Из опалов. Она была красивой, да… она хранится в банке, как и другие мои драгоценности, – миссис Эшби замерла, глядя в воду. Видела ли она себя нынешнюю? В этом несколько нелепом, пусть и сшитом явно на заказ платье? Оно давно вышло из моды и потому кажется смешным. – Я хотела уехать. Мне надоел и городишко этот, и все остальное. Станислав не уговаривал остаться. Я просто вдруг оказалась заперта в доме. Представляете? Он взял и… Выпускать меня стали лишь в его сопровождении. И все… все эти люди, которые служили, они подчинялись ему!

От избытка эмоций она топнула ногой, и это движение отразилось на воде рябью, будто и вправду гнев миссис Эшби был настолько силен. А ее тело вдруг изогнулось, чтобы тотчас распрямиться, избавляясь от внезапной судороги.

– Впрочем, тех, кого наняла я, он рассчитал. Оказалось, что в доме не нужно столько горничных. Приезжая сиделка? Мне необходим уход. А эта толстая старая негритянка… она что-то подсыпала в еду. Наверное, те же травы. Или другие? Я как-то выбралась в окно, но заблудилась. И вышла на берег. А там… там дракон. Вы видели драконов?

– Только издали.

– Твари, – с убеждением произнесла миссис Эшби. – На редкость уродливые твари, чье существование противно природе. Он лежал на берегу и смотрел на меня. А мой муж стоял рядом. И у него были драконьи глаза. В тот момент я поняла, что было не так с моими детьми. Я ведь человек. А разве человек способен выносить дракона?

Заперли ли ее на самом деле?

Или она сама создала вокруг себя воображаемую тюрьму, как та девчушка из Коннектикута, которая так и не поверила, что ее мучитель казнен. Она, проведшая в плену несколько лет, продолжила жить той, однажды навязанной ей жизнью, обустроив свою комнату точь-в-точь…

Родные надеялись, что Милдред поможет. Но как помочь тому, кто не желает помощи?

Или это опять же были первые звоночки приближающегося безумия? И Эшби запер жену, не желая, чтобы кому-то стала известна ее маленькая тайна.

Нет. Не похоже. Он бы не решился завести наследника от сумасшедшей.

– Он велел мне подойти. И я не осмелилась ослушаться. В его руках была чаша. И он на моих глазах наполнил ее драконьей кровью. Добавил своей. Он сказал, что я должна ее выпить. И я… я выпила эту треклятую кровь до последней капли. И меня не вывернуло.

Она демонстративно провела рукой по губам. Сплюнула. И сунула ладонь под нос Милдред:

– Смотри. Видишь?

– Нет.

– И я не вижу. А иногда она появляется. Кровь. Чем питаются драконы? Мясом. Свежим мясом. Лучше человеческим. Раньше им приносили жертвы. Прекрасных девственниц. На самом деле все проще. Девственность не так и необходима. Просто молоденькие девушки. У мужчин мясо жестче и пахнет неприятно. А женское, оно сладкое.

Миссис Эшби пристально всматривалась в лицо Милдред, надеясь увидеть отвращение. Или ужас?

– Он снова кормил вас человечиной?

Не стоит возражать человеку, уверенному, что так оно и было, что иначе и невозможно, все одно не услышит аргументов.

– Конечно! Как же еще? Его ребенок должен был появиться на свет. Любой ценой. А я… я слишком поздно поняла, что мне никогда не дадут свободы. Он приносил мне травы, смешивал их с драконьей кровью. Вы знаете, что Эшби способны разговаривать с драконами? Дар предков. Проклятое наследие. А еще он знает, как рождаются огненные опалы.

Теперь миссис Эшби походила на классическую сумасшедшую с горящими глазами, с лицом, на котором судорога меняла одну маску за другой, и готовую впиться в глотку любому, кто посмеет оспорить ее право на это вот безумие.

– Я чувствовала, как это растет во мне. День за днем… час за часом… я не имела сил сопротивляться. А Станислав говорил, что я придумываю. И что драконью кровь давно используют целители. Но я знаю правду! Я нашла дневник.

– Вашего мужа?

– Несчастной Патриции, которая вышла замуж за Гордона Эшби. Мой муж прятал его ото всех. Конечно, там ведь правда! А правда в том, что Эшби убивают! Всегда убивают! Просто раньше они покупали рабов. Много-много рабов, которые построили чудесный дом и все, что находится под домом, чтобы навсегда остаться в подземельях, – миссис Эшби вдруг успокоилась и сделала это столь же быстро, как до того впала в ярость.

Она сцепила руки. Коснулась ими лба, наклонилась, будто собираясь преклонить колени в молитве.

– Полагаю, это было естественно… он платил их жизнями за другие. За свою. За землю… раньше там ничего не росло. Пустыня подбиралась к самому морю, а над ней возвышались горы. И в горах обитали твари, способные своим дыханием обратить в пепел любой дом. От драконьего пламени нет защиты, – голос ее стал ниже, и говорила миссис Эшби напевно, притом раскачиваясь из стороны в сторону. – Айоха сумели с ними поладить… айоха отправляли к ним своих дочерей. Дочерей у них всегда хватало. И драконы кого-то ели, а кого-то слушали… но той девочке не хотелось быть съеденной, когда она перестанет приносить пользу. Она нашла белого человека и открыла ему правду. А он влюбился. Идиот! Как можно поменять все на любовь? Он взял ее в жены, хорошо, что не в церкви. Он поселил ее в доме. В том доме, который он поставил на драконьей земле. И, смешав свою кровь, породнился с крылатыми тварями. Они подарили Гордону Эшби право говорить. Но ничего не дается даром. Взамен он должен был кормить их. Плоть за силу… и души, много душ, чтобы появились новые опалы.

Она замолчала.

И Милдред молчала тоже. Безумная история? Но в каждом безумии есть своя толика истины. Надо лишь понять, где она прячется.

– Вы ведь помните сказки? Ни в одной сказке драконы не были добры. Так с чего вдруг? Я не помню, как начались роды. К этому времени я почти все время проводила в полусне. Я ела и спала. Спала и ела. Ела во сне. Я видела их, тех девочек, которых Станислав превращал в кукол. Он всем говорил, что собирает их для меня, но…

Она прижала палец к губам.

– На самом деле ему нравилось вспоминать… и нравилось убивать. Да… в этом правда. И когда он показал мне младенца, я поняла, что Ник будет таким, как его отец. Истинным Эшби.

Глава 3

Старый приятель выглядел помятым. Он щурился, тер переносицу и мотал головой, будто мух отгоняя. Мух в забегаловке и вправду хватало. Они гудели, кружились под потолком, садились на серые от пыли окна. Ползали по липким столам.

И порой забирались в тарелки.

Впрочем, народ здесь собрался простой и к мухам привычный.

– Может, куда еще сходим? – Лука осторожно коснулся вилки, которая даже с виду была липкой.

– Снобом стал?

– Вроде того. А ты?

– А я не стал. – Дилан осклабился. – Я, мой друг, человек простой.

В мятом сером пиджаке, наброшенном поверх мятой серой рубашки. Легкая небритость. Красные глаза. И запах дорогой туалетной воды.

– Для кого представление?

– Да так… есть тут один. – Дилан смахнул муху, которая медленно ползла по гамбургеру. Тот выглядел в достаточной мере заветренным, чтобы Лука отказался от мысли перекусить. – Решил, что уж больно хорошее у меня место, самому такое надо. Вот скажи, какого хрена молодняк вечно в начальство прется? Думает, что в моем кабинете медом намазано? Да я хоть завтра… сидишь целый день, над бумажками чахнешь, голову ломаешь, какую дыру теми грошами, что нам из бюджета выделены, заткнуть. Людей не хватает. Адвокатишки у клиентов землю роют, гонорарчики отрабатывая. Ребята злятся. Прокуратура тоже лютует, мол, виноваты, если дело вернули на доследование. Судьи через одного входят в положение хороших оступившихся ребят…

Дилан махнул рукой.

– На земле как-то оно проще было, понятней, что ли…

– Зачем позвал?

– Слух пошел, что вы моего парня нашли.

– Какого?

– Вихо.

– Твоего? – Лука подобрался. И даже грязноватую тарелку поближе подвинул. Нет, есть это он не станет. Прошли те времена, когда он и сухому хлебу рад был, а в такой вот забегаловке подрабатывал.

– Официально он нам никто… то есть имелся у нас сотрудник, но имя другое. И сам понимаешь, закрытый файл. Нужен был кто-то чистый, если проверить захотят.

Дилан вздохнул. И, отломав кусок булки – а ломалась она с треском, – сунул в рот. Жевал он медленно, всецело сосредоточившись на процессе.

– Тогда, помнится, все было куда как менее прилично. Это сейчас бандюки, чуть что, за широкие адвокатские плечи прячутся, а тогда ножик в руку – и ищи потом. Жертва ограбления. Или просто пьяной драки, в которой даже если виноватого найдут, но разве оно легче станет? А кто-то вообще пропадал, и с концами, это аккурат года три назад, когда колумбийцы пришли. Безумные ребята. Но их местные хорошо проредили и к порядку призвали.

Лука приподнял булку.

Вялый лист салата, явно видавший лучшие дни. Сизый огурец, который начал расползаться. И мягкая котлета с дырой в середине, точно пальцем проткнули. Соус лежал плотными комочками и с виду был твердым.

– Да ешь уже, тоже мне… цаца.

– Цаца. – Лука потер кончик носа. Надо будет шоколадный торт купить.

Ей понравится. Она шоколад любит. Или сочтет, что Лука нарушил тот молчаливый договор, который возник между ними? Торт – это слишком уж личное.

Или нет? Приедет наверняка уставшей, выложится до капли. И вообще, не стоило отпускать ее одну. Или стоило? Милдред не из тех, кто готов подчиняться.

– Вон, видишь… в углу сидит, пытается не смотреть. Это Тедди, мелкая шестерка у «Боевых котов». Коты, мать его, бизоны, тигры… хоть бы раз назвали себя баранами, какими по сути и являются. Тедди приглядывает за мной, собирает факты.

– Какие?

– Неумеренного пьянства. Злоупотребления. Проституток вот пытались подсунуть…

– А ты?

– А я был слишком пьян, чтобы воспользоваться. – Дилан широко осклабился. – А еще я играю. И проигрываю. Много… скоро, думаю, подойдут с предложением.

– А говоришь, жизнь скучная.

– Скучная. Разве ж это веселье? Все под колпаком… помнишь, раньше? В Нью-Йорке еще? Когда нас на складах зажали. Пули свистят… – Дилан прикрыл глаза, и вид у него сделался довольный.

– Свистят. – Лука потер плечо. Одна и присвистела. Чуть бы ниже, и все. А так месяцок в больничке, полгода реабилитации, потому как нерв задет, а они и с целительским присмотром восстанавливаются туго.

– Парня мы в университете зацепили. Была там одна история… предлагали ему заняться распространением. А он к нам пришел. Сам. Толковый был…

– Ты про Вихо Саммерса? Точно?

– А то… уникум… знаешь, к этому делу ведь тоже талант нужен. А у него был. Сперва я хотел зацепить рыбешку покрупнее. Дурь и студенты – это то же самое, что булка и масло, друг без друга никак. Но одно дело, когда там травка безобидная, а другое – когда серьезные мозголомы проскакивают. И ведь явно, что кто-то из преподавательского состава крышевал, уж больно нагло себя ребятишки вели. Вот я и предложил пареньку дельце. А он и согласился.

Дилан подпер щеку кулаком и вздохнул тоскливо.

– И чисто сработал, так чисто, что стало понятно, нельзя такой талант упускать. Я и пригласил его на беседу… уговаривать собирался, да… а он с ходу. У него характер такой был. Знаешь, случается, что люди на кураже живут. Вот и он тоже… чтобы риск, чтобы по краю… сочинили легенду… мы-то университетских взяли тихо…

– Погоди, та дамочка, которая любовница?

– Не совсем чтобы любовница. Скорее куратор. А над ней человечек повыше стоял. Организовали производство на базе университетской лаборатории. Детишек прибрали. Подсадили кого на дурь, кого на легкие деньги. Мы выставили так, что Вихо вроде как не при делах. Его на допросы потягали, помурыжили. Слушок пустили, что он вроде как только в постели с нею…

– А что там со спортивной командой? – Лука судорожно вспоминал основные вехи биографии подозреваемого.

– Ничего. Передоз обычный. Заигрался паренек. И та девчонка… связалась с профессором женатым, забеременела, а когда он отказался жену оставлять и пригрозил отчислением, сиганула с крыши. Не смотри так. В том университете десять тысяч человек учились. Молодых, заметь, готовых наизнанку вывернуться ради веселья. Вот оно иногда и случалось. Вихо тогда здорово помог. Его и в штат взяли. По закрытому каналу. Потом бы под программу попал.

Лука кивнул.

Паренек в углу весь извелся, не имея возможности подслушать беседу. Взгляд его цепкий мешал сосредоточиться, порождая в душе естественное желание сломать ублюдку нос. В целях профилактики, так сказать.

– И не возражал?

Многие не желают идти под защиту. Менять имя. Биографию. Рвать сложившиеся связи. Уезжать куда-то, снова примеряя маску чужой, кем-то другим сочиненной жизни.

– Да нет. У него там с семьей, насколько я понял, не больно ладилось. Отец умер. Матери он был не нужен. А для сестры деньги копил. Номер счета у меня. Передашь?

– Передам.

Деньги, судя по тому, что Лука видел в доме, пригодятся.

– Хорошо… после выпуска перевели в Нью-Йорк. Нашли конторку, а дальше он сам зацепился. Талантливый был парень. И главное, умный. Понимал, куда можно лезть, а куда не стоит, да… – Дилан вытащил из внутреннего кармана фляжку и приложился к ней. Крякнул.

– Чаек?

– А то… горячий. Ползарплаты отдал за нее, но оно того стоит… в нашем управлении чая нормального не найти.

– Не только в вашем.

– Сперва он по мелочи работал. Выбрался в полусвет… для высшего все-таки рожей не вышел, но дамочки его любили. А он не отказывался. Но и про работу не забывал. Передавал списки, кто, и что, и как… Много пользы принесли, да… Пара видных людей в итоге согласились сотрудничать.

Фляга с остатками чая отправилась во внутренний карман.

– Потом в банду «Святые» попал. Святой Джордж редкостный был ублюдок, совсем спятил на почве собственной избранности. Но адвокатами хорошими обзавелся. И за собой прибирал тщательно. Претензий у нас много было, но все как-то без доказательств. А это, сам понимаешь…

Лука понимал.

И пытался переосмыслить услышанное. Парень, выходит, был из своих? Не верить старому приятелю нельзя, но и поверить не получается.

– Вихо и собирал базу… доказательную, чтоб ее… собрал… мы тогда их накрыли аккурат с грузом. На два миллиона дури. И деньжата. И «Крегам» досталась. «Святых» и вовсе почти под корень, остатки кой-как там воевали, но их скоренько потеснили, да…

Дилан поскреб лысину, которая проклевывалась сквозь редкие волосы, привлекая мух.

– Тогда мы решили его убрать на время. Мало ли… вроде нигде и не засветили, но, сам знаешь, случаи всякие приключаются. А у меня на паренька свои планы имелись. Мне он живой был нужен. Вот и отправили его в отпуск на пару месяцев. Домой. К мамочке. Думал, отдохнет, отсидится. Там же глушь такая, что… – не найдя слов, чтобы выразить эмоции, Дилан махнул рукой.

– Что случилось?

– А чтоб я знал… сперва он тихо сидел. Как тихо… репутацию поддерживал. Гуляка. Мот. Бабник. Несерьезный тип с полным отсутствием моральных принципов.

Удобный человек, который явно готов на все ради денег. И маска села хорошо, если никто так и не понял, что было второе дно.

– Потом он позвонил из Тампески. Сказал, что в городе неладно, что идет транзит, и, похоже, серьезный. Что айоха замешаны.

Дрянь.

На земли коренных племен без разрешения не попасть, а пускают они неохотно.

– Он передал образцы. Кокс, смешанный с чем-то, что многократно усиливало его действие.

Вдвойне дрянь.

– И делали его на землях айоха. Вроде бы. Как? Вихо не знал. Собирался выяснить. На него вышли с предложением, пока обычным, поучаствовать в продаже. Он согласился… проклятье, я уже тогда чувствовал, что это дело нам боком выйдет.

Боком сидел паренек, явно прикидывая, может ли отлучиться ненадолго или все же упустит что-то важное. Сомнения отражались на его лице, а от активной работы мысли на лбу пролегли глубокие морщины.

– Вихо считал, что в деле замешаны егеря. Кто? Так и не понял. Он редко на связь выходил. Из своего городка опасался звонить, не знал, кто еще завязан. Списывался… вроде как с бабами, которые его содержат. Ячейку снял. Письма слал. Но опять же, сам понимаешь, много не напишешь.

Лука кивнул. Понимал.

– Сперва он думал, что дело только-только затеяли, но эта дурь по всей стране всплывала. И когда мы зацепились… в общем, я просил вывести парнишку. Все же кем бы он себя ни мнил, а это другой уровень. Только ж начальство велело не вмешиваться. А с начальством разве спорят? Вихо сперва продавал. Вроде как… нам выделили неплохой бюджет, лаборатории отрава нужна была.

Переносица у Дилана мясистая, широкая и блестит, то ли сама по себе, то ли от привычки его эту переносицу щупать. Щупать и морщиться, будто от боли.

– Оказалось, что из этой дряни другую слепить можно, которая вроде как то ли от рака, то ли еще от чего… Но наши кипятком ссались, так хотели добраться до лаборатории. И приказано было не спешить. Денег опять же давали… Когда у нас такое было, чтоб денег давали по первому запросу?

Лука согласился, что никогда, что явление это, мягко говоря, удивительное. И оттого подозрительное вдвойне.

– Вот то-то же… Вихо не торопили. Все понимали, что если ошибется, то хрен им рыбий, а не патенты на эту дрянь. Я ж тоже не дурак.

Это да, Дилан мог производить впечатление не слишком далекого человека, но Луке ли не знать, насколько оно обманчиво.

– Дело мальчишки вообще убрали. Везде, где упоминался, под номером шел. А номера – это такое… вот… – он развел руками. – Года два тихо было… то есть дурь шла, конечно. И Вихо привозил, сдавал… его повысили до курьера. Удалось понять, что ее собирают тут, а после уже курьером передают айоха, где те и колдуют. Но доказать, что это они… он оставлял пакеты в условленном месте, получал свой процент и веселился изо всех сил. Со своей стороны мы цепочку выстроили, а вот там… маленький городок, все на виду. И любой чужак вызовет подозрение.

– Почему егеря?

– Мальчишка наведался к родне с той стороны. Возникло желание к истокам припасть, предков почтить и все такое. Приняли его спокойно. Подаркам порадовались. Предложили жен купить недорого, вигвам поставить пообещали. Он согласился. Время от времени наезжал, жил порой по паре недель. Становился своим. Но так и не стал. Он был уверен, что по открытой дороге никто не ездит. За этим следят. А если не дорога, то остаются горы, в которых драконы обитают. И драконы чужих не любят. Стало быть что? Стало быть, свой дурь носит. Тот, с кем и айоха разговаривать будут, и драконы пропустят. Поэтому и партии всегда были небольшими, такими, чтобы человек унести мог.

Логично. И если разобраться, то верно. Дороги к резервации небось с самого начала на контроль взяли.

– Сестра?

– Парень был уверен, что она ни при чем. Сказал, что слишком прямолинейна.

В этих словах есть своя правда. Девчонка была прямой до отвращения. С такой не особо поиграешь, но… если втемную?

Попросил кто-то из своих отнести гостинчик… Нет. Не дура. Милдред так сказала: прямая, упрямая, но не дура. Да и гостинчик отнесешь раз-другой, а потом закономерно вопросы возникнут. И что тогда?

– Их там немного служит. – Дилан вцепился зубами в мятый бок холодного гамбургера. – Он пробовал завязать отношения, но не приняли. Довольно замкнутые ребята. Старший их, Оллгрим, бывший военный. На островах служил, поймал пулю, а с ней просветление, после которого и ушел в егеря. Сомневаюсь, что он. Он не столько по горам лазит, сколько за своими приглядывает. Документацию ведет. Денежными вопросами ведает. И возраст у него не тот. Мало кто знает, что Оллгрим в больничке постоянный клиент. Проблемы с суставами. Ему пройти пару миль тяжеловато. А уж ходить туда-сюда и вовсе.

На стол посыпались крошки, а мальчишка все же решился отлучиться. В туалет? Или к телефонной кабинке, которую Лука приметил снаружи? Второе скорее. Кому звонить станет? Впрочем, кому бы ни стал, отследят. И наверняка, помимо этой самой кабинки, в округе работающих не осталось.

– С тем паразитом беседовать станут. Ему обещано, что если меня подвинет, то поспособствуют карьере. Вот скажи, откуда в людях дерьмо берется?

– От плохой еды? – предположил Лука.

– Бывала и более плохой… тогда вроде бы все замерло. И начальству, как понимаешь, не нравилось. Одно дело – разовая акция, и совсем другое – когда постоянно берешь дурь. Бюджет-то казенный. Начали давить на меня, чтобы я парнишку подтолкнул. Я отказался. Вот чуял, что не его это уровень, что надобно разрешение выбивать и лабораторию искать. Магов там подтянуть… Они мне пели, что с магами не выйдет, что там условия нестабильны. Как дурь делать, так стабильны, а как найти, так, значит, нет.

Парнишка вернулся и заполз на свое место.

Вот тот другой, который думает, что ведет Дилана, и вправду настолько туп? Или есть что-то еще, Луке не видное? Наверняка есть. Но это чужие дела. И Луке не стоит вмешиваться.

– У меня потребовали контакты. А в Тампеску поехал связной. Девушка, которую Вихо должен был представить своей невестой.

– Блондинка? – уточнил Лука.

– Да. Тогда это не казалось важным. Просто… у парня вроде как тяга к блондинкам, и Инга вписалась бы. Кроме того, она была магом, пусть и слабеньким. Я был против.

– Но тебя не послушали?

– Там всегда знают, как оно лучше и правильней.

Лука качнул ногой, соглашаясь. Нет, мистер Боумен, если разобраться, толковый начальник, лучше многих, но… Над ним свои стоят, а над теми – другие. И на всех толку не хватит.

– Девушку нашли?

– Нет. Он ее точно встретил. Увез. Познакомил с сестрой… и на этом все. Оба попали под бурю.

И Вихо Саммерс исчез в пустыне, чтобы выплыть через три года.

– Вы их искали?

– Естественно. Как раз поиск объявлен был. Наши люди и отправились в помощь. Пустыню прочесывали. И вертолеты гоняли.

– Там же драконы?

– Их егеря тоже просили. Та девочка, которая сестра Вихо. Они, к слову, не больно похожи, но… ты видел когда-нибудь дракона вблизи?

– Нет.

– А мне пришлось. Знаешь, такая вот зубастая хрень, которая тебя одним движением лапы раздавить способна. А она с этой хренью ласково щебечет. И объясняет, что дракону песок не помеха, что он иначе ищет.

Только и драконы не помогли.

– Мы тогда еще пятерых туристов в пропажу заявили. Чтоб повод был поиски развернуть… но тоже…

– А они были?

– Как ни странно, были. – Дилан запихал остатки бургера в рот и заговорил: – Аккурат пятеро… молодые идиоты. Три парня, две девчонки. На пикник рванули, к морю. Машину нашли. Одну из девчонок тоже… мертвую. Под это дело хорошо народу нагнали. И к айоха сунулись, вдруг да… потом еще ордер выбили.

– Но без толку?

– Без толку. Дурь, правда, некоторое время не появлялась. Наши даже решили, что спугнули хозяина, ан нет, всплыла через полгодика. В Нью-Йорке. Но тамошние с нами связались. И наши опять на дыбы встали. Требуют, чтобы я им лабораторию принес. Желательно со всеми, кто там работает, осознавшими свои заблуждения и готовыми сотрудничать.

У начальства порой возникали самые странные желания. Большей частью невыполнимые.

– Я сказал, что не факт, что она еще тут. Но оказывается, та дрянь, которую в кокс добавляли, драконья кровь.

– Что?

– Ага, я, как услышал, просто прифигел. И знали-то с самого начала, но молчали. Государственная тайна. Главное, что если просто намешать, то ничего не выходит, что-то там неправильно с насыщением. А что, они сами не знают. Пробовали по-всякому, только ни хрена. Иначе бы не дергались так. Начали давить, чтобы я эту девчонку зацепил. Что если егеря замешаны, то надо контакт устанавливать. Но тут уж я послал. Вихо хоть в теме был и работал сколько, а все равно попался. Сказал, что если им надо, пусть айоха трясут. Отправляют переговорщиков, торгуются со старейшинами. Те-то наверняка в курсе происходящего. Там без разрешения старейшин и чихнуть не позволят.

– И как?

– Да отстали. То ли поняли, что толку от девчонки не будет, то ли свою игру начали. Меня вообще сюда перевели на постоянку. Вроде как поднимать раскрываемость, учить работе и все такое…

Стало быть, свою игру. И не будет ли плохой парень Билли очередным скрытым агентом? Правда, если так, то непонятно, кто его с такой психикой вообще к работе допустил.

Впрочем…

Лука порадовался, что прихватил снимки.

– Знаешь?

– О, надо же… отыскалась и эта пропажа. Засранец Билл.

Прозвище было говорящим.

– Ваш?

– Стукачок, – согласился Дилан. – Правда, из мелких. Взяли как-то с двумя фунтами травки, чутка надавили… редкостный засранец.

– Это я уже понял.

– Но бабы его любили. Умел впечатление произвести. Правда, потом крышу срывало. Мозгов как у канарейки, а амбиции орлиные. Значит, его подсунули?

– Похоже.

– Идиоты. – Дилан покачал головой. – Он и простейшее дело испоганить мог, не по злому умыслу, но ввиду отсутствия мозгов и еще общей дерьмистости характера.

Парня навели на Уну? Что велели? Втереться в доверие? Очаровать? А дальше? На одном очаровании далеко не уедешь. А вот страх – дело иное. И вот бил он девчонку по приказу свыше или по собственной безголовой инициативе? А ведь продержался долго.

Что врал? Или не только врал? Не получилось ли так, что и к нему обратились с тем же предложением, что и к Вихо? И парень его принял. И Уну давил, доводя до черты, после которой она бы молча выполнила все, что он хочет, лишь бы больше не трогал.

Мерзость. Но могло сработать. Или нет? Или и вправду устроили бы засранцу несчастный случай?

– Кстати, мне, конечно, не говорят, но птички нашептали, что в последний год количество дури значительно уменьшилось… да, слушок пошел, что скоро и вовсе не станет. Запасы на исходе. А цены взлетели вчетверо…

Глава 4

Братец за годы изменился. Куда подевался мальчишка со шрамом над бровью и кучерявыми волосами, которые его несказанно злили этой своей девчачьей кучерявостью. Как-то он, добравшись до мамкиной корзинки с рукодельем, вытащил ножницы и постригся.

Крику было. Досталось почему-то Томасу. Старший. Не уследил. А он, если подумать, всего-то на полтора года и старше. И дела свои имелись. И вообще…

– Привет, Даг, – сказал Томас и руку протянул, которую Даг принял осторожно, будто боясь раздавить. У самого-то лапы огромные, кожа задубела, покрылась сеткой черных шрамов.

– Привет, стало быть, – прогудел Даг, правда, не слишком радостно.

Когда все разладилось?

Когда Томас уехал, а Даг остался, единственный из троих, этакой последней надеждой папашки обзавестись наконец правильным наследником.

Даг был рад. Он всегда стремился вылезти вперед. И дико обижался, когда его на охоту не брали. Но ведь после отъезда Томаса должны были бы взять? Или нет?

Кудрявые волосы поредели. И лысина, проклюнувшись на макушке, расползалась этаким уродливым пятном, будто плесень, право слово. Округлое лицо утратило детскую припухлость, зато обзавелось взрослой щетиной и отвисшими щеками.

Волосатые руки. Клетчатая рубашка, будто оставшаяся с тех давних времен. Помнится, отец такие любил. Джинсы. И старый ремень.

– Неплохо выглядишь, братишка, – примиряюще сказал Томас.

Если кто и может знать, что случилось той ночью, это Даг. Он всегда любил подсматривать. Вечно следом ходил и ныл. Порой жаловался родителям. И тогда Томасу прилетало.

– И ты ничего. – Даг плюхнулся на стул. – Пить будешь?

– Воздержусь.

– Брезгуешь?

– Голова болит, – почти не соврал Томас. Голова и вправду болела. Когда сильнее, когда слабее. Сейчас вот боль отступила, превратившись в тень самое себя. Но пить ему настоятельно не рекомендовали. А прибывший из Тампески менталист сказал, что Томасу следует в церковь заглянуть. Помолиться.

И вообще, он может считать, что во второй раз родился.

В третий. Томас точно это знал, но спроси кто почему, не ответил бы. На его счастье, никто подобным вопросом не задавался.

Даг махнул рукой:

– Пива… чистюля. Совсем нас позабыл.

– Прости. Дела.

– Ага, – сказано это было так, что стало понятно: в существование этих самых абстрактных дел Даг не верит. И правильно делает. Томас и сам не мог бы сказать, отчего он столь упорно избегает появляться в городе. Даже когда случался отпуск, Томас предпочитал проводить его где угодно, только не дома. И причины находил веские, как ему казалось.

Теперь эти причины казались смешными.

– Я по делу, – задушевной беседы не получится. Но Томас должен спросить. – Помнишь Берта?

– Ага. – Даг одним глотком ополовинил бутылку.

– И ту ночь, когда… его не стало?

– Когда ты его пришиб.

– Что?

– Мамка велела молчать. – Даг вытащил из кармана отцовский портсигар и постучал им по стойке, нарочно привлекая внимание. – Но мамки нет. И папашка спился… знаешь, как он меня драл?

– Знаю, меня он тоже драл.

– Но не в пьяном угаре. Ты уехал, и все. Забыл. Будто и не жил здесь.

– Ты на это обижаешься?

– Я? – Даг откинул крышку и вытащил мятую папиросу. Курили в баре много и всегда, и сигаретный дым, собираясь под низким потолком, красил его в серый цвет. Ближе к полуночи дыма станет так много, что старенькая вентиляция окончательно им захлебнется. Он спустится к полу, прикрывая разноцветные осколки. Он поднимется и укроет раздолбанные мишени, в которых время от времени застревали дротики. Он пропитает одежду и волосы людей, здесь собравшихся.

– Я не обижаюсь. Чай, не дитё. Я говорю, что из-за тебя все разладилось. После той самой ночи…

– Я ее не помню.

– Что, совсем? – вялый интерес и недоверие.

– Совсем. Я даже не помню, что к Эшби заглядывал накануне. К ним пошел, увидел дом и поплыл. Сказали, что блок стоял.

Врать брату смысла не было, тем паче информация была не то чтобы закрытой.

– Он слез, но память порушил. И теперь я разобраться хочу, что там случилось.

– А хрен его знает, что там случилось, – меланхолично отозвался Даг. – Вы ж меня не взяли. Я просил, а вы не взяли… вечно вдвоем. Я помню.

Он допил пиво и махнул рукой, призывая новую бутылку, которая появилась в мгновение ока.

– Я хотел в окно вылезти. Даже пригрозить думал, что все расскажу, только заснул. Ждал, ждал и заснул. Случается с детьми… набегался накануне. Проснулся уже от голосов.

Из-под крышки пошла пена, которую Даг слизнул.

– Мамашка. Папаша и старик Эшби… – Его передернуло. – Я его боялся. Встретил как-то… камни в пруд кидали. С Крисом. Помнишь Криса? Он загнулся вскоре… Эшби подошел. Стал нести какую-то хрень про то, что лягушки тоже живые. И вообще… он с Крисом трепался. А я только и думал, как бы куда подеваться. Не хотел, чтоб он на меня пялился. Глазищи такие. У людей не бывает таких.

Это Даг произнес с немалой убежденностью.

– Он сказал Крису, что тот умный. И что ему надо учиться. Много учиться, и не только в школе. Предложил заглянуть в усадьбу. Крис еще хвастался, что его Эшби сам учить взялся, чтобы потом в колледж можно было поступить. Или в университет. Ага… хрен ему, а не университет.

– Погоди. То есть Эшби учил Криса?

– Так я тебе о чем толкую. И не только его. Вы тут мышей ни хрена не ловите. Он еще тем извращенцем был. Не знал?

– Откуда?

– От верблюда. – Даг пил пиво большими глотками, отфыркиваясь и кривясь, будто сам процесс этот не доставлял ему никакого удовольствия. – К нему полгорода бегало. Книжки читали. В саду играли… Джейла Макграви, помнишь такую? Она все с розами возилась. Пока не померла. Видишь, какое, мать его, совпадение?

Головная боль ожила. Она поползла змеей, охватывая голову, угрожая стиснуть ее в кольцах и раздавить. И тогда не будет Томаса, а с ним сгинет маленькая грязная тайна.

Чья?

– Он и к Берту подходил, я знаю. Только тот слушать не стал. Ему насрать на книги было.

Никто не стал бы закрывать блоком мастерскую. Необычная, но ничего ужасного Томас там не увидел. Или Эшби стеснялся своего увлечения?

Отнюдь. Он явно гордился.

– …Ночью я его одену, – сказал он, усаживая деревянного человека перед окном. – Вернее, ее. Мне нравится думать, что это – женщина. Пока, конечно, очертания тела андрогинны…

Этого слова Томас не знал. Ни тогда, ни теперь. А если так, то, исключительно логически, мог бы он выдумать его? Нет.

– Я выполз из кровати. Понял, что произошло что-то такое… нехорошее… дверь приоткрыл. Они говорили. Папашка громко. Мамаша рыдала. А Эшби… он тихий всегда. И получилось услышать не сразу. Он сказал, что твоей вины нет, что произошел несчастный случай.

– Какой?

Вины нет. На ком?

…Берег. Море. Волны. Поплавок ныряет, а рыба не ловится, хотя ночь вполне себе отличная для рыбалки. И Берт злится. Он думает, что это Томас виноват…

– Ты это… – Даг хлопнул по плечу, вырвав из воспоминания. – Туточки не загнись, лады? А то не хватало головной боли. Объясняйся потом.

– Я не помню. Ничего не помню.

– Ага. Он так и сказал. Что помнить ты ни хрена не будешь. Что он так сделал, потому что ни к чему оно. Что это только жизнь изуродует, а Берта не вернет. Что он сам свидетельство о смерти выдаст, в котором будет значиться инсульт. С детьми тоже случается. И шериф примет. Куда он денется.

…Волны теплые. За день море нагревается и потом, после заката, спешит делиться этим теплом. Берт скидывает рубашку. А Томасу страшно.

Он никогда не плавал ночью.

Ночное море выглядит бездонным. Да и здесь, на Дальних камнях, хватает ям. Нет, плавать Томас умеет, как и все местные, но как узнать, что там, в этих ямах?

Вдруг да скрывается тварь морская? Вдруг да выкинет щупальца, обвивая ноги Томаса? Вдруг…

– Кровь идет. Из носу, – сказал Даг и сунул мятый платок. – Ты это… не особо того… папаша тогда орал, что он тебя зашибет, ублюдка этакого. А мамашка, та плакала, что ты не виноват. Она всегда плакала… тебя и отправили-то, чтоб глаза не мозолил. Я вот остался.

– Мне жаль. Но я… не помню.

– Ты ему голову разбил. Там уже шериф написал, что вроде как голова разбилась при падении, но я потом слышал, как они говорят. Родители. Ты тогда пластом лежал. Небось Эшби, когда в мозгах поковырялся, чего-то не того сковырнул, вот тебя и переклинило. Дышать дышал, глаза еще открывал, только смотрел так… ну… не как нормальный человек. Эшби каждый день заглядывал. И папашку унял. Сказал, что сам о тебе позаботится. Что если папашке тяжело принять, то он найдет как устроить. Есть у него знакомцы… Ты вот знаешь, что не было у папаши братьев?

– Как не было? – Томас все же потянулся к бутылке.

Голова и так раскалывалась. И пить хотелось. Так хотелось, что язык, казалось, присох к горлу. И ни вдохнуть, ни выдохнуть.

…Вода поблескивает. И лунная дорожка лежит на ней…

– А вот так. Не было. Это тебе сказали. Ну и другим. У мамашки тоже только сестра, и та в Аризоне. Она ж не из местных. А местным интересно было, куда тебя спровадили. Народ-то сообразительный, шептался много, не все верили, что Берт сам помер.

Пиво было теплым и горьким. Оно оставило гадостное послевкусие, но бутылку Томас допил.

– Тогда… кто меня принес?

– Эшби. Сперва тебя. Потом шерифа кликнул. Вроде как Берт один рыбачить пошел. А у тебя мозговая лихорадка приключилась. И стало быть, к тебе нельзя. Этот… как его…

– Карантин?

– Во-во, он самый. Мне тоже из дому выходить запретили. Но я и не стремился. Как-то все было… я ж дитем был, но все одно шкурой чувствовал, что оно неладно. Хотелось залезть в какую нору и не высовываться. Папаша вообще обмолвился, что ты, наверное, сдохнешь, так оно и надо, потому что хватит с него ублюдков в доме.

– Я не помню! – прозвучало беспомощно.

– Ага, – равнодушно отозвался Даг. – Эшби и ему что-то сделал. Глянул как-то, и папашка заткнулся. Даже по пьяни больше не заговаривал. И мамаша тоже. Они вообще будто забыли про Берта. Комнату его мне отдали. Нет, я рад был, но страшно… окно запирать стал, все казалось, старик Эшби придет и заберет меня.

Боялся ли Томас старого Эшби? Нисколько. Он был другим, несомненно. Он разительно отличался от обычных жителей городка, но при всем том в его необычности не чувствовалось угрозы. Напротив, с мистером Эшби было спокойно.

– Вещи Берта он забрал. Пришел и сложил все в коробки. Даже старые ботинки. Сказал, что так оно будет легче. Всем. Не знаю, как про всех, но мамка перестала плакать. А папашка бухать стал. Он и раньше-то пил, но как-то по-человечески, что ли? А тут до белых глаз.

Даг откупорил новую бутылку:

– Твое здоровье. Ты вот очнулся. Я хотел спросить, что там приключилось, но ты не помнил. Сидел. Смотрел. И говорить не мог, только мычал. А как заговорил, то совсем отмороженный сделался. Я тебе слово, а ты на пол падаешь и головой стучишься. Или вот сядешь, упрешься взглядом в одну точку и сидишь так. Час, другой… жуть просто.

– Не помню.

Если долго повторять, может, память смилостивится? И Томас поймет, что произошло на том берегу?

– Ничего не помню…

– Потом вроде ничего. И стал почти как раньше, только перемыкало порой. Не помнишь, как играли с тобой? В пиратов… ты меня поймал, повалил и душить стал. Если б мамка не прибежала, удушил бы на хрен.

– Не помню.

– Ага… – Даг не сдержал отрыжку. – А потом с этой полукровкой… приключилось. Ты ее едва не пришиб.

– Не было такого.

– Ага… мисс Уильямс тебя отдирала. Ты ей в горло вцепился и кричал, что она должна сдохнуть. Сам в кровищи… Джер и тот перепугался до усрачки. Вас разнять не сразу вышло.

– Не было такого.

– Было, было, потому тебя и отослали. Старик Эшби пришел и сказал, что лучше бы тебе обстановку сменить, что так быстрее отпустит. Обещал, что за тобой присмотрят. И что, когда время придет, ты вернешься. Стало быть, пришло.

Боль накатывала волной.

Даг меланхолично заметил:

– У тебя из уха кровь идет.

А Томас лишь кивнул. Идет? Пускай себе. Глядишь, вся не вытечет. А если и вытечет, то смерти он не боялся. Но салфетку, скомкав, к уху прижал.

– Что… еще… скажешь?

Слова отдавались в затылке, будто кость стала медной, а звуки – молотом, по этой меди ударявшим. И дышать приходилось ртом, потому как из носу тоже кровило.

– А чего надо? Если хочешь, приезжай. Место найдется.

– Я в мотеле.

– Ага… слышал…

– Эшби?

– Ник? Да вроде нормальный парень. Хотя… как-то случилось мне беседовать… сам дурак, конечно, по дури влез. Не стоило девчонку трогать… да… теперь понимаю, а тогда кровь кипит, и приняли опять же на грудь хорошенько. А как приняли, то и… в общем, нехорошо получилось. Да… Ник после появился. Поговорить. И поговорил.

– О чем?

Даг глянул поверх головы.

– О том, что нехорошо обижать маленьких беззащитных девочек, да… И так говорил… вроде не матюкался, а ощущение, что с меня кожу живьем содрали. Мрак. Это из-за глаз. Они у него драконьими становятся, да… Потом еще Дерри нашел. Поговорил… Я после неделю отлеживался, но уж лучше так, чем пять минут с Ником… честно, чудом не обделался. Вот вспоминаю, пытаюсь понять, что ж там было такого. И каждое словечко, им сказанное, помню, а с чего жуть такая, непонятно…

Даг не походил на человека, которого можно было напугать.

– Это Зои вас…

– А? Да, она. Что-то там не поделили. Но полукровка всегда наглой была. Ей бы тихо сидеть и радоваться, что белые люди к себе пустили, а она вечно зубы оскалит и тявкает.

Томасу захотелось свернуть Дагу нос набок. Пусть и до того он был свернут, но глядишь, и выровняется, а там, следом, и голова в порядок придет.

Порядка этой голове определенно недоставало.

– Зои же красивой была… такая штучка… наши все облизывались, но она никого не подпускала. Так, проводить позволит, по улице пройдется. В «Цветке» посидит, и только… Джер сказал, что она поцеловать его пообещала, если пугнем полукровку.

Да, определенно недоставало.

– Почему Эшби на ней женился?

– Так… любовь зла.

– А была ли любовь?

– У него – да… Помню, она вернулась сразу за Ником. Или перед? Черт, оказывается, и не помню. Но вернулась. По первости из дома носу не показывала… с ней, думаю, тоже говорили, хотя иначе, чем с нами. Дерри не стал бы бабу бить. Но уехала она после той истории быстро. А потом вернулась. На свою беду. Глядишь, не полезла бы к Эшби, живой бы осталась.

– Она еще жива.

– Да лучше сдохнуть, чем такая жизнь. – Даг щелкнул пальцем по горлышку бутылки. – Старуха ее на каждом углу орет, что это Эшби виноват. Только неправда. Ник ее любил. Знаешь, я ж видел, как они встретились… он глянул – и все. Это многие видели, да… даже слушок пошел, что она его приворожила, но Ник же Эшби, его ж не приворожишь. Вроде как.

Кто-то заржал. И чужой смех ударил по ушам, заставив скривиться.

– Все-то думали, что он полукровку в жены возьмет, он с ней возился, но тут появилась Зои… С девкой они не ладили.

– Ее Уна зовут.

– Завалил-таки?

– Нет.

– Ты к ней всегда неровно дышал. Так что не щелкай, братец… хотя… ты ж вернулся…

– Не навсегда.

– Это ты зря. У шерифа детей нет, а за порядком кому-то надо смотреть. Вот потому тебя Эшби и выбрал.

Хохот сделался громче, а табачный дым определенно гуще. Он резал глаза, драл горло и туманил разум.

Эшби отправил его к дяде, который, оказывается, дядей вовсе не был… и никогда-то не возникало сомнений. Да и кто будет сомневаться в словах взрослых?

– Зои… Зои вернулась этакой столичной штучкой. Настоящая леди. Наши местные и в подметки ей не годились. Ник и влюбился… там аккурат со стариком несчастье приключилось. Вовремя очень. Если б Зои не боялась драконов до усрачки, я б подумал, что это тоже она. Она хитрая стерва. В той истории я ведь не особо молчал, как шериф свои вопросы задавать начал, я сразу и раскололся. С Маккорнаком спорить себе дороже. Вот… ее вызвали. А Зои глазками хлопает и невинность играет… но ведь целовалась она. С Джером-то. Я знаю. Сам видел.

– Какое несчастье? – сквозь гул голосов и надсаженный хрип музыкального автомата Томас выделил главное.

– Так со стариком Эшби. Не знаешь? Его ж дракон зашиб…

Глава 5

Томаса я нашла на заднем дворе забегаловки, в которую любил заглядывать Билли. Да что там любил, в последние месяцы он проводил там и дни, и ночи, просаживая те крохи денег, до которых получалось дотянуться.

Хуже всего, что ему давали в долг. Пятерку. И десятку. И даже пятьдесят, зная, что я отдам. Я ведь должна отдавать долги чести, плевать, что чужие.

– Пил? – поинтересовалась я, спрятав руки за спину.

Хотелось вцепиться в волосы этого придурка, которому бы лежать тихонько, надеясь, что последствий от ковыряния в мозгах не будет, а он по барам шляется.

– Нет.

– Врешь.

– Глоток пива. На редкость поганое.

– А то. – Я плюхнулась рядом. – Другого здесь нет. Подозреваю, что его тут и варят… или не тут, а там – пустыня большая.

Луна ныне почти вошла в тело, вон, в боках раздалась, краснотой налилась, не предвещая ничего хорошего.

– Я с братом говорил, – признался Томас, ковыряясь в ухе. – Он сказал, что это я Берта убил.

– Вот так прямо и сказал?

– Прямо.

– А ты?

– А я ничего не помню. То есть помню. Только не уверен, что это действительно память, а не игра воображения. Еще сказал, что Ник с ним разговаривал после той истории, когда тебе косу обрезали.

Надо же. Я не знала. И теперь обрадовалась как-то совершенно по-детски. Значит, ему было не все равно. Но он же был в отъезде? Или нет? Нет, был в отъезде, это точно, но… возвращался?

У него ведь случались каникулы. Праздники. И в теории Ник мог бы наведаться, но… почему я не знала? Он не желал встреч?

– Тоже что-то вспомнила? – светским тоном поинтересовался Томас.

– Вроде того. Его здесь не было. Он учился. И приезжал редко. А когда приезжал, отправлял мне приглашение. На ужин. И мы ужинали в его треклятом огромном доме… на День благодарения. И еще на Рождество. И весной тоже. Но когда приключилась эта хрень, его здесь не должно было быть.

И я знаю, о чем говорю, потому что… потому что каждый приезд Ника был событием.

– Почему он не сказал?

Зря спрашиваю, откуда Томасу знать. Но он пожимает плечами и говорит:

– Может, не хотел ставить тебя в неловкое положение?

Хорошая теория. Мне нравится.

– Пройдемся? – Сидеть невыносимо. И я встаю. Томас тоже поднимается, замирает на мгновение, будто пытаясь справиться со слабостью. Во мне даже совесть просыпается. Ненадолго.

Но тотчас замолкает. Я ведь не настаиваю. Я просто предлагаю, а уже его дело, принимать предложение или нет. И вообще, он уже большой парень, сам должен думать, что и как.

– Знаешь, ощущение такое, будто я не уезжал. – Он сунул руки в карманы просторной кожанки. – Ничего не изменилось. Даже люди не сильно постарели.

– Ага.

Я не уезжала, но, пожалуй, была согласна с тем, что в нашей дыре время тянется медленно. День за днем. И еще день.

– Мне бы домой. – Я не боялась возвращаться.

Еще чего. Теперь, когда Билли точно мертв, бояться некого.

– Уверена?

– Не знаю, – я пнула плоский камень. Маму эта моя привычка раздавать пинки камням весьма раздражала. – А куда еще?

– Эшби?

– Вы друг друга интересуете, – хмыкнула я. – Скоро ревновать начну.

– Кого и к кому?

Следующий камень сдвинулся с места. А мне подумалось, что это и вправду по-детски, идти, спрятав руку за спину, чтобы тот, кто рядом, не вздумал прикоснуться к ней.

А он и не думает. У него свои заботы. И кровь из носу не идет, но Томас все равно им шмыгает.

– Спрашивал?

– А сам как думаешь?

– С тобой всегда было непросто.

– С чего бы? – вполне искренне возмутилась я. Может, я и не была примерной девочкой, которая умеет красиво приседать, взявшись за подол платьица, но чтобы сложно…

– Ты на меня внимания не обращала, – пожаловался Томас и, глянув искоса, тоже пнул камень. – Я пытался привлечь…

– Это когда книжкой по голове шандарахнул? Или когда клей на стул пролил?

– Я клей не лил!

– А кто тогда?

– Понятия не имею. – Он сорвал сухую травинку и протянул мне. – А за книжку извини. Дураком был…

Хотелось ответить, что и остался, но неожиданно для себя я эту травинку приняла. И даже присела, отведя полы куртки. Прекрасная леди.

Не выдержала и фыркнула. И Томас фыркнул. Расхохотались мы одновременно.

– А помнишь, как ты мне гремучку змеиную к куртке прицепила? Я тогда извертелся весь, все пытался понять, где гадюка.

– Помню. Я эту гремучку знаешь сколько искала?

Он все-таки взял меня за руку. Просто так. И я не стала прятаться. Тоже просто так. Ведь каждому понятно, что ничего-то у нас общего нет. Разве что немного прошлого, которое теперь не кажется таким уж горьким. Пара воспоминаний на двоих.

И к ним – нынешний вечер.

Фонари горят через один. И в окнах домов отражается этот свет. Будто луны на веревке.

– Как оно, в большом городе? – спросила я, чтобы разрушить затянувшуюся паузу. И то странное неловкое ощущение, которому вроде бы и взяться неоткуда, а оно взялось.

– По-разному… Шумно. Суетно. И постоянно спешишь. Даже когда спешить некуда, все равно спешишь, скорее по привычке. – Он шел медленно. И я подстроилась под этот шаг.

Гуляем. Я тысячу лет не гуляла, чтобы просто так.

– И драконов там нет.

– Только в музее, – согласился Томас. – Скелеты. Но это не то… я бы хотел пригласить тебя в кино.

– Так пригласи.

– А здесь оно есть?

– До Тампески, если по старому шоссе, пару часов всего. Правда, там ямы, а если бурей накроет, то будет невесело. Но бури пока отыграли. Драконы летают.

Томас кивнул.

Главная улица осталась позади. Видели ли нас? Наверняка. В этом городе всегда кто-то кого-то да видел. И завтра сплетни пойдут. Наведаться, что ли, к матушке? Поинтересоваться, что обо мне говорят? С другой стороны, с чего вдруг меня стало интересовать, что обо мне говорят? И почему вдруг мы с Томасом оказались настолько близко друг к другу, что касаемся уже не ладонями, но плечами?

– Тогда поехали?

– Поехали. – Я испытала острое желание отступить. Найти уважительную причину, чтобы не ехать, но в голову ничего не приходило. Да и в кино я не была… никогда, почитай, и не была.

– Завтра вечером?

– Завтра, – соглашаюсь, – вечером. Только платьев у меня нет.

– Ничего. – Томас улыбается. – Ты и в штанах отлично смотришься.

Врет.

Хотелось бы думать, что врет, но сердце предательски ёкнуло. Вот ведь… только очередной любовной истории мне не хватало. От прошлой еще ребра не отошли, а я снова.

– Что-то не так? – Томас сразу уловил перемену в моем настроении. И остановился. – Я тебя обидел?

– Не ты.

Врать смысла не вижу. Ложь никогда не бывает спасением. А ребра заныли, напоминая, что мужчинам верить не стоит, что они горазды говорить, но потом, когда устают от разговоров, начинается другая игра.

Угадай, в чем ты сегодня провинилась.

– Уна. – Томас коснулся моего лица, и я отпрянула. – Это я. Помнишь?

– Да.

– А он уже умер. Совсем.

– Да.

Я это понимаю, только… я наивно полагала, что избавилась от страха. А он вот здесь, никуда не делся. Сидит, нашептывает, что надо быть осторожней.

Надо любить себя. Беречь. И сторониться мужчин.

– Ему отрезали голову. – Томас просто сгреб меня в охапку и прижал к себе.

Я слышала, как бухает его сердце, и хотела вырваться. Честно, хотела.

А вместо этого уткнулась носом в черную кожу, от которой пахло сигаретным дымом, и еще туалетной водой, и песком тоже, и средством для чистки кожи. Уткнулась и всхлипнула.

– Он больше не вернется, никогда.

Это я понимала, но легче не становилось. Глаза щипало. И кажется, я вот-вот разревусь, точно разревусь. И потом будет стыдно.

Сейчас уже стыдно.

– В Тампеске есть еще театр, но, честно говоря, я смысла так и не понял. Дважды ходил на оперу. – Томас говорит тихо и гладит по волосам. Рука у него большая.

Теплая.

– Мне сказали, что культурный человек должен оперу любить. Я честно пытался. Но кажется, я недостаточно культурный. Там пели… только и делали, что пели, а я пытался слова разобрать.

– Не вышло?

Боль отступает. И страх с ней. Только теперь я точно знаю, что никуда-то он не денется, что будет со мной до конца жизни. А стало быть, нужно научиться справляться с ним.

И я научусь.

– Не-а. На балет так и не рискнул. Там вообще слов нет, одни образы. Помнишь, как мисс Уильямс все время требовала от нас отыскать образы… Я не находил. В кино все иначе. Понятней. И попкорн взять можно. В театре же только буфет, а к нему еще попробуй пробейся. – Он замолчал.

И я отступила:

– Спасибо.

– Не за что. – Томас смотрел очень внимательно, и я поспешно отвернулась. Мне бы сейчас отправить его куда-нибудь, но вместо этого стоим, пялимся в темноту. Он не выдерживает первым.

– И все-таки… я не люблю Эшби, но готов признать, что у него тебе будет спокойней. Безопасней.

– То есть вы не думаете, что это он?

– Даже если это он, тебя он не тронет.

Чудесный ответ. И стоит ли расценивать его как признание, что именно Ника и подозревают? Впрочем, какое признание еще нужно? В городе и так уверены, что дело лишь в уликах. И, черт побери, они правы. Будь кто другой на месте Ника, его бы уже задержали.

Но Ник – Эшби.

А у Эшби много денег. И адвокатов, которые не позволят задерживать клиента без веских на то оснований.

– Нет. – Я покачала головой. – Хватит. Я там не могу… ваших много. И Зои… а… тот маг… вы его…

– Пока ничего. Наши пытались искать по крови, но сказали, что здесь фон нестабильный. Драконы. Айоха… ты когда-нибудь ездила к ним?

– Нет.

– Совсем?

– Частично, – огрызнулась я и руки спрятала в карманы. Во-первых, подмораживало, а во-вторых, эти коварные руки так и норовили дотянуться до Томаса. Осталось только под руку его взять – и пойдем сладкой парочкой.

Тили-тили-тесто…

Когда-то нам с Ником кричали вслед. Он игнорировал. Я оттаскала Зои за волосы. Кажется, именно с того дня и началась наша с ней вражда. Почему? Не потому ли, что она сама хотела стать его другом?

С ней ведь все дружить хотели. А Ник выбрал меня.

– Извини.

– Это ты извини. – Я сжала кулаки. – Я… иногда злая. Точнее, почти всегда злая. Мама говорит, что мне нужно больше работать над своим характером. Женщина должна быть мягкой и милой. Но нет, я никогда туда не ездила. Дерри вот наведывался порой. Наши вообще частенько там бывают. Про всех не скажу, Оллгрим точно. И еще Гевин. Он приторговывает всякой мелочовкой. Возит в сувенирную лавку браслетики там, обереги и прочую ерунду. Обычное дело. Деккер. Он снимки делает для журналов. Хронику и еще что-то, точно не знаю. А я… чего мне там искать?

Ловцов, которые я научилась плести у Дерри? Он сказал, что плохие сны попадают в эти сети, а со снами у меня всегда были сложные отношения.

Травяные сборы? Или драконью чешую? Этого добра у меня и без айоха хватало.

Вдали показалась моя хижина. То ли дело в долгом моем отсутствии, то ли в неровном свете луны, но казалась она скособоченной, уродливой, как может быть уродливо только творение рук человеческих.

И Томас заметил. Поморщился:

– Может, лучше к матери?

– Мы друг друга через час удавим. В ее доме слишком много порядка. И слишком мало свободы.

– И все-таки…

– Если бы меня хотели убить, убили бы. Я не настолько наивна, чтобы полагать, что сумею защитить себя.

Пожалуй, до Билли я в это верила. Но он быстро показал, кто я на самом деле.

– А здесь… здесь мой дом. Каким бы он ни был.

– Пригласишь?

– А ты хочешь?

– Да. – Томас склонил голову. – Я могу помочь…

И помощь пригодилась. Не знаю, что они здесь искали, но могли бы поаккуратней. Песок и следы чужих ног. Чужих рук. Черная пыль на стенах, которая не стирается, а только размазывается. Пустой стол. Восковые отметки на полу. И мелом выведенные символы. И вновь же следы, на сей раз меловые.

Открытые шкафы. Груды вещей.

– Если хочешь, помогу составить жалобу. – Томас выглядел растерянным и, кажется, немного виноватым.

– А смысл? – Я не настолько наивна, чтобы верить, будто жалоба на что-то повлияет.

– Никакого, – вынужден был признать Томас.

– Тогда лучше тряпку возьми. Я пока…

Я подхватила груду рубашек и затолкала их в шкаф. Туда же отправились свитера. Вот и прошлогодний, с листочками, подаренный Ником на Рождество. А я его искала… этот, розовый, купленный матушкой в очередной попытке разбудить мое чувство прекрасного, я совсем не искала, но вытащила из груды.

Приложила к себе.

Свитер был неплохим, толстым и мягким. Длинным. Свободным. Как я люблю. Если бы не этот цвет…

– Тебе идет.

– Что? А… нет, я такое не ношу. – Я поспешно затолкала его на полку. – Это мама…

– Зря. Тебе действительно идет.

Как дракону седло.

Но щеки вспыхивают. И… Дерри как-то было плевать, что на мне, главное, чтобы сверху куртку накинула со спецпропиткой. Ник… тот был слишком вежлив, чтобы комментировать мои манеры, в том числе манеру одеваться. Билли же раздражало все.

Брюки – слишком вызывающе.

Платья – не для меня, они для приличных женщин. И розовые свитера туда же.

– Опять? – тихо спросил Томас.

Я кивнула.

Опять. И снова. И… и в шкафу на полках та же черная дрянь, которая немедленно цепляется за одежду.

– Что это вообще такое? – Я провожу по грязи пальцем, а палец подношу к носу.

– Ньелльский порошок. – Томас свитер поднял и, сложив, пристроил на кресле. – У него высокая степень сродства к магической энергии, а еще память и способность к накоплению. С ним хорошо делать слепки сил. Правда, здесь не получились. Тряпки где? Лучше вытереть, потому что отстирать его сложно.

– Там…

Томас подтолкнул меня к дивану:

– Садись. И рассказывай.

А сам куртку снял и бросил на спинку кресла. Закатал рукава рубашки. Он что, серьезно? Из вороха тряпок Томас выбрал одну, побольше.

– О чем?

– Обо всем, что в голову идет… смотри, смахнуть его лучше всего сухой тряпкой, мокрой он лишь размазывается. А ты рассказывай.

Я подтянула ноги к груди. Дерри дал бы оплеуху за то, что не разулась. Или понял бы? Мама… странно, как это она не добралась сюда раньше. И надо бы в подвал заглянуть, не сомневаюсь, что там тоже полный хаос и россыпи треклятого порошка.

И другого. Который не нашли. Или нашли? Нашли и не спросили? Сомнительно.

– Да я как-то и не знаю… здесь и вправду все… как Дерри оставил. Иногда мне хочется уехать. Просто бросить все, купить билет и свалить неважно куда.

Томас с тряпкой смотрелся вполне себе гармонично.

– Но потом понимаю, что нигде-то я особо не нужна.

– Почему?

– Потому. Вот на что я жить буду? Где-то там, на краю мира? – Я все же ноги спустила и, наклонившись, потерла белый след. Понюхала пальцы. Так и есть, мел, и не обычный, который все же отмоется, пусть и не сразу, а смешанный с воском.

Полы придется скоблить. С детства ненавижу скоблить полы.

– Официанткой устроиться? Кто меня возьмет? Официантки должны быть симпатичными. И улыбаться. Даже когда хочется поднос на голову уроду опрокинуть, все равно улыбаться. Я так не смогу. А если кто-то по заднице шлепнет, руку ему сломаю. Или хотя бы попытаюсь. В уборщицы? Ненавижу уборку.

– Заметил.

Я пожала плечами: я хотя бы честно об этом говорю. В мамином идеальном мире женщины уборку обожают и испытывают невероятное удовольствие от мытья посуды.

– Да и платят за такое копейки. В остальном… образования у меня – девять классов. И то я свидетельство не получила.

– Это почему? – Томас аккуратно стряхивал пыль с тряпки над мусорным ведром.

– А не положено. Я ведь документов не имела, как оказалось… айоха они не нужны. А моему папаше было лень возиться. Вот и… мне регистрацию уже Дерри выправил. Но из школы я ушла, когда к нему попала. Времени у него оставалось мало. Он так думал. И спешил. А тут получалось, что или школа, или драконы. Драконы, честно говоря, мне нравились больше. Уже потом, когда стало понятно, что он еще чуть поживет, Дерри заговорил про университет. И мисс Уильямс справку бы дала. А может, не только бы справку, может, она бы и подготовиться помогла бы, но… как мне было его оставить? Да и деньги…

– Эшби?

Сложный вопрос.

Я знаю, что брату Ник помогал. И наверное, если бы я попросила, он бы и мне помог. Но я не просила. Я жила так, как привыкла.

– Зачем мне университет?

– Ты же любишь читать.

– Люблю. И читаю. И университет для этого не нужен.

– А работа?

– Драконам тоже на мое образование плевать. – Я все же поднялась и вытащила вторую тряпку. – Им главное – просто чтобы я была. И появлялась. Знаешь, они привязываются к людям. Когда-то давно, когда не было егерей и вообще эти земли принадлежали айоха, драконы были сами по себе.

Я собирала пыль аккуратно.

Если уж делать дело, то так, чтобы не пришлось переделывать.

А вот мусор, к слову, забрали. И похоже, что вместе с мусорным ведром, которое мне по наследству досталось. Хорошее ведро было. Интересно, если попросить, вернут? Или объявят особо важной уликой, без которой дело развалится?

– Мне мама сказала, что у айоха есть песни про те времена. И про женщин, которые становились невестами драконов. Они уходили в горы, чтобы провести там месяц, а когда возвращались, то самые сильные мужчины племени брали их в жены.

Честно говоря, дрянная легенда была. Нехорошая.

– Женщины рожали сыновей с драконьей кровью. Правда, сами уходили. Точнее, как мама сказала, если кому и посчастливилось пережить роды, их относили обратно к драконам.

Зачем я вообще это рассказываю? Убирается легче.

Жесткая щетка скоблит дерево. Сколько лет прошло, а руки дело не забыли. Я сдула прядь волос, которая прилипла ко лбу.

– Их дети становились шаманами. Говорят, они могли приказывать драконам. Некоторые даже поднимались в небо…

– А ты?

– И я поднималась, – пожала я плечами.

– И как?

– Да… дурость – она дурость и есть. Во-первых, там холодно. Во-вторых, мокро. В-третьих, дракон – не лошадь, уздечку не нацепишь… Гранит меня высоко поднял. А потом сложил крылья – и вниз, к морю… Ты хоть представляешь, каково это, когда море летит навстречу и ты не знаешь, нырнет дракон или нет? А если нырнет, то как надолго? И может, не так уж и важно, надолго ли, если тебя все равно размажет ударом о воду?

Гранит не нырнул.

И к пещерам вернулся часа через два, когда я уже начала подумывать, что если отцепить ремни, которыми я кое-как привязала себя к его загривку, и просто рухнуть вниз, то смерть всяко будет быстрой. Быстрее, чем замерзать в поднебесье, согреваясь лишь редкими выдохами пламени.

– Ты серьезно?!

А он удивлен.

Или нет, скорее поражен. И тряпку выронил, она плюхнулась на пол, растеклась грязною медузой. Впрочем, Томас подхватил ее и отжал.

– Серьезно. Мне шестнадцать было. И я полагала себя очень… гм, умной.

Я почесала за ухом.

– Дерри, когда узнал… в общем, он умел красиво выражаться.

Томас кивнул.

– У тебя нос грязный, – сказал он, уставившись на этот самый нос.

– У тебя не чище.

– Думаю. – Он провел ладонью по щеке, оставляя темные полосы порошка. – Знаешь, если я кому скажу, то вряд ли поверят.

– Знаешь, – я села на не очень чистый пол, который некогда был светлым. Теперь, отскоблив верхний слой, я видела это дерево. – Даже если я это скажу, мне тоже не поверят. Дерри… он запретил говорить кому бы то ни было… сказал, что слишком опасно, что многие захотят изучить мой дар. И вряд ли станут спрашивать мое мнение.

И я ему поверила.

Я молчала. Гранит же всегда был необщителен. И про тот наш полет не знал даже Старик. Не знаю, с чего это вдруг я разоткровенничалась. Страх потеряла? Или Дерри слишком уж переоценивал мой талант?

В любом случае тему стоило сменить. И, взявшись за скребок, я вернулась к полу.

– Потом появились белые люди. Сперва их было немного, но они принесли с собой железные ружья, лошадей и болезни. Мама сказала, что белые люди никогда не признают свою вину, сколько бы лет ни прошло, но айоха помнят, что некогда были могучим племенем. А еще киары, мепайо и уйнеско. Великий союз, который мог собрать огромную армию, распался, столкнувшись с коварством белых людей.

Шорк-шорк. Скребок снимает темную стружку с дерева, которое больше деревом не пахнет. И я вытираю пот со лба. Я вспоминаю эту историю.

Ее бы следовало рассказать на языке айоха, но вот беда, я не знала этого языка. Я лишь помнила гортанную песню, которую пела матушка, но после она спохватывалась и переходила на английский. Женщина, которую взял в дом белый человек, должна соответствовать ему.

– Белые люди опутали землю паутиной железных дорог. Они пришли и остались. Они подкупили мепайо, и те обратили оружие против союзников. Они подарили уйнеско заразу, от которой тело покрывалось красной сыпью, а глаза переставали видеть, и тех не стало. Они сокрушили воинственных киаров, у которых воинов было столько же, сколько бизонов в Великих степях… и бизонов сокрушили тоже. Они пришли к айоха, чтобы и их загнать в резервации…

Томас забрал у меня скребок.

И работал он молча, сосредоточенно. А я говорила. Страшную некрасивую сказку, в которой нет ни принцев, ни принцесс, ни благородных рыцарей.

– Они пришли сюда. И оказалось, что айоха спрятались за драконьими крылами, в горах, где было слишком сложно воевать, да и чего ради? Но белые люди привыкли доводить дело до конца. И они уничтожили бизонов, прогнали китов и косаток, оставив драконов без еды. Они думали, что те обратят внимание на айоха, но у айоха были Хозяева, и драконы решили, что белое мясо ничуть не хуже красного.

Я взялась за ведро, воду в нем следовало бы поменять. А еще подумала, что этак мы до утра с уборкой провозимся.

– Погоди. – Томас перехватил мою руку. – Не таскай тяжести. Я сам.

Сам. Ну да, самому проще…

– Значит, драконы принялись за переселенцев?

– Вроде того… люди стреляли драконов. Драконы… они ведь знают, что добыча, а что нет. Поэтому коров здесь никто не пытается завести. Овечек вот пробовали, но они слишком нервные, пусть бы их никто и не драл. А вот коров так и вовсе за добычу считают. Мы же… мы и нужны не столько, чтобы кормить их, а чтобы приучать к себе.

Томас молча поднял меня и усадил в кресло, аккурат на розовый свитер.

– Да я и сама могу.

– Можешь, – не стал спорить он, отжимая тряпку. – Но наши тут… набедокурили, мне и убирать. А ты уже потом… я вообще пару лет часть дома снимал. Не сам. Четверо мы скидывались, так оно проще. И дешевле. И вообще…

Пол он скоблил весьма ловко, сметая грязь во второе ведро. Кажется, в нем Дерри некогда держал песок.

– Если дракон с детства привыкает к людям, он не станет на них охотиться. Поэтому дикие и опасны. Дикие знают, что все, что меньше их, – это добыча… а дракона и из нынешнего ружья не так просто застрелить. К счастью.

– Найдутся охотники?

– Всегда найдутся. Время от времени приходится воспитывать идиотов, которые решили, что им закон не писан, а штраф не так уж и велик. Или просто захотят показать, какие они крутые. С драконами так нельзя. Драконы… они ведь и убить могут. А потом будут расстраиваться.

Глава 6

Милдред лежала поперек кровати. На животе. Положив голову на руки. Она наблюдала за человеком, которого пора было бы выставить из жизни, пока она не слишком привыкла к его присутствию.

Лука делал вид, что не замечает взгляда.

Он двигался плавно, текуче, что было удивительно для огромной нескладной его фигуры. И, остановившись в углу, он замирал, чтобы в следующий миг сделать шаг назад.

Обернуться. Вздохнуть.

– Что не так? – спросила Милдред.

Ночью говорить было как-то проще. И пусть она понимала, что эта простота существует исключительно в ее голове, но…

– Все не так. – Он поскреб щетину, которая пробивалась и на щеках, и на макушке. – Все с самого начала не так. Смотри. Сколько в этом городке народу? Пять тысяч человек. Это ж вообще…

От него и пахло зверем. Немного.

– Пять тысяч – не так и мало. – Она потянулась.

Было хорошо. И неправильно.

То есть где-то в глубине души шевельнулась совесть, упрекнула: Майкл пропал, девочки погибли, а трупов, если Милдред правильно поняла, скоро станет больше. Ей бы переживать, а не наслаждаться этой украденной минутой покоя.

– Все у всех на виду. И вроде каждый про соседа что-то да знает. Только нам с этого знания… Мэр потребовал, чтобы я задержал Эшби. Я бы и задержал, но на каком основании? Пожар? Не смешно. Это его имущество. Он может и дом сжечь, коли желание возникнет. Да и…

Лука махнул рукой.

– Ненормальная мамаша, которая утверждает, что ела человечину? И убеждена, что ее сын – порождение зла? Рожа симпатичная? Это все не то… Весь дом перерыли.

Милдред кивнула.

– Я просил их не лезть, потому что Чучельник не идиот, чтобы держать Майкла в доме. И вообще… вот скажи, как можно похитить мага?

– Понятия не имею.

– И я не имею.

Лука сел на кровать, и Милдред провела ладонью по его темной спине.

– Успокаиваешь?

– И утешаю.

Она потерлась щекой о его плечо.

– С Эшби не все так просто. С Лукрецией. Она не идет у меня из головы. И не столько ее рассказ, сколько она сама. Знаешь, я ведь видела похожее. Слышал про Проклятую падь? – Милдред закуталась в покрывало. По ночам становилось прохладно.

– Это та, где семейка ненормальных держала гостиницу?

Они не выглядели ненормальными. Нет, на первый взгляд и Миклош Подольски, и супруга его, пухленькая улыбчивая блондинка, казались людьми весьма милыми.

Трое детей. Старшему двадцать один. Близнецам по шестнадцать.

– Они и вправду…

– Убивали? Да.

– Нет, про это я знаю.

Под лопаткой у Луки шрам в виде белой звезды, которую хочется накрыть ладонью. И Милдред накрывает, пытаясь угадать, когда и где был получен этот шрам. В деле наверняка есть. Но она не станет заглядывать в его дело. Это как-то… неправильно.

– И ели. Да. Не всех, иначе хватились бы раньше. Время от времени, когда появлялся кто-то, кого они считали достойным своего, гм, стола. Юноша или девушка, не старше двадцати пяти, без вредных привычек, которые портят вкус. Так он мне сказал.

Лука обернулся. И во взгляде его Милдред прочла вопрос.

– Я пытаюсь понять, как они думают. Это важно. Сколько лет подряд Чучельник убивал, оставаясь незамеченным? А Подольски? О них ведь узнали практически случайно, когда они ошиблись, неправильно рассчитав дозу снотворного. И есть ведь другие. И эти другие убивают, пусть не каждый день, но все равно убивают. И пока мы будем отрицать необходимость исследования подобных людей, они продолжат скрываться среди обычных. И убивать продолжат.

– Когда ты злишься, у тебя глаза темнеют.

– Я не злюсь.

– Ага.

– И вообще… – Милдред дернула плечом. – Дело не в этом. Не в Подольски даже… то есть и в них тоже. Когда я говорила с ними, то обратила внимание, что дети ведут себя иначе. Им диагностировали шизофрению, но это была не она. У шизофрении есть довольно четкая симптоматика, и кое-что выбивалось из общей картины. Да и ситуация, когда все дети в одной семье заболевают шизофренией, при том что ни родители их, ни предки до пятого колена не имели в анамнезе признаков сумасшествия, необычна.

– То есть есть человечину нормально?

– То есть Миклош отдавал себе отчет в своих действиях. Более того, он сказал, что лично ничего против убитых не имел, просто привык к подобному мясу. Он эмигрант. Старый Свет. И в детстве ему случилось пережить голод. Его сестры умерли, и мать… использовала их тела, чтобы спасти оставшихся детей.

Лука молчит. И не спешит говорить, что это отвратительно.

– Миклош запомнил вкус. Дело было в сильнейшем потрясении, которое он испытал. В страхе смерти. В спасении. И эти эмоции его изменили. А вот с его детьми все иначе. Справедливости ради, внимание на этот случай обратила не только я. Доктор Харвеус отметил некоторые физиологические изменения, которые позволили говорить о некой инфекции, предположительно связанной с употреблением в пищу человеческого мяса. Подобные же симптомы появились и у Миклоша. И у его супруги, тогда как работники, служившие на ферме и питавшиеся за одним столом с хозяевами, за исключением особого меню, были здоровы.

– То есть…

– Я написала доктору. К сожалению, вычленить возбудителя не удалось. Но полагаю, он не откажется взглянуть на миссис Эшби. И если моя теория подтвердится…

– То ее и вправду кормили человеческим мясом?

– Или драконьей кровью. Мы мало знаем о болезнях драконов, – она позволила обнять себя и даже закрыла глаза, представляя, что нет ни этого полупустого стандартного номера мотеля, ни Чучельника, который благоразумно затих, ни прочих безумцев.

Только она. И мужчина. Женщина и мужчина – что может быть более естественным?

– Есть еще кое-что… я заглянула в местный архив.

Благо местечковые приходские книги с тридцатых дублировались во избежание утери.

– Так вот, мать Станислава Эшби умерла в возрасте пятидесяти семи лет. Последние тридцать лет своей жизни она провела прикованной к постели. Инсульт после родов. Его бабка сошла с ума. Как и та, которая была женой его прадеда. Собственно, он и основал клинику, не доверяя тем, что существовали в то время. И правильно, кстати…

А целовать вот не стоило. Шею. И между лопатками.

Как можно думать о деле, если тебя целуют между лопатками?

Уборка затянулась далеко за полночь, и после нее выставлять Томаса из дома было как-то… неудобно, что ли.

– У меня кровать отвратная, – сказал он, вытягиваясь на старой тахте, которая была коротковата и комковата. – И тараканы. С кроватью я бы еще примирился, а тараканов терпеть не могу. Иди ложись. Приставать не буду.

Не хватало еще…

Я принесла ему одеяло. И подушку. Дерри в последние годы спал на полу, говорил, что ему так лучше, а я верила. И помогала утром подняться, и слушала, как он ворчит, клянет все на свете, пытаясь разогнуться. И как ходит на полусогнутых ногах, а половицы поскрипывают.

Но пол все одно был лучше тахты.

– Спасибо.

– И тебе.

Я знала, что не в тараканах дело. И не в кровати. Вряд ли она так уж хуже моей тахты. Дело во мне, в этом доме и двери, замок на которой и вправду пальцем открыть можно. Завтра надо будет засов прикупить, но и с ним мне спокойней не станет.

Старый дом оживал. Он вздыхал и кряхтел. Скрипел на все голоса. Постанывал совсем по-человечески. И в этом слышалось что-то… неправильное.

Будто кто-то ходит вокруг, заглядывает в окна, подсматривает за мной. И я нервно задернула шторы, порадовавшись, что они есть. За шторами не видно. Особенно если свет выключить.

А в полной темноте плодятся тени.

Ты и вправду не боишься, Уна? Ты была такой смелой, не хотела уходить. А теперь сидишь на полу, закутавшись в старое одеяло, и трясешься. Смешно. И горько.

Неужели полагаешь, что тебя защитят? Томас спит. И не услышит, если приоткроется задняя дверь. Она хлипкая, и ты сама, забыв ключи, не раз пользовалась ножом. Достаточно просунуть между створкой и косяком и чуть надавить, вытаскивая крючок из петли. Отпустить.

Сердце бухало громко, перекрывая все другие звуки. Никого здесь нет. Никого.

– Уна? – Тихий голос Томаса заставил меня сжаться в клубок. А нож едва не пропорол ногу, мою, собственную. Хороша я, храбрая. – Не спится?

– А тебе?

– И мне. Ощущение такое, будто на тебя смотрят.

– А если и вправду смотрят?

– Думаешь? – Томас опустился рядом. Главное, что собственное одеяло прихватил. И подушку тоже. Появилось искушение предложить ему половину кровати, но я устояла.

Он прижал палец к губам. И я замолчала.

Что он пытается услышать? Как сухо потрескивает крыша, напоминая, что до зимних бурь всего пару месяцев осталось, а я и пальцем не пошевелила? Или как ворчит вода в трубах? Их тоже стоило бы почистить, а еще фильтры поменять.

– Закрывай глаза, – сказал Томас. – Если кто и смотрит, то и пускай. Я посторожу твой сон.

И я, чтоб его, подчинилась.

Я заснула не сразу. Сидела. Слушала. Прислушивалась, хотя разумом понимала, что хороший охотник умеет ступать бесшумно, а тот, кто заглянул ко мне в гости, наверняка хороший охотник.

– Знаешь, я бы хотел изменить прошлое, чтобы было все иначе, чтобы я не задевал Эшби и тебя тоже. Чтобы мы дружили. И тогда, быть может, я бы принес тебе красную розу из сада Эшби. Я бы даже красть не стал. Попросил бы…

– Те розы нельзя красть, – пробормотала я сквозь сон. – Те розы… нельзя было… их привезла еще жена Гордона Эшби…

Я бы рассказала про нее. Про женщину с узким бледным лицом, настолько некрасивую, что даже парадный портрет не способен был этого исправить.

Портрет отправился на чердак. А статуя при всем несомненном сходстве была вполне симпатична.

Я бы рассказала про старого Эшби, который любил вспоминать то прошлое. Он говорил о нем живо, так, будто сам был свидетелем. И за розами он сам ухаживал. Удобрял. Подкармливал. Иногда обрезал, но другим, даже Нику, нельзя было прикасаться к этому кусту.

Я рассказала бы обо всем. Но не успела: рухнула в сон, где небо заслонили драконьи крыла, а море гремело от их воинственного крика. И звери сходились друг с другом в бою, доказывая силу и право.

Право и…

Сон стал непроглядным, а я все пыталась вспомнить, почему так важно доказать свое право… и право на что?

Очнулась я утром. На кровати.

Укрытая парой одеял, а потому взопревшая и запутавшаяся в этих одеялах. Я даже не сразу сообразила, где нахожусь. Но потом увидела окно и свет, который пробивался сквозь сомкнутые шторы.

Зевнула. Выползла из-под одеял. И отправилась искать Томаса. Судя по тому, что в доме пахло едой, он решил в мотель не возвращаться.

Обнаружился Томас на веранде. Он занял кресло Дерри и халат его прибрал же, и шляпу, которая, как ни странно, вполне себе гармонично смотрелась.

– Доброе утро! – Шляпу он приподнял. – Как спалось?

– Спасибо. Нормально. – Я с трудом подавила зевок. А потом все же не удержалась и зевнула.

– Я рад.

Кресло-качалка протяжно застонало. А Томас указал на пустыню:

– Здесь утром красиво. И я драконов видел.

– Ага. Вылетают на рассвете. Кружат. – Я потерла глаза. – Если хочешь, еще свожу.

– Хочу, – кивнул он. – Кофе будешь? Я еще яичницу пожарил.

– Буду. И кофе. И яичницу.

Вяло подумалось, что матушка пришла бы в ужас. Чтобы мужчина – и готовил? Невозможно такое. Впрочем, кофе оказался именно таким, как я люблю, горьким и крепким. Яичница слегка остыла, но менее вкусной не стала.

Мы ели и молчали. Смотрели на пустыню. И ветер вновь рисовал песками. Похоже, день сегодня будет пыльный, ишь, разыгрался.

– Сводишь меня на Дальние камни? – Томас все-таки умудрился раскачаться. Сидел, прижимал к груди огромную кружку – и как только раскопал ее в завалах посуды? – и раскачивался.

Как Дерри.

– Зачем?

– Хочу посмотреть. Вдруг что вспомню.

– А мозги через уши не вытекут? – Он не был похож на Дерри. Быть может, потом станет, лет этак через пятьдесят или шестьдесят, а может, и через сто. Хотя магической крови в Дерри не было. А возраст я никогда не спрашивала.

Не интересовало.

И даже потом, когда поставила на кладбище крест, а на крест повесила табличку, цифры остались цифрами. Они не имели отношения ни к Дерри, ни к темным рукам его, покрытым сетью морщин и трещин. Ни к побелевшим волосам, которые он собирал в хвост.

– Беруши возьму, – подумав, сказал Томас. – С берушами не вытекут.

Шутит, значит.

Отказаться? Но тогда сам полезет. И долезет. И мало ли что там приключится? И почему мне не все равно?

– Возьми. – Я допила кофе. – Ты дурак. Тебе сказали, что ждать нужно.

– Не могу, – Томас покачал головой. – У меня такое чувство, что я знаю что-то и вправду важное, только забыл. И если вспомню, то все пойму. А вспомнить не получается. Это как заноза. Я однажды поймал. Думал, ерунда, сама вылезет, а она загноилась. И пришлось потом резать. Сначала мамка лечить пыталась. Глиной замазывала. И мочой. Но стало только хуже.

Он поскреб босую ногу, длинную и нескладную, с тонким уродливым шрамом, похожим на прилипшего к коже белого червя.

– Тогда и позвали мистера Эшби. А он резал. И прикладывал мазь. И мать ругал. Знаешь, он назвал ее тупой курицей. Я почему-то отчетливо помню. Причем без крика. Он никогда не кричал. Но мать сразу разрыдалась.

Тупой курицей?

Нет, матушка Томаса и вправду небольшого ума была. Помню ее, нервозную, скандальную, охочую до сплетен и притом демонстративно-набожную. Она ходила в церковь, чтобы после мессы с жаром обсудить чужие наряды. Мужей. Детей. И все, что придется.

Но дело не в ней. Он, наверное, был очень зол, если позволил себе выразиться подобным образом.

– Тебе переодеться надо бы. – Вспоминать не хотелось. И я встала. Солнце постепенно поднималось выше, скоро вовсю разгорится, наполняя осенний день жаром. – От Дерри кое-что осталось. Вы почти одного роста… если не побрезгуешь.

Томас кивнул.

Рост один, а вот в плечах он пошире будет. И рубашку застегнул, но как-то так, что было ясно – одно неосторожное движение, и старая ткань затрещит. А вот пояс на штанах пришлось затянуть.

– Хочешь, в мотель зайдем? – Я протянула старую кожанку, еще крепкую и сохранившую запах Дерри. В последний месяц он много курил.

Травку.

Я не мешала. Травка избавляла его от боли куда более эффективно, чем все те препараты, которые ему выписывали. Правда, ими Дерри тоже не брезговал.

– Нет. – Томас рубашку снял и натянул свою. – Я не хочу, чтобы меня остановили.

– Тогда с тебя расписка.

– Какая?

– Что ты сам дурак, без постороннего вмешательства.

А куртка села как влитая. Томас принюхался. Это да, запах был специфическим.

– В последние месяцы ему… только это и помогало.

Кивнул. Понял? Хотелось бы надеяться. Я не умею оправдываться. Да и случай не тот.

– Ботинки тоже примерь, а то у тебя дерьмовые…

Подчинился молча. А мне подумалось, что Дерри он бы понравился.

У дверей лежала роза. Темная, почти черная, на длинном стебле, усыпанном острыми шипами. Она слегка увяла, ибо солнце поднялось довольно высоко. И песок к листьям прилип.

– Твою мать, – сказал Томас. А я кивнула. И мою, и его, и вообще… жизнь – дерьмо. Но с приключениями.

Глава 7

Возвращались в Тампеску на машине.

Вертолет им предлагали, но Лука отказался. Он полночи сидел над картами, пытаясь понять, как, мать его, получается, что засранец этот влез если не всюду, то почти?

Он расчертил побережье, разделив на куски.

Он провел нити старых дорог. И решился отправиться по одной из них. А Милдред просто бросила сумку в запыленный «понтиак».

– Тебе лучше воздухом.

– Ненавижу летать. – Она забралась на сиденье рядом с водительским. И очками отрезала себя от мира. Черные, зеркальные, они закрывали половину лица. И Милдред казалась чужой.

Впрочем, ей шла эта короткая рубашка мужского кроя. И джинсы.

И местные глазели на нее, благо дальше взглядов дело не заходило, иначе Луке пришлось бы сложнее. Нехорошо бить местных.

– Уверена?

– Мне нужно. – Она все же опустила очки. – Я хочу посмотреть на пустыню. И… может, вспомню что-то? Я не буду мешать.

– На. – Лука сунул ей револьвер с коротким дулом. – Спрячь.

Возражать она не стала.

Старая дорога откололась от шоссе сразу за городом. Вот мелькнули серые груды многоэтажек, вот остались позади грязные домишки, что подбирались вплотную к пустыне. Исчезла редкая зелень. Асфальт стал темнее. Запахло им, раскаленным, пусть и осень на дворе. Но у пустыни свой взгляд на время.

Она присматривалась к людям. Она хранила тайны и решала, стоит ли поделиться ими. Она держалась за границей столбов, притворяясь, будто и они, и тонкие жгуты проводов на их плечах по-настоящему серьезная преграда.

Развилка.

Предупреждающий знак. И бутылка воды в руке Милдред. Как поняла, что он пить хочет? Ведьма… и вправду ведьма… повязала платок на светлые волосы, и хвосты его спускаются до самых плеч. Щекочут, наверное.

– Спасибо.

Старая дорога неровная. И скорость пришлось сбросить. Как-то вдруг линия электропередач осталась слева, столбы сперва уменьшились, а после, когда дорога нырнула вниз, и вовсе исчезли.

Песок. Красный. И темно-красный. Алый, нарядный, будто кровь, которую расплескали щедро. Кое-где из песка затонувшими кораблями поднимались скалы. Солнце било в глаза.

А ям становилось все больше и больше. Да здесь просто так не пробраться. Но странно. Старое шоссе короче раза этак в два, если не в три. Новое прокладывали по дуге, которая огибала и Долькрик, соединяясь с ним тонкой перемычкой проселочной дороги. А это шоссе шло напрямик, будто специально проложенное…

– Остановись, – попросила Милдред.

И Лука остановился.

Она выбралась, не дожидаясь, когда он подаст руку. Огляделась, хмурясь…

– Там. – Милдред указала куда-то в сторону красной скалы, похожей на драконью голову. – Я ее помню! Я помню ее… и…

Она пошла, ускоряя шаг, а потом и вовсе побежала, позабыв обо всем. Песок же поглощал следы. А Лука достал револьвер. С ним он чувствовал себя спокойней.

– Здесь. – Она забралась на огромный валун, на вершине которого и стояла, раскинув руки, пытаясь сохранить равновесие. – Точнее там, видишь?

– Что?

Лука видел лишь песок. И солнце.

Много песка и много солнца, от которого зачесалась макушка. Надо было тоже что-нибудь на голову повязать. Или шляпу купить, как у местных, чтобы были поля широкие. Правда, в шляпах он выглядит по-дурацки. Но и с обгоревшей рожей будет ничуть не лучше.

– Смотри. – Она вцепилась в протянутую руку. – Видишь? Там, далеко? Будто ниточка… это дорога, по которой мы ехали.

И вправду, если верить карте, пятьдесят третье шоссе подбиралось вплотную к этому, полузабытому.

– А потом он свернул. Здесь была проселочная дорога. Дэйви еще в городе спросил у кого-то, и ему сказали, что так будет быстрее. К драконам…

Милдред задрала голову, и Лука посмотрел.

Небо ясное. Солнце желтое. И драконов, к счастью, не наблюдается.

– Дальше, – сказала она с убежденностью. – Мы перевернулись дальше…

– Но в отчете говорится…

– Именно. – Милдред позволила снять себя с камня, который выглядел слишком уж ненадежным, чтобы позволить ей стоять на его вершине. – В отчете сказано, что машина перевернулась на трассе. Но я помню эту скалу, пусть и с другого ракурса… едем.

Это было похоже на приказ. И Лука подчинился. Не стоило возражать женщине, которая вдруг уверилась, что вот-вот раскроет тайну.

Может, и вправду.

Они остановились пару миль спустя. На той же разбитой дороге, почти занесенной песком. И Милдред долго ходила вокруг машины, что-то бормоча под нос, и явно не хвалебное. Она то замирала, то приседала, пыталась раскапывать песок, будто и вправду надеялась найти что-то под ним. Потом вскакивала, бежала к камням. Возвращалась.

И, устав, сказала:

– Поехали дальше. Здесь все равно пусто… но стоит поговорить с шерифом. Кстати, он меня узнал.

– Что? – Лука замер с бутылкой воды.

– Узнал. Я не говорила? В самый первый день, когда мы приехали. Это он нашел нас. И получается, что я ему жизнью обязана. Только как-то не получается у меня благодарной быть. – Она стянула платок, и светлые волосы вздыбились. – Но все равно странно… столько лет, а он меня узнал. Сказал, что навещал в больнице. Беспокоился. А я не помню. В больнице я была, мягко говоря, после аварии и обгоревшая. Но он все равно меня узнал.

Не потому ли, что видел до аварии?

– Держись у меня на виду. – Лука испытал преогромное желание запихать ее в машину и развернуться. В Тампеске ей будет безопасней. А лучше всего в Нью-Йорке или на Аляске. Если хорошо поискать, глядишь, и на Аляске найдется пара-тройка ненормальных, требующих пристального изучения.

– Не злись. – Она робко улыбнулась. – Я все понимаю. Но… я никуда не уйду.

– Женщина.

Прозвучало почти безнадежно.

До Долькрика добрались без приключений. Дорога вдруг стала лучше, песка на ней поубавилось, будто работали еще древние защитные артефакты. А может, и вправду работали, ведь иначе пустыня поглотила бы ее, как поглотила пару домов, от которых только и остались, что дырявые крыши, выглядывавшие из песчаного моря.

Один Лука даже осмотрел. Из любопытства.

И потому, что старый заброшенный дом – удачное место, чтобы спрятать кого-то. Или что-то. Но конкретно этот дом скрывал лишь полуразрушенные стены, ржавую кровать, прикрученную к полу, и погрызенный термитами шифоньер.

– Нет, – сказала Милдред, глядя, как Лука бродит по комнате. Пол скрипел, песок сыпался, норовя укрыть следы. – Здесь слишком грязно для него. Он аккуратист. А еще ненадежно. Ему нужно где-то хранить инструмент, держать пленных и женщин, пока идет игра. Выделывать кожу. Собирать скелет. Это требует много времени. А здесь любой может подойти, заглянуть. Нарушить уединение.

Следовало признать, что она была права.

Дорога окончательно выровнялась. Она обогнула старый дом, на крыльце которого удобно устроился Томас. Он сидел, накинув старый халат поверх майки, напялив широкополую ковбойскую шляпу, и жевал травинку.

Или не травинку.

– Интересно, – сказала Милдред, отвлекшись от собственных мыслей. – Очень интересно.

Парень оттолкнулся, и старое кресло-качалка едва-едва сдвинулось, будто протестуя против подобного обращения.

– Остановиться?

– Нет. Не нужно мешать. Эта девочка настроена против нас, но его она подпустила. Если влезем, все испортим.

Лука кивнул.

Парнишке он затрещину отвесит, но позже, чтобы знал, что не стоит смешивать личное и службу. Оно-то, может, сейчас и на пользу, хотя Лука весьма сомневался, что девчонка заговорит, а если и заговорит, то совсем не о том, что им нужно. Но ведь в жизни всякое бывает.

Сколько таких молодых да ретивых погорели, связавшись не с теми людьми? То-то и оно.

– Не одобряешь? – Милдред затянула косынку.

– Нет. Правила нарушает.

– Мы тоже.

– Нам можно.

– Почему? – Показалось, она улыбается.

– Потому что это мы… Глянь – дракон.

Зверюга парила, раскинув крылья, и даже с земли гляделась невероятно огромной. Она то поднималась выше, будто желая заслонить солнце, то опускалась. И тогда на темной чешуе ее вспыхивали искры.

Одна за другой. Одна…

– Красивый.

– Страшный. – Лука остановил машину и выбрался. – Он же здоровый, как… как…

– Как дракон? – Она все-таки улыбнулась.

– Как дракон. А еще огнем дышит.

– Дышит. – Милдред не сводила с дракона восторженного взгляда. И это было обидно. Лука ведь лучше, если разобраться, а ему и десятой доли восхищения не достается. – А ты ворчишь, как старик.

– Я и есть старик.

– Что-то не заметила.

Дракон сделал еще один круг, явно высматривая что-то внизу, затем издал протяжный, ноющий звук и поднялся выше.

– Любуетесь? – Шериф стоял на другой стороне улицы. – Это Гранит. Он вообще редко сюда выбирается, но скоро осень, вот и присматривает.

– Что присматривает?

Шляпа. Клетчатая рубашка. Винтовка. Слишком уж он похож на тот образ шерифа, который полюбился киношникам. И даже стоит, ноги раздвинув, руки на груди скрестив, точно к съемкам готовится.

– Подарок. Скоро месяц драконьих свадеб. Это красиво. Если задержитесь, то увидите.

Драконий крик перекрыл голос человека.

– Это он заявляет о своей силе, вызов бросает.

– И что, примут?

– Кто? Гранит и Лютого мог бы подвинуть, если бы захотел. Но он одиночка по натуре, такой не будет со стаей возиться. Может, позже, как свой выводок на крыло встанет.

Шериф говорил об этом просто, как о вещи обыкновенной и в толковании не особо нуждающейся.

– А пока вон просто красуется. Как съездили?

– Спасибо, хорошо. – Милдред улыбнулась. Почти искренне. Надо же, Лука, похоже, научился различать оттенки ее улыбки. – А у вас тут?

– Тишь, да гладь, да божья благодать. – Шериф подхватил винтовку. Вот интересно, она у него после такого обращения стреляет? – Ваши землю роют, да попусту… Сад Эшби вон перекопали. Ник сказал, что на следующий год садовников наймет нормальных, пусть восстанавливают.

Он сплюнул под ноги, явно выражая отношение и к федералам, которые не желают понимать очевидного, и к проблеме в целом.

– К слову, – Милдред изобразила улыбку, – а мистер Эшби в городе?

– А где ж ему еще быть? – ненатурально удивился шериф. – Ваши запретили уезжать. Да и… он и не стал бы. В школе найдете. Только это… его тещенька в суд подала, так что смотрите, он не в настроении крепко. А когда Эшби не в настроении, лучше держаться от него подальше.

Роза была точь-в-точь как та, которую Томас сорвал.

Но откуда?

Не из прошлого точно. Томас не настолько верит в чудеса. Эшби? Но там он не видел ни цветочницы, ни розового куста, что странновато, ибо розы эти существовали столько же, сколько и сам особняк.

– Не трогай, – сказал он, но Уна не послушала.

Она наклонилась. Подняла цветок. Поднесла к носу и вдохнула тягучий сладкий аромат.

– Значит, не показалось, – задумчиво произнесла она, протянув розу Томасу. – Здесь и вправду гость ходил.

И стоит вызвать бригаду, но тогда придется объяснять, что Томас делал в этом доме. И куда собрался. Уходить запретят, а найти ничего не найдут.

– В воду поставить надо, – он слышал себя будто со стороны.

Нельзя нарушать правила.

Правила созданы именно для того, чтобы их соблюдали. Но море шелестело, дразнило, нашептывало, что оно не готово ждать слишком долго, что если уж Томасу захотелось вернуться в прошлое, то ни к чему откладывать.

– Надо. – Уна смотрела внимательно. – Знаешь, мне твоя затея не нравится.

– Мне тоже, но… – Томас коснулся листа, по краю которого появилась сухая полоса. – Я знаю, что должен. И может, ты найдешь кого… скажешь про… а я к камням?

– Бестолочь. – Уна забрала розу и исчезла в доме. А вернулась уже с пустыми руками. – Если вздумаешь помирать, вытаскивать не стану.

Томас не поверил.

Драконьи камни не изменились.

Та же узкая полоска между гранитной стеной и морем. Красный камень. Белый песок. Серая вода. Волны отползали, оставляя за собой след из водорослей и осколков раковин.

Старое кострище.

Удочки, которые Уна достала откуда-то из-под валуна. Точно. Там яма, похожая на нору. И Берт тоже хранил там снасти, прикрывая вход круглыми булыжниками. Не теми ли, белесыми в крапину, которые отодвинула Уна?

Кострище сырое.

Воздух горький. Море вот оно, ползет медленно, рассыпая клочья грязной пены. Замирает, так и не добравшись до камней, и отступает.

– Ну что? – поинтересовалась Уна, забираясь на валун.

– Ничего, – вынужден был признать Томас. – Совсем ничего…

Он пришел сюда с Бертом? Или следом за ним? Кто кого разбудил? И как они выбрались из дома? Хотя в этом как раз нет ничего сложного. Дикий виноград давно освоил стену, разросся, расползся темным покрывалом. И старые ветви его были достаточно прочны, чтобы выдержать вес мальчишки.

– Может, к лучшему? – Уна распутывала леску.

– Не уверен.

– Расскажешь?

– А ты… не помнишь? – Рассказывать было страшно.

Стоять над кострищем по меньшей мере глупо. Да и вообще Томас, говоря по правде, чувствовал себя на редкость неспокойно.

Чужая одежда. Чужая обувь. И жизнь чужая. Его место не в этом захолустье… или в этом?

– Что именно?

– Как мой брат погиб.

Уна задумалась. Темная коса ее лежала на спине толстой змеей, которой хотелось коснуться. Развязать кожаный ремешок, расплести, пропустив сквозь пальцы пряди. Посмотреть, как изменится женщина, которая притворяется равнодушной.

– Не знаю. – Она прикусила губу. – Вот… я вроде взрослая была, но вспомнить… помню, как ты меня доставал. Помню, как злилась на тебя. И на матушку, которая все пыталась сделать меня копией Зои. И на Зои тоже – за то, что она есть, вся такая идеальная. На отца – ему было глубоко наплевать и на меня, и на матушку. На Вихо, что он веселый и со всеми приятельствует. Он умел просто жить.

– На Эшби?

– Ник? Нет, на него невозможно было злиться. Даже когда он ее выбрал. Я… не буду лгать, что обрадовалась и сказала, будто желаю ему счастья…

Коса кажется слишком уж тугой.

– А что сказала?

Говорить надо о прошлом. Коснуться кострища. Закрыть глаза, вытащить из расколотой памяти то, что получится. И глядишь, тогда она смилостивится над Томасом.

– Сказала, что он идиот, а Зои – хитрозадая тварь. Что? Я считаю, что друзья должны говорить правду. А правда в том, что ей нужны были только деньги Эшби.

Обветренные скулы. И губы покрыты корочкой омертвевшей кожи. Ее руки пахнут морем. И хочется нюхать их. Трогать тонкие пальцы, пересчитывая россыпь ожогов и ссадин.

Хочется просто быть. Рядом.

– Но он не поверил? – Разговор не о том, но, если Томас заговорит с ней про руки и губы, Уна сбежит. Он знал это точно. Она пока не готова распустить свою косу.

– Нет, конечно. Она же милая. И красивая. Почему мужчины глупеют рядом с красивыми женщинами?

– Может, – Томас все-таки опустился на колени рядом с кострищем и сунул в него пальцы, – потому, что в противном случае они бы спасались бегством?

Уна хмыкнула. И улыбнулась. Улыбка ее меняла, лицо становилось будто мягче, а на щеках появлялись едва заметные ямочки.

– Твоя правда… – Она закинула удочку. – А про твоего брата… Боюсь, я была слишком занята собой. Я знаю, что мама разговаривала с Вихо, спрашивала его про что-то.

Она нахмурилась.

– Говорила, чтобы не ходил к усадьбе ночью… тебе бы с нею побеседовать.

Обязательно.

– Только вряд ли она скажет правду. – Уна уставилась на поплавок, с которым играло море. – Она отлично врет. Даже мне иногда хочется ей верить.

Томас зачерпнул песок, смешанный с пеплом, черный и вязкий. Он сжал его в кулаке, закрыл глаза… вот костер.

…Был костер. И ветер был. С моря дул, а потому у Берта далеко не сразу получилось разжечь огонь. Он то наклонялся, ворочал камни, пытаясь из них соорудить стену, которая бы защитила огонь, то отстранялся, повторяя под нос слова, которые повторять не стоило.

Встряхивал головой. Шипел.

И складывал гору из щепок и стружки, которую принес с собой. А Томас сидел. Да, вот на том камне, который облюбовала Уна, и сидел. Он хотел было сказать, что огонь не так уж и нужен, что ночь теплая и ветер тоже, так зачем мучиться? Но, поймав взгляд брата, промолчал.

А потом у Берта получилось. И огонь, зародившийся в клочках бумаги и сухого мха, добрался до щепок и стружки, вытянулся, пробуя на прочность тонкие ветки. Он сожрал их быстро, и Берт сунул в костер поленце. Затем и другое.

Дрова он принес заранее.

А может, они всегда были здесь, в укромном уголке меж камнями.

– Вот так лучше… – Голос брата донесся издалека. – Мелкий, слезай. Или ты оттуда рыбачить собираешься?

Томас сполз, но как-то неловко, по острому краю камня, который полоснул по рубашке и боку.

– Аккуратней. – Берт сплюнул под ноги. – А то мамка орать станет, если поцарапаешься. В кого ты такой неуклюжий? – Он теперь говорил почти как отец.

– Я нормальный.

Свои удочки Берт не дал. Но у Томаса тоже имелась парочка, пусть и не таких красивых, но он сам выбирал гибкую лозу на удилище, а леску снял с отцовской старой, которую отыскал на чердаке. Там же и поплавок нашелся, и крючки. Последние, правда, пришлось чистить от ржавчины, и пока чистил, все пальцы исколол. Но это ж мелочь.

Он не девчонка, чтобы на такое внимание обращать.

Томас и червей накопал. И теперь пытался насадить одного, особо толстого. А Берт наблюдал, этак снисходительно, всем видом своим показывая, что другого и не ждал. Что зря он вообще на уговоры поддался. Мелкому место не на Драконьих камнях.

– Крепче держи. – Он опять сплюнул.

У Берта выпала пара нижних зубов, и он очень гордился дырой, через которую было удобно сплевывать.

Томас попытался перехватить червя, но собственные руки стали вдруг непослушными.

– Дети… – Этот голос заставил вздрогнуть, и червь выскользнул из пальцев, плюхнулся на песок. – Детям ночью не спится?

Этот голос был вкрадчивым и мягким. Но Берт подобрался.

– У меня револьвер есть! – сказал он в темноту.

– Надо же. – Мистер Эшби вступил в круг света, и страх моментально исчез. А Томас даже выругаться себе позволил. Мысленно. – Это весьма неосмотрительно со стороны ваших родителей.

– Чего вам надо?

Берт тоже выдохнул. Тогда, много лет тому, он казался Томасу воплощением невозмутимости, а выходит, что и ему бывало страшно.

– Ничего. Просто гуляю.

Сейчас мистер Эшби выглядел обыкновенно. Для себя, само собой. Черный костюм. Черный котелок. Белая рубашка. И запонки, которые поблескивали отраженным светом. Галстук.

А главное, что выглядит так, будто не по камням пробирался, а по дороге шел, а то и вовсе не шел, летел над этой дорогой. Одежда чистая, опрятная.

– Увидел свет. Решил посмотреть, кто занял мое любимое место.

– Оно не ваше. – Грубить Берт не рискнул, но и радости он явно не испытывал. – Оно общее.

– Общее, – спокойно согласился мистер Эшби. – И в то же время мое. Это особое место… когда-то, давным-давно, здесь человек впервые заглянул в глаза дракону.

– Ага…

Берт явно не был настроен на разговор. А Томас чувствовал себя виноватым, хотя определенно не понимал, в чем именно его вина.

– Человек хотел лишь, чтобы война между крылатым народом и людьми прекратилась, ведь людей много и драконов рано или поздно истребили бы. А с ними из мира ушла бы магия, как уходит сейчас. – Мистер Эшби смотрел в огонь. И отблески пламени делали его лицо другим. Более… острым, что ли? – У него получилось заключить перемирие, хотя и цену он заплатил немалую. Впрочем, вряд ли вам это интересно.

Он отряхнулся и сказал:

– Поверьте моему опыту, рыбалки сегодня не будет.

– Это почему?

– Скоро ветер усилится. И волны будут такими, что оставаться на берегу просто-напросто опасно. Идите домой.

Берт хотел было возразить и, будь это не мистер Эшби, возразил бы.

– Завтра будет спокойная ночь. – Эшби отвернулся от огня. – Но если вам нечем заняться этой ночью, приглашаю в гости… у меня найдется что показать. Верно, Томас?

И Томас кивнул. А Берт, сворачивая удочку, сказал:

– Мы лучше домой. Верно, Томас?

– Как скажете. – Мистер Эшби развернулся. – В мое время, правда, дети были куда более любопытными. Их не испугало бы небольшое ночное приключение.

– Я не боюсь.

А вот у Томаса руки дрожали.

– Нет, конечно. Я знаю, что ты храбр и благоразумен, но в то же время… смотри, какая луна.

Полная. Круглая. С легкой желтизной по краю. И луна эта отражается в водах, будто придавливает их своей тяжестью. А ветер крепчает. Он норовит поднять волну за волной и гонит их, спешит накрыть узкую полоску земли.

– В такие ночи возвращаются призраки.

– Призраков не бывает.

– Ты не прав, мальчик, – как-то печально произнес мистер Эшби. – У каждого со временем появляются собственные призраки, которые изрядно мешают жить. А в такие ночи леди Патриция возвращается, чтобы проверить свои розы. Когда-то она очень их любила.

Костер почти погас. И ветер спешил дотянуться до пепла, поднять его, рассыпать мелким крошевом.

– Ее видел не только я. Но если вы не верите, то вполне можете взглянуть. Мое приглашение все еще в силе…

Мистер Эшби ушел.

А Томас остался. И Берт тоже. Он стоял, сжимая удочки, глядя в темноту, не способный решить, что же ему делать: домой возвращаться или наведаться в старую усадьбу. Призраки… никто в школе не мог бы сказать, что видел призрака.

И если бы у Берта получилось, он бы… он прославился бы.

Да. Именно так…

Глава 8

Дураков не стоит спасать.

Так говорил Дерри, но все равно спасал. Со мной вот возился, хотя все вокруг говорили, что это он зря, что я – озлобленная и неблагодарная, что никогда-то не оценю того, что он для меня делает.

Правы были. Отчасти.

Тогда я и вправду была далека от понимания. И озлобленности хватало. И обиды. И затрещинами приходилось со мною разговаривать, потому что других слов я не понимала. И пробовала Дерри на прочность раз за разом, стремясь самой себе доказать, что нужна ему не больше, чем другим.

А он терпел. Спасал дуру.

И когда Томас вдруг бухнулся на колени, угодив ладонями в старое кострище, я отложила удочку. Прикинула, что если позову на помощь, может, кто и услышит, но вряд ли. До города – минут десять бегом. На себе я его не дотащу, даже если постараюсь.

А я постараюсь.

Я не оставлю его одного на этом берегу, где бродит безумец, подаривший мне чужую голову и розу, подозреваю, тоже не свою. Я не хочу, чтобы и Томас лишился головы. Или исчез, как тот маг, которого не нашли, хотя город наш федералы перетряхнули, как старуха старое покрывало.

Тараканов и тех на учет поставили.

– Эй… – Я сползла с камня.

Если бы он застонал. Закричал.

Вообще подал бы знак, что ему плохо, я бы… я бы придумала что-нибудь. Обязательно. Но он просто сидел, вперившись невидящим взглядом в кострище. И только губы вяло шевелились, будто Томас разговаривал с кем-то, кого я не видела.

– Дураков спасать не стоит, – повторила я, присаживаясь рядом.

Песок мокрый, и здесь он имеет отвратное обыкновение намертво прилипать к одежде. Потом не выстирать, не выполоскать, хоть ты десять раз воду меняй. А стирать я ненавижу.

– Эй… – Я взяла Томаса за руку и сжала. – Очнись, что ли?

Он не пошевелился.

А сердце его скачет, того и гляди захлебнется. И в глазах его появились красные нити сосудов. И ощущение, что еще немного – и нити эти лопнут. Ладно если только в глазах, но вдруг и те, которые в голове? И тогда он умрет.

– Очнись! – Я потрясла его за плечи.

Отвесила пощечину, от которой его голова только дернулась, а губа лопнула.

– Да очнись же…

Он медленно повернул голову ко мне. Из треснувшей губы бежала кровь. Томас слизнул ее, моргнул и, резко подавшись вперед, схватил меня.

Очнулся. Или… не до конца.

Сердце его все еще колотилось, а в левом глазу расползалось алое пятно, будто туман поднимался. Губы растянулись в улыбке. А рука медленно коснулась моего лица. Шершавые пальцы поползли от подбородка, замерли на губах, обрисовав их контур. Тронули нос. Слегка царапнули щеку.

– Уна… – Он выдохнул мое имя.

А я… я наклонилась и впилась губами в его губы.

Это было, черт возьми, совершенно неправильно. И вообще, дураков не стоит спасать, особенно тех, кто дважды наступает на одни и те же грабли.

Его кровь, в отличие от драконьей, была горькой. И сладкой.

И капля ее, которую я слизала, растеклась по языку малиновым вареньем. Я же поняла, что просто не могу отступить. Не сейчас. Не здесь.

Я буду собирать эти капли. И ловить его дыхание. Я подстрою свое собственное, поделюсь теплом и жизнью, которой ему не хватает. Я положу руку на его грудь, не для того, чтобы оттолкнуть, а желая успокоить разбушевавшееся сердце. И скажу, что жду его.

Женщины ведь умеют ждать, верно? А он услышит. И поверит. Вернется, где бы он ни был, и тогда, возможно, я рискну повторить… Или нет?

Томас резко выдохнул. И снова сгреб меня. Прижал к себе. Он держал крепко и в то же время осторожно. Он смотрел на меня. Просто смотрел и улыбался.

Видел? Что именно видел?

– Так… – голос вдруг сел, – и будем стоять, да?

– Да, – ответил он, не собираясь разжимать руки. – Если отпущу, ты уйдешь. А я не хочу, чтобы ты уходила.

Куда уйду?

Я этого болезного здесь точно не брошу. До города доведу, найду целителя, знаю, что их тоже приехала пара человек, и пусть уже разбираются.

– Я тебе губу разбила, – призналась и коснулась этой губы, кровь из которой больше не шла. А Томас поймал мои пальцы губами. – Боялась, что не очнешься…

– Спасибо.

– За что?

– За все. – Он отстранился. И сел. Отряхнул руки. Осмотрел себя. Хмыкнул так, выразительно. Ну да, мы оба хороши – в песке и еще водоросль его ботинки обвила, точно море спешило предъявить свои права. – Знаешь… я почти уверен, что той ночью мы отправились в усадьбу Эшби. Он сам нас пригласил. Мы… ушли. А потом Берта нашли на берегу. И мать, оказывается, думала, что это я его убил. И отец…

Он замолчал, чтобы через пару минут добавить:

– И я сам. Я тоже так думал.

Мокрая прядь волос прилипла к моей щеке, и Томас убрал ее. А потом спрятал руку за спину. Застеснялся прикосновения. Или не хотел больше ко мне прикасаться? Тогда почему он глаз с меня не спускает. А я… я смотрю. И молчу.

И стоим, два дурака на берегу старого моря, которое на своем веку повидало многое. И теперь оно летит, гонит волну за волной, обдает нас ледяными брызгами, словно подгоняет.

– Ты…

– И возможно, что они правы. Я не думаю, что хотел кого-то убить, тем более Берта… я просто допускаю мысль, что…

Я наклонилась, желая одного: чтобы он наконец заткнулся. И поцеловала его снова.

Просто чтобы вспомнить вкус крови. Той, которая как малиновое варенье на языке.

Находиться рядом с Николасом Эшби было душно. Именно.

Милдред ухватилась за это ощущение тяжелого спертого воздуха, который обволакивает влажной пленкой, заставляя дышать чаще, глубже и все равно задыхаться.

– Прошу прощения. – Ник слегка склонил голову и глаза прикрыл. А пожилая леди, державшая его за руку, укоризненно поджала губы.

– Вы не вовремя, – сказала она.

– Бывает. – Лука разглядывал ее, такую невероятно хрупкую, но в то же время сильную, если она не просто выносила присутствие Эшби.

Она ему… сочувствовала? Определенно. У сочувствия запах ванили, той, которую мешают с молоком, нагревая, пока аромат не раскроется.

Эшби открыл глаза, потер их, устало махнул рукой.

– Надеюсь, вы с хорошими новостями.

– Смотря для кого.

Лука уставился на леди, но та спокойно выдержала взгляд и только погрозила худеньким пальцем. И Лука смутился.

Определенно.

– Говорите уже… – Ник опустился на стул.

Детский. Старый. Фанера покрылась трещинами, и их старательно закрашивали, каждый год другим цветом. Местами краска облезла, обнажая предыдущие слои, и стул казался радужным.

– Здесь?

– Почему бы и нет. И да, мисс Уильямс останется. Мне не хотелось бы потом пересказывать. Я устал говорить… в последние дни я только и делаю, что говорю. Представляете, мне запретили покидать город. А у меня пациенты.

– А у нас маг пропал, – тон в тон ответил Лука.

– Если я буду сидеть здесь, он найдется?

Это было произнесено без издевки. И все-таки… нет, не найдется, потому что мага нет в городе. Он где-то в горах, где живут драконы, где вьются контрабандистские тропы, по которым опасный груз идет на земли айоха, а потом обратно.

Там, в горах, наверняка сыщется уединенная пещера, а может, и не одна. Не слишком далеко. Маг тяжелый, да и остальные жертвы наверняка не так чтобы легки. Чучельник силен, но настолько ли, чтобы пару миль тащить на плечах другого человека?

– Я не трогал вашего мага, – устало произнес Эшби. – Той ночью я был дома. С женой.

– Которая вряд ли сумеет подтвердить ваше алиби.

– Вряд ли.

– Да и дом достаточно велик, вы же понимаете…

– Понимаю.

Лука покачал ладонью ближайший стул, но сесть не решился. Посмотрел на Милдред, будто ожидая подсказки. А она… она пыталась зацепиться за чужие эмоции.

Бесполезно.

Эшби был. И его не было. Вот он сидит, сложив руки на парте, сгорбившись, потому что и стул, и парта слишком малы. А если закрыть глаза, то Эшби исчезает.

Лука остается.

Милдред слышит его тревогу и сомнения. Как и раздражение хрупкой леди, которой они с Лукой категорически не нравятся. А вот Ник… Ник – совсем другое дело.

Он хороший мальчик. Ему просто не повезло с родителями.

С этой леди нужно будет поговорить. После. Когда они останутся вдвоем. В присутствии мужчин женщины куда менее разговорчивы. И зацепить их сложнее.

А она нужна. Она ведь давно в городке этом, успела вырастить многих. И знакома не только с детьми, но и с их родителями. И сотрудничать будет, если убедить ее, что Милдред не враг, что не желает зла ее обожаемому Николасу.

– Но если я до сих пор на свободе, то у вас по-прежнему ничего нет. – Ник заговорил первым. И руки вытянул, накрывая парту.

– Вроде того… и нет. – Лука чувствовал себя неловко.

Ему было тесно в этом классе, среди мебели, которая рядом с ним казалась игрушечной.

– Вашу знакомую на самом деле звали Марта. Марта Брат. Она же Нэнси Шепард. И Клара Мидголл. Оливия Суэнвик… тридцать три года.

– Сколько?

– Тридцать три. Исполнилось на момент исчезновения. – Лука вытащил из кармана копию снимка. – Она?

Ник кивнул.

– Вот… сирота. Выросла в Далласе, в приемной семье, откуда сбежала в возрасте пятнадцати лет. Бродяжничала. Впервые попалась на воровстве, но судья пожалел.

Ему не верят.

Ник смотрит на фото. И на Луку. И снова на фото. Девушка на нем мила и прелестна.

– Подрабатывала и проституцией. То есть сопровождением. Числилась в моделях, но после того, как попыталась обворовать клиента, оказалась на улице. Впрочем, быстро нашла себе покровителя. Затем еще одного…

Светлое лицо с мягкими чертами. Светлые локоны. Огромные глаза.

Взгляд удивленно-восторженный, который никак не вяжется с характерным фоном. Снимки делали в участке, и вряд ли фотограф старался, но женщина все одно выглядела невероятно юной.

– В очередной раз попалась, когда влезла в чужие бумаги, и едва не лишилась головы. Важные люди не любят, когда их планы нарушают.

– Быть того не может.

– Она и вправду училась на курсах медсестер. И дело знала. Думаю, после неприятной истории девица решила залечь на дно, уехала в другой штат, сменила имя и образ. И познакомилась с вами.

Ник провел ладонями по лицу.

А Милдред обратила внимание, что ощущения вернулись – той самой тяжести, что упала на плечи и вот-вот раздавит ее, бестолковую.

Эшби злится? Определенно.

И понятно. Ему и вправду симпатична была эта девушка.

– Рекомендации, стало быть, подделка?

– Подделка, – согласился Лука. – Подделывать подписи она умела. А проверять вы не стали?

– Нет… найти кого-то, кто согласится жить в нашей глуши, непросто. Особой квалификации не требуется. Просто быть рядом. Ворочать. Протирать. Мыть. Обычная черная работа.

За которую Эшби готов был платить.

– Почему вы не взяли кого-то из местных? – Милдред выбрала стол у окна. Оно выходило на школьный двор, пустой и пыльный. – Неужели никому не нужны были деньги?

– Нужны, но… Зои считали проклятой. Боялись, что проклятие перейдет на них. Что я переведу проклятие на ту, кто согласится. Был… неприятный случай. В самом начале. Я пригласил одну женщину, из местных…

– Темные люди, склонные к суевериям, – спокойно заметила мисс Уильямс.

– Взял просто помогать миссис Фильчер. Той было тяжело с Зои. Агна проработала у нас два месяца. И я был вполне доволен. Я даже стал платить больше. Это огромное облегчение – знать, что в доме есть человек, на которого можно положиться.

– Она пропала?

– Упала. Ночью. С лестницы. Несчастный случай. – Ник поморщился. – Но такое совпадение не могло остаться незамеченным…

– С лестницы?

– С лестницы. – Ник сцепил пальцы. До хруста. – Это старинная лестница. Она довольно крутая, а ступеньки узкие. И камень, из которого она сделана, отполирован до блеска. В доме как раз проводили уборку, поэтому ковры сняли.

Совпадения случаются. И порой весьма удивительные, в которые поверить непросто.

– Эту смерть расследовали.

– Шериф? – уточнил Лука.

– Да. И да, Маккорнак предан нашей семье, но это не значит, что он стал бы закрывать глаза на убийство.

Стал бы. И Ник тоже это понимает.

– После этого… несчастья в дом соглашались пойти лишь люди специфического толка, с которыми бы я сам не рискнул иметь дело. Поэтому пришлось искать… альтернативу.

– Никто из ваших сиделок не задерживался надолго.

Ник поморщился, а небо на плечах Милдред стало тяжелее.

– Изначально я не возражал против визитов в город. Я понимал, что нормальным людям тяжело переносить уединение. Что общение необходимо, а в доме особо и не с кем… миссис Фильчер всецело занята Зои. Ма Спок имеет дурное обыкновение ставить себя выше. Мне же просто некогда.

– Им рассказывали всякую чушь. Про драконов и девственниц, которых им скармливают, – вмешалась мисс Уильямс.

Она встала и ровным шагом подошла к доске, смахнула пыльной тряпкой остатки мела, не столько потому, что доска нуждалась в ее внимании, сколько из стремления себя занять.

– Сперва, конечно, это кажется именно тем, чем и является, – глупостью. Но когда эту глупость повторяют снова и снова, раз за разом… когда люди, которые в остальном кажутся вполне адекватными, нашептывают, что дом проклят, и хозяин его, и его супруга, и даже кошки…

– Кошек у меня нет, – уточнил Эшби.

– Поэтому и нет, что прокляты. – Мисс Уильямс стряхнула тряпку. – Когда тебе постоянно повторяют, что, оставшись в этом доме, ты непременно умрешь, то поневоле возникают сомнения. А сомнения перерастают в уверенность. Наш разум устроен так, что мы с легкостью создаем себе чудовищ.

– Больше полугода никто не выдерживал.

– А к старым историям добавились новые, про пропавших без вести сиделок. – Мисс Уильямс аккуратно сложила тряпку, повесив ее на особый крючок. – Хотя многие после писали Нику, выражая сожаление, что были столь… неосмотрительно суеверны.

– Я платил очень хорошую зарплату.

– И не только. Ник весьма добрый хозяин. И рекомендации давал отменные, несмотря на… обстоятельства…

– То есть других пропавших нет?

– Не знаю, – Ник покачал головой. – Не возьмусь сказать, но… кто-то да, писал. Дважды ко мне обращались из агентства с просьбой подтвердить рекомендацию.

И значит, женщины устраивались на новое место. То есть были вполне себе живы.

– С Келли мы договорились, что она приедет после Рождества.

– Это такая темненькая? – Мисс Уильямс взялась перекладывать мел в коробке. – Она показалась мне весьма здравомыслящей женщиной.

– Да. И сестру привезти обещала, так что закрою обе смены. Сейчас я запрещаю сиделкам покидать дом. Поймите, я устал оказываться в ситуации, когда меня ставят в известность, что больше не хотят работать. Ни за двойную, ни за тройную цену. И когда я вынужден бросать все, отправляться в Тампеску и искать кого-то, кто может быть рядом с Зои.

Он положил руки ладонями вниз. Длинные ровные пальцы. Сильные. Он ведь хирург, и, по отзывам, весьма неплохой.

– Почему вы просто не подыщете ей место в больнице? Разве так не было бы проще?

Ник закрыл глаза.

Небо навалилось всей тяжестью, того и гляди раздавит.

Милдред пришлось сделать над собой усилие. Дышать. Вдох. И выдох. Расслабиться. Сопротивление бесполезно, но разум гибок. Выдержит.

– Было бы, – глухо ответил Ник. – И я пытался… смотрел… я выбрал несколько клиник. Я мог бы купить каждую. Или построить отдельное крыло, где все было бы ориентировано под нужды Зои. Но когда я в первый раз заговорил об этом, миссис Фильчер сказала, что я просто хочу избавиться от нее. Что… я клялся в любви, а разве это любовь?

Милдред понятия не имела, что такое любовь. Наверное, к счастью.

– То есть возражала она?

– Да.

– А вы…

– Решил, что не хочу спорить. И да, в ее словах была своя правда. К тому же Зои становилось легче… иногда. Я еще надеялся, что… она поправится.

Ложь. Как когтем по стеклу. И от этой лжи перехватывает дыхание. А Эшби поворачивается и смотрит долгим тяжелым взглядом, под которым Милдред ощущает себя ничтожной.

Ей хочется спрятаться. Залезть под парту. Свернуться калачиком и закрыть уши и глаза. Сидеть не шевелясь, дыша через раз в надежде, что это чудовище уйдет.

– Извините. – Губы чудовища растягиваются в улыбке. – Иногда мне тяжело контролировать это.

– Это? – Лука делает всего шаг, и ладони его ложатся на плечи Милдред. Прикосновение возвращает ей уверенность в себе. Пусть страх не уходит, но Милдред хотя бы может справиться с ним.

А колени дрожат. И руки. Она сжимает кулаки, пытаясь скрыть эту дрожь.

– Родовая особенность. Скажем так… мой род обладает весьма своеобразной магией, которая появилась из слияния крови белого мага и айоха. Я не берусь сказать, что здесь правда, а что фантазия, но… некоторые вещи столь очевидны, что игнорировать их сложно. Я не менталист. Не в том плане, что способен прочесть другого. Но вот воздействовать вполне могу, и происходит это вне зависимости от моего желания. Отчасти поэтому и предпочитаю вести уединенный образ жизни. Меньше проблем создает… Так, значит, та девушка… Марта… она действительно исчезла?

– Вероятнее всего.

Низкий голос Луки пробирал до костей. И уносил чужое воздействие.

– Последнее место, где удалось отыскать ее след, – ваш дом. Она попала в него из больницы в Тампеске, куда больше не возвращалась.

Кивок.

– Украшение она бы не забыла, верно? Если ей важны были деньги, то украшение с сапфиром она бы не оставила. Да и сама… я ведь ни о чем не догадывался.

Чудовище расплылось в кривоватой улыбке.

– Меня редко пытаются обмануть. Она мне была симпатична… просто симпатична… и должна была понять это. А если она имела дело с мужчинами, то знала, как перевести симпатию в нечто большее.

И куда более выгодное.

Достаточно ли этого, чтобы убить? Чудовище, оно ведь есть, оно прячется внутри милого паренька. Оно… могло ли узнать то, что ему рассказывают сейчас? И оскорбиться? Убить?

Оставив при этом нить, которая связывает его с жертвой? Ладно остальные, но про Марту Брат не знал никто. К чему вытаскивать на свет божий еще и эту историю? Ведь достаточно было просто спрятать украшение. Уна ведь не забыла отдать его.

Она не хотела отдавать. И промолчала бы, что вообще видела.

– Да. – Ник все-таки солгал, что не умеет слышать других людей, иначе почему он уставился на Милдред пожелтевшими глазами? – Мой предок убил бы за такое. Но я – не он.

Глава 9

Лука ему верит.

Почему бы и не поверить хорошему человеку? А чутье вопреки здравому смыслу нашептывает, что парень и вправду неплох.

Может, не свят. Да где святых искать-то? Сам Лука вот далеко не свят. Так что ж теперь?

– А за что убили бы?

Молчание. И тянется, и тянется.

– Спрашивайте. – Эшби разрешает и поднимается. Вязкие медленные движения, и сам он выглядит растерянным, но это лишь иллюзия. – Вы же хотите. У вас есть еще что-то?

– Ваш ребенок… не был вашим, верно?

Чуть склоненная голова. И ощущение, что его, Луку, собираются сожрать. Причем ощущение такое… явное. Даже не по себе становится.

– И вы это знали? Поэтому и выбрали кремацию?

– Идемте. – Эшби поворачивается спиной, и Лука с удивлением обнаруживает, что руки-то дрожат.

Вот же… засранец. Эшби. Николас.

Обыкновенный парень. Врач. Талантливый и перспективный хирург, если верить отзывам. Милый. Дружелюбный. Открытый, мать его чокнутую, всем людям. Готовый помочь, спасти и… Руки-то дрожат. Они не дрожали, даже когда Луке горло пытались перерезать. А ведь в тот раз почти вышло. Вон и шрам остался под подбородком.

И другой, на груди, когда навылет и почти без шансов, потому что глушь, псих с ружьем, а до рассвета еще целая ночь. Тогда только и оставалось, что надеяться на чудо.

Случилось, да…

Но именно тогда руки не дрожали. Напротив, Лука всецело сосредоточился на том, чтобы добраться до глотки гада. И добрался же.

А тут… Он сжал кулак. И заставил себя дышать ровно.

– Дело не в вас. – Засранец посмотрел снисходительно. – Это врожденное свойство. Большую часть времени мне удается контролировать его, но… иногда прорывается. В минуты сильных душевных волнений.

Почему-то прозвучало издевкой.

Мелькнула подлая мыслишка, что, если Лука свернет этому паразиту шею, многие вздохнут с немалым облегчением.

На улице было пыльно. Порывистый ветер норовил отвесить затрещину. И пробирал до самых костей. Солнце жарило, а поди ж ты… Или не ветер тому виной?

Песок что наждачка. И на зубах хрустит. И сам Лука, кажется, покрылся коркой этого самого темного песка. А вот Эшби ветер не трогал.

Ник сел на ступеньку, вытянул ноги, глаза прикрыл. Облокотился на короб, из которого свисали вялые плети роз.

– Эти цветы привезла Патриция Эшби, в девичестве Арлингтон, в дар своему супругу и земле, которую надеялась назвать своей. Ей пришлось сложно в новом мире, где не желали соблюдать старые порядки.

Розы покачивались. И редкие цветы выглядели так, будто вот-вот осыплются, однако странное дело – ветер, как ни старался, не сорвал ни одного лепестка.

– Она пыталась принести сюда то, что полагала единственно верным. Но поддержки не нашла. – Ник погладил темный цветок. – И смирилась. Женщинам того времени только и оставалось, что смиряться и проявлять покорность. Она и проявляла. До определенного момента.

– К чему это?

– Не зная прошлого, нельзя понять настоящее. Не говоря уже о том, чтобы предсказать будущее. Пожалуй, знай я раньше то, что знаю сейчас, многое сделал бы иначе. Но вам ведь неинтересно? Никому не интересно, кроме Уны… это ее и спасло.

– От чего?

– От того, чтобы стать частью игры. – Эшби обвел рукой двор. – Мой отец мог проявлять милосердие. Изредка. Уна напомнила ему сразу двух женщин, которых он безмерно уважал, хотя никогда-то не был знаком ни с одной из них. Что касается вашего вопроса, то да, я знал, что ребенок не мой… пожалуй, знал с самого начала. Слишком уж легко все далось.

– Все? – Лука, преодолев внутренний протест, опустился рядом.

Ступеньки? Крепкие. Слегка запыленные. Местами грязные. Но не в них дело. Находиться рядом с Эшби было неприятно. И мизинец опять нервно дернулся, пусть Лука и зажал его в кулаке.

– Она легко забеременела. И чувствовала себя отлично. Понимаете… Эшби быть непросто еще и потому, что приходится выбирать. В том числе что важнее – долг или семья. Мой отец так и не решился приблизиться к женщине, которую любил. Он сделал все, чтобы удержать ее рядом. – Ник повернулся и посмотрел на запертую дверь. – Даже подарил ей розы. И те приняли ее. Но… не больше. Мы все эгоисты. И я не знаю, сумел бы так… я рискнул. Я поверил, что любовь преодолеет все, в том числе и родовое проклятие. Зои… это не любовь, это было похоже на одержимость. В какой-то мере.

Во двор заглянула бродячая собака. Оскалилась. Зарычала. И отступила, не сводя гноящихся глаз с Эшби, будто в нем видела угрозу.

– Был бы отец жив, он бы сумел объяснить. Он ведь знал, каково это – сгорать от влечения к женщине, которой нельзя коснуться. Всегда что-то да не выдерживает. У кого-то разум, у кого-то тело, и неизвестно, что хуже. Зои… Зои – моя слабость, моя одержимость.

Розы пахли. Тяжелый запах, удушающий, отвратительный даже. Чудилось в нем что-то могильное.

– Я ведь обратился к лучшим и поверил, что им известно больше, чем моему отцу, что времени прошло изрядно… а ведь я навещал матушку, но меня убедили, что дело не во мне. Что случается. Возраст подходящий. История семьи. Во всех старых семьях порой случается сумасшествие, да…

Запах усиливался. И Лука потер нос, пытаясь избавиться от него. Не помогло.

– Сперва я собирался поступить так, как мои предки. Отыскать девицу с подходящей родословной. Крепкую. Согласную подписать договор. И да, в нем были бы указаны некоторые нюансы, наши юристы знают свое дело… Но появилась Зои.

– И договор вы не подписали?

– Подписал, отчего же. – Ник гладил пыльные листья, и тонкие плети шевелились. Лука мог бы поклясться, что еще немного и они поднимутся, потянутся к этому человеку, оплетут его, вцепятся зазубренными иглами шипов.

– И с ней, и с ее родителями. Миссис Фильчер, помнится, была рада…

– А Зои?

– Мне казалось, что она любит меня так же, как я ее. Всем свойственно заблуждаться. Вы курите?

– Нет.

– А я вот иногда… сейчас бы с удовольствием, но с собой не ношу. – Ник похлопал по карманам. – От нашей встречи до помолвки прошло больше года. Я ухаживал… как умел. Да, я могу позволить многое. И драгоценности в том числе, но мне казалось это не совсем правильным. Я наивно хотел, чтобы меня полюбили не за фамильное состояние. Я сделал много ошибок. Первую – когда поддался чувствам. Вторую – когда недооценил влияние миссис Фильчер на свою дочь. Теперь я понимаю, что Зои не хотела связываться со мной. Она боялась. Но ее матушка нашла правильные слова, и Зои сдалась. Она… она всегда хотела петь. У нее был неплохой голос. Внешность соответствующая. Но для того, чтобы пробиться, одного таланта недостаточно. Во всяком случае, не того, которым обладала Зои. И она решила, что с деньгами Эшби сможет добиться большего. Не сама, полагаю.

Лука никогда-то не любил копаться в чужих жизнях, но впервые, пожалуй, ощущал что-то сродни смущению.

– Мы встречались. Она позволяла держать себя за руку. Целовать в щеку. Она была милой… и быть может, у нас бы все сложилось, но появился Вихо. И я познакомил его с Зои. Третья ошибка. А четвертая – что я оказался слишком труслив, чтобы понять, что происходит. Вернее, не понять, но признаться, что с ним ей будет лучше. Мы все втроем играли в чужой спектакль. Матушка твердила Зои, что будущее у нее есть только со мной. Вихо решил, что он мне все-таки друг, и пытался им быть. Зои металась между чувствами и планами. И все-таки рискнула выйти замуж.

Лука поднял из пыли круглый камень. Покрутил в пальцах и уронил в пыль же. Вытер руку о штаны, что было глупо, потому что штаны уже пропитались невесомым этим песком.

– Матушка успела убедить Зои, что ее красота – товар, а главная задача в жизни – продать себя подороже. А Эшби могут заплатить. В отличие от полукровки. В договоре, который подписала Зои, фигурируют немалые суммы. В том числе и компенсация в случае расторжения брака. Но, как понимаю, Зои осознала, что эти деньги получить не так просто, как ей представлялось. Во многом я сам способствовал тому, что случилось. Зои всю жизнь прожила под рукой матушки. Не стоит обманываться, миссис Фильчер далеко не так мила и приветлива, какой хочет казаться. Она умеет быть жестокой. И никогда не стесняется использовать свою силу. И сейчас она не столько желает добра дочери, сколько хочет получить право распоряжаться финансами Зои.

– А у нее есть финансы?

– Фонд. Я открыл его незадолго до свадьбы. В первую годовщину сумма удвоилась. И удваивалась каждый год, который мы проводили вместе.

– Вместе?

– Вижу, вы поняли. Это стандартная формулировка. Типичный договор семьи Эшби, который подразумевает, что брак длится, пока супруги видят друг друга каждый день. Или почти каждый. Там подробно указано, как долго может длиться разлука. Главное, что, пока Зои находится рядом со мной, она получает за это деньги.

Которыми распорядиться не способна, потому как представляет собой скорее оболочку, нежели живого человека.

– Это придумал мой прапрапрадед. И финансируются подобные фонды из неподвластного мне капитала. – Ник розу не сорвал. И не встал, а потянулся, поглядел на небо и произнес задумчиво: – Будет буря. Не сегодня, но точно… через пару-тройку дней. Не люблю бури. На уши давит.

Лука тоже на небо посмотрел. Обыкновенное. Синее. С парой белых мазков – облака притаились где-то за кругом солнца.

– Если бы Зои ушла до того, как закончился первый год, она бы не получила ничего. Как если бы уклонялась от исполнения супружеских обязанностей.

– А измена?

– Про измену в договоре как раз ни слова. Не спрашивайте. Говорю же, затея моего предка. А мои предки, честно говоря, мыслили иначе, нежели нормальные люди.

Это Лука уже понял.

– Миссис Фильчер порывалась переехать в мой особняк сразу после свадьбы, но я не позволил.

– Почему? Дом большой.

– Не настолько, чтобы скрыться в нем от человека, которому до всего есть дело. Я ясно дал понять, что готов ее видеть гостем, но не более. Зои же стала хозяйкой. Сперва ей нравилось. Но постепенно, лишившись постоянного контроля, она начала задумываться о своей жизни. И как понимаю, пришла к выводу, что жизнь эта далека от ее представлений об идеале. Карьера? Я не был против, но, как понимаете, мог предложить ей лишь выступления в местной забегаловке. Я не способен жить за пределами Драконьего берега, а жена – далеко от меня. Деньги… здесь их особо не на что тратить. Зои спешила изменить дом, но устала и от этого.

И пришла к выводу, что ей осточертело это захолустье. Красивые женщины почему-то особенно устают от провинциальной тишины.

– Да и я… был далек от ее идеала. Не подумайте, я старался. Я привозил ей цветы. Не ограничивал в тратах. Она могла выписать себе наряды хоть из Нью-Йорка, хоть из Вашингтона, хоть из Парижа, но… она желала сама увидеть Нью-Йорк, Вашингтон и Париж.

Только парень сидел на цепи, суть которой, правда, была Луке не совсем понятна, но он верил, что если бы Эшби мог, он бы наизнанку вывернулся, чтобы жене угодить.

– К тому же у меня есть пациенты. Дела. Обязанности определенного толка. Драконы опять же. Вы не поверите, но молодые драконы болеют едва ли не чаще, чем люди… у нас вообще много общего, но драконы честнее.

– Когда вы поняли, что жена вам изменяет?

Взгляд искоса. И стало быть, действительно понял.

– Вихо перестал заглядывать. Говорил, что занят. Он и раньше бывал занят, но это не мешало ему останавливаться в моем доме. Порой мне начинало казаться, что он считает этот дом своим.

– Ревновали?

– Пожалуй что да… но это глупость, конечно. Просто Вихо был таким, каким отец хотел бы видеть меня. Решительным. Смелым. Не отступающим перед трудностями. Напротив, Вихо был рад любому вызову. Мне порой думалось, что он нарочно искал что-то, что другим казалось сложным, невозможным, невероятным. Он как-то обмолвился, что ему тяжело жить, не испытывая сильных эмоций.

Тех, что дает доза. Или охота. Лука знает. Лука сам таким был. И остался. Где-то. Как-то. Частично. Возраст позволил разуму взять верх над дурью, но разве он смог бы жить вне игры? Вне охоты?

А главное, согласуется с тем, что старый приятель сказал. И да, в духе парня было бы приударить за первой красавицей города, которая к тому же стала первой леди в этом захолустье. А ей? Освободившейся от удушающей матушкиной заботы и осознавшей вдруг, что тошно и от дома, и от поместья, и от собственной жизни, разве не глянулся бы парень, который буквально горел?

– Незадолго до исчезновения он пришел. Я уже тогда… понимаете, когда женщина ждет кого-то из рода Эшби, эта беременность дается тяжело. Ребенок выпивает мать. Мы можем лишь поддерживать силы и надеяться, что их хватит…

– Кормить кровью девственниц?

– У матушки побывали? – Эшби ничуть не удивился. – Бросьте. Сами посудите, где столько девственниц взять. Но да, кровь в семейном рецепте присутствует. Драконья.

Стало быть, не все, рассказанное улыбчивой старушкой, такой уж бред.

– Еще травы, около двух десятков. Некоторые – весьма специфические, которые можно найти лишь здесь. Это особое место. Когда-то люди изменили эту часть мира, использовав силу источника, и теперь этот мир изменяет что травы, что людей. К тому времени, когда Вихо пришел, я уже все понял. Это несложно сопоставить. Дом, к которому Зои почти утратила интерес. Ее разговоры, что нужно помириться с Уной, что той необходимы мои забота и внимание, что Вихо слишком беспечен, а девочка осталась одна. Ее нервозность. И ее нежелание ко мне прикасаться. Я перестал заглядывать к ней в спальню сразу, как она объявила о своем положении. Но и до того она… скажем так, не отличалась темпераментом.

– Значит, он к вам пришел?

В обычном разговоре сложнее всего отделить важное от словесной шелухи. И Лука пожалел, что не прихватил с собой диктофон. Потом вспомнил, что в местах, подобных этому, машинки работали с перебоями, потому записи ни один суд не признает.

– После того как Зои родила. Я присутствовал. Я… должен был. И да, достаточно было одного взгляда, чтобы понять, чей это ребенок. – Ноздри Эшби дрогнули.

А Лука ощутил острое желание убраться. Неважно куда, лишь бы подальше.

– Это было просто подтверждение. Нет, меня поздравили. И я принял поздравления. Возможно, я и вправду слаб и жалок. Быть может, хотел услышать все от них. Или… не пожелал, чтобы имя Эшби оказалось замешано в скандале. Выбирайте, что вам больше нравится.

Ничего.

– А ваш…

– Он исчезал. Возвращался. Отсыпался. И снова исчезал. Пытался сойтись с егерями, но они… скажем так, они приняли Уну, но это не значит, что и Вихо стал своим. Скорее наоборот. Его считали чересчур шумным и активным. Как бы там ни было, я оказался перед выбором. И перед своей неспособностью его совершить. Зои… ждала. Скандала. Разговора. Чего бы то ни было. Я видел по ее глазам, но продолжал делать вид, что ничего не происходит. Забрал ее и ребенка. Привез в дом. Устроил праздник в городе. Вел себя как идиот.

Или как человек, который предпочитает месть в холодном виде.

– И да. Я… наведался. В Тампеску. Это почти край для меня, но некоторое время я вполне способен находиться там, не испытывая дискомфорта. Найти гостиницу, которую облюбовала Зои, оказалось несложно. Выяснить, кто ее навещал, и того проще. Право слово, не знаю зачем. Тогда мне казалось, что без свидетелей мои обвинения будут всецело голословны.

Лука поскреб щеку. А сам бы он как поступил? Тихо отошел в сторону, оставив жене право принимать решение? Нет, не в его характере. И избытком милосердия он не страдает. Да и вообще…

– А потом ко мне пришел Вихо. Он был… другим. Он попросил прощения. Чтобы вы знали, Вихо никогда и ни у кого не просил прощения, а тут вдруг… встал на колени. Сказал, что никогда, но это ведь любовь. Я должен понять, что такое любовь.

Понял ли? Лука бы не понял. Он бы нос сломал уроду, которому вздумалось протянуть грабли к Милдред. И грабли бы тоже. И… кое-что другое. Наверное.

– Он сказал, что пытался бороться. Что… он знал, насколько Зои важна для меня. Но в моем доме она была несчастна. Что она пыталась повеситься. Представляете? Именно тогда они впервые поцеловались. Меня не было. Я пытался помочь очередному то ли человеку, то ли дракону… даже не знаю, кому именно. Главное, что меня не было в доме. А Зои решила повеситься. Она устала. От меня. От моего имени, которому требовалось соответствовать. От матушки своей, что наведывалась каждый день и напоминала, благодаря кому Зои так счастлива. Она поняла, что попала в клетку, из которой не вырваться.

И решила наложить на себя руки? Вполне в духе истеричной артистичной барышни. А тут спаситель и любовь, без которой никак не обойтись. Это что бензину на костер из нервов плеснуть.

– Сперва Вихо надеялся удержать ее от глупости. Потом…

Переспал.

– Понял, что и сам влюбился. Он хотел сказать. Клялся. И я видел, что он не лжет. Но возникло дело, которое его не отпускало…

Или которое он сам не способен был отпустить. Это вернее.

– Он рассказал, кем работал. И я не поверил. Сперва. Потом, когда он принес клятву… с клятвами на крови не шутят, а моих сил хватило, чтобы принять ее. Так вот, это все звучало…

– Как бред?

– Точно. Наркотики. Драконья кровь… драконы готовы терпеть людей. В большинстве случаев речь идет именно о терпении. О готовности смириться с неизбежностью. Они позволят быть рядом. Помогать. Забирать то, что драконам не нужно, вроде старой чешуи или клочьев отлинявшей шкуры. Но кровь… кровь дадут не всякому. И не в том количестве, о котором говорил Вихо.

Парень разглядывал собственные кулаки.

– Он показал мне сумку, которую взялся доставить. И деньги. Их Вихо должен был оставить в тайнике, но решил взять. Взять их, Зои, сына и исчезнуть. Идиот.

Лука мысленно согласился. Еще какой. Из таких игр если и уходят, то тихо, не оставляя за собой долгов.

– Вихо знал, что я не потерплю на своих землях безобразия. Что я найду потерянного дракона и того, кто посмел использовать его кровь. А стало быть, весьма скоро айоха станет не до дури. Ее Вихо собирался оставить мне.

– Зачем?

Эшби пожал плечами:

– Мне порой сложновато было понять его логику. Кровь – она не вода, а айоха имели обыкновение покупать женщин. Вихо оставлял груз взамен Зои. Своего рода сделка.

Как ни странно, но здесь, на краю мира, это не казалось таким уж безумием.

– Я велел ему отдать все своим… кураторам. Я сказал, что дракона и вправду найду. И собирался. Драконы, живущие вне стаи, очень опасны, как для своих, так и для людей. И я несколько дней пропадал в горах…

– В горах?

Эшби кивнул:

– Мы договорились, что Вихо разыграет свое исчезновение. Преддверие бури – удачный момент. А позже я отправлю Зои с малышом в Нью-Йорк, где и оформлю развод.

– Она знала?

– Мы пригласили ее, когда… я успокоился.

Ник потер кулак.

– Бить того, кто не сопротивляется, неинтересно. Зои разозлилась. Обозвала меня чудовищем. Наговорила… многое. Но потом поняла. И согласилась. Я предложил неплохие отступные. Впрочем, она в любом случае собиралась исчезнуть. Вихо надеялся воспользоваться старыми связями. Думаю, он вообще со временем покинул бы страну…

Но не успел.

– Я не скажу, что решение далось мне просто. С одной стороны, я был в ярости. С другой – испытывал огромное облегчение, что этот пузырь лжи лопнул-таки. А еще я почувствовал себя свободным. От всего.

– То есть пропажа вашего приятеля вас не обеспокоила?

– Поначалу. Вид я сделал. Многие бы стали задавать вопросы, поведи я себя иначе. Но я искал не в пустыне. В горах. Мне нужен был дракон.

– Какой дракон?

– Тот, кровь которого использовали… вы не понимаете? Я же сказал, что драконы не всякому позволят взять кровь. Лишь тому, кого видят с рождения, кого считают старшим, кого уважают и любят. И я проверял. Сперва егерей. Потом драконов. Всех, от годовалых ящерок до стариков. Но ни на ком не обнаружил следов воздействия.

Вот теперь Лука окончательно перестал понимать что-либо.

– Нельзя просто взять и полить вещество драконьей кровью. То есть можно, но это ничего особо не даст. Свойства изменятся, но каким образом – это к умникам. Другое дело, если использовать дракона целиком.

Темная тень скользнула в поднебесье. Дракон? Или стервятник? Или просто мошка пролетела? Лука сощурился, но тень уже исчезла.

– Ввести вещество в кровь, дождаться, пока организм дракона вычленит его и аккумулирует в безоаровых камнях, как это происходит с ядами. И одновременно изменит, напитает силой. А потом просто заставить отрыгнуть эти камни.

– Это вообще реально?

– Вполне, но… не для всех. – Ник смотрел в небо. – И дракон требуется взрослый. А взрослого дракона не так просто спрятать.

Это да. Наверное.

Бред? Лука уточнит, но что-то подсказывало, что умники вцепятся в удивительную идею. А там и до эксперимента недалеко. Как-то не хотелось присутствовать при подобном эксперименте.

– Драконы – удивительные существа. А люди – удивительные твари. – Ник Эшби поднял плоский блестящий камень и сдавил в ладони.

На землю посыпался песок.

– Я не нашел дракона. Я… честно, я думаю, что его больше нет. Возможно, тот, кто затеял эту игру, понял, насколько она опасна, и сам избавил несчастного от мучений.

Похоже на правду, если верить приятелю.

– Вихо исчез. Не так, как мы договаривались, а совсем… совершенно. И для Зои это было ударом. Для меня, признаться, тоже. Я остался с неверной и не любящей меня женой, у которой имелся ребенок чужой крови, и с необходимостью что-то предпринимать. Если бы вы были знакомы с моим отцом, вы бы знали, насколько я ненавижу принимать решения.

Песок тек тонкой струйкой и никак не заканчивался.

Фокус? В мелких городках любят представления, и у бродячих актеров хватает всякого рода уловок. Но Ник Эшби – не актер, а Лука давно уже вышел из того возраста, когда удивляются мелким чудесам.

– Когда я понял, что все пошло не совсем так, как было запланировано, я бросился искать Вихо. И на сей раз вполне искренне.

– Но не нашли?

– Нет. Ни я. Ни они.

– Кто?

Ник молча указал в небо:

– У драконов отличное зрение. Они способны разглядеть рыбешку с высоты нескольких тысяч футов. Молодняк неплохо гоняет грифов. Мелкой дичью тоже не брезгует. Да и людей они вполне различают. Я попросил их.

Лука кивнул, показывая, что не видит в том ничего удивительного. Подумаешь, кто-то о чем-то попросил зубастых тварей.

– Лютый вышел к той машине. А рядом было обглоданное тело. Я знал, что это не Вихо. Просто знал, и все…

– Анализ?

– Мог бы, – подумав, произнес Эшби. – И да, мысли имелись, но после я спросил себя, кому и что он даст. Мне? Я и без того знал, что Вихо больше нет. А тело? Какая разница, где его тело. Уна? Она… весьма эмоциональна. Узнав, что тело принадлежит другому, она бы сама ринулась искать Вихо. А пустыня опасна.

Как и те, кто в ней обитает.

– Его матушка? Ей, пожалуй, было все равно. Да и… с Зои случилось то, что случилось. Она переживала. Она ждала его звонка. Я много думал о том, что произошло той ночью. В доме не было никого. Вихо обещал заглянуть перед отъездом, и она ждала. Прислугу отослала.

Избавилась от свидетелей, что понятно.

– Возможно, ей послышалось, что кто-то пришел. Может, этот кто-то позвал ее, и Зои решила, что это Вихо. Она спешила вниз и споткнулась. Я нашел ее не сразу… – Ник стряхнул остатки песка с ладони. – Два дня… они пролежали там два дня… и… если бы не Вихо с драконьей кровью и не тот парень, которого нашли, я бы знал, кого спросить.

– И кого?

Лука вытащил коробку с мятными леденцами и предложил Эшби. А тот взял. Сунул за щеку и произнес задумчиво:

– Миссис Фильчер. Она… полагаю, знала о романе Зои.

Знала. Определенно.

– Догадывалась и о том, кто отец ребенка.

Без сомнения.

– И как думаете, насколько завидным женихом был Вихо?

Полукровка с сомнительной репутацией, которая была хороша для дела, но не для семейной жизни?

– Если бы речь шла только о Вихо и Зои, я допускаю, что миссис Фильчер сделала бы все, чтобы сохранить семью дочери.

Даже почти угробив эту самую дочь?

– Но вряд ли она смогла бы совладать с драконом.

Глава 10

В комнатушке мисс Уильямс остро пахло сердечными каплями.

– Вы извините его. – Пожилая леди держалась строго, и в то же время Милдред остро ощущала ее неуверенность. – Николас хороший мальчик, но нынешние события весьма непросто ему даются.

– Присядьте. – Милдред перехватила женщину и подтолкнула ее к плетеному креслу, что с трудом влезло между столом и подоконником. – Я сама. Вам чаю? Извините за самоуправство, но мне кажется, что вам следует отдохнуть. Может, врача?

– Ник врач. И хороший.

– Вы его учили?

– И его в том числе. Я появилась задолго до его рождения… – Мисс Уильямс стянула плед и набросила его на колени. – Он ни в чем не виноват. Знаете, бывает так, что все плохо, а никто и ни в чем не виноват.

Бывает. Изредка.

И не Милдред судить. Она чаем займется, благо на полке обнаружилась вереница банок с плотно притертыми крышками. Что это? Цветы василька. И бутоны розы. Листья мяты, слегка утратившие нарядную зелень, но сохранившие аромат.

– Попробуйте добавить душицы. – Мисс Уильямс следила за Милдред с явным подозрением. – И все-таки… я не настолько слаба.

– Я и не думала…

Милдред решительно отстранили.

– Она всегда считала, что достойна большего. И дочь воспитывала так же. Вообще она хотела сына, но родилась Зои. А на второго ребенка Фильчер так и не решилась. Никто не мог обещать ей мальчика, а вторая дочь – это вторая неудача.

Теперь, взяв себя в руки, мисс Уильямс действовала решительно.

Щепотка чая. Пара лепестков календулы. И мята. Душица. Еще какая-то трава, больше похожая на сухие волосы. Ароматный пар. Мед и сироп в маленьких баночках. Подсохший хлеб. Масло.

Гостеприимство, отказать в котором невозможно, чтобы не разрушить хрупкие узы доверия. Пожалуй, следовало бы поблагодарить Эшби, сейчас мисс Уильямс была весьма открыта.

– Она еще тогда пыталась подсунуть Зои Нику. Как же, ее девочка самая лучшая… знали бы, чего это ей стоило. Сколько раз я утешала бедняжку, сколько раз позволяла ей переписывать работу, потому что ненормальная матушка не желала признавать иных отметок, кроме отличных. А Зои была милой, но не особо умной. Вот Уна все ловила, что называется, на лету. А Зои приходилось прикладывать немалые усилия. Я тогда говорила с Фильчер, пыталась объяснить, что не следует давить на девочку, что ей вовсе не обязательно быть лучшей.

В этой комнате живет прошлое. Оно на стенах. Снимки и снова снимки. Множество снимков, с которых на Милдред смотрят дети и взрослые. Взрослых больше. Вот женщина, в которой с трудом, но можно узнать Лукрецию Эшби. Здесь она моложе. Строже. Красивей.

И надменней. Она стоит, приобнимая мисс Уильямс, и улыбается, но улыбка эта напрочь лишена искренности, она – часть сложной маски, чужой игры.

Вот хмурый мужчина, который держит Лукрецию за руку. Старший Эшби? Вид у него настолько… непривычный, что дрожь пробирает.

– Извините, – Милдред вдохнула ароматный пар, – у вас ведь есть фотоальбомы?

– Есть. – Мисс Уильямс не выглядела удивленной. – Вам какие?

– Все. С самого начала.

– Их много.

– И это хорошо.

Милдред заработала долгий взгляд и все-таки кивок.

Альбомов и вправду было много.

– Первый. – Мисс Уильямс с нежностью провела по шершавой поверхности. – Я только-только приехала… Лукреция…

Женщина в желтом платье с отложным воротничком. Кружевная оборка. Пуговицы в два ряда. Прическа с плотными кудрями. Строгое лицо. Перчатки.

– Рядом с ней я выгляжу смешной.

Скорее забавной. Хрупкой. Воздушной. Платье ей несколько велико и совершенно не идет. Такие носят женщины постарше, но мисс Уильямс отчаянно пытается прибавить себе лет.

– Это Станислав. – Она сама перевернула страницу.

Мужчина красив.

Не так, как Николас, хотя семейное сходство налицо. Но Станислав… серьезнее? Строже? Резче? В нем сочетаются сила, которая ощущается даже спустя время, и мягкость. На кого он смотрит? И кому улыбается?

– Я с первой зарплаты купила себе фотокамеру. – Мисс Уильямс улыбается в ответ, и становится очевидно, что над этой связью время не властно. – Помню, отвезла пленку в Тампеску, а ее испортили, проявили лишь часть фотографий, и те плохо. Я тогда так расстроилась. Расплакалась просто. И Станислав меня увидел. Он часто в Тампеске бывал. По делам. Сказал, что это закономерно, что если есть желание заняться фотографией, то следует научиться самой. Да и при школе не мешало бы фотолабораторию открыть. Тогда это казалось просто невозможным! Столько всего нужно, но… привезли через три дня.

Улыбка стала ярче. А взгляд… так не смотрят на посторонних мужчин. Интересно, он появился уже тогда? И замечала ли миссис Эшби его? Наверняка. Она из тех женщин, которые многое видят.

– Станислав сам все оборудовал… именно он учил Деккера. Вы ведь с ним знакомы? Он фото даже в Нью-Йорк отправлял. И некоторые печатали. А наши умники так и вовсе заказы делают. У него отлично получается снимать драконов. Людей, к слову, тоже, но кому интересны люди.

И опять новая страница.

Лукреция опирается на руку мужа. Она стоит вполоборота к нему, с тонкой сигаретой в тонком же мундштуке. Идеальная. Совершенная. Равнодушная.

И создается ощущение, что эти двое, стоящие рядом, безнадежно далеки друг от друга.

– Это самые удачные. Сперва у меня не слишком получалось. С полдюжины пленок я вообще безнадежно испортила. С печатью тоже… сколько я намаялась с выдержкой! Это у Деккера талант, он все ухватил с ходу, а я… я старалась.

Дети перед школой. Маленькие и большие. Кто-то выделяется одеждой, кто-то – ростом. Черная доска и буквы.

– Один из первых уроков. Господи, как я волновалась.

Церковь. Цветы. И женщины с цветами.

– Наш городской комитет благочестия. – Мисс Уильямс поморщилась. Кажется, эти отношения у нее не складывались. – Моя семья никогда не отличалась особой религиозностью, да и я, уж простите, не слишком верю в высшие силы. Здесь же оказалось, что верить должны все. Не представляете, сколько нервов потрачено. Они даже собирали подписи, требуя отослать меня ввиду недостаточной крепости веры.

Женщины незнакомы, но почему-то создается ощущение, что если снять нынешний комитет, то изменятся лишь платья. Станут чуть короче. Чуть пышнее. И цветов на шляпках поубавится.

– Станислав послал их в бездну. Сказал, что если я не устраиваю, то они могут найти того учителя, который будет их устраивать, но платить ему они должны будут сами.

– И вы остались?

– У меня неплохое жалованье. Но… в церковь пришлось ходить. Не потому, что я вдруг уверовала или испугалась, но я не хотела доставлять беспокойство Станиславу.

И имя его мисс Уильямс произносит с нежностью.

– Несколько раз школа поучаствовала в благотворительной ярмарке, на этом все и утихло. Разве что Джорджина так и не успокоилась… она запретила сыну ходить в школу. А Станислав решил не ссориться. Может, и к лучшему… Клайв всегда был сложным мальчиком.

Снова снимки. Лица. И тихая городская жизнь, которая проходит мимо Милдред. Люди, люди и снова люди. Удивленные. Растерянные. Серьезные. Осознающие важность момента. Искусственные позы и случайные фото, сделанные, когда те, кого снимают, не подозревают о том. И здесь люди живые, настоящие.

– У вас талант.

– Да нет… случается, что из одной пленки и отпечатать можно кадр-другой, не более. А вот у Деккера действительно талант. Мальчик сердцем прикипел к нашей лаборатории. Очень переживал, когда она сгорела.

Милдред подобралась.

– Нет, ничего такого… лето выдалось на редкость сухим. Вспыхнула трава, а когда начинается огненная поземка, то достается всем. Школа-то защищена была, Станислав изначально настоял на этом, а вот пристройка вспыхнула. Сгорело все оборудование, и не только. Архив пленок, который там хранился. Отпечатанные снимки. И бумаги… совсем новые наборы для изучения радиоактивности. Пятьдесят долларов за один! Помню, их привезли буквально накануне, а с ними и реактивы для химических экспериментов. Станислав желал, чтобы наша школа была не хуже, чем в Тампеске.

– А вы?

– А я была рада. Но… – Мисс Уильямс закрыла альбом и прижала к худой груди. – Это был нехороший год, очень нехороший… Много всего случилось, и как-то сразу. Смешно жалеть о лаборатории, когда погибли люди.

Она замолчала, спохватившись, что явно сказала лишнего. Но тут же вздохнула, спрятала альбом на полку, чтобы вытащить другой.

– Вот… это Элисон. Официанткой работала… и не только ею. Поговаривали, что она охотно оказывала мужчинам услуги определенного толка. Вы понимаете?

Милдред кивнула.

– Глупый случай, конечно. Нелепый, я бы даже сказала, беспрецедентный по глупости. Элисон постоянно заводила романы не с теми мужчинами. Ссорилась. И потом случалось… всякое. Новый приятель ее избил так, что сломал ногу, но потом они помирились и выпили. Много выпили. Элисон в принципе злоупотребляла. И когда они протрезвели достаточно, чтобы осознать случившееся и пригласить Станислава, было поздно. Раны загноились. Ногу пришлось отнять…

Женщина смотрела исподлобья. Возможно, она была когда-то красива, но возраст и дурные привычки не оставили красоте шанса. Она стояла, глядя исподлобья. Морщины. Потекшие щеки. Полная шея. И отвисшая губа, к которой прилипла сигарета. Светлые локоны собраны в небрежную прическу.

– Она умерла не сразу, верно? – Милдред потянулась к снимку, но вынимать из тонких полосок, которыми он крепился к листу, не стала.

– Верно. Сперва даже показалось, что Элисон поправится. Ее перевезли из Тампески. Станислав нанял сиделку на первое время. Он часто помогал местным в подобных вопросах. Помог приобрести кресло. И даже работу какую-то дал, чтобы они с сыном не погибли.

Сын?

Милдред перелистнула страницу.

– Нет, вот он. Деккер. Я же говорила, – мисс Уильямс поняла все верно. – Он хороший и милый мальчик.

В одежде явно с чужого плеча. Впрочем, здесь многие одевались так, как выходило, но эта бедность особенно бросалась в глаза. Рубашку даже не пытались подшить, а штаны висели. И в дыры на коленях проглядывали эти самые колени.

– Сколько ему было?

– Ему… погодите. На пару лет старше Ника… в тот год, стало быть, пятнадцать исполнилось. А это Альберт Хендриксон. – Палец учительницы остановился на другом мальчишке, который стоял будто бы в стороне и изо всех сил старался выглядеть старше прочих. Кожанка на плечах. Кепка, съехавшая набок. Выражение лица нарочито равнодушное, независимое. Во рту – сигарета, но это нормально. Сколько ему? Тоже около пятнадцати. – Он утонул. Здесь, на Драконьем берегу.

Стало быть, парень из списка Луки, по которому только и удалось выяснить, что дети и вправду погибали. От инсульта ли, по иным обстоятельствам, как знать.

– А это Томми.

Агент Хендриксон выглядел раздолбаем. Светловолосым, с огромными глазищами, в которых читалось любопытство, и с оттопыренными ушами. Он стоял, вцепившись в метлу, и пялился в камеру то ли с восторгом, то ли с ужасом.

– Очень живой был мальчик. До того происшествия… оно сильно на него повлияло. А это Ник.

Хмурый толстяк в слишком хорошем костюме, чтобы сойти за своего. Три подбородка упирались в белоснежный воротничок, из-под которого выглядывал змеиный хвост галстука. Ребенок выглядел недовольным и раздраженным, что немудрено. Пиджак натянулся на его груди, того и гляди пуговицы треснут.

– Вихо…

А этот вполне в своей стихии. Не стоит, сидит на корточках, повернувшись так, чтобы всем были видны явно новые и красивые сапоги.

Высокое голенище. Узоры. И белая кожа. Кто покупает такую обувь детям, у которых нога растет быстро? Разве что очень любящие родители.

– О да, его матушка была удивительной рукодельницей.

– Была?

– Она и сейчас жива, но не помню, чтобы еще работала с кожей. Хотя… вам стоит ее навестить. А это Уна.

Мелкая тощая девчонка, которая прячется за остальными, но потом, будто опомнившись, тянет тощую шею, выглядывает.

– И Зои…

Две косы. Банты. Клетчатое платье и белый передник. Аккуратна, как и подобает леди.

– Вы их всех учили?

– Очень многих, – согласилась мисс Уильямс. – И если думаете, что я пропустила что-то… возможно, и пропустила. Вот Альберт был жесток. Стыдно признаваться в таком, но я вздохнула с облегчением, когда его не стало. Умный мальчик. С таким, знаете ли, четким пониманием того, что дозволено, а где следует остановиться. Он мог закидать камнями бродячего щенка, но никогда бы не сунулся к чужой собаке. Во всяком случае, пока хозяин смотрит. Однажды он спрятал змею в ящике моего стола. Обычную, но привязал к ней сухую погремушку.

Лицо мисс Уильямс исказилось.

– Я тогда сильно испугалась. И ведь не могла доказать, что это он, хотя знала, что Альберт любит охотиться на змей. В горах их хватает. Станислав говорил с ним. И мальчишка извинился. Меня он больше не трогал, а вот на Нике отыгрывался сполна.

Она перевернула лист.

Два брата. И насколько не похожи, хотя Томас изо всех сил старается подражать старшему. Та же поза, то же выражение лица, и даже у рубашек рукава закатаны одинаково.

– Он умел действовать через кого-то. Как правило, через Тома. Тот брата обожал. И готов был на все, чтобы угодить. Поэтому пара слов, пара намеков – и начиналось… Иногда Альберт подсказывал младшим какую-нибудь пакость, но в принципе они вполне и сами справлялись. В то время Ник был удачной мишенью.

– А его приятель…

На сей раз Вихо сидел на лошади, которую держал под уздцы мрачного вида мужчина.

– Его отец. Не самый общительный человек. Но в городе его уважали, хотя так и не простили, что он взял в жены айоха.

Женщина в европейском платье смотрелась странно. Платье было чересчур тесно в груди, а ниже висело мешком. И не вязалось оно с кучей побрякушек, которые нацепила красавица, как и с ее босыми ногами.

– Вихо… еще один непростой мальчик. Он умел останавливать конфликты. Поразительный талант. Стоило ему улыбнуться, и все мигом остывали. Он говорил. Шутил. Мог вызвать на поединок, но как-то так, что все понимали, что это не всерьез. Пожалуй, он единственный умудрился дружить со всеми. Кроме Ника.

– То есть?

– Ник, возможно, и считал Вихо другом, но я знала правду. Станислав нанял этого мальчишку, чтобы присмотрел за сыном. К сожалению, Ник был далек от того идеала, который нарисовал себе Станислав. Тихий. Робкий. Он не умел драться. Всегда был вежлив, а вежливость здесь…

Принимали за слабость.

На отдельном снимке Николас Эшби выглядел еще более нелепо. Короткие штанишки с бантами заканчивались где-то под коленями. Высокие гольфы поднимались к этим коленям, но сползали, и Нику приходилось их подтягивать, но они все равно сползали, обнажая пухлые икры.

На левой был виден синяк. И на правой.

– Дети не умеют лицемерить. С одной стороны, родители требовали, чтобы они уважали Ника Эшби, с другой – не раз повторяли, что ребенок неудачный.

И дети слышали эти разговоры. Делали выводы.

Пухлые плечи. Круги пота в подмышках. Та же шея складочками. Беспомощно приоткрытый рот.

– Вихо сглаживал конфликты, но он смотрел на Ника свысока. Это не дружба. А вот Уна была другом.

На ней светлое платьице болталось, что на палке. Хмурая. Злая. Взгляд раздраженный, и мальчишка, которого она держит за руку, разворачивается, заслоняя подругу от камеры.

– Очень сложная девочка. Но она, пожалуй, единственная нашла свое место в жизни.

У девочки со временем коса стала толще, а взгляд еще злее. И эти поджатые губы…

Кто сказал, что Чучельник – всенепременно мужчина?

Женщины айоха знают пустыню. И способны перетащить косулю на плечах. А тощая девушка немногим тяжелее косули.

Или…

У той, которая улыбалась и робко трогала значок с драконом, коса стала еще толще, а вот косуля на ее плечах вряд ли уместилась бы. Да и во время тех убийств ей было… Сколько? Лет четырнадцать? Пятнадцать? Пусть айоха взрослеют раньше, но повзрослеть и научиться убивать, не оставляя следов, разные вещи.

– Кто еще умер?

– Что? А, в тот год… Бирк Свенсон, старый пьяница. Тихий в целом человек. Служил у Станислава садовником. Но это скорее из милости. Ушел во сне. Милосердная смерть. Томас после того случая с братом заболел. И болел долго, а когда вернулся, это был совсем другой ребенок… честно говоря, он меня пугал. И не только меня.

Он и вправду другой.

Те же волосы, те же оттопыренные уши. И глаза круглые, огромные. Бровей почти не видно на темном лице. Но взгляд изменился. Стал злым. Цепким.

– Джорджина. Это экономка Эшби. Кажется, именно тогда начали говорить, что дом проклят. Но на деле все просто. У нее было больное сердце. Она дважды в год отправлялась в Тампеску, да и на море ее Станислав отсылал… Клайв остался сиротой. Но Станислав его не бросил.

Еще один мальчик, чье лицо кажется знакомым. И Милдред листает страницы альбома назад.

– Нет, он не ходил в школу. Я говорила? Нет? К сожалению, его матушка была из тех, кто слишком большое значение придавал религии. Она боялась, что здесь мальчика научат дурному. Я пробовала поговорить и с ней, и со Станиславом, но безрезультатно. Меня она считала развязной девицей, которая пришла, чтобы совратить юные души, а Станислав просто не стал разжигать конфликт. Сказал, что в его доме достаточно книг, чтобы выучить одного юного олуха. Или двух.

Мисс Уильямс вновь улыбнулась.

– У него и вправду великолепная библиотека. А уж то, что касается семейного архива… Знаю, ему периодически приходили запросы, просьбы предоставить доступ или сделать копию. Его предки были свидетелями многих событий, хотя Станислав и утверждал, что они предпочитали оставаться в стороне, но все же… все же источники.

И неплохо было бы с этими источниками ознакомиться.

– Одно время даже я горела желанием написать книгу. Это ведь так увлекательно, древний род, его тайны… но… как-то оно не вышло.

– Запретили?

– Нет. – Мисс Уильямс махнула руками. – Как-то само… понимаете, я одна, а детей много. И сначала я была только учителем, а потом… у них простые родители, которые любят своих детей, но не настолько, чтобы их слушать. И они стали приходить ко мне. Не все, конечно, но многие… просить совета. Доверять свои секреты… какие это были глупости, с точки зрения взрослого человека, но для них не было ничего важнее. И я старалась. Как умела. Я хотела стать кем-то, кто нужен этому месту. И этим детям. Возможно, потому, что мне было отказано в праве на своих.

Вздох.

– А это?

Милдред перевернула последнюю страницу. Паренек в темном костюме жался к стене, будто надеясь сродниться с ней.

– Гевин, тогда еще он только-только в городе появился. Дикий, запуганный мальчик. Точнее, не мальчик по возрасту, но по уму – сущее дитя. Оллгрим взял его под свою руку. Привел ко мне, чтобы читать научила.

Парень выглядел вполне взрослым.

– Он…

– Не умел ни читать, ни писать. Он мало говорил о себе, но было понятно, что жизнь его не слишком жаловала. Ему явно приходилось голодать. И бродяжничал он долго. Но учиться хотел. Редко человек усваивает информацию с такой скоростью. Вскоре мое участие заключалось лишь в книгах, которые я передавала через Оллгрима. Из парня вышел отличный егерь. Насколько я знаю.

Мисс Уильямс взяла альбом из рук Милдред.

– К сожалению, это все, что осталось… говорю же, год был на редкость неудачным. Многое сгорело с лабораторией. А вы пейте чай. Отличное средство от головной боли. Проверено.

Чай и вправду был хорош.

А в мотеле Милдред ждали розы. Много роз. Таз, в котором плавали темные, будто на крови выращенные, цветы и еще кое-что. Милдред увидела искру золота. И отстранила Луку, который молча попытался задвинуть ее за спину.

Она протянула руку. Коснулась цветка, оказавшегося на удивление мягким и шелковистым. Теплой воды, у которой уже появился затхлый запах. Она дотянулась до дна и подцепила золотую нить. Вытащила ее и кулон в виде сердечка.

Кулон качнулся влево. Вправо. И замер, стряхнув прозрачную каплю воды. Он, потерянный вместе с Элли, был здесь, рядом, и…

– Знаешь, – Милдред нашла в себе силы улыбнуться, – кажется, меня узнал не только шериф.

Глава 11

Томас шел первым.

Быстро шел. У меня появилось ощущение, что он бы и на бег сорвался, спеша избавиться то ли от меня, то ли от памяти своей, то ли от всего и разом. Но сдерживался. Он вежливый. Воспитанный.

И поэтому возникло поганое желание врезать ему. Вот взять палку и приложить по светлой макушке, чтоб и внутри просветление наступило. Но я молчала. До самого дома молчала.

А он вдруг остановился. Развернулся на пятках и сказал:

– Здесь я тебя не оставлю.

Я даже не сразу поняла почему. Но кивнула. С мужчинами, которые говорят вот так, спорить не след. С мужчинами вообще не стоит спорить.

Я и шаг назад сделала.

– Уна? – Выражение его лица тотчас изменилось. – Уна, все хорошо. Мы его найдем и…

А я вспомнила про розу.

– Давай я отведу тебя к матери? Пусть вы и не слишком ладите, но от Эшби лучше держаться подальше, но ты ведь не послушаешь?

Я покачала головой. Не послушаю.

– Я лучше к драконам, – сказала, глядя в сторону, потому что смотреть на лицо Томаса было страшно. Вдруг да увижу что-то донельзя знакомое.

Предвкушение. Ожидание. Азарт.

Билли был очень азартным человеком. И неважно, в карты он играл или со мной. Главное, что со временем я научилась предугадывать настроение. Иногда и удар. Порой даже получалось увернуться от первого, и тогда Билли радовался. Игра могла продолжаться.

Томас сделал шаг навстречу:

– Я… должен буду рассказать. Ты же понимаешь? И… я должен был сразу кого-то вызвать. И вообще…

– Достанется?

Билли нет. Если повторять это про себя часто, раз за разом, когда-нибудь я поверю. Не разумом, разумом я все давно уже осознала, но телом. С телом управиться куда сложнее.

И может быть, тогда перестану бояться. И даже подумаю, что другие мужчины необязательно будут такими, как Билли.

– Достанется, – согласился Томас. – Будет чудо, если не отстранят. Впрочем, я уволюсь, если что.

– И куда?

– Сюда. Пойду вот в егеря. Сама сказала, что они всегда нужны.

Дышать я научилась давно, даже когда страшно. Более того, если всецело сосредоточиться на дыхании, то страх отступал. Только вот раньше у меня не возникало желания расплакаться. И тем более сделать это, уткнувшись носом в ненадежное мужское плечо.

– Я Оллгриму скажу. Он тебя научит.

– Вот видишь. Перспектива имеется… или к шерифу попрошусь. – Томас осторожно обнял меня. – Надо немного подождать. На этот раз ему не позволят уйти. Видела Луку? Говорят, хватка у него драконья…

– На Лютого похож.

Следовало бы отстраниться, но я лишь плотнее прижалась к нему. Не хочу. Ни думать. Ни бояться. Ни решать что-либо. Хочу просто стоять. Вечность.

Вечность закончилась, когда я судорожно вздохнула и сказала:

– Мне нужно собраться. Матушка принципиально не держит брюк в своем доме. Женских. И вообще, надеюсь, вы найдете вашего Чучельника раньше, чем мы убьем друг друга.

Томас кивнул.

И нехотя, как показалось, разжал руки. От него все еще пахло морем, камнями и еще чем-то до боли родным, успокаивающим. Вот только не стоит слишком уж рассчитывать.

Они и вправду найдут Чучельника. В этом я не сомневалась. А потом?

Уедут. И огромный Лука, в котором действительно виделось что-то драконье. И та холеная женщина, что пыталась притвориться своей. И Томас. Все вернется на круги своя. А я… я тоже вернусь. В старый дом, к призракам прошлого.

Вещи я собирала быстро, стараясь не обращать внимания на розу, но взгляд то и дело останавливался. Откуда она взялась? Это не от школы. Там куст слабый и цветы на нем мелкие. Эта же была крупной. Темной. Почти черной. На тонком стебле, украшенном парой шипов.

К ней тянуло прикоснуться. Вдохнуть аромат… И все-таки? Откуда? Не из сада Эшби, поскольку этот сад мне знаком до последнего закоулка. Розы в нем не приживались, кроме тех, что когда-то росли у дома. Но они исчезли после смерти мистера Эшби. И я не спросила, куда подевались, поскольку хватало собственных забот.

А куда, если подумать, они подевались?

Ник приказал выкинуть? Сомнительно. Он, как все Эшби, весьма щепетилен в вопросах наследства, а розы – именно оно и есть. Помнится, мистер Эшби сам поливал куст.

И удобрял. Обрезал слишком уж длинные плети. Укрывал на зиму и открывал весной. Однажды он подарил цветок мне, и, клянусь, та роза была почти точной копией нынешней.

Я помотала головой. Разберутся. И с розами, и с остальным… желание заглянуть в подвал стало невыносимым. Какого, собственно, черта…

– Томас, я кое-что внизу возьму, – крикнула я.

Это мой дом. И мой подвал.

Вот открыть его следовало бы раньше, проветрить хотя бы затем, чтобы не дышать этой сыростью. Я чихнула. Шмыгнула носом. И соскользнула вниз.

Здесь порядка было больше. Нет, подвал осматривали. И в шкаф заглянули. Гору вещей так и оставили перед ним.

Сумки не было. И вот кто ее забрал? Сомневаюсь, что федералы.

Я подняла с пола книгу на тот случай, если Томас спросит, что же понадобилось мне в подвале. Книга была старой и не единожды читанной. Но как предлог сошла бы. Вот только Томас не спросил. Он молча закинул сумку на плечо и сказал:

– Ты ничего не видела и не слышала.

А я кивнула. Я и вправду ничего не видела. А что до слуха, то… мало ли голосов у ночной пустыни.

Лука в ярости был страшен.

Он не кричал. Он не грозился карами небесными и возможностями земными. Он просто стиснул кулаки, и как-то подумалось, что с него станется упокоить одним ударом быка. А люди, они куда более хрупкие. Даже безумцы.

Верхняя губа чуть приподнялась. А губы побелели. Глаза стали будто еще меньше. Мышцы шеи напряглись, и на них вздулись темные ручьи кровеносных жил.

– Нет, – сказала Милдред, коснувшись его руки. – И не думай даже. Я не уеду.

– Я не думал.

– Врешь.

Он все-таки выдохнул как-то обреченно, а потом сгреб Милдред и прижал к себе, будто она не человек, а плюшевый мишка.

– Бестолковая женщина.

– Будем честны, у нас ничего нет, – может, она и бестолковая, но дышать стало как-то легче, что ли. – Есть жертвы. Есть теория о том, как он их находит. Есть Николас Эшби, но нет ни одной внятной улики, которая бы связывала его с жертвами. А те, что имеются, уж очень косвенные.

– Он хочет тебя убить.

– Это было сразу понятно. – Не стоит стоять вот так, обнявшись, вцепившись друг в друга, посреди коридора. Кто-нибудь да увидит.

Уже увидел.

Слухи пойдут. А за слухами и докладные, ведь служебные романы не то чтобы запрещены, но не одобряются, поскольку личные отношения весьма сказываются на работе. И Милдред сама знает, что сказываются, что вместо того, чтобы думать об этой самой работе, частью которой она стала, она просто успокаивается.

– Еще когда он мне… тот первый подарок сделал.

Лука дышит в макушку. И дыхание его шевелит короткие волосы. Щекотно немного, особенно за левым ухом, но вместе с тем удивительно спокойно.

– Если я уеду, он спрячется. Заляжет на дно. И как знать, надолго ли? Год или два… десять… пятнадцать…

Лука словно из камня сделан. И в его объятиях надежно, словно в башне. Какой дурак сказал, что принцессам в башнях плохо? Напротив, там тихо и спокойно, и дракон охраняет.

Ее личный дракон смотрел с упреком. И от этого внезапно стало больно.

– Буря вытащила все это. – Милдред смотрела в глаза. Странно как. Она всегда избегала прямого взгляда, все казалось, что зацепит ненароком, повлияет… На Луку сложно повлиять.

– Пятнадцать лет никто и ничего не слышал, – если говорить, то в этом стоянии появляется смысл, кроме собственно самого стояния. – И вот буря, кости… будет ли новая?

Вздох.

Лука ведь прекрасно все сам понимает. И Милдред решается. Она касается губами жесткой щеки. Осторожно, точно опасаясь оставить слишком уж заметный след. И тоже вздыхает.

– У нас нет выбора.

– У меня.

– У нас. – Почему-то ей нравится думать о себе и о нем как о чем-то целом, неделимом. – Я уеду. И кто останется? Та девочка? Думаешь, она – лучший вариант?

Думает.

Он достаточно стар и циничен, чтобы не волноваться за всех окрестных девочек. И случись что с Уной, Лука, конечно, несколько огорчится, но… это другое.

– Прекрати, ты вовсе не такая дубина, какой пытаешься казаться. Да и знаешь, я попросила старые материалы. Я помню все, до единой буквы. Так мне казалось, но ощущения такие… неправильные. Надо будет найти тихое место…

– Эшби.

– Что?

– Он сам предложил. – Лука не спешил отпускать ее. И отстраняться тоже. И смотрел все еще с упреком, но мешать не станет.

Наверное, в этом его глобальное отличие от всех прочих мужчин, с которыми Милдред сталкивалась. Он не надеется изменить ее.

Не спешит запрещать. Руководить. Требовать.

Не пытается сделать ту идеальную женщину, которая самому же станет скучна. Правда, как долго это продлится, Милдред не знала. Но пока… почему бы и нет? Ей нужен будет кто-то, кто присмотрит за ней. Милдред не настолько самонадеянна, чтобы думать, будто справится сама.

– Если сам, тогда хорошо… и я хочу еще раз осмотреть дом.

И сад. И людей, чьи снимки остались в старом альбоме.

Лука наблюдал за тем, как из комнаты выносят цветы. Много. Красные, мать его, розы, которые заботливо поставили в воду.

Ублюдок хотел напугать? Сделать приятное? Или дразнил?

Милдред? Самого ли Луку, в очередной раз выставляя его идиотом? И в том была своя правда. Он шумно вздохнул. Отправить бы ее.

На Аляску, на край мира, за край гребаного мира, но подальше отсюда. Вот только характер у нее не тот, чтобы молча подчиниться. Уехать-то уедет, а потом вернется тишком, чтобы влететь в какое-нибудь дерьмо. А во-вторых, права она.

Ублюдок осторожен.

И допросы в Тампеске ничего не дали. Ни в билетных кассах, ни среди посредников. Лука и не надеялся, но все же…

Личности четырех девушек удалось установить, в том числе и той, которую выставили в кафе. Но скольких еще найдут? А скольких не найдут?

Об этом Лука старался не думать. Они не имеют права рисковать. Они…

– Позволите? – Откуда в коридоре появился Николас Эшби, Лука так и не понял, как не понял, почему появление это никого не удивило.

Будто так и надо. Будто…

Эшби вытащил розу на длинном стебле. Поднес к носу. Вдохнул аромат. И вернул цветок на место.

– Знаете, – сказал он, вытерев пальцы о штанину, – я всегда их ненавидел. Мне казалось, что отец любит розы куда сильнее, чем меня. Впрочем, так оно и было.

– Ваши?

– Нет. Мои… погибли. Существует легенда, что пока живы розы, живо и наше проклятие. Я, признаться, понадеялся на лучшее, но выходит, они уцелели. Однако здесь не лучшее место для беседы. Слишком… людно.

И действительно людно.

Парни в форме, правда, Эшби будто и не замечают. Может, и на самом деле не замечают? Иначе выдворили бы. Но кроме них и Джонни, который обнюхивал номер, пытаясь уловить хоть какой-то след, была и хозяйка мотеля, что притаилась под лестницей и сидела тихо-тихо. Небось сенсацию спугнуть не желала.

Был чумазый парнишка, подвизавшийся за всю прислугу.

Был старый алкоголик, заглядывавший к хозяйке в гости, но отнюдь не казавшийся теперь ни старым, ни алкоголиком. Был сам Эшби, такой отстраненно спокойный, что хотелось свернуть ему челюсть.

– Вы правы. – Милдред протянула руку, и ее приняли.

Поднесли к губам. Поцеловали.

– Вы, если не ошибаюсь, приглашали нас…

– Приглашение в силе. Единственно… я не могу обещать, что в моем доме безопасно.

– Вряд ли намного небезопасней, нежели здесь. – Такая Милдред Луке не нравилась категорически.

Слишком холодная. Равнодушная. Красивая, да. И опять же слишком. Чужая.

– Не уверен, но… да, лучше там. В моем доме я хотя бы попытаюсь вас защитить. – Правда, прозвучало это не слишком уверенно.

Особняк не изменился с прошлого раза.

Та же аллея. Клены. Зелень развороченного газона. Ветер с моря и запах этого самого моря, холодный, льдистый. Старый дом, что замер в ожидании. И его хозяин.

Николас Эшби стоял, заложив руки за спину. Смотрел. Молчал.

– Эти цветы особенные… не только Гордон Эшби обладал силой, которая приумножилась, когда он прошел обряд айоха и выжил. Редко кому из белых людей такое удавалось. Возможно, что он вообще был единственным. Среди магов точно…

Ветер шевелил ветки, и деревья покачивались.

Ветер пробирался сквозь одежду, обжигая кожу холодом. И Лука не мог отделаться от ощущения, что место это само по себе неправильное.

– Его сила значительно возросла. И приумножилась в детях. И в тех, которых родила ему женщина айоха, и в той, чьей матерью стала Патриция. Это она заговорила аллею. Она заставила море и пустыню уступить кусок земли. Она создала и сад, и прочее… когда-то здесь были голые камни. И она посадила треклятые розы. Там. – Он указал на дом, рядом с которым розовых кустов не наблюдалось. – Специфика этого места в том, что все, что здесь растет, существует не столько естественным образом, сколько благодаря источнику, который использовала Патриция. Он питает деревья. Траву. Кусты. И розы, да…

– Что с ними не так?

– Все не так. Если верить местным, то Патриция прокляла кровь айоха. Или наоборот, айоха прокляла кровь Патриции. На деле все сложнее. У Говарда было трое сыновей. И дочь. Розалия…

Розалия. Роза. Слишком уж явное совпадение, чтобы поверить.

– Сомневаюсь, что Патриция была рада присутствию бастардов мужа в доме, как и его любовницы, но выбора у нее не было. Время было такое, что женщинам приходилось мириться со многим, а мой предок при всей его… необычности отличался довольно прогрессивными взглядами. Он позволил жене заниматься тем, что ей было интересно. Магией.

Дверь открылась, и на пороге возникла женщина в темно-лиловом платье. Она была так страшна, что и Лука отступил.

– Одаренные женщины всегда ценились, но лишь за то, что могли передать силу детям. Никто и никогда не позволял женщинам работать с этой силой. Кроме Говарда Эшби. И Патриция, сама того не желая, стала частью этого места.

– Ублюдок! – Руки женщины в темном взметнулись крыльями птицы. – Больной ублюдок! Будь ты проклят!

– Они научились жить вместе. Возможно, без особой любви, но вместе. Они связали айоха и белых людей, людей и драконов. Они, по сути, создали Драконий берег. И да, случалось всякое. Один сын Гордона погиб, упав с лошади. Даже айоха падают. А второго укусила змея… если верить записям церковной книги, то в течение месяца змея укусила еще четверых местных парней. На редкость агрессивна была, да… Гордона Эшби это мало обеспокоило. В то время к смерти относились иначе, а его больше интересовал Драконий берег. У Гордона Эшби имелась мечта – создать место, где люди сумеют жить в мире друг с другом и с драконами. Город одаренных, где не так важно, кто твои предки, но важно, что ты можешь сделать для города и мира. Он был масоном, как и многие другие, а еще мечтателем. И ради мечты готов был жертвовать. В том числе и детьми.

Миссис Фильчер потрясала худенькими кулачками. И раскачивалась.

Казалось, она того и гляди рухнет со ступенек, но время шло, а женщина продолжала стоять на верху лестницы.

– Не мне их судить. Беда пришла, откуда не ждали. Так, пожалуй, всегда бывает. Законы айоха отличаются от тех, что приняты белыми людьми. И если шаман дозволяет, то брат вполне может взять в жены сестру.

– Он дозволил? – тихо поинтересовалась Милдред.

– Да. И… это было взаимное притяжение. Людям сложно устоять перед теми, в ком течет драконья кровь. Хотите, покажу?

Он вдруг выпрямился и плечи расправил. Улыбнулся.

И сделал шаг к лестнице. Он остался собой и вместе с тем неуловимо изменился. Милдред сглотнула. Она смотрела за Эшби, не способная отвести взгляд, а женщина на ступенях вдруг обмякла и сама упала в объятия Ника.

– Видите? А если два дракона… если видят друг друга… драконы выбирают пару после первой линьки. Не все, но многие. И часто случается, что один растит другого, заботится о нем, порой заменяя и родителей. А Эшби были заняты…

Она плакала, прижавшись к Эшби всем телом, плечи мелко вздрагивали, и Эшби гладил их, рассеянно, успокаивающе.

– Шаман провел обряд. И Розалия стала женой своего брата. Родители узнали, когда было… слишком поздно.

– Она умерла, – донеслось до Луки. И он качнулся, чтобы шагнуть к женщине, но на плечо легла невесомая ладонь. – Я тебя ненавижу… я тебя…

– Конечно. – Эшби с нежностью провел по кудрявым волосам. – Конечно, ненависть – это хорошо, это правильно.

– Он вообще нормальный? – тихо уточнил Лука.

– В той же мере, что и мы с тобой. – Милдред смотрела на сцену задумчиво. – Что вообще есть нормальность?

– Патриция была в ужасе. И в ярости. Она любила дочь. Любила до безумия. И желала лишь добра, но, как часто бывает, в своем понимании. Стоит добавить, что Розалии едва исполнилось четырнадцать.

Эшби позволил мисс Фильчер отступить.

– Извращенцы… вы все…

– Представьте ужас и гнев женщины, узнавшей, что ее маленькая дочь, крошка, о замужестве которой думать было слишком рано, ждет ребенка от единокровного брата.

Она все-таки отвесила ему пощечину, от которой Ник Эшби даже не вздрогнул.

– Она его прокляла. Она еще плохо владела собственной силой, а может, источник эту силу изменил, но она прокляла тогда мальчишку, которого полагала источником всех бед. И не только его, но и всю порченую кровь…

Вторая пощечина получилась вялой.

И миссис Фильчер, будто разом лишившись сил, опустилась на пол. Она обняла себя и завыла, протяжно, тяжело, и голос ее поднимался к небесам, которые ответили мелким снегом. Сперва Лука даже решил, что это пепел сгоревшей мастерской, но нет, снег.

Жара и снег. Как вообще такое возможно?

– Ее девочка умерла, а ребенок выжил. Патриция так и не сумела смириться с его существованием. Она убила себя, кровью запечатав проклятие, и все, что смогла сделать айоха, – это лишь слегка изменить условия. Мы… мы можем жить, но лишь здесь, на Драконьем берегу. Мы можем любить, но эта любовь оборачивается болью и безумием для той, кого мы выбрали. Мы можем иметь детей и должны, ибо таковы Слово и обещание, вот только не способны испытывать к ним любви. Впрочем, про любовь к детям в проклятии ни слова, полагаю, это лишь естественное следствие всего остального. Они умерли в один день, Патриция и та женщина, из племени айоха, имя которой ничего не значило для белых людей. И похоронили их в одной могиле. Не потому, что предок мой страдал избыточным романтизмом. Скорее, имело место появление магической аномалии, трогать которую было себе дороже. Как бы там ни было, на могиле выросли розы. Точнее, подозреваю, их высадили, чтобы хоть как-то прикрыть могилу, а они выросли, прижились и изменились. Патриция очень любила розы.

Вой захлебнулся. А снег стал гуще.

– Они цвели круглый год. Почти круглый… и запах их менялся. Я помню, как тяжело и душно они воняли летом, от этой вони не спасало ни расстояние, ни запертые окна. Запах буквально сводил с ума. А вот весной ничего… вполне себе. Так вот, дело не только в запахе. Прикоснуться к этим розам может лишь тот, в ком есть кровь Эшби. Или его избранница.

Глава 12

В доме матушки пахло кукурузной кашей. И еще пирогами.

Светлое место. Светлые стены, полупрозрачные шторы, за которыми скрываются светлые же комнаты. Мебель она собственноручно перекрасила в белый после смерти отца. Выкинула старые паласы, потратив почти сотню долларов на новые. Сменила шторы. И обои.

– Здравствуй, дорогая. – Матушка не удивилась ни мне, ни Томасу. – Я уже и перестала надеяться, что ты ко мне заглянешь.

– Я… поживу пару дней? – Я указала на сумку, которую Томас отобрал и теперь держал так, будто это была его сумка.

– Конечно, милая. Твоя комната тебя ждет. Вы, молодой человек, останетесь на обед?

– Боюсь, я должен…

– Останетесь. – Матушка повернулась спиной. – Это в ваших же интересах. Тем более в городе достаточно федералов, чтобы ваше отсутствие на что-либо повлияло. В отличие от вашего присутствия.

Томас собирался возразить.

Это зря. Моя матушка, конечно, мила и прелестна, но терпеть не может возражений. Она не обернулась, но вскинула руку, призывая к молчанию.

– Я думаю, что наш разговор будет интересен вам не только как жителю этого милого городка. Признаться, я даже удивлена, что меня сочли настолько незначительной, что не удостоили и беседы… Но вы не станете совершать подобной ошибки?

Я потянула Томаса за рукав.

Может, конечно, ему потом и достанется, но я категорически не желаю оставаться наедине с мамой. То есть мне придется, Томас не может здесь жить, однако пару часов я выиграю.

Пара часов – это уже хорошо.

– Отнеси вещи наверх, Уна, и, будь добра, помоги мне. Только переоденься.

Вот… может, и вправду лучше к драконам? Им глубоко плевать, как я одета. Но я молча подхватила сумку. Моя комната… когда-то моей комнатой считалась старая кладовая, которую матушка отмыла. Она поклеила обои и всунула топчан, еще уместился стол, узкий, лишь тетрадь положить, но я была рада и этому углу. Нынешняя комната когда-то принадлежала Вихо. Давно.

И обои были другими, темно-зелеными. А сейчас лиловые, бледные и в цветочек. Лоскутное покрывало на постели прежним осталось. Как и салфетки на кофейном столике, перекочевавшем из гостиной.

Шкаф. В нем платья на плечиках. Целый ряд разноцветных платьев. Желтое, синее, зеленое. И красное есть, хотя матушка полагает красный слишком вызывающим. Впрочем, именно его я и взяла. Платье село отлично, будто… она и вправду ждала, что я вернусь?

А еще чего?

Что изменюсь? Оставлю драконов и брюки? Возьму шелковые чулки, которые ждали в нижнем ящике тумбы, и кружевные подвязки к ним? Расплету косу, выну из нее амулеты? Стану той идеальной дочерью, которой у нее никогда не было и которую она, возможно, заслуживала?

Я застегнула восемнадцать крохотных пуговиц на корсаже и пробежалась пальцами по каждой. Расправила юбку. И кружевной воротник. Потянула рукава, которые казались слишком уж тесными. Посмотрела на себя в зеркало.

Яркое.

И я… Наверное, иногда стоит надевать и платья. А вот косу трогать не буду. Во-первых, это долго, во-вторых, потом снова придется заплетать.

К платью нашлись и туфли на низком каблуке. И снова впору.

И я почти похожа на приличную девочку из хорошей семьи. К счастью, только почти. Руки я спрятала за спиной. Интересно, а Томас…

Неинтересно. Совершенно.

Он сидел на том самом кресле, которое обычно выбирал отец. И поставил точно так же, вполоборота к камину, чтобы видеть и дверь, и лестницу. Только пледа на коленях не хватало. И стакана с виски. Хотя нет, стакан имелся, на столике, но Томас к нему не прикоснулся.

Он ждал. И, увидев меня, поднялся. А я пожала плечами, стараясь показать, что вовсе не чувствую себя полной дурой, что платье – это платье. Матушкин каприз, а хорошие девочки из приличных семей всегда готовы исполнить матушкин каприз.

– Ты очень красивая. – Томас сел.

– Спасибо.

– Отлично. – Конечно, матушка не могла не почтить нас своим присутствием. – Уна, дорогая, будь любезна подать салат. Вы ведь любите картофельный салат? И мясо проверь. Я не так давно купила новую плиту…

Она говорила о плите и о погоде. О том, что снова грозятся поднять цены на бензин, а купонов в газетах почти не печатают. Что за бакалеей проще ездить в Ньюсвик, до которого всего-то час по старой дороге, но та стала совсем неровной и с этим пора что-то делать.

Она сунула мне в руки миску с горой салата. И заставила разложить салфетки.

Она притворялась столь гостеприимной, что у меня просто челюсти свело. И лишь сев за стол, сказала:

– Знаете, мне всегда казалось несправедливым, что он счел вас слишком слабым. Как по мне, вы были куда сильнее вашего брата, не говоря уже о Николасе.

Взлетела салфетка с вышитым краем, легла на матушкины колени.

– Дорогая, ты же позаботишься о госте?

Несомненно.

– Что вы…

– Когда-то меня держала клятва, но тот, кому она была дана, давно мертв. Что до остального, то, не судите строго, я пыталась выжить среди людей, которые видели во мне лишь чужой каприз. Этакое забавное животное, которое взяли в дом из прихоти, но, наигравшись, несомненно, вышвырнут на улицу. И главное, они были правы. Мой, с позволения сказать, супруг не слишком обрадовался необходимости возиться со мной и младенцем. Я делала все возможное, чтобы угодить ему, но… я понимала, что как только Вихо подрастет, меня вернут. А я не хотела возвращаться. Дорогая, разрежь мясо. Я будто чувствовала, что сегодня будут гости… Эшби предложил мне сделку. Гарант не только моей безопасности, но саму возможность жить, не завися от прихоти мужа. Точнее, мужем, с вашей точки зрения, он и не был.

Мясо я разрезала.

И сок умудрилась не расплескать на скатерть. И про щипцы вспомнила, серебряные, изрядно попортившие мне кровь, как и все прочее столовое серебро в доме.

– Эшби нужны были наследники. В этом все дело.

Уже потом я узнала, что две трети этого, с позволения сказать, серебра – просто подделка. А потому обращаться с ней приходилось куда осторожнее, нежели с настоящим серебром. Чистить бережней. Мыть только в теплой воде, но не приведи боже, чтобы она текла из-под крана. Следовало наполнить раковину, вымыть в ней тарелки, спустить воду…

Меня передернуло.

– Его проклятие таково, что наследники могут появиться лишь от законной супруги. Тех, кто был до него, это вполне устраивало, но Станислав к выбору жены отнесся без должного внимания.

Матушка ловко орудовала ножом и вилкой, будто родилась с ними в руках.

– Несомненно, Лукреция была красива, родовита, но несколько старовата для того, чтобы справиться со сложной беременностью. Дорогая, как тебе мясо?

– Чудесно, спасибо, мама.

– И салат кушай.

– Всенепременно. – Я с трудом сдержала гримасу.

После обеда будет чай, но стол к чаепитию следует приготовить. Даже если мы останемся вдвоем.

Убрать со стола. Вымыть посуду. Вытереть столешницы, чтобы ни крошки не осталось. Принести поднос, тот, который для ежедневных чаепитий. Сахарницу. Расставить чашки.

– Что с Эшби? – Томас, кажется, тоже почуял, что разговор о еде может длиться ничуть не меньше беседы о погоде.

– А что с ним? Впрочем, понимаю. Мужчины всегда спешат. Мой супруг тоже постоянно торопился, но никогда не умел объяснить, куда, собственно, он торопится и что произойдет, если он немного опоздает. Кроме, собственно, самого опоздания. Вы на него совсем не похожи. Наверное, это вас и спасло… или вы и вправду были сыном своего отца? Того, которого полагали своим. Впрочем, да, вы не понимаете… знаете, меня всегда удивляло, насколько слепы были люди. Они смотрели, но не замечали очевидного, уверенные меж тем, что только им и известна правда.

Матушка слизнула с ножа каплю соуса, что было почти невозможно.

– Станислав пришел ко мне сам. Полагаю, мое появление он счел удачей, избавившей его от необходимости договариваться с кем-то еще. Он прекрасно знал наши обычаи, даже те, которые были забыты самими айоха.

Она давно остригла волосы чуть ниже лопаток, как делали это белые женщины. Она пользовалась щипцами для завивки и специальными маслами, без которых завивка держалась не более нескольких минут. Она пудрила лицо и выщипывала брови. Пыталась освоить румяна, но на смуглой коже они смотрелись глупо.

– Айоха изменились за последние пару сотен лет, пусть даже сами они будут отрицать очевидное. И если раньше любая женщина, наделенная крохами силы, могла связать нити жизней, то сейчас для обряда требовалось разрешение вождя. А мой отец всегда умел оборачивать власть к своей выгоде. И потребовал бы с Эшби многое.

– А вы?

Томас ел аккуратно.

Билли вот никогда не обращал внимания на то, что перед ним. И жевал с одинаковым равнодушием что вареную фасоль, что тушенку. Он мог поставить тарелку на пол. Или швырнуть в стену, когда не находил другого повода достать меня.

– Я не просила. Я слишком боялась этого города и этих людей. – Матушкины манеры были безупречны. – Он сам предложил помощь. Он сказал, что научит меня грамоте. И даст книги. Подскажет, как вести себя с другими, чтобы они меня приняли. Он запретит моему мужу обижать меня. И когда придет срок, поддержит детей. И он исполнил свое слово.

– А вы?

– А я сделала то, что он просил. Обряд айоха прост. Кровь смешивается с кровью и запечатывается силой свидетеля. В этом суть.

– То есть…

– Он выбирал женщину. Он приводил ее на берег моря. Я разжигала костры. Я брала кровь дракона и мешала ее с их кровью. Я подавала чашу и произносила Слово. И я забывала о том, что видела.

Вот в этом я сомневалась. Память у матушки была отменнейшей.

– Я не скажу, что их было много. Некоторых я не знала и никогда не интересовалась, откуда они появлялись и куда исчезали. Но были и другие… он умел уговаривать, Станислав Эшби. Он был достаточно умен, чтобы не трогать девиц. И находил тех, кто желал… несколько поправить свое материальное положение. У Эшби всегда имелись деньги.

– Моя мать… тоже? – Вопрос Томаса прозвучал сухо.

– За неделю до свадьбы. Полагаю, платье было уже готово, да и остальное… я даже присутствовала на венчании. Это было забавно, – матушка изобразила улыбку, но взгляд ее оставался холоден. – Она была нищей, как и ее избранник. Их дом разваливался, и пускай твой отец клялся, что вскоре все изменится, у нее хватило ума не поверить. Эшби обещал помочь. И помог. Тайно. Твоему отцу досталась пара удачных заказов, за которые отлично заплатили. А матушка выиграла немалую сумму в благотворительной лотерее. Это вполне себе достаточная плата за пару ночей.

– Зачем? – Он отложил вилку.

И мне захотелось прикоснуться, успокоить, сказать, что моя матушка такова, что она умеет бить больно, пусть и словами, но порой пощечины куда милосердней.

Но ее взгляд заставил молчать.

– Говорю же, он хотел наследника. Он был одержим этой мыслью. Даже когда появился Николас… тот родился слабым и в первое время никто особо не верил, что парнишка выживет. А когда стало ясно, что он и вправду выживет, Станислав нашел другие причины для нелюбви. Николас был… никаким. Ленивый. Толстый. Некрасивый. Нелюдимый. К сожалению, все же в нем текла кровь Эшби, что и помешало отказаться. Розы… розы не обманешь.

– Розы? – Томас нахмурился.

– Розы. – Матушка положила вилку и нож. – Те самые чудесные розы Эшби, о которых в городе столько говорили. Сорвать розу с куста способен лишь тот, в ком течет кровь Эшби. Вернее, следует говорить, что сорвать безнаказанно. Помнится, как-то один бестолковый мальчишка решил сделать подружке особый подарок. Шипы из ладоней вытаскивали долго, а потом и кожа слезла, и плоть воспалилась. После этого случая и заговорили о проклятии. Впрочем, это было давно.

Томас как-то странно посмотрел на собственные руки. И спрятал их под стол.

– Не буду лгать, что уверена… я скорее подумала бы на твоего старшего братца, но он не выдержал испытания.

– Какого?

– По законам айоха мужчина может иметь столько жен, сколько способен прокормить. Да, не все из тех, кого я связывала с Эшби, рожали. Точнее, рожали многие, но в тех детях не было ничего от Эшби.

Роза. Томас помнил ее. Темную, почти черную, с резким запахом. Тонкий стебель, который никак не хотел ломаться, и шипы, пропоровшие ладонь. И кровь на ней. Он потом зализывал ранки и ругался, про себя естественно, потому что, услышь папаша хоть слово, Томасу точно бы досталось.

– Он принимал многих. Доктор. Единственный на многие мили вокруг. – Эта женщина, казалось, видела Томаса насквозь. И сомнения его. И удивление.

Она сидела, улыбалась, и эта улыбка делала ее лицо похожим на маску из темного дерева.

– Кого-то он брал на заметку, кого-то считал бесперспективным… к слову, в тебе нет ничего от Эшби, разве что волосы светлые, да и то оттенок другой.

– Я не…

– Конечно, нет. Твой старший брат появился ровно через девять месяцев после свадьбы. Очаровательный младенец, столь светлый, что все удивлялись, в кого он такой… – Она прищурила узкие глаза.

Уна на нее не похожа. Совершенно.

Нет, кожа тоже темна и даже темнее, чем у миссис Саммерс, но это от загара. А черты лица более мягкие. И волосы… от ее волос пахло чем-то знакомым и даже родным.

– Значит…

Миссис Саммерс развела руками:

– Боюсь, я была не настолько близка Эшби, чтобы он делился со мной подробностями. Я знаю лишь, что некоторые семьи удостаивались особого его внимания.

– Например, Грени? Или Макграви? Или… – имен в списке Луки было не так и много.

И выходит…

Нет, это ерунда. Суеверия.

Магия? Магия тоже ошибается, потому что… потому что иначе Томас умер бы. Все говорили, что он похож на отца. И сходство не только внешнее, и быть того не может, что настоящий отец… Да и матушка всегда осуждала женщин, которые до свадьбы решались на нечто большее, нежели поцелуй в щеку.

– Не знаю. – Миссис Саммерс сцепила руки. Смотрела она, как показалось, с жалостью. – Этого не знаю, но знаю другое. Меня вырастила бабка. Старая. Беззубая. Редко какая старуха доживала до преклонных лет. Другую давно бы отвели в лес, а вот ей позволяли жить и даже приносили шкуры. Ее кормили, и мне самой приходилось пережевывать для нее мясо. Старуха присматривала за нами и рассказывала истории… разные – про людей и драконов, про то, как кровь одних, мешаясь с кровью других, порождает существ удивительной силы. Но силу эту не всякое тело способно принять.

Она замолчала и подняла салфетку.

– Она рассказывала о том, что в незапамятные времена детей, рожденных от драконьей крови, отводили в горы и ждали. День. Или два. Или три. Редко дольше. Тот, кто был слишком слаб, умирал. И смерть их была легка.

– А что происходило с остальными?

– Они возвращались в племя, к вящей славе его. И тогда айоха устраивали большой праздник. Старуха говорила, что эти дети были особенными. Совсем особенными. Они могли словом и взглядом остановить разъяренного зверя, искупаться в пламени и уцелеть. Подняться в поднебесье на драконьих крыльях…

Томас посмотрел на Уну, а та повела плечами. Ей шло платье, но все равно смотрелось это как-то неправильно, что ли. Непривычно?

– Нет, моя Уна рождена не от Эшби. Мы были партнерами, и только. Я помогала ему, когда это было нужно, а он мне. И да, дорогая, те милые чудесные женщины из приходского комитета в жизни не приняли бы меня в свой круг, не знай я их маленьких секретов.

Платье слишком строгое. Жесткое.

И Уна то и дело поводит плечами, будто желая разорвать оковы ткани. Вздыхает. Смиряется. И забывает, чтобы вновь повторить попытку.

– Имена. – Томас отодвинул тарелку, хотя обед был отменным. – Вы напишете имена?

– Кого помню.

– Не переживай. – Уна тоже поднялась и одернула юбку. – Память у нее отменная.

Глава 13

Женщина казалась спящей. Она лежала на подушках, прикрыв глаза, и улыбалась. Восковое бледное лицо с запавшими щеками. Черты обострились. И нос казался слишком уж крупным.

Женщина не дышала.

Она была холодной. Влажноватая кожа ее еще не успела изменить цвет, но на ногтях проступила характерная синева. Впрочем, могло статься, что проступила она еще при жизни.

– Простите, – сиделка укрылась в углу, – я думала, она спит…

Она определенно чувствовала себя виноватой. И чувство это заставило миссис Фильчер изменить объекту своей ненависти.

– Вы ее оставили!

– Неправда. – Сиделка прижала к груди полотенце. – Миссис Эшби сегодня были в настроении. И не капризничали. Хорошо покушали. Мы сделали гимнастику, а потом еще и массаж. И она нисколько не возражала. Вы, конечно, можете сказать, что я не понимаю, но я прекрасно вижу, когда пациент не готов работать. Она не возражала. Вчера вот спазм случился.

– Вас никто не винит, – глухо произнес Эшби.

Лука остался внизу.

Вызовет бригаду. Может, конечно, смерть эта вполне естественна, но… Милдред поежилась. В доме ей не нравилось. Вновь появилось ощущение, что этот дом смотрит на нее, Милдред. Приглядывается. Примеряется.

И раздумывает, в какой из комнат ее запереть. В той ли, где распростер крылья белохвостый орлан? Когти его вошли в спину серого зайца, который скукожился, навсегда застыв в агонии. И пусть в стеклянных его глазах не было боли, но сама эта картина внушала отвращение.

А еще в этом доме было много драконов. Они жили на старых гравюрах. И в углах комнат, собирая пыль деревом ли, серебром ли, из которого были сделаны. Они смотрелись в зеркала, отчего казалось, что на самом деле их куда больше.

– Это ты ее не винишь, а я… моя бедная девочка…

И в этой комнате были драконы.

Фарфоровый – на подоконнике, а рядом, на столе, и бронзовый, выполненный с невероятной точностью, будто живого зверя облили металлом.

В паре картин.

И в зеркале. Куда без зеркала? Оно отразило и Милдред, с удовольствием подчеркнув нездоровую ее бледность. Взъерошенные волосы. Взгляд растерянный. И похожа она не на себя, нынешнюю, а на ту девочку, которая умерла в пустыне.

Вдох. Выдох.

– Моя… убирайтесь все! – Миссис Фильчер подскочила к сиделке и отвесила ей пощечину. – Из-за тебя… она уходила! Я видела, как она уходит.

– Я… я просто на кухню… поднос отнесла. Зои поела и уснула, а я…

– Да ее час почти не было!

– Я еще кофе выпила. Просто…

– Тварь!

– Хватит, – произнес Ник жестко и, ткнув пальцем в сиделку, велел: – Вы идите к себе. Боюсь, отпустить я вас не могу, пока мне не позволят. Я ведь правильно понял, будет вскрытие?

Милдред кивнула.

– Хорошо.

– Что? – Миссис Фильчер подпрыгнула. – Какое вскрытие? Вы мою девочку и после смерти оставить не можете? Мало она в жизни настрадалась?

– Мы должны выяснить обстоятельства. – Милдред не чувствовала горя. Странно. Здесь, вблизи источника, чужие эмоции были явными. Они накатывали, норовя подавить, завладеть ее разумом, и Милдред приходилось строить стены, чтобы отгородиться от страха. И обиды.

Она, эта женщина, честно работала. Она не ходила в город. Не обсуждала хозяев с ночной сиделкой, которая явно вознамерилась забраться в постель к хозяину. Она терпеливо сносила капризы миссис Фильчер, решившей, будто она в этом доме главная.

И вот теперь…

Она и вправду лишь вынесла поднос. И собиралась вернуться, но ей предложили кофе. Всего-то чашечка в тишине, в уюте. Пациентка ведь спит, а что может случиться за пару минут?

Ничего.

С Ником сложнее, его эмоции – словно эхо, отраженное многими зеркалами. И разобраться в них не выходит, а еще он тоже умеет строить стены, за что Милдред следует быть благодарной.

А вот с миссис Фильчер все непросто. Ее горе столь явно, что выглядит фальшивым. Эти заломленные руки, слишком темная пудра, из-за которой морщины становятся заметнее. Этот гнев в голосе. И беспокойство.

– Я запрещаю! – кричит она, и голос ее бьется в оконное стекло. – Слышите, я запрещаю! Я мать…

– А я муж. – Ник Эшби поворачивается спиной. – И я настаиваю, чтобы вскрытие было проведено.

– Ты… ублюдок!

– Покиньте, пожалуйста, комнату.

– Ты с ним спала? – Миссис Фильчер хватает Милдред за руку. – Или еще нет? Он убил мою девочку… он… чтобы жениться на своей потаскухе! Все знают, что…

– Хватит. – Ник не стал оборачиваться, но Милдред потеряла способность дышать. А с ней и миссис Фильчер. Она застыла, вцепившись в свое бледное горло. – Возвращайтесь к себе. Если вам что-то не нравится, я вас не задерживаю.

– Я подам в суд! – просипела миссис Фильчер.

– Если вам так будет угодно.

Сиделка давно исчезла, проявив тем самым немалое благоразумие.

– Вы… я вас ненавижу!

– Полагаю, это не помешает вам принять деньги.

Эшби не удержался от кривой улыбки, совершенно неуместной в данных обстоятельствах. Он отступил, позволяя миссис Фильчер пройти. А Милдред… Милдред ощутила ее предвкушение.

Откуда? И почему?

Ненависть она могла бы понять. Или обиду. Горе. Страх. Но предвкушение? И затаенный восторг. И что-то еще, несомненно темное, не сулящее Эшби ничего хорошего. Милдред попыталась сосредоточиться, распознать эмоцию, но миссис Фильчер исчезла.

Зато появился Лука. Заглянул в комнату. Хмыкнул. И сказал:

– Джонни обещался быть. Пока прикройте тут.

– Как понимаю, разрешение на похороны быстро не получить?

– Не раньше, чем проведем вскрытие. – Лука взял Милдред за руку. Детский жест, а ей стало легче. Она вцепилась в грубые его пальцы и задышала ртом, силясь избавиться от той силы, что давила на плечи. – Извините.

– И вы тоже. – Эшби поклонился. – Я буду настаивать на проведении независимой экспертизы.

– Ваше право.

Лука запер дверь и ключ Нику не вернул. И наверное, это было правильно. И наверное, у Эшби найдется другой, а потому было бы разумно остаться здесь, у двери, хотя бы до тех пор, пока не пришлют кого-то на подмену.

А пришлют.

Но Лука тянет за собой, и Милдред идет. Она почти падает, зацепившись за порог, и комната кружится, кружится, многочисленные драконы слетаются, чтобы взглянуть на нее. Милдред хочется кричать, но вместо этого она лишь смотрит в желтые круглые глаза, удивляясь, что драконы видят ее такой.

Не драконы. Стервятники.

Они в светлом небе нарезают круги. И с каждым спускаются ниже. И еще ниже. Скоро они убедятся, что опасности нет. Что человек, вывалившийся из машины, мертв, а значит, это неплохая добыча. Милдред вот жива, но это ненадолго.

Дышать.

И боль то накатывает, то отпускает. Когда накатывает, не остается ничего, кроме нее. А потом возвращается способность дышать. Говорить. Звать на помощь. Голос сорван. Под руками – стеклянное крошево. Стекла забрались под блузку и раздирают разодранную плоть Милдред. Надо собраться.

Надо выбраться.

– Милли… Милли… – Этот голос доносится откуда-то сбоку. – Господи, ты жива! Ты жива…

Милдред поворачивает голову.

Элли? Здесь?

Конечно, здесь. Стоит. Крутит головой, явно не понимая, где находится. Вот ее сгибает пополам, вот выворачивает прямо на дорогу.

И она, не удержавшись, падает на четвереньки.

Она блюет долго, кажется, целую вечность, но стервятники поднимаются чуть выше.

– Я… я сейчас… – Элли ползет на четвереньках, явно не уверенная, сможет ли вообще встать на ноги. Она добирается до дверцы и дергает ту, но бесполезно. Дверь заклинило. А в машине пахнет кровью. – Милли… руку… дай мне руку… я помогу. Кто-нибудь!

Этот голос летит над пустыней, но в ответ – тишина. И да, стервятники поднимаются выше.

Нет. Это не память, это воображение. Милдред, находясь в машине, не могла видеть стервятников. А значит… значит, все было не так. А как? Память хрустит, что стекло под руками. И боль возвращается.

Элли… да… ее выбросило через дверцу, но удачно. А может, набравшись наркоты, она просто не ощущала боли. Ее действительно выворачивало.

Пончиками. Целый пакет пончиков.

И сладкие пальцы.

Пудра тает в жару, и Элли сует пальцы своему приятелю. Она хохочет… За мгновение до того, как машина слетает на обочину, Элли задыхается от смеха. И дергает дверцу… и кажется, та, старая, вываливается… а потом…

Момент катастрофы почти стерт. Все случилось слишком быстро и больно. И Милдред никак не может помнить хруст, с которым руль впечатался в грудину Дэвида. Или грудина в руль.

Прочь.

Она умеет работать с памятью. Она так долго училась, и все ради этого момента. Дальше. Катастрофа не так важна. Элли… она жива. Она передвигается на четвереньках и скулит. Дергает дверь. А когда не выходит, выбивает остатки стекла локтем. Плачет, но бьет. Она пролезает, чтобы вцепиться в Милдред.

– Ну же, Милли, помоги мне… я не справлюсь сама! Неужели ты не понимаешь, что я не справлюсь! – Она дергает Милдред, и той, одуревшей от боли, не понимающей, что происходит, не остается ничего, кроме как подчиниться.

Именно так.

Все удивлялись, как у Милдред хватило сил выбраться. А она не выбиралась. Ее вытащили. Элли. Отлично. Дальше.

Память покорна. Она готова солгать, нарисовать и стервятников, и Дэвида, которого Элли вытащила на дорогу. Откуда только силы взялись? Она готова сделать что угодно, но Милдред нужна лишь правда. Немного правды.

– Сейчас… – Элли размазывает по лицу грязь и кровь. – Сейчас… я пойду… я позову на помощь…

– Нет. – Милдред не хочет ее отпускать, будто предчувствует беду.

Память, она такая. Не отвлекаться.

Кто заметил облако пыли? Или и вправду стервятники?

– Машина! – Элли вскочила. – Слышишь? Кто-то едет, Милли… я сейчас…

Ее не удержать. Она оживает, уже почти поверив, будто спасена. Она бежит, то есть ей кажется, что бежит, но на самом деле идет, спотыкаясь, с трудом удерживаясь на ногах. Она машет руками. Кричит.

И машина останавливается.

Обыкновенный зеленый пикап, который весьма обычен для этих краев. Милдред помнит острый запах бензина. И голос Элли, которая говорила что-то…

– Конечно…

И этот голос тоже.

Скрип камней под ногами.

Элли вдруг замолкает, а мужчина, которого никак не получается разглядеть, становится между солнцем и Милдред.

– Уберешь здесь, – говорит он кому-то. – Эта? Нет… не то, совсем не то… запомни, мальчик мой, результат во многом зависит от качества исходного материала. Будь добр, позаботься, чтобы их потом нашли, но не здесь. И не слишком рано.

Он присаживается.

И жесткие пальцы сминают щеки Милдред.

– Впрочем… можно и рано… говорят, женщины куда более выносливы, чем мужчины. Вот и проверим. Проблемы? Нет… ты ведь не доставишь проблем, девочка? Смотри на меня. Вот так смотри…

И солнце покатилось с небосвода, затопило Милдред светом, ярким, как глаза дракона.

Томас коснулся колонны. Холодная.

Драконы остались и трещины тоже. А розы исчезли. Он бы попробовал их коснуться, проверяя то ли легенду, то ли это безумное предположение.

Он Эшби? Он, Томас Хендриксон, на самом деле Эшби?

Быть того не может. Или… все-таки? Он ведь почти вспомнил ту ночь, почти понял, что произошло, но отступил. Слишком рано. Слишком…

– Явился? – Лука был мрачнее обычного. И страшнее.

Вот как вообще можно работать с человеком, от одного взгляда которого память отшибает? А его беленькая подружка ничего, работает и взглядов не замечает. Или это потому, что грозный Лука на нее смотрит иначе?

– Явился. – Томас не стал изображать раскаяние. – Я кое-что вспомнил. И узнал. И поговорить бы… я не знаю, насколько правда, но…

– Идем. – Лука повернулся спиной. – Расскажешь. Только не шуми.

В этой комнате горел лишь ночник. Этакая вычурная лампа с позолоченным абажуром, на котором сплелись в удивительном танце драконы.

– Спит, – сказал Лука, будто это что-то объясняло. – Плохо стало. Наши сказали, переутомилась. С менталистами бывает. У нее дар слабый, а все одно…

Он махнул рукой, сразу сделавшись как-то вдруг похожим на человека. Слегка.

– Теперь вот спит. Проснется – будет нервничать, если одна.

Огромная кровать терялась в полумраке. И рассмотреть человека, на ней лежащего, было весьма затруднительно, но Томас все равно отвел взгляд, буквально шкурой чувствуя, как его любопытство раздражает Луку.

Вот уж точно гора.

– Так что там у тебя?

И Томас, окончательно потеряв интерес к кровати – лезть в чужую жизнь себе дороже, – заговорил. Он старался держаться спокойно, но все равно чувствовал, что то и дело запинается, забывается, отступает. То пускается в ненужные пояснения, то проваливается в подробности, которые, как и пояснения, не имеют смысла. А Лука слушал. Спокойно так. И внимательно.

А когда Томас замолчал, лишь потер подбородок и сказал:

– Вот оно как… на вот, водички выпей. Успокаивает.

Успокаиваться Томасу не было нужды, но воду он взял. И выпил, потому как в горле пересохло, язык и тот к гортани прилип.

– В отчете потом еще напишешь. Подробно. Ясно?

Томас кивнул. И тихо уточнил:

– Я ведь могу быть не один?

– Можешь, – согласился Лука. – Еще как можешь… а вообще, не худо бы проверить. Кровь дашь?

– Дам. Но…

– И Эшби даст. – Он расплылся в чудовищной улыбке. – Если я чего-то понимаю, ему самому любопытно будет. Идем, что ли?

– Куда?

– Кровь просить.

– Сейчас?

– А когда ты собирался? Послезавтра? – Лука медленно выполз из-за стола. Он, как Томас успел заметить, двигался крайне осторожно, будто опасаясь сломать что-то. И учитывая немалые размеры Луки, опасения эти были небеспочвенны. – Идем, идем, нечего стесняться…

Томас не стеснялся. Просто… Это место, эти запахи дерева и полироли, которым его натирали до блеска.

…Бери кружку, мальчик, расскажи о себе…

Кружки фарфоровые, до того тонкие, что прикасаться страшно. А Станислав Эшби смотрит с насмешкой. Ему видны и страх Томаса, и его неуверенность.

Вот Берт держится иначе.

Он сидит, развалившись в кресле, и ногу на ногу закинул, копируя позу самого Эшби.

– Что? – голос Луки расколол воспоминание.

– Ничего. – Томас облизал губу. И удивился, отчего та соленая. – Просто… вспоминается.

– Ага.

По голосу Луки сложно было понять, интересны ли ему вообще эти воспоминания.

– На вот. – Он протянул платок. – Заткни. Видишь, как славно вышло? И дырявить руки не придется. Ульбрехт говорила, что ей пары пятен хватит. А теперь к Эшби пошли, раз уж такое дело.

И, как ни странно, Эшби согласился. Даже спрашивать не стал, зачем им кровь. Кивнул и сказал:

– Поаккуратней здесь. Источник – это всегда живая сила. А она порой действует… непредсказуемо.

Лука собирался что-то ответить, но небо за окном полыхнуло алым, а где-то далеко заревел дракон. И столько боли было в голосе его, что Томаса скрутило от этой боли. Или не от нее, а от рева, который будто прямо в голове раздавался.

…Пейте чай, молодой человек. Не стоит стесняться… скажите, вы когда-нибудь видели дракона?

Чашку Томас держит двумя руками. И все равно боится уронить. Дома он вечно все роняет и посуды перебил столько, что матушка давно уже дает ему железную. А тут… позору не оберешься.

Кто-то ревет. Воет. И заставляет оставить воспоминания, а ведь еще немного, еще чуть-чуть…

Пощечина обожгла губы. И Томас не без труда, но открыл глаза. Он не сразу понял, где находится. Взгляд зацепился за ночник, золотой, с драконами.

Они ходили к драконам? Или собирались?

Они пили чай в усадьбе Эшби, куда их пригласил Станислав Эшби.

– Как вы? – поинтересовалась Милдред, которая потирала руку. – Извините, если слишком сильно приложила.

Она стояла, кутаясь в покрывало, которое норовило съехать с точеных плеч. И наверное, кому другому картина показалась бы привлекательной, но Томас лишь машинально отметил, что плечи эти чересчур уж точеные. И худые. И сама она совсем некрасива.

– Нормально. Кажется. Что происходит?

Как он оказался снова в этой комнате? Лука привел? А сам куда подевался?

Милдред пожала плечами и подхватила покрывало, норовившее съехать ниже, раз уж плечи Томасу пришлись не по вкусу. Он отвернулся. Не хватало еще… что-то подсказывало, что утруждать себя разбирательствами Лука не станет. Просто шею свернет. На всякий случай.

– Я сама хотела бы знать. – Милдред присела на край кровати. – Я вошла… потом отключилась. Видела сон. Или это был не сон?

Она прижала ладонь к виску.

– Или воображение? Со временем с памятью происходят удивительные вещи. Наш разум любит играть, и с нами в том числе.

– Источник. – Томас потрогал нос, кровь из которого больше не шла. – Эшби сказал, что источник может влиять… как-то влиять.

И эти слова Томас еще помнил, как и узкую горловину коридора. Но потом что?

– Пожалуй что да. – Она нахмурилась. – И почему я сама… конечно. Чистая энергия разрушает структуры неестественного происхождения, собственно говоря, именно поэтому в местах с нестабильным полем от магов мало толку. И выходит…

Она закусила губу и уставилась в одну точку. На абажур. И на драконов.

Томас поднялся и подошел к окну. Голова кружилась. И значит, память? Или сон? Или это его воображение? Нет, с воображением у него всегда было туго. Он и отчеты-то с трудом писал, когда нужно было слегка… откорректировать.

А уж выдумать, чтобы он пил чай у Эшби… И выходит… ерунда выходит.

Берта нашли на берегу. С разбитой головой.

– Там драконы дрались, – произнесла Милдред куда-то в сторону. – И кажется, кто-то погиб. Из драконов.

Это она вовремя уточнила.

– Плохо.

Надо было сказать что-то еще, пока он не утонул в разбирательствах с самим собой, только не говорилось. И Томас встал. Застегнул воротничок рубашки, который расстегнулся, может, сам собой, а может, кто заботу проявил.

– Вы куда?

– Туда. Извините. Но… если дракон погиб…

Уна расстроится.

Она любит драконов. И наверняка будет там. А еще он должен… Томас не понимал, кому именно и что должен. Но Милдред кивнула:

– Идите. Может, хоть у кого-то личная жизнь сложится.

– А у вас?

– Я слишком стара и своенравна, чтобы рассчитывать на такую удачу. – Она слабо улыбнулась. – И то, что происходит здесь, здесь и останется. Потом… обстоятельства изменятся, а я нет. И то, что недавно казалось интересным, станет раздражать. Всех раздражает.

– Значит, вам нужен тот, кто не похож на всех.

– Нужен. Вопрос лишь в том, нужна ли я.

– Спросите.

– И вы тоже, – вполне серьезно ответила Милдред. – Иногда люди преступно много молчат.

За дверью обнаружился парень в полицейской форме. Незнакомый. И раздраженный. Он проводил Томаса мрачным взглядом. За следующей дверью сидела еще пара.

И на первом этаже.

Миссис Фильчер повисла на руке Аштона, которому что-то настойчиво доказывала. А тот слушал, кивал, но вид имел несколько сконфуженный. На Томаса он не обратил внимания.

Хорошо. Не хватало еще нарушать приказ. Ему не до приказов. Ему на берег нужно. Туда, где догорало небо.

Глава 14

Утро принесло мертвого дракона.

Серая полночь. Небо ноздреватое. Солнце провалилось куда-то под море. Чужая комната. Чужие вещи. Дом, в котором мне нет места и никогда-то, по сути, не было.

Я не сумела заснуть.

Томас ушел. Убежал.

И не стал обещать, что вернется. А матушка сделала вид, будто все именно так, как и должно. Мы убирали со стола. И накрывали снова. Мы сидели с чаем, не глядя друг на друга, разговаривая о каких-то совершенно неважных вещах.

А потом снова убирали.

И слушали радио, потому как устали говорить и притворяться. Когда же я сказала, что поднимусь к себе, матушка вздохнула с облегчением.

К себе.

Это комната Вихо. Пара книг – никогда-то он не любил читать, но держал, полагая, что книги в комнате – признак ума. Вот уж и вправду. Кубки. Он лично расставлял их в одному ему понятном порядке. Так и стоят. Правда, будет ложью сказать, что кубки запылились. Матушка терпеть не могла пыли.

Медалей связка.

Снимок в рамке. Вихо и отец. И еще один, где только Вихо. И он же… выходит, что Эшби выбрал нас не просто так, а в своего рода благодарность? За матушкину помощь? Странно. И неприятно.

Будто эта история отобрала что-то донельзя важное, принадлежавшее исключительно мне.

Я умылась. И скинула платье, натянула старую футболку, принесенную с собой. Стало немного легче. Я забралась в кровать и закрыла глаза, надеясь, что усну. Но сон не шел. В голову лезли воспоминания.

Вот мистер Эшби склоняется надо мной. Его тень ложится на страницы книги, но в ней нет угрозы. Я оборачиваюсь.

– О чем читаешь? – Он спрашивает так, будто ему и вправду интересно. И раздраженный ответ умирает. Я уже тогда умела огрызаться.

– Легенды старого мира.

– Мисс Уильямс дала?

Я кивнула.

Она одна понимала мою любовь к книгам и не говорила, что для женщины – это лишнее, что читать нужно исключительно те, которые по домоводству. Нынешняя была тяжелой. Плотная обложка темного цвета. Острые уголки. Желтоватые страницы аккурат сливочное масло, которое мне еще предстояло взбить, и матушка разозлится, если я вновь забуду о домашних делах. Хотя мысль о них вызывала в душе исключительно раздражение.

– Она добрая, – сказала я зачем-то.

И книжку принесла к Эшби. С матушки сталось бы ее спрятать, она полагала, что книги меня портят. А у Эшби никто меня не трогал, читать можно было где душе вздумается, даже на лестнице. Что я и делала.

– Добрая, – согласился мистер Эшби и присел рядом. – И какая легенда тебе больше всего понравилась?

– Пока – про дракона, который проглотил землю.

– Пока?

– Я только начала. – Я сунула ленту меж страницами. Прочитано было больше половины. – Вдруг найдется что-то интересней.

– Твоя правда, – усмехнулся мистер Эшби. – Порой только и остается, что надеяться.

Он поднялся и ушел. А я осталась на лестнице с книгой и с легендами, правда, ничего интереснее той, самой первой, не нашлось.

Библиотека. Сюда и прислуга редко заглядывает, поэтому книжные шкафы утопают в пыли. Она собирается легкими серыми комками, чтобы спрятаться в углах. А шкафы поднимаются к потолку диковинными деревьями. Среди них легко заблудиться, но я знаю этот лес.

– Ищешь, что бы почитать? – Мистер Эшби ступает бесшумно, но я его не боюсь. – Сказки и легенды?

– Про драконов?

– Есть и про драконов. И не только сказки. Хочешь?

– Да.

Так в мои руки попала Полная энциклопедия магических существ, а позже и «Драконоведение» Харриота, которое я выучила наизусть. «Родословная». «Источники силы земной».

И совершенно недетская «Правдивая история освоения запретных земель», в которой, как сказал мистер Эшби, было много лжи, но и правда встречалась, а это уже много значит.

Не спалось.

Я лежала с открытыми глазами. Ему ведь необязательно было разговаривать со мной. И объяснять ту задачу, с которой никак не получалось справиться, а Ник был занят с Вихо. И они гоняли меня, потому что мелкой зануде не место во взрослых играх. А задача не получалась, пока мои мучения не заметил мистер Эшби.

И книги для меня он выбирал.

И порой находил время поговорить что о книгах, что о жизни моей. Спрашивал… никто никогда не спрашивал, как я живу. Кроме него. Он ведь слушал серьезно.

Советы давал.

Их с матушкой договор вряд ли предусматривал советы. Кем была я? А он? Тогда почему же? И почему для меня так важно знать, что я что-то да значила для мистера Эшби? Что-то большее, чем данное когда-то слово…

Я села.

Не стоит обольщаться. Он вообще любил детей. То есть мне казалось, что дело именно в любви.

Он учил читать Клайва, которому мать не позволяла ходить в школу. Она и эту учебу не сильно одобряла, но мистеру Эшби как возразишь? Только и могла, что шипеть на меня, злость вымещая.

Странно, что все так сложилось. Я подошла к окну, затянутому изморозью. Надо же, а я и забыла, до чего плотные здесь створки. Отец, пока был жив, каждый год правил их, но дерево вновь разбухало, запирая окно намертво.

Венок для Макграви. Я помню, видела их на лугу. И мистер Эшби сидел, перебирая разложенные цветы, что-то объяснял. И смотреть на это было неожиданно неприятно.

Я тогда убежала.

А Крису, повадившемуся заглядывать в мастерскую Эшби, набила морду, просто так, привязавшись из-за какой-то глупости. Господи, я и вправду была чудовищем. Хотя не стоит обманываться. Им я и осталась.

Я прижала ладонь к стеклу.

Память услужливо подкидывала одну картинку за другой. Вот мистер Эшби и сонный Деккер, которого, казалось, не интересовало ничего, кроме еды. А ел он постоянно и как-то на редкость неряшливо. На его одежде вечно были пятна соуса и крошки, последние не только на одежде.

Был он сыном мистера Эшби? И Крис? И другие тоже? И не в этом ли был его интерес? К ним – да, а ко мне?

Дышать стало нечем, и я навалилась всей тяжестью на окно, раздраженно дернула щеколду, почти вырвала с мясом. И створки хрустнули, распахнулись, впуская в комнату ледяной воздух.

Так легче.

Придумала. Надо же. Книг и вправду перечитала… нет, одно время я втихаря представляла, что мистер Эшби на самом деле – мой отец. И он просто не может признаться, забрать меня, но заботится. Надо же, детские фантазии оказались недалеки от правды. Настолько недалеки…

Принять силу. Как именно?

Я мало знаю, а матушку пытать бесполезно, она рассказала все, что хотела. И дальше будет притворяться, что понятия не имеет, о чем речь. Может, та женщина со светлыми волосами сумеет влезь в ее голову?

Но кто принес розу?

Тот, кто был одной крови с Ником? Или сам Ник? Это ведь просто, если подумать. К чему плодить сущности, если все можно объяснить.

Розы. И горы, которые Нику знакомы.

Вихо… Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Билли… Сумка, которая пропала. А я ведь рассказывала о ней только Нику.

Протяжный крик разрезал ночь, заставив меня встряхнуться. И следом раздался еще один. Я высунулась в окно как раз вовремя, чтобы заметить темный шар пламени, которым полыхнула ночь.

Проклятье!

Прочие мысли мигом улетучились. Я вывернула сумку, вытащила штаны, ботинки натянула на голые ноги, потому что носки куда-то подевались, а времени их искать не было.

Ночь дрожала от огня. И если…

– Уна, что происходит? – Матушка вышла на лестницу. В длинной ночной рубашке, с волосами, убранными под сетку, она выглядела неожиданно беззащитной.

– Не знаю.

– Уна!

– Мама, все будет хорошо, – соврала я, уворачиваясь от ее руки. – Просто драконы… отношения выясняют.

Ночью.

Нет, они вовсе не ящерицы и не змеи, которые с приходом зимы сперва становятся медлительными и неповоротливыми, а после вовсе исчезают, прячутся в норах, где впадают в спячку.

И ночь им не помеха.

И… и просто ночью делать нечего. Драконам тоже необходим сон. И честно говоря, спят они куда больше людей. Так что же?

Я бежала. Споткнулась. Рухнула на четвереньки, рассадив левую ладонь обо что-то острое. Хорошо, если не до кости.

Небо горело. Алым. Белым. Желтым.

Огонь выплескивался на темные облака, заставляя вспыхивать их всеми оттенками золота. Это было красиво. И страшно.

– Твою мать! – Я сунула руку в рот, понимая, что не успею. Что бы ни происходило на Драконьем берегу, я просто-напросто не доберусь.

– Уна?! – За спиной рыкнул мотор. – Подкинуть?

– Ты? – Я не стала дожидаться повторного приглашения, плюхнулась на заднее сиденье.

– Дежурил, а тут такое. Красиво. Драконы?

Деккер вел аккуратно, одной рукой он держал руль, второй прижимал к груди свою драгоценную камеру.

– Драконы.

– Что случилось? – Он всегда был вежлив. И робок.

И чаще я видела объектив, чем его лицо. И теперь в сумерках всматривалась, отчаянно пытаясь найти то самое фамильное сходство. Он ли? Ведь подходит. По возрасту. Или нет?

Я невнимательно слушала матушку.

– Если бы я знала… – Я прижала ладонь к груди, надеясь, что ссадина не так и глубока. Майку придется выкинуть, тут и думать нечего, но как-нибудь кровью не истеку. – Раньше они так себя не вели.

Драконий протяжный вопль сменился рыком.

Этот голос я узнала:

– Лютый.

И если он угрожает боем, то все серьезно.

– Ага… камеру подержи. – Деккер стянул ремень с шеи. – А то хрупкая. Я новый объектив купил. И фильтры. Пробую вот ночную съемку, но пока не очень получается…

Он прибавил скорости, и машину подбросило, да так, что чертова камера едва не вывернулась из рук. Если я ее разобью, Деккер точно меня возненавидит.

А если…

У него никогда не было девушки. Он был неловким и стеснительным. В более ранние годы – отвратительно прыщавым, и имел дурную привычку прыщи расковыривать, отчего на лице оставались оспины. И теперь это лицо казалось изрытым.

Он снимал всех. И всегда.

Он устроил из старого дома лабораторию, в которую, поговаривали, впускал лишь избранных. И меня как-то приглашал посмотреть на снимки. Я послала его лесом.

Злая была. Злой и осталась, но хотя бы научилась эту злость сдерживать.

– Камеру, – выдохнув, потребовал Деккер, когда дорога вывалилась за город. Он нажал на тормоз так, что меня бросило вперед. – Камеру!

А снять и вправду стоило.

Горело не только небо. Мир пылал. Белым. И алым. И море, соединяясь с небом, связываясь с ним потеками живого пламени, рождало хаос. В хаосе этом метались черные тени драконов.

Лютый. И… кто еще?

Я смотрела и не узнавала. Гранит? Нет, Гранит тяжелее и форма крыла слегка другая. У Оникса шея покороче, да и вообще почти никто из наших не может сравниться с Лютым. А этот зверь был не меньше. Или… больше?

Лютый заревел, и его соперник ответил криком.

Рядом почти беззвучно щелкнула камера, запечатлевая противостояние. А я… я совершенно не понимала, что теперь делать. Ждать? Надеяться, что Лютый устоит? Что дикарь не проломит стаю? Что…

Волна с шелестом добралась до моих ног. И отступила, оставляя темный песок, который в отсветах пламени казался алым.

Я сделала шаг. И еще один. От воды остро и терпко пахло кровью.

– Уна… – Этот крик пробился сквозь драконий рев.

Мне надо туда. Они дерутся, но… так бывает, особенно если чужак. И сильный. Значит, все-таки не ушел. Спрятался. Ждал. И дождался. И что, если Лютый не удержит стаю? А что, если?..

Я шагнула в воду. Стало жарко.

Клубы огня сплетались над моей головой, расцвечивая небо причудливыми узорами, которые, отражаясь в воде, становились еще более причудливыми.

Искры летели. И гасли. Что-то ужалило в щеку. Запахло паленым и все той же кровью.

– Уна, стой… – Меня перехватили, развернули. – Нельзя туда.

Можно. И нужно. Я нужна. Там, в волнах, лежала черная туша дракона. Не Лютый, но… кто?

– Нельзя. – Меня тряхнули. – У нее агония. Она не поймет, что это ты.

Она? Она. Конечно. Как можно было не узнать? Темный гребень, длинная даже по драконьим меркам шея. Ночью чешуя ее казалась почти черной.

Синяя. Как сапфир. Бледная на горле и почти черная на хребте, из которого поднимаются острые иглы гребня. Теперь часть их была разодрана.

– Пусти. – Я попыталась вырваться из этих рук, но Гевин держал крепко.

– Нет. Ты глупостей натворишь, а мне потом отвечать.

Откуда он взялся?

– Откуда ты?..

Сапфира умирала. Я почувствовала это столь же явно, как чувствовала биение собственного сердца.

– Да так… выпить заглянул. А тут вот…

От него и вправду пахло пивом. Кисловатый тяжелый запах, от которого к горлу подкатила тошнота. Билли пил пиво вечером. И днем. И утром. И вовсе предпочитал его воде.

– Отпусти. Пожалуйста.

С пьяными мужчинами не стоит спорить. С мужчинами и вовсе лучше не связываться.

– Он его дожал. – Гевин развернул меня и показал на небо. – Все-таки Лютый – это Лютый…

Протяжный, наполненный гневом крик прокатился от края до края небосвода, качнув худосочную луну. И чужак попытался ответить, но из горла его вырвался лишь хрип. А Лютый поднялся выше и выдохнул столб почти белого огня.

– Пригнись. – Гевин толкнул меня к воде.

В воду.

И правильно, потому как куски пламени падали на море, и море загоралось. Я упала на мелководье на четвереньки и раскрытым ртом хлебнула горько-кислой воды. Встала на колени. И, решившись, пока Гевин не спохватился – он сбивал с куртки драконий огонь, – споро поползла к Сапфире.

– Девочка моя…

Она слышит, я знаю. И ей больно. Очень-очень больно. Она не понимает, чем заслужила эту боль.

– Ничем.

Стало глубже, и я поднялась. Устояла от толчка волны и шагнула ближе. Подбираться к умирающему дракону безумие. Даже когда они уходят добровольно, все равно это безумие. Но я не могла стоять в стороне.

– Иногда так бывает… люди сходят с ума… и драконы тоже. – Я говорила, а она слушала. И позволила коснуться острого клюва, которым начиналась морда. В темных ее глазах отражалось море и догорающее небо.

И я тоже.

А за всеми отражениями пряталась детская обида.

– Это он тебя тогда? Да? Конечно, он… но ты решила, что это не нарочно, что случается… я когда-то тоже так думала. – Я провела ладонью по морде, которая казалась гладкой, будто отлитой из стекла.

Вспомнилось, что чешуя у драконов жаропрочная.

Что раньше из драконьих шкур шили броню.

И Сапфиру…

Нет. Прочь. Не сейчас.

Я видела развороченный бок, из которого в море лилась темная, дегтярного цвета кровь. Видела крыло, неестественно перекрученное, вывернутое в небо. Переломанное.

Распоротый живот. И внутренности, что лежали теплой дымящейся грудой.

– Ты думала, что приведешь его в стаю, что вы построите гнездо, что по первому снегу вместе подниметесь в небо… – Я устроилась рядом, и Сапфира с трудом вытянула лапу, как прежде, когда я просто садилась поболтать.

Она тихонько вздохнула и прикрыла глаза.

– Хочешь, я расскажу тебе сказку? – Я умудрялась говорить и даже улыбаться. – О прекрасном принце, который однажды встретил дракона?

Она любила сказки. Раньше.

Много лет тому, когда только выбралась из гнезда и научилась сбегать от огневок. Она пряталась в щели и засыпала, не понимая, как легко замерзнуть. А я искала ее и возвращала.

Садилась рядом. Брала книгу.

– Помнишь? Огневки тоже слушать любили. Закрывай глаза… Давным-давно в мире, где люди и драконы жили рядом, но еще не умели понимать друг друга…

Сапфира закрыла глаза. А я… я говорила и говорила. Когда замолчали драконы. И море улеглось. Погасло небо. А холод проник до самых костей.

Голос сел, сорвался, но я продолжала говорить, рассказывая сказки о чудесном мире, в котором счастливы все. И лишь когда на плечи упала чья-то тяжелая куртка, я запнулась.

– Уже все, – сказал Томас и поднял меня. А я… я прижалась к нему. И закрыла глаза.

Я тоже хочу туда, в тот выдуманный мир, в котором все счастливы. Где драконы не убивают драконов. И люди тоже не убивают драконов. И…

– Все будет хорошо. – Томас держал меня крепко. А я мокрая. И грязная. Драконья кровь не отстирывается, а я вся в ней. И пахнет она специфически. Но он все равно держал меня крепко. И нес осторожно. И говорил, говорил… А я закрыла глаза и слушала.

Было больно. И в то же время хорошо.

Глава 15

От драконьего рева дрожала земля. И Лука тоже. Голос этот пронизывал до самых костей, пробуждая в душе все забытые страхи. Но Лука заставил себя смотреть.

На кипящее небо, которое переливалось всеми оттенками алого. На тварей, сцепившихся в смертельной схватке. На людей.

Вот Уна Саммерс шагнула в море, будто не замечая, что море тоже горит. Вот парень – его Лука узнал не сразу, все же слишком отличался он от своих фотографий – перехватил ее. Встряхнул. Что-то сказал, а Уна упрямо мотнула головой и попыталась вырваться.

Топиться она собралась, что ли?

Вот мечется Деккер, спеша запечатлеть каждое мгновение схватки. Вот застыл на берегу Ник Эшби, мрачный, злой, что твой… дракон?

– И что тут происходит?

– Дикарь. – Эшби говорил тихо, а поди ж ты, Лука услышал.

– В смысле?

– В прямом. Наша стая знакома с людьми. Скажем так, она привыкла к людям, как привыкла когда-то к огневкам. Это мелкие ящерки, которые изначально обитали в вулканах, а позже приспособились жить и рядом с драконами. Они своего рода преобразователи энергии, стабилизируют фон, благодаря чему яйца драконов могут нормально развиваться. И драконы понимают, что огневки нужны. С сотню лет тому наша стая разделилась. Так вот, те, кто вынужден был уйти, забрали с собой огневок…

Чудесно. В смысле, очень познавательно. Почти как в музее, только ни черта не понятно.

– Люди для драконов что-то вроде огневок. Они приходят. Лечат. Подкармливают. Возятся с молодняком. И драконы с рождения привыкают к присутствию людей. Это взаимовыгодное сотрудничество.

– И в чем наша выгода?

Одна крылатая тварь полоснула когтями другую, кувыркнулась и упала вниз, чтобы у самой воды расправить крылья и одним могучим ударом подняться выше. Ей почти удалось вцепиться в брюхо сопернику, но тот лег на бок и дыхнул огнем.

– На нас не охотятся, – спокойно ответил Эшби. – Наши дома не жгут, поля не разоряют, а скот берут лишь дозволенный. Не говоря уже о том, что драконы нужны миру.

А про людей не сказал.

– Этот дракон или был изгнан из стаи, или вырос где-то, где участие людей в жизни драконов не столь велико. Есть юкаданская дикая популяция. И на Каменистых островах отмечена пара гнездовий.

Драконы обменялись огненными шарами. И пламя, столкнувшись с пламенем, разлетелось искрами. А Лука поморщился.

Ему бы вернуться. Убедиться, что Милдред спит. И он оставил охрану. В доме вообще федералов больше, чем жильцов, но все равно неспокойно. Настолько неспокойно, что хоть ты беги.

– Драконы – социальные животные, которые предпочитают держаться вместе в том количестве, в котором способны прокормиться. Но порой случаются и среди них…

Угольно-черный зверь дотянулся-таки до соперника, и тот ответил протяжным воем.

– Ложитесь, – рявкнул Эшби.

И Лука послушно упал на землю. Потом разберется, нужно ли оно было, но жизнь давно приучила его прислушиваться к предупреждениям.

– Встречаются те, кто не способен ужиться с другими. Или кто просто не знает правил поведения. Все как у людей…

– И они…

– Когда натыкаются на стаю, могут бросить вызов вожаку. Но этот… этот поступил очень плохо по драконьим меркам.

Волна жара накрыла Луку. Казалось, костюм задымился, волосы на руках поднялись, того и гляди вспыхнут, а сам воздух опалил рот.

– Он убил самку.

– Что за…

– Погодите, сейчас отгорит.

– Он нас поджарить пытался?

– Ему на нас плевать. – Ник Эшби лежал рядом, но как-то так аристократично, будто его с малых лет учили сохранять достоинство, валяясь в мокром песке. – Лютый пытается отогнать чужака. А он, кажется, не понимает, что натворил. Слышите, зовет?

Это был не вой, а плач, то низкий, то высокий. Дракон кружил, уже не пытаясь подлететь к вожаку, и звал, звал…

А потом выдыхал пламя. Хрипел. И вновь звал.

– Он поймет. – Эшби повернулся на бок. – И вряд ли справится с этим пониманием. Драконы моногамны.

Заложив последний круг, тварь отчаянно захлопала крыльями. И растворилась в темноте.

– Вставать можно?

– Если хотите.

– Хочу. – Лука поднялся сперва на четвереньки. Огляделся, отметив, что Деккер отчаянно пытается засунуть катушку пленки в камеру и явно не успевает снять что-то важное, отчего психует и не успевает еще больше.

Гевин держится края воды.

Девчонка…

Темную тушу еще одного дракона Лука разглядел только сейчас. Зверь или умирал, или был мертв, он возвышался из воды огромным горбом, из которого в небеса поднималось изуродованное крыло.

– Сапфира. – Эшби подал руку. – Уна ее растила. Это… больно.

Он прикрыл желтые глаза.

А Лука подумал, что нужно быть совсем долбанутым, чтобы приблизиться к умирающему зверю, который одним движением раздавить способен. Девчонка не просто приблизилась. Она забралась на драконью лапу, обхватила шею, насколько смогла, прижалась…

Горело море.

И с неба еще падали лоскуты огня. Касались воды и растекались по ней озерцами пламени.

– Драконы выдыхают не огонь. – Эшби и тут заметил интерес. – В горловом мешке у них две пары желез, которые вырабатывают разные виды секрета. Сами по себе они не горючи, но стоит смешаться, и начинается реакция.

Ага. Реакция, стало быть.

– Металл они плавят неплохо, – добавил Эшби и отвернулся. – Не трогайте ее, пожалуйста. Дайте попрощаться.

Девчонку было почти не видать под драконьим крылом.

– Вы куда?

– К Лютому. Ему наверняка досталось. – Эшби кое-как отряхнул штаны от мокрого песка и ядовито осведомился: – Желаете со мной?

– Лучше воздержусь.

– Хорошо. Мне тоже кажется, что ваше место здесь. И будьте любезны, присмотрите за моим братом.

Он указал на берег, где появился Томас. Вот же… велено было мальчишке на месте сидеть. Только не учел Лука, что таким вот мальчишкам жизни без подвига нет. Особенно во имя прекрасной дамы.

– Откуда вы…

– Отец никогда не скрывал, что пытается найти мне замену. Я слишком не соответствовал его ожиданиям. Это раз. Он побывал у миссис Саммерс, которая знает о делах отца куда больше меня, и вернулся в крайне возбужденном состоянии. После чего вам вдруг понадобилась моя кровь. Это два.

– И вы…

Эшби пожал плечами:

– Я же дал вам кровь. Я буду рад, если он и вправду окажется моего рода. Я слишком устал быть очередным последним Эшби.

Мелкий засранец тем временем вошел в воду. И не боится же.

Вдруг тварь жива? Если девчонку не пришибла, то этого самоуверенного идиота вполне сподобится. И прочие знают, потому и в стороне держатся. Вон, главный среди егерей что-то втолковывает Гевину, а тот кивает. И в воду не лезет.

Благоразумие, мать его.

Вот на что тестировать надо, на работу принимая. А то выдумали… Хендриксон бредет по колено в воде. Остановился. Что-то сказал, но девчонка не услышала. И Лука тоже, потому как ветер поднялся с моря, и леденющий. Лука поежился. Больше на берегу делать было нечего. В конце концов, драконы находятся вне его компетенции. А вот проверить, как там Милдред, стоило бы…

Томас подхватил девчонку на руки. Покачнулся. Удержал. И двинулся к берегу.

– В усадьбу вези, – крикнул Лука.

И Томас кивнул.

Правда, повез не сразу. Уселся на берегу, в куртку свою завернул, обнял и сидел, сидел… не обернулся даже, когда Лука подошел. Не услышал? Не заметил? Почти оскорбительно, однако. Лука наклонился и, заглянув ему в глаза, хмыкнул.

Да тут и без машины Ульбрехт видно, чья в парне кровь. У нормальных людей глаза желтыми не становятся.

К шуму в ушах Милдред привыкла. Говоря по правде, не так уж он и мешал. Главное – сосредоточиться.

Она и сосредоточилась, благо бумаги доставили, пусть и не все, но Милдред хватит.

Устроившись на полу, она вытаскивала из ящика одну папку за другой.

Читала имя. Раскрывала. Выбирала снимок, тот, который самый первый. Вяло удивлялась, что женщины на них выглядят живыми. И укладывала снимок по левую руку.

Брала следующую. Раскрывала. Перелистывала страницы, скользила взглядом по строкам, которые, казалось, давным-давно выучила наизусть. И пересматривала фотографии, чтобы вновь выбрать одну.

И снова…

Лука появился на седьмой папке.

– Тебе отдыхать надо, – сказал он с порога. Мрачный какой. И мокрый. И грязный. И все равно стало вдруг спокойней.

– Потом. – Милдред покачала головой. Ей отчаянно хотелось поделиться тем, что она поняла. – Иди сюда. Пожалуйста.

На полу оставались следы, и Лука стянул ботинки. Куртку уронил на пол, но подошел. Сел и, не удержавшись, коснулся губами ее макушки.

– Извини.

– И не подумаю. – Милдред прижалась к его плечу. Не стоит обольщаться, этот роман обречен изначально. Просто… так сложилось.

Эмоции. Нервы. И тот, рядом с кем спокойно. Но стоит вернуться в офис, и Лука поймет, что Милдред – вовсе не та женщина, рядом с которой будет комфортно жить.

– Смотри. – Она поспешно отогнала ненужные мысли. – Это первые жертвы. Видишь?

Она водила пальцем со снимка на снимок. Копии. Оригиналы в архиве, но копии научились делать отменного качества.

– Обрати внимание, насколько он аккуратен и дотошен. Продумана каждая деталь. Наряды. Прически. Позы… на первый взгляд здесь то же самое.

Милдред вытащила снимок той девочки из местного кафе.

– Здесь то же самое. На первый взгляд.

На второй и третий тоже. Поза. Прическа. Наряд. Множество мелочей, которые кому другому показались бы неважными.

Лука слушал.

Он, в отличие от прочих, умел слушать. И быть может, если представить, что потом, по возвращении, он останется хотя бы другом, Милдред бы рассказала.

О том, каково это – пытаться встать на ноги.

О том, как болит спина и каждый шаг – будто последний. О том, как немеют мышцы и всякий раз появляется страх, что онемение не пройдет никогда. О том, как с упреком смотрит самый близкий человек, пусть никогда и не скажет, но ты по глазам видишь, что где-то в глубине души тебя считают виноватой. Не уследила. Не остановила. Не спасла.

А потом разум гаснет, безумие защищает от боли.

Рассказала бы об академии, где свои порядки, и Милдред даже для них была странноватой с ее корсетом, который пришлось носить несколько лет, с неуклюжестью и мрачным нравом.

Лука потерся щетиной о ее плечо.

Выслушал бы?

Да. И потом они бы вместе посмеялись над глупой девочкой, которая пыталась доказать всем и каждому, что слабый дар – это не приговор, что она может… сама не знает, что может.

Милдред вздохнула:

– И смотри дальше. Если отрешиться от самих убийств, что мы видим? Человека в высшей степени педантичного. Для него очень важны детали. А еще он осторожен. Продуман. Он выбирает место и время. Он заботится о том, чтобы ему не мешали, как тогда, когда сторож парка был усыплен. И он точно не дразнит полицию.

– Не дразнит?

– Эти девочки – его произведения искусства, то, чем он желает поделиться. Не с полицией, но со всеми. Остальное вторично. А вот здесь… – Она вытащила снимок головы на блюде. – Здесь я вижу вызов. Приглашение к игре. Чучельник не стал бы возиться с тем, что не вписывалось в его представления о прекрасном, а это – не вписывалось.

И руки тоже. Чьи – установить не удалось. Пока числились в базе улик под номером.

– Он дразнит нас. Он показывает, что лучше нас. Умнее. Быстрее. Ловчее. И розы – это демонстрация силы. И умений. Он хвастается. А еще… – Милдред зажмурилась, пытаясь успокоить срывающееся сердце. – Я кое-что вспомнила… то есть я думаю, что это память, но вынуждена предупредить, что ни один суд не примет эти воспоминания в качестве доказательства. Слишком давно все было, травма опять же.

– Насрать на суд. – Лука обнял ее и сдавил так, что ребра заныли, правда, тотчас отпустил. – Ты как?

– Жива, как видишь. И голова работать стала. Тогда, много лет тому, Чучельник действовал не один. У него был кто-то, кто помогал. Кто-то, кто перетащил разбитую машину на трассу. Кто выкинул меня рядом. Кто-то, кто позаботился убрать лишние следы. И отправил шерифа. Или… он сам отправился. Бритва Оккама. К чему плодить сущности? Он меня узнал, а значит, возможно, видел тогда, а не снимки в газетах. Про меня писали лишь в одной, и то мельком. Всех интересовал Чучельник и его жертвы. Я знаю. Я собрала все вырезки. Потом. Позже.

Собирать тот альбом начала еще тетушка, которой казалось, что именно так она помогает следствию.

– То есть шериф?

– Не знаю, – вынуждена была сказать Милдред. – По возрасту подходит. И… Эшби были в этом замешаны.

– Розы?

И розы. И безумие Лукреции Эшби, за которым виделась очередная тайна.

Сгоревшая мастерская. Драконы. Дети. Весь этот нелепый городок, упрямо хранивший свои секреты. Сапфировая подвеска и очередная пропавшая женщина, пусть и мошенница, но все же. Вихо Саммерс. Его сестра, которая умеет говорить с драконами. И обожает Ника Эшби, о чем знает весь город, но уже не смеется даже, потому что такая слепая любовь пугает.

– Их было двое. Как минимум двое. И раньше Чучельник сдерживал своего… помощника? Ученика? Я не думаю, что тот был менее азартен. Но он и не пытался заигрывать с полицией. А теперь вдруг совсем иная модель поведения, словно роли поменялись. И я пока не понимаю, в чем причина. Чучельник не уступил бы лидерство. Он перфекционист, а значит, склонен контролировать всё. И всех. И почему тогда он вдруг позволил тому, другому, начать собственную игру? Не понимаю.

Милдред замолчала.

Лука тоже молчал. Он брал один снимок за другим. Подносил к самому носу, близоруко щурился – вот упрямец, носил бы свои очки, никто бы и слова не сказал, но нет же – и откладывал, чтобы взять следующий.

Потом поднялся. Подал руку и сказал:

– Идем, я хочу тебе кое-что показать.

Глава 16

Лука прежде не отличался особой чувствительностью. Напротив, Милли не раз упрекала его в холодности и равнодушии, в неспособности сопереживать, и была права.

А тут… Сказать надо что-то. Утешить. Успокоить. Но он совершенно не умеет успокаивать женщин, особенно таких, которые взрослые и самостоятельные, привыкшие к одиночеству и, может, слишком уж привыкшие к нему, чтобы впускать в свою жизнь еще кого-то.

И поэтому Лука пересматривал снимки.

Он видел их не один раз, пусть тогда, пятнадцать лет тому, и был лишь младшим агентом, чья роль сводилась к беседам с местными да собиранию сплетен. Но снимки видел. И после. И перед вылетом.

Видел, да только, как оказалось, был слеп. Что его царапнуло? Желтое платье? Яркая ткань в белый горох. Кружевной воротничок. Поясок.

И память, которая услужливо подсказала, что совсем недавно Лука видел похожее платье. А потом подсказала, где именно видел.

Он даже моргнул от удивления. Мысленно обозвал себя идиотом. Встал и протянул руку Милдред. А она приняла.

В доме было сумрачно и тихо.

Куда все… да… людей много, но половина работает в хижине, куда девчонке не стоит возвращаться, а вторая – в мотеле. Пара охраняет Джонни, четверка контролирует усадьбу Эшби, но дом слишком велик, чтобы четыре человека как-то ему помешали. Еще с полдюжины в саду.

Сквозь приоткрытое окно тянет холодом. А мысли вялые какие-то. Пальцы Милдред сжимают руку, успокаивая, и Лука сбавляет шаг. Вот что за привычка строить дома, в которых недолго и заблудиться? Идешь, идешь, а хрен придешь. Главное, что никогда-то он не испытывал проблем с ориентацией на местности, а теперь ощущение, будто заблудился.

Но нет. Вот тот самый коридор. И дверь, которая приоткрыта.

Сердце кольнуло. А ну как почудилось? Бывает и такое, но… дверь отворилась беззвучно, и Лука вошел первым. Потом, позже, он вспомнит про этикеты и прочие глупости, а сейчас он вошел первым и вдохнул запах застоявшегося воздуха.

Комнату давненько не проветривали.

Шторы задернули плотно, и не видать ни черта. Фонарик и тот включился не с первого раза, будто не желая работать в настолько плотной темноте. Лучик света заметался и увяз. Но и его хватило, чтобы добраться до окна и отдернуть шторы.

А вот и ночник. И верхний свет. Яркий до того, что из глаз полились слезы. Лука глаза и закрыл. Ненадолго. А когда открыл, то увидел Милдред, которая стояла на пороге, не решаясь войти. Она внимательно осматривала комнату и хмурилась.

Ей не идет. А вот джинсы – так наоборот. И свитерок коротенький, из-под которого торчат полы клетчатой рубашки. За них так и тянет подергать.

В джинсах и свитерке она кажется почти обыкновенной женщиной.

– Это…

– Кабинет Эшби. Старого Эшби, – уточнил Лука. – Его осматривали.

Весь дом осматривали, но ничего не нашли, потому что тут хрен поймешь, что искать, если, конечно, не окровавленный топор в подвале. Да и то опыт подсказывал, что большей частью окровавленные топоры используются для разделки свиных туш.

Милдред кивнула и вошла.

Оглянулась на дверь. Прикрыла ее, точно не желая, чтобы кто-то увидел это проникновение. А ведь Эшби сам разрешил. Адвокаты его были против, но он разрешил… И почему? Был уверен, что никто не поймет? Сам не знал?

Скорее, второе. Он не дурак. Пусть довольно наивный – или кажется таким? – но не дурак. Не стал бы держать такое под носом.

Милдред сделала круг. Пощупала занавески. Остановилась у стола, чтобы осмотреть его, и даже в ящики заглянула. В ящиках, Лука помнил, лежала стопка писчей бумаги, шкатулка с ручками и пустой хьюмидор, в котором остался запах табака.[1]

Ящики Милдред закрыла.

Повернулась к витрине. И замерла. Видит?

– Это же…

– Я в первый еще раз, когда увидел, подумал, что знакомое что-то, но эта дамочка трещала и трещала. Стала говорить про детей, я и отвлекся. – Оправдание было так себе.

Милдред потянулась к витрине. Заперто.

– Погоди. – У Луки не то чтобы хорошо получалось вскрывать замки, но нынешний был совсем уж простеньким.

– От пыли. – Милдред провела пальцем по краю стекла. – У тети были похожие шкафы. Попроще, конечно. И замочек тоже. Чтобы дети не добрались. Или кошки. Кошки любят по полкам лазить. Я как-то думала себе завести.

Она разглядывала кукол, не решаясь прикоснуться, а Лука думал, что прикасаться к ним вообще нельзя, а следует вызвать бригаду, описать и изъять. Отправить в лабораторию.

И ждать уже выводов, хотя все очевидно. Вот та, в желтеньком платье с горошинами, вылитая Мейси. А эта, в роскошном вечернем наряде, – Шейла Такс.

Все ведь соответствует. Платья. Прически. Как там Милдред сказала? Этот псих был повернут на деталях.

Она едва слышно вздохнула и сказала:

– Элли…

И протянула руку к кукле, а Лука не стал мешать, хотя это было совсем даже не по правилам. Но Милдред все же не коснулась, опомнилась и руку убрала за спину, будто не ручалась за саму себя.

– Кажется, нам пора узнать, как именно умер Станислав Эшби, – сказала она другим, сухим, тоном. – Насколько я знаю, он был не так и стар.

Томас слышал, как поют драконы. Далеко-далеко.

Они кружат над облаками, прячась от любопытных людей, которых на побережье становилось больше и больше. И поют. Прощаются. Их голоса сплетаются в один, но люди не слышат, лишь нервно вздрагивают порой, не понимая, отчего так неуютно стало вдруг на берегу.

Желтый песок. Темная кровь. У драконов она почти черная, и это правильно, хотя Томас понятия не имеет, что тут правильного. Он просто сидит, слушает и держит в руках женщину, которая тоже слышит.

Молчит. Глаза закрыты, а слезы катятся по смуглым щекам. И за каждую Томас готов убить, только некого. Вот и остается сидеть.

Сзади засигналили. Раздалась ругань. Кто-то требовал пропустить, кто-то возражал…

– Идем, – тихо сказала Уна. – Я не хочу видеть, как ее будут делить.

Она попыталась встать сама, но не удержалась и шлепнулась на песок. Мокрая. Грязная. Уставшая. И все равно слишком упрямая, чтобы принять помощь. Впрочем, уговаривать Томас не собирался. Как-нибудь в другой раз.

– Видишь. – Она все же оперлась на его руку. – Это институтские. Еще те шакалы… сейчас поставят маячки и охрану, чтобы никто не подошел. Сначала вырежут сердце, благо брюшина вскрыта. Потом печень и прочее, что не повреждено.

– Ее больше нет.

– Нет, – согласилась Уна. – А они есть. И им нужен… этот… материал для исследований. Если бы могли, они бы и живого дракона распотрошили. Просто чтобы посмотреть, какой он. И чем от мертвого отличается. Они поэтому и скупают яйца, надеются вывести.

Идти она не могла. Стояла, вцепившись в Томаса, и покачивалась на ветру.

– И петиции шлют. Просят разрешения на отлов во имя науки. Нельзя давать.

– Никто и не даст.

Она посмотрела с такой надеждой, что Томасу стало стыдно, будто он пообещал что-то, чего не сумеет исполнить.

– Эшби не позволит трогать своих драконов.

– Пока он тут. – Уна сделала шаг и поморщилась. – Ноги затекли… они будут возиться до вечера. И завтра тоже. Редкая удача. В один месяц два дракона. Остальные кинутся искать дикаря, только… он сам ляжет на море. В ближайшую бурю. Знаешь, буря ведь зовет. И не у всех получается не слушать.

Второй шаг. На третьем Томас просто подхватил ее на руки. И Уна не стала вырываться.

– Драконам нельзя подниматься в бурю. Ветер. И потоки нестабильны. Молодняк часто гибнет, пусть Лютый и держит их, но все равно выбираются, уходят, и все. На самом деле до взрослой линьки едва ли треть доживает. Остальных забирает море, да… кого огромного оно еще вынесет, а вот молодых так полностью. Так что дикий не устоит… Теперь точно не устоит.

Томас знал, что она говорит лишь потому, что молчание невыносимо. И важен сам звук голоса, а уж о чем речь – дело десятое.

– Матушка тебя одобрила… впрочем, подозреваю, что она одобрила бы любого мужчину, проявившего ко мне хоть какой-то интерес.

– Тебя это беспокоит?

– Я не хочу туда возвращаться.

– Домой тебе нельзя.

– Я знаю.

– В мотеле тоже небезопасно, – вынужден был признать Томас. – К Эшби тогда?

– Я хотела взять ее чешуи… одну, на память, – Уна вдруг вывернулась. – Дерри тоже так делал. И я… на память, ладно? Я скоро…

Она кинулась к воде, но споткнулась и упала на песок, расплакавшись от бессилия.

– Сиди. – Томас поднял и усадил ее, бестолковую, запахнул куртку. – Объясни, как это делать, и я тебе принесу.

– Институтские тебя не пустят.

На берегу и вправду появлялись деревянные треноги, между которыми повисали веревки с красными лентами.

– Пусть попробуют. – Он коснулся губами ее лба. – Меня пока не уволили.

Конечно, вопрос ближайшей перспективы, но ведь не уволили же.

– Так как?

– На щеке. Они там твердые, но держатся лишь за один угол. Потяни сперва влево, а потом вверх – и сойдут… она скоро линять собралась. Должны легко… но если что, возьми нож.

Его и вправду попытались остановить. Человечек в сером костюме что-то кричал про права, но Томас просто сунул ему под нос бляху.

Жаловаться будут? Пускай.

Плевать на жалобы. А вот мертвый дракон – дело иное. Сердце болезненно сжалось. При сером утреннем свете дракон выглядел иначе. Огромным, конечно, но еще… беспомощным?

Море почти очистилось от крови.

И раны вымыло добела. И бледные кости, проступавшие сквозь рваную шкуру, казались сахарными. А сам дракон хрупким и ненастоящим. Чешуя и вправду отделилась легко. Томас взял несколько штук, а потом, присев у самой морды, заглянул в погасшие глаза и сказал:

– Спокойных снов тебе, девочка.

И стая за облаками отозвалась протяжным плачем, заставившим человека в костюме стиснуть голову, а рабочих отступить. Ненадолго. Но иногда и минута значит многое.

Драконья чешуя холодила кожу. И кажется, я промерзла до самых костей, а может, и кости замерзли. Я совершенно не чувствовала ни рук, ни ног. Сколько я просидела там, с ней?

Была ночь. Теперь утро. Выходит… Море холодное, сейчас и снежок пошел. А купание в ледяной воде никому не прибавляло здоровья. Слягу. Вот назло всем возьму и слягу. Закопаюсь в одеяло, буду молчать, ссылаясь на больное горло, и так, пока не помру.

Или не позволят?

Матушка объявится. Она любит играть в заботу. Но на самом деле мы тяготим друг друга, особенно теперь, когда она окончательно освоилась в большом отцовском доме. Ник? Ему не до меня. Томас?

Я подавила вздох. Теплый. И даже горячий. И пришел. И несет. И хочется поверить, что он навсегда останется таким, только это ведь ложь.

Все мужчины умеют притворяться.

– Уна, ты как? – Дорогу заступил Оллгрим.

– Великолепно, разве не видишь?

Не стоит грубить старому человеку, но он сам виноват. Как я могу себя чувствовать, когда Сапфиры не стало? А Лютый? Его тоже порвали, и знать бы насколько. Ник за ним присмотрит, а потом расскажет.

Я повторила это дважды. Почти получилось поверить.

– Почему вы здесь? – Я бы слезла с рук Томаса, потому как разговаривать с кем-то на равных можно лишь стоя. Но чувствую, если Томас меня отпустит, разговора не получится. Я просто рухну лицом в песок. Вот смеху-то будет.

– А где еще? – Оллгрим закурил. И потянуло дымом, крепким, горьким. Как ни странно, запах этот примирил меня и с людьми, и с самим Оллгримом. – Драконы взбудоражены, к ним соваться – себе дороже.

– А Лютый?

Они что, и вправду боятся?

Оллгрим возле стаи две трети жизни провел и тоже боится? И Гевин, который все тянет шею, выглядывая Сапфиру. Останется смотреть, как ее разделывать будут? И что в этом взгляде? Любопытство? У егеря?

– Эшби к нему пошел. Позаботится.

Я чихнула.

– Будь здорова. И посиди дома пару дней, пока не отойдешь. Все равно там… беспокойно.

Хорошее слово.

Беспокойно. И драконье волнение я чувствую, как слышу их песню, в которой и печаль, и тоска, и прощание с той, что никогда больше не встанет на крыло. А я… я тоже спою.

Потом, когда никто не услышит.

Томас посадил меня в машину, ушел и вернулся спустя пару минут. С пледом.

– У шерифа взял?

Табачные крошки, печенье и прилипший шар старого репейника, который я с немалым удовольствием отодрала и выкинула. Хотелось сделать что-то… что-то такое, чтобы успокоиться. А вместо этого я завернулась в плед.

– Не обеднеет. Так, я отвезу тебя к Эшби. Ты выпьешь чаю, бульона, кофе, горячей воды – неважно, главное, чтобы горячее и много. Потом ляжешь в постель и постараешься заснуть. И будем надеяться, что встанешь здоровой.

Ага. Будем. Я вообще редко болею, даже не помню, когда в последний раз угораздило.

– Уна…

– Я должна была к ней пойти.

– Я знаю. Ты смелая.

– Я дура. – Не стоило обольщаться. А горло начало драть, и слабость усиливалась. Смешно звучит. Слабость. Усиливалась. Ага. Смешно. Слабость усиливалась. А усилие услаблялось.

Я подавила смешок. И покосилась на Томаса, который смотрел на дорогу.

– Думаешь, не понимаю, насколько это опасно? То есть теперь понимаю, а тогда я просто не хотела, чтобы она осталась одна. Знаешь, погано умирать в одиночестве.

В доме Эшби нас встретила полиция и миссис Фильчер, которая попыталась преградить нам путь.

– Я не позволю, чтобы эта шлюха осталась в доме! – Ее голос утонул и породил эхо, которое болью отозвалось в голове. – Это… это просто-напросто неприлично!

– Это не ваш дом, – просипела я, сползая с рук Томаса. Не потому, что сил вдруг прибавилось, просто поймала на себе взгляды. Любопытствующие. Насмешливые. Презрительные. И тот, который усатый, он смотрел очень уж внимательно. Похоже, Томасу придется объясняться. – Идите на хрен.

Это все, что я смогла выдавить.

– Она еще… эта девка… вы слышали?! Нет, вы слышали?! Да как она смеет… да как… – Миссис Фильчер схватилась за руку усатого. – Вы должны задержать ее! Это она убила мою девочку. Она!

Кого я убила? Зои? Так она вроде жива. Или я чего-то не знаю?

– Умерла утром, – тихо пояснил Томас. – Извини, сам не знал.

Вот как… и Зои тоже. Мне жаль. Чуть меньше, чем Сапфиру, но все-таки жаль. Но, помимо жалости, я испытала совершенно невозможную, подловатую радость.

Теперь Ник свободен. Он сможет выбраться из цепей этой заботы. Он найдет себе другую жену, которая, быть может, сумеет дать ему то, что не сумела Зои. И оценит его.

Он ведь замечательный. Правда – мой восторг слегка угас, – возможно, убийца.

– Уна… – Человек-гора умел ходить бесшумно, что мне совсем не понравилось. Такие люди опасны. А большие опаснее маленьких. Во всяком случае, рядом с ним я ощущала себя особенно беспомощной. – Скажите, вы ведь неплохо знали Станислава Эшби?

И так ласково прозвучал его вопрос, что сердце сжалось.

– Вы не поможете нам в одном вопросе? Чуть позже, когда приведете себя в порядок.

Не стоило обманываться, это не было просьбой.

– Да она еле на ногах держится. – Томас попытался задвинуть меня себе за спину, но не вышло. Может, и не держусь, но язык вполне работает, голова тоже пока на месте, а вряд ли этому нужно больше. Томасу же не стоит ссориться с тем, кто, вероятно, пригодится.

А по взгляду усатого понимаю, что еще как пригодится.

– Ничего, Уна девушка крепкая.

– Ничего, – повторила я, глядя в мутные глаза агента. – Я и вправду девушка крепкая. Только… можно чаю? Или воды горячей? А то в горле что-то… скребет.

Глава 17

Кружка чая. Тот же плед, который кажется уже почти родным. Диван. Я забралась на него с ногами, которые вяло ныли. То ли мышцы потянула, то ли переохлаждение сказывается.

С кружкой в руках я чувствовала себя почти хорошо. Еще бы федералов куда убрать.

И снова двое.

Блондиночка в простых джинсах и рубашке, натянутой поверх, смотрится почти обыкновенной. Но все равно слишком уж красива. И Томас на нее нет-нет да косится.

Билли не считал секс изменой. Иногда он уходил, и сперва я злилась, а потом, позже, надеялась, что он не вернется, что нашел кого-то куда более привлекательного. Это ведь несложно. Я знаю, что не слишком красива, так почему бы и нет?

Но он возвращался. Приносил с собой запах чужих духов, порой – засосы на шее или пятна помады, которые приходилось отстирывать.

Я сделала вдох. И выдох.

Билли ни в жизнь не полез бы в воду.

– Что? – тихо поинтересовалась блондиночка. Я помнила ее имя, но даже про себя не хотела произносить его.

– Ничего. Так… что вы хотели узнать?

– Все, что вы можете рассказать. – И эта ласковая, понимающая улыбка.

Ей хочется верить. Настолько хочется, что само это желание кажется неестественным. И я настораживаюсь.

– Извините. – Блондиночка хлопнула блеклыми ресницами.

Вот же…

– Ничего. – Голос все-таки сел, а першение в горле стало невыносимым. – Только вряд ли я скажу что-то новое. Я вообще уже ни в чем не уверена.

– Даже в вашем друге?

– В нем – уверена. – Подловить меня не выйдет. – И в драконах. Драконы не лгут.

– Но убивают, – проворчал Лука, который старательно держался в тени и за спиной блондиночки. Взгляд его то скользил по комнате, то возвращался к белобрысой макушке, и тогда я испытывала что-то сродни… зависти?

Пожалуй. На меня никто и никогда не смотрел с такой нежностью.

– Люди тоже убивают. – Я отхлебнула чаю и поморщилась. – А если серьезно, то… дикари – это редкость. Им сложно выжить в нынешнем мире. Понятия не имею, откуда он прилетел, это к институтским, они все знают. А мистер Эшби… понимаете, он был другим. Отличался от меня и от мамы, но это несложно, от нас все отличались. Но он отличался и от остальных. От моего отца. От… его вот отца.

Я кивнула на Томаса, который сидел рядом. Наверное, чтобы удобнее было разглядывать блондинкины колени.

Вот же… к изменам Билли я относилась как к неизбежному злу, а тут злюсь чего-то. Дура.

– Он помогал. Всегда и всем. То есть не совсем чтобы всем, но когда помощь нужна была. Пожар вот если случился, а страховая отказывалась платить. Или лечение какое. Помнится, когда матушке Деккера ногу отрезали, он все счета больничные оплатил. У нее ведь страховки не было. И денег тоже. Сиделку ей нанял. Потом выделил пособие, на которое они и жили. Он выделял стипендии тем, кто и вправду хотел учиться. Он многое делал.

Эта парочка переглянулась. И выражение лиц у них было престранное.

– Нет, теперь я понимаю, что далеко не все им сделанное – это просто так, что, возможно, где-то он платил за… за услуги.

До чего сложно, оказывается, говорить.

– Все хорошо. – Блондиночка опять улыбнулась. – Каким он был человеком?

– Внимательным. Очень.

Как им рассказать? Как объяснить то, что я сама объяснить не в состоянии?

– Добрым? Нет, пожалуй… Он разговаривал со мной как со взрослой. Никто, кроме мисс Уильямс и него, не считал нужным со мной разговаривать. Интересоваться моим мнением, пусть всего-навсего о книгах. Он слушал. И подсказывал порой, как следует понимать ту или иную вещь. И потом, позже, мы говорили уже не только о книгах. Он был строгим. К Нику. Тот никогда не называл отца по имени, впрочем, как и я своего. Мне вообще запрещалось к нему обращаться. Дети не должны отвлекать взрослых.

В глазах блондиночки мелькнуло сочувствие? Вот уж не было печали. Я в нем не нуждаюсь. Напротив, моя жизнь была не такой уж и плохой.

Разговоры?

Подумаешь. Если разобраться, взрослые в принципе редко говорят с детьми. У всех дела, у всех заботы. И я знаю, что та же мамаша Томаса частенько просто-напросто выгоняла своих отпрысков из дому, чтоб не мусорили.

А у меня комната имелась. Да.

– С ним было куда проще, чем с моим отцом. Просто следовало помнить о манерах. Знаете, у меня была дурацкая привычка ковырять в носу. Мама пыталась отучить, но не выходило. А мистер Эшби только глянул один раз, и как-то вот я поняла, насколько нелепо выгляжу. Отвратительно. Мне же меньше всего хотелось вызывать у него отвращение.

– А что хотелось?

– Что хотелось… – Я провела пальцем по влажному боку кружки, в которой остывал травяной чай. И проглотила колючий ком, застрявший в горле. – Хотелось, чтобы он назвал меня дочерью. Чтобы забрал в свой дом. Он ведь большой, здесь столько комнат. В детстве я все пыталась их сосчитать, но всякий раз число получалось другим. Хотелось быть здесь. Жить здесь. Носить его имя. Я старалась ради этого. Всякий раз следила за собой. Осанка. Манеры. Когда мама говорила о манерах, у меня возникало одно желание – завизжать и хрястнуть чем-нибудь тяжелым о стену. А вот рядом с мистером Эшби я как-то понимала, что без манер – никуда. Я даже нашла в библиотеке книгу по правилам этикета и страницами заучивала наизусть.

– Вижу, вы были очень к нему привязаны.

И опять этот странный взгляд. Вот не нравится мне, когда люди так на меня смотрят. А главное, понять не могу, с чего это вдруг.

Нашли что-то против Ника? Но тогда каким боком здесь мистер Эшби?

– Была. – Я не привыкла лукавить. – Только… потом Ник уехал учиться, и у меня не осталось повода бывать здесь. Я хотела бы, но мама сказала, что хватит надоедать мистеру Эшби. И вообще это неприлично. Глупость, конечно. Я как-то сбежала из дому, когда узнала, что она собирается меня продать.

– В каком смысле? – Блондинка нахмурилась.

А Томас коснулся моей руки, утешая, хотя надобности в том не было. Но приятно. Слишком приятно. Этак и привыкнуть недолго.

– В прямом. Она тогда торговалась с Дерри, а я услышала. И решила сбежать. Только понятия не имела, куда именно бежать. Денег у меня не было, кругом пустыня. Я пусть из айоха, но в пустыне тогда не бывала подолгу. Вот и решила, что мистер Эшби поможет.

– Погодите, ваша мать…

– По закону айоха, – пояснил человек-гора, и голос его звучал неожиданно мягко. – Верно? Если вы были зарегистрированы как айоха, ваша матушка могла сослаться на законы племени, которые разрешают и даже, если не ошибаюсь, одобряют ранние браки.

Я кивнула.

– Это же…

– Один из весьма болезненных вопросов. – Он все-таки вышел из тени и положил руки на плечи блондиночки, которая разом стала еще более хрупкой и прозрачной. Этак он ее и раздавить может. И главное, она ничего не имеет против.

Огромный мужчина. И не пугает? Или она ему верит? Если так, то зря. Мужчинам верить нельзя. Я точно знаю.

– К сожалению, частенько этими самыми законами пользуются сутенеры.

– Дерри не был сутенером, – не хватало мне, чтобы его память испоганили. – То есть я сперва тоже подумала не о том. Он был страшным. Старым. И больным. Потом оказалось, что никто не знал о болезни, кроме Оллгрима и драконов, но с драконами я еще только-только знакомилась. Я почувствовала эту болезнь. И испугалась. Зря, конечно. Ему не нужна была женщина, а вот ученик требовался, но брак дал ему право не только учить. Дерри оформил мне нормальные документы.

И блондиночка кивнула.

– А в первый вечер, когда забрал к себе, он купил мне конфет. Огромную сумку. Сказал, что понятия не имеет, чем кормят детей, но слышал, будто конфетами они не брезгуют. – Я улыбнулась, вспомнив, как сидела на старом топчане, перебирая свои богатства.

Нет, конфеты мне есть доводилось. Ник угощал.

Но вот чтобы столько и сразу… Я объелась, само собой, потом маялась животом и еще вся сыпью покрылась. А Дерри ругался. На себя. И тогда, кажется, я подумала, что не стоит его бояться.

Я сделала вдох. И выдох.

– Эшби, вы говорили, что сбежали к нему, – напомнил человек-гора.

– Попыталась. Ушла из дома. Кинулась к усадьбе. Я хотела проситься. Я была готова работать. Ведь работали же и ма Спок, и Джорджина с ее сынком. Если Клайв мог в саду помогать, то я тоже справилась бы. Или в доме. Я ведь все умела, и серебро чистить, и хрусталь протирать нашатырем, и полировать полы. Я готова была перемыть все туалеты в доме, лишь бы оставили.

– Но он не согласился?

Нет. Я прикрыла глаза.

Тот вечер был холодным. Зима. И ветер с моря. Снег колючий, который застревал в ветвях каштанов. И кора их покрывалась белесым налетом.

Пустая дорога.

Дом. Темные окна. И единственное светлое – в кабинете. Я не стала тревожить дверной молоток, я знала, что кухонную дверь здесь никогда не запирают, а сейчас в достаточной мере поздно, чтобы ма Спок ушла к себе.

И я вошла. На кухню. И с кухни.

Я прошла по темному коридору, впервые, пожалуй, испытывая страх, потому как ночью коридор казался бесконечным, а я сама – мелкой и ничтожной. Отступить не позволило упрямство. Я выбралась в холл. И поднялась по лестнице.

Я дошла до кабинета. Постучала. И дождалась разрешения. Я вошла и…

– Он делал куклу. – Рассказывать о прошлом не так и сложно, главное, не смотреть на тех, кто слушает. Вот лучше смотреть на собственные руки, на красную потрескавшуюся кожу, на заусеницу, что давно раздражает, на старую мозоль, превратившуюся в бляшку сухой кожи. – Он иногда делал кукол… не только тех, которые в мастерской, а маленьких. Он лепил лицо, а потом заказывал его отлив из фарфора в мастерской. Волосы вязал сам. И раскрашивал тоже. Очень кропотливая работа. Но куклы получались удивительные.

– Мы оценили, – сказал человек-гора, глядя куда-то в сторону.

А блондиночка подавилась вдохом.

– Он умел их делать похожими на людей. Я знаю. Я видела куклу, которая выглядела как мама, только в наряде айоха. Он сказал, что сделал ее для этнографического музея, что они собираются открывать большую экспозицию. И туда еще отправил ма Спок, которая тоже кукла, но в таком странном платье, которое совсем не наше. Наверное, тоже этнографическое.

– Что было дальше?

– Ничего. Я рассказала обо всем. Он выслушал. И я даже понадеялась, что мне помогут.

– Но не помогли?

– Нет. Он сказал, что знаком с Дерри, что тот в высшей степени порядочный человек, который не пойдет против своей совести. – Странно, но я помню каждое слово.

И выражение лица мистера Эшби. Непонятное. Словно ему было жаль, что Дерри настолько порядочный человек.

– Еще сказал, что у каждого своя судьба, и возможно, моя будет не так и плоха, да… что порой страх мешает видеть. И что мне следует набраться терпения. А еще смирения. Со смирением у меня всегда было сложно.

Томас кивнул.

Это да… помню, как запустила в его куртку шершня. А вот за что, не помню. Но ведь не просто так же? Как он орал. А руку раздуло вдвое. И Джер еще вокруг прыгал, говорил, что надо к укусу приложить монету, но монеты ни у кого не было.

То есть была. У меня. Но я не дала. Вряд ли бы мне ее вернули.

– Он отвел меня домой. И передал на руки Дерри. А еще, как я потом узнала, дал ему деньги, которые потребовала моя матушка. И с ней тоже поговорил. В общем… тогда я крепко на него обиделась. И только спустя пару лет поняла, насколько он был прав.

Я сказала это ему, и хотелось бы верить, что была услышана. Христиане ведь верят в бессмертие души? Если так, то он бы понял. Он был мудрым человеком.

– Как он умер?

– Не знаю. – Я поежилась. Холод никуда не уходил. Чая оказалось недостаточно, да и пледа не хватило. Онемевшие ступни отходили, будто пронзаемые иглами. А меня сотрясала мелкая дрожь. – Дерри… ему было очень плохо. А он держался. Если бы не я, он бы ушел раньше. Знаете, когда драконы устают жить, они ждут бурю, чтобы вместе с ней подняться к самому солнцу. А потом падают. И умирают. Он говорил, что понимает их. А я… я боялась остаться одна. И Дерри держался сколько мог. И я рядом. С драконами и с ним. Потом я узнала, что он вообще не должен был столько прожить. Врачи ему давали год еще тогда, когда он меня забрал. Поэтому Дерри и спешил. Никто другой не стал бы возиться с женщиной.

Блондинка опять кивнула, и показалось, что она-то меня понимает. Она ведь тоже женщина. И вряд ли мужчинам нравится, что она делает их работу.

Занимает их место. Ведет себя будто равная. Мужчины такого не любят.

На лоб легла холодная ладонь.

– У нее жар. Хватит.

– Это важно, Хендриксон. – Человек-гора явно не считал жар оправданием. – Вы можете говорить?

Могу. Странно, пока мне не сказали, что у меня жар, я чувствовала себя вполне сносно. А тут что-то расклеилась. И перекосилась. Оперлась на чужое плечо. И как-то совсем не возражала, когда меня обняли.

Человек-гора хмыкнул и бровь приподнял этак выразительно. Но руки Томаса не исчезли.

– Обопрись на меня.

Обопрусь. Еще как. Главное, не слишком увлекаться, а то еще привыкну, и что буду делать, когда он уедет?

– В тот год я почти все время была с Дерри. И с драконами. Он ведь до последнего с ними… и почти не вылезала. Не знала даже, что Ник вернулся. Насовсем.

Я была в странном состоянии, будто один и тот же день сменяет сам себя. И тянется, и тянется, вымучивая меня, но в то же время я панически боялась, что однажды он закончится.

Так и случилось, когда пришел Ник.

– Здравствуй, – сказал он, такой чужой и незнакомый, повзрослевший. – Я… пришел пригласить тебя, если можно так выразиться, на похороны. Мой отец умер.

– Когда? – спросил Дерри.

– Вчера.

Их взгляды скрестились, и мне показалось, что эти двое сейчас вцепятся друг другу в горло. Но Дерри отвернулся первым и кивнул.

– Завтра. Похороны завтра. Он… был бы рад, если бы ты пришла.

– Что случилось?

Я не сразу ему поверила. Пусть мы с мистером Эшби и не встречались больше, точнее, порой встречались, в городе и случайно, раскланиваясь друг с другом, как и подобает двум взрослым воспитанным людям. Но это ведь совсем не то.

– Сердце подвело. – Ник прижал руку к груди. – Приходи. Пожалуйста. Мне нужен кто-то знакомый. Я ведь столько лет здесь не был.

– Слишком долго, – проворчал Дерри и сплюнул кровью. Спохватился, согнулся, полез за тряпкой…

– Я сама…

– Не хватало еще… – Он добавил пару слов покрепче. – Не доросла командовать… и вообще, собирайся.

И я собралась.

– Значит, на похоронах вы присутствовали?

– Да.

– И тело видели?

– Нет.

– То есть?

– Урна с прахом была, и все. Службу провели в доме. И людей было немного. Ник, я, святой отец… матушка еще, она от церковного комитета приходила помогать. Шериф.

– Который исполнил обязанности коронера… очень удобно. – Это было сказано тихо, но я услышала. – Значит, вы не можете с полной уверенностью утверждать, что Станислав Эшби умер?

– Почему?

Шум в голове нарастал, и кружилась она. И мешала сосредоточиться. Я пыталась, честно, но нить беседы ускользала.

– Потому что вы не видели его мертвым.

– Но Ник сказал… зачем ему лгать?

– Вот и мне интересно, зачем ему лгать…

Томас поднял меня на руки. И не устал он? Похоже, что нет.

– Ей отдохнуть надо. И…

– Будь рядом, – то ли приказали, то ли разрешили. Хорошо. Но в спину донеслось: – Вот дерьмо…

Да, а еще я не сказала, что Дерри ушел на следующий день после похорон. И почему это теперь кажется важным? Понятия не имею. Но я скажу. Обязательно. Потом, когда жар пройдет. А сейчас я тоже хочу отдохнуть. Просто лечь. Закрыть глаза. И лежать. Вечность лежать.

Можно даже не одной. Не знаю, зачем Томас со мной возится, но вдвоем лежать тоже неплохо.

– Спи, – сказал он, коснувшись губами моего виска. – Спи, и все пройдет.

И я заснула. Мужчины любят, когда их слушаются.

Глава 18

Уна была горячей.

Томас коснулся ее лба и нахмурился. Нет, сложно представить, что человек, полдня просидевший в ледяной воде, останется здоровым, но вот… Уна приоткрыла глаза. Взгляд ее был затуманен.

– Ты? – просипела она.

– Я.

– Пришел?

– Я и не уходил. – Томас поправил подушку. Следовало бы вызвать врача, но врачом в этой глуши был Николас Эшби, а его звать не хотелось.

Джонни?

Он в лаборатории занят. И вряд ли скажет что-то помимо того, что следует принять аспирин и больше пить. Аспирин Томас и без посторонней помощи найдет.

В доме-то врача. Мать его.

– Уходил. – Она повернулась на бок. – Мне было плохо… мне было так плохо, а ты ушел! И никого не осталось. Вообще.

– Прости.

– Прощу. – Она закашлялась. – Я спать хочу.

– Тогда засыпай. – Ее коса была еще влажной, и Томас, вытащив ее из-под одеяла, аккуратно устроил поверх.

– Не могу. Ты опять уйдешь.

– Чтобы найти лекарство.

– Не надо. Я… поправлюсь так. Просто не уходи. – Она перевернулась, схватила Томаса за руку и вздохнула. – Пожалуйста.

– Не уйду. – Он устроился рядом, хотя делать этого определенно не стоило.

И кого она видит?

Хотя… ясное дело кого. Ревность кольнула так, что просто дыхание выбило. Она все еще любит своего Николаса? Определенно. Дураком Томас себя не считал. И даже если окажется, что Эшби – на всю голову больной ублюдок, это вряд ли что-то изменит для Уны.

– Хорошо, – пробормотала она, утыкаясь мокрым лбом в ладонь. – Я… скоро буду в порядке. Честно.

– Верю.

– И расскажи…

– Что?

– Что-нибудь. Про себя… – Она вцепилась в его ладонь. – Ты не представляешь, как тут тоскливо… с тобой хоть воевать было можно… я тебя боялась.

– Неправда. Признайся, это ты мне подложила ту доску с гвоздем.

– Я. – Уна блаженно улыбнулась.

– Я так ногу рассадил, что шрам остался.

– Вообще-то по задумке ты должен был голову пробить. – Она хихикнула и зашлась хриплым кашлем. – Я тебя терпеть не могла… я хотела, чтобы ты умер.

– Я почти и… похоже, должен был. А умер Берт. – Томас не позволил ей скинуть одеяло. – Лежи уже, убийца… и шершней я с тех пор боюсь.

– Извини.

– А ты меня? Ты ведь защищалась, я же просто дураком был… Берт смеялся, что с девчонкой справиться не способен. Может, все-таки я за лекарством схожу?

– Не хочу. – Она повернулась на бок и уставилась черными глазищами. А ведь не различить, где зрачок переходит в радужку, и от этого слегка жутковато. – Я и так… В детстве, когда я болела, мама закрывала меня в комнате, чтобы не попадалась на глаза отцу. Сидеть одной было тоскливо.

– Меня поили кипяченым молоком.

– И меня. С жиром.

– И с маслом.

– Гадость! – сказали одновременно, и Уна хрипло захихикала. А потом замолчала и сказала: – Они ведь думают на мистера Эшби, верно?

– Да.

– Почему?

– Пока не знаю. Но выясним. Мы все выясним. Закрывай глаза.

– А ты не уйдешь?

– Не уйду.

– А потом? Когда все закончится… ты… ведь уедешь?

– Не знаю, – честно ответил Томас, и она замолчала и закрыла глаза. Дыхание выровнялось, а вот жар остался.

Аспирин все-таки нужен.

И теплое питье. Хоть бы то самое молоко с жиром и маслом, от которого во рту надолго оставался мерзопакостный привкус.

Томас осторожно сел.

Уна спала. И спала крепко. Она шевелила во сне губами, но не говорила. И на прикосновение его не отреагировала.

Ее бы переодеть в сухое, только самому как-то… неудобно. А если просить, то кого?

Милдред?

Она поймет, но будет ли свободна, если они и вправду что-то да нашли?

Не спросишь – не узнаешь. Да и аспирин опять же. Не искать же его по всему дому, а у Милдред наверняка есть аптечка. Женщины в этом плане запасливей мужчин.

В коридоре было пусто. А вот в холле угораздило наткнуться на Аштона.

– Эй, Хендриксон, иди сюда. Иди, иди, раз уж ты соизволил объявиться. Или слишком гордым стал?

– Нет, сэр.

– Ты соображаешь, чего творишь? – Мистер Аштон никогда-то не отличался избытком терпения, а теперь и вовсе, похоже, пребывал в том расположении духа, когда требовалось выплеснуть на кого-то накопившийся гнев. – Ты не отстранен только потому, что я не хочу скандала.

– Спасибо, сэр.

– Издеваешься? – Аштон наклонился и дыхнул смесью жареного лука, табака и мятного лосьона. – Думаешь, твои дружки из Нью-Йорка заступятся? Да они позабудут о тебе, как только дело закроют. А я не забуду.

– Не сомневаюсь, что у вас отменная память, сэр.

Вот не стоило этого говорить.

Не стоило вообще говорить. Сослался бы на несуществующий приказ, придумал бы дело, а потом изобразил бы раскаяние, как случалось.

Глаза мистера Аштона налились кровью:

– Щенок.

– Да, сэр.

– Я тебя не просто вышвырну. – Аштон наклонился и произнес это на ухо с тем выражением, которое не оставляло сомнений, что угрозу он всенепременно исполнит. – Я тебе волчий билет выпишу, засранец ты этакий…

– Конечно, сэр.

Все равно он о переводе думал. Или нет, не думал до недавнего момента.

На плечо легла рука и сдавила так, что кости затрещали. Мистер Аштон гордился своей силой, которую не растерял и после пятого десятка, чем гордился тоже.

– Я тебя посажу вместе с подружкой. За пособничество.

– Простите, сэр?

Пальцы разжались.

– Или думаешь, что деньги твоего приятеля помогут? Не в этом деле… скандал будет. Скоро будет… – Мистер Аштон вдруг успокоился и усы огладил. – А ты иди, куда шел. И вот над чем подумай: не стоит гадить людям, которые так много для тебя сделали…

Возможностью Томас воспользовался.

Люди.

Все люди прячутся за масками, даже сама Милдред. И она смотрит на себя в зеркало, изучая лицо, пытаясь понять, что в ней настоящего.

Опасный вопрос.

– Ты красивая, – Лука стоит за спиной. В зеркале отражается лишь размытая фигура, но Милдред явно ощущает его присутствие. Ей не надо смотреть, чтобы понять, что он делает: тоже разглядывает ее.

Красивая?

Возможно. При деньгах – а зарабатывает она весьма неплохо, в том числе на частных консультациях, – быть красивой несложно.

– И умная.

С этим можно поспорить. Почему она не увидела? Не поняла сразу? Все ведь настолько очевидно.

– Скоро все закончится, правда? – Милдред отвернулась от зеркала и спиной ощутила взгляд отражения. Это невозможно, но тем не менее.

Нервы? Или источник шалит? Та самая преобразованная энергия, которая способна радикально изменять первичные силовые контуры, что сказывается на функционировании классических заклятий. Так в учебнике написано. Страница сто семьдесят третья. И Милдред с болезненной четкостью помнит эту страницу.

Если сосредоточится, вспомнит и другие.

Но правда ли это? Или воображение услужливо воссоздает саму память?

– Правда. – Лука отлип от стены.

Неуклюжий. С виду. Но тоже маска. Неповоротливый и туповатый здоровяк, которого легко обвести вокруг пальца.

– Надо лишь взять кровь… сравнить… – Она говорит, заполняя молчание, потому что невыносимо молчать в комнате, где на полу лежат снимки погибших людей.

– Ага.

– Но… что дальше? Ты не думал? Допустим, мы найдем совпадение. Должны найти. И что? Родство – не показатель вины, тем более сходство может быть не у одного объекта, – она переступила через снимок.

Кукол пакуют.

Еще пара часов, и процесс будет завершен. А затем их отправят в лабораторию, где найдутся умельцы, которые скажут… что-нибудь да скажут, вот только Милдред не сомневалась, что материальных улик они не обнаружат.

Сами куклы старые, а тот, кто их сделал, мертв.

– Розы? Весьма сомнительное доказательство вины, даже если их и вправду может взять лишь Эшби и это подтвердят эксперты…

Лука хмыкнул. Значит, тоже не слишком верил, что эксперты подтвердят.

– И что ты предлагаешь?

– Не знаю. Я хочу поговорить с ними. – Она сделала еще шаг. Не стоит слишком сближаться, но комната вдруг показалась чересчур уж большой, и это пространство теперь пугало. – Я выделила троих.

– Наш парень отпадает?

– Пожалуй, что да. Тампеска, конечно, не так далеко, но я узнавала, он был постоянно на виду. Будь у него привычка исчезать, это бы заметили.

Лука кивнул. Стало быть, пришел к аналогичным выводам.

– Шериф… возможно. Станиславу Эшби на момент смерти исполнилось пятьдесят девять. Шерифу – тридцать четыре. Он охотник. И отец его тоже промышлял охотой, а еще делал чучела, так что было кому передать умения. Но с ним говорить смысла особого не вижу. Он достаточно умен и опытен. Поэтому… – Милдред прикусила губу.

Придется. Нельзя кого-то выделять. Убийца осторожен. И если запаникует, то просто-напросто исчезнет.

– Все равно надо. – Лука смотрел, и от взгляда его становилось жарко. – Я буду с тобой.

– Нет, – покачала головой Милдред, – не стоит. Он… не шериф, а наш объект, он мужчин не любит. Я бы сказала, он опасается их. Вспомни. Переломанные кости. Отрубленные руки. Рядом с тобой он затаится.

Короткая щетина пробилась на макушке, и тянуло коснуться ее, проверить, такая ли она жесткая, какой кажется.

– А вот женщины для него дичь. И я тоже. Он подарил мне цветы, это и знак внимания, и приглашение к игре. И разговор для него будет продолжением игры.

Луке это не нравилось. Вот выражение лица не изменилось совершенно, однако Милдред кожей чувствовала, что ее не одобряют. И все-таки коснулась щеки:

– Ты же понимаешь, что так надо?

– Кто еще?

– Те, кто связан с этой семьей. Я не думаю, что старик держал бы протеже далеко от себя. Нет, они должны были бы видеться, и так, чтобы встречи не вызывали подозрений.

– Уна?

– Нет. Она любила брата, это очевидно. И смертью расстроена, хотя и пытается скрыть. Она кажется сильной, но в то же время ей нужна помощь, хотя вряд ли девочка это признает.

Лука прикрыл глаза. И ноздри дрогнули. Милдред ощутила эхо ярости, которая вспыхнула и погасла.

– Первым будет Клайв Бригс. – Она провела пальцем по щеке, от скулы до губ. И ниже, к подбородку, на котором пряталась пара крохотных белых шрамов. – Он вырос в этом поместье. Отец неизвестен. Мать служила экономкой. После ее смерти Эшби оформил опекунство, что с его связями было весьма просто, но распространяться об этом не стал.

Дыхание Луки сбилось. Странное ощущение. Шея твердая, словно каменная, и в то же время теплая. И что она творит-то?

– Все говорят, что Эшби сам учил мальчика, что мать его была чересчур уж верующей. В школу не пускала, запрещала общаться со сверстниками, внушала, что они не чисты. Это тоже мотив. Добавь сюда избранность и уверенность, что секс – это грязь, помноженную на неизбежное влечение к иному полу. Клайв часто уходит в пустыню. У него есть хижина, где он молится. Эшби предлагал ему место в доме, но Клайв отказался. Хотя свободный доступ в особняк имеет.

Руку Милдред убрала. Не сейчас.

– Кто еще? – Голос у Луки сделался хриплым.

А руки он все-таки за спиной держал. Это зря. Руки у него огромные, но в то же время нежные. Кому сказать… Никому не говорить.

– Деккер. Та же история. Почти. С другой стороны… – Если смотреть ему в глаза, то беспокойство отступает. И сменяется желанием, которому не место и не время, но как справиться с собственным телом? – Его мать верой не увлекалась, но вела весьма свободный образ жизни. Это опять же могло внушить определенные предубеждения по отношению к женщинам. Эшби было бы легко войти в доверие, занять пустующее место отца. Внимательного. Щедрого. Заботливого. Такого, что лучше и не надо. И разве ты бы не сделал для такого отца то, о чем он просит?

– Убил бы?

– Не сразу. Думаю, сначала это и вправду была охота. На зайцев ли, на индеек… охота объединяет. Совместные посиделки. Костер. Кровь и чья-то смерть. Ощущение удачи, собственной силы. Для тех, кто всегда слаб, это важно. Деккер в горах свой. Его и айоха приняли, и драконы. Он часто с камерой бродит, порой исчезает на пару дней. К тому же помощник шерифа, а это репутация.

И возможность следить за расследованием. Играть.

Лука сгреб Милдред в охапку:

– Кто еще?

– Егеря… почти всем за сорок, кто-то и старше. Единственные молодые – Уна и Гевин. Правда, я понятия не имею, как он связан с Эшби.

– Запрос отправили.

Только ответа ждать придется долго.

Губы Луки коснулись ее уха.

– Драконы, – прошептал он. – Тот, кто это делает, должен уметь ладить с драконами…

Он ухватил прядку и легонько потянул. И наверное, Милдред уступила бы, но в дверь постучали.

– Можно? – раздался голос, разом заставляя отступить друг от друга. И стало вдруг неловко, будто Милдред вновь шестнадцать и она целуется с Миком из параллельного класса, прячась под старой лестницей, уверенная, что никто-то не выйдет. А выходит тетя.

С сигаретой. А ведь говорила, что курить вредно. Сама же… Милдред хихикнула, а Лука, тяжко вздохнув, сказал:

– Заходи уже.

– Там Уне плохо. – Парень выглядел взъерошенным. – Может, аспирин есть?

Девочка металась в жару.

Она молчала. Сцепила зубы. И лишь изредка из горла доносился хриплый то ли стон, то ли рычание.

– Это не простуда. – Джонни убрал руки за спину. – Я не знаю, что с ней, но это точно не простуда… горло чуть резонирует, но в основном все здесь.

Он ткнул пальцем в голову, и Уна замерла, пусть и ненадолго.

– Я похожее видел при менингите…

Томас выругался.

– Но это и не менингит тоже. И не бешенство. Странно, да… – Джонни потер переносицу. – Я не целитель… то есть квалификацию имею, но ее точно недостаточно. Воспаление началось со спинного мозга, потом перешло на ствол головного, хотя дыхательный центр не задет. И прочие… дальше по коре. Она прямо светится вся!

Это было сказано почти с восторгом.

А Уна опять зарычала и выгнулась.

– Ригидность мышц схожа со столбняком, но опять же в целом картина иная. Я бы сказал, что мы имеем дело с неизвестной болезнью.

– Заразной? – уточнил Лука.

Девочку было жаль. Немного.

Молоденькая. И парень огорчится, если она помрет, а он ничего, сообразительный, хотя и чересчур уж прыткий, но и такие встречаются редко. Боумен будет рад, сам жаловался, что толковых новичков днем с огнем… а если девочка загнется, то и этот в депрессию впадет. Пить станет. Или еще какую глупость сотворит.

Джонни меж тем повернулся к пареньку и велел:

– Наклонись.

Он провел руками по вискам, по шее, прищурился, вперившись куда-то в грудную клетку, будто вправду сердце разглядывал. Хотя, может, и вправду разглядывал. Кто их, целителей, поймет?

– Интересно. А вы позволите?

Милдред позволила. Ее Джонни осмотрел быстро.

– А… вас?

Лука наклонился. Было тепло, немного щекотно, будто под кожу муравьев пустили, но не больно.

– Очень интересно. Пиджак снимите? И вообще бы раздеться… хотя бы до пояса. Нет, не вы…

Джонни указал на Хендриксона.

– Если хотите, даму мы попросим выйти.

– Не стоит, – Томас стянул пиджак, снял рубашку, оставшись в майке.

– Откуда этот шрам? – Джонни схватил за руку, потянул, выкручивая.

– С детства. На доску напоролся. С гвоздем. А тот ржавый. Шить пришлось. Вот и… осталось. На память.

– Ага… майку…

Майка отправилась на кровать.

А Милдред отвернулась. И хорошо. Нечего глазеть на всяких там… борзых щенков, которые, чего уж тут, будут всяко симпатичней старой обезьяны. И ревновать нечего. Объективная реальность, она такая. Только все равно бесит.

Милдред шагнула ближе. И улыбнулась.

С менталистом жить…

Вряд ли получится, потому что здесь она ищет защиты, инстинктивно, а в Нью-Йорке вспомнит, что молода, красива и успешна. Что если ей кто и нужен, то тот, кто будет соответствовать статусу, а не…

Во взгляде появился упрек. И задумчивость.

Меж тем Джонни пересчитал у парня ребра с одной стороны – во всяком случае, выглядело это именно так, – а затем и с другой. Крепко ткнул пальцем в грудь – Томас скривился даже. Заставил повернуться спиной и прошелся по позвонкам.

– Очень интересно… знаете, а ведь медицинских карт Эшби нет. Ни здесь, ни в Тампеске. Я отправлял запросы. Так вот, ни в одной из трех дюжин тамошних больниц они не лечились. Во всяком случае официально. И кажется, я догадываюсь почему…

– Почему? – Вот Лука не понимал совершенно, а чувствовать себя идиотом он не привык, хотя порой и случалось.

– Могу я…

– Нет, погодите… вот здесь… – Палец уперся в спину. – И здесь. И еще здесь. Ощущение, что проводимость спинного мозга нарушена, но в таком случае вас бы парализовало. Но вы ходите. И бегаете.

– И прыгаю тоже, – мрачно добавил Томас. И подпрыгнул, доказывая, что способен. – Я даже нормативы сдаю.

– Чудесно. – Джонни это не впечатлило. – А вот здесь… – Он ткнул в шею. – Здесь будто остаточное воспаление, как и в головном мозге. Было бы неплохо изучить образцы тканей мозгового вещества…

Сказано это было весьма задумчиво и с надеждой, но Томас мотнул головой:

– Обойдетесь.

– Да, подобное вмешательство чересчур инвазивно. Но… люмбальная пункция?

Томас покраснел.

– Она не опасна, но даст материал…

– Зачем?

– Во имя науки.

Кажется, парень не настолько любил науку, чтобы позволить проткнуть себя иглой.

– И ради вашей девушки. У вас схожая картина, но у нее в острой фазе, а у вас – явно хроническая, запущенная инфекция. – Джонни потер руки. – Которая, как я понимаю, жить вам не мешает?

– Я прохожу и медосмотры.

– Не сомневаюсь. Изменения не так уж бросаются в глаза. А медосмотр в основном направлен на выявление явных патологий.

Парень натянул майку. А девчонка зарычала сквозь стиснутые зубы. И это решило вопрос.

– Когда?

– Чем быстрее, тем лучше.

– Хорошо. Где?

– Здесь. И у нее тоже нужно будет взять. Для сравнения. С нее и начнем… подержите?

Как ни странно, она почти и не вырывалась, а стоило положить ее на бок, девчонка сама подтянула колени к груди и замерла.

– Держите крепко. Я не могу дать ей снотворное. Ничего не рискну давать, потому что неизвестно, как тело отреагирует. – В черном чемоданчике Джонни хранилось множество занятных вещей.

К примеру, шприц с толстенной, уродливого вида иглой.

Он провел над шприцем ладонью, и с другой стороны тоже. Смазал поясницу спиртом. Нарисовал мишень.

– Если бы она могла слышать, я бы попросил сделать вдох. Но… просто держите. Это несложная процедура, но весьма неприятная. И если она дернется, я могу повредить ствол мозга.

Томас побелел.

– Сиди. – Лука примерился и перехватил вялое тело, сдавил, мысленно попросив Господа, чтобы все прошло как надо. Вряд ли поможет, он давно утратил веру в чудесную силу молитвы, но то ли силы небесные снизошли, то ли звезды сложились должным образом, игла вошла в поясницу, а шприц наполнился мутноватой жидкостью. И это тянулось, тянулось.

По лбу Джонни бежали капли пота. И губы подрагивали. И руки, но уже после того, как игла покинула тело.

– Вот так, – сказал Джонни и поинтересовался: – Сможешь сам или подержать?

– Смогу. Только…

Томас накрыл девчонку, которая вроде и задышала ровнее, будто все это время ждала, чтобы ей продырявили поясницу.

– Я с ней посижу, – сказала Милдред, устраиваясь на краю кровати. – Если вдруг станет хуже, то позову.

Вот же… а ведь девчонка может быть заразной. Или нет? Если и заразна, то они давно должны были… хотя что он, Лука, о болезнях знает.

– Спасибо. – Парень вяло улыбнулся.

Он устроился на другой стороне кровати. Сам майку задрал, закрыл глаза, сделал вдох. Чуть поморщился. Со стороны оно, конечно, гляделось страшновато. Игла, пробившая позвоночник, и та же желтая жижа, может, не настолько мутная.

– Наше тело устроено так, что оно борется с болезнью. – Джонни капнул по капле раствора из каждого шприца на стекла. И закрыл глаза. Сосредоточился. – Здесь хорошо… источник… силы возрастают, так бы без лаборатории ничего не получилось бы. А да… возбудитель одного типа. Про полную идентичность не скажу, но очень на то похоже… да… и живой. В обоих случаях.

– То есть…

– Случается, что человек излечивается, но инфекция остается в теле. С вирусами такое – обычное дело. Например, взять ту же ветряную оспу. Человек выздоровел, оспины затянулись, а вирус продолжает жить в теле, в лимфатической системе. Он особо и не мешает…

Джонни поднес одно стекло к носу.

– Но люди болеют по-разному? – уточнила Милдред. – Кто-то переносит болезнь тяжело, кто-то легче… кто-то и вовсе может не заметить?

– Верно.

Одно стекло сменилось другим.

– И этот вирус…

– Судя по локализации, воздействует на нервную систему, – Джонни замер, и губы его растянулись в улыбке. – Конечно! Я должен проверить тело!

– Какое?

– Той женщины, которая недавно умерла. Мне отправили ее на вскрытие, и… я должен проверить тело! Взять образцы!

– А Уна?

– Она или выздоровеет… – Джонни поспешно перелил содержимое шприцев в пробирки, запечатав каждую стазисом, – или нет. Это… действительно похоже на менингит.

– И ничего нельзя сделать? – спросила Милдред, сжимая бледную, мокрую от пота ладонь.

– Я не рискну. Оно… как-то неправильно отзывается на силу. И боюсь, что мои попытки помочь сделают лишь хуже. Поэтому просто ждите. Попытайтесь ее напоить. Может, дайте сладкой газировки. Смените одежду… и ждите.

Лука ненавидел ждать.

Глава 19

Я горела. И задыхалась в драконьем огне.

Случается.

Достаточно неосторожного выдоха, чтобы малое количество секрета соприкоснулось с воздухом и вспыхнуло. Я видела, как плавятся камни.

И просила их плавить. Для туристов. Они такие штуки любят. Но здесь туристов не было. Берег вот был. И море. И небо. Оно нависало, прогибаясь под собственным весом. Красное.

А море белое и кипит. Поэтому дышать тяжело. И еще потому, что кожа плавится, облезает лохмотьями. Странно, что не больно. Я смотрела на собственные руки, на стремительно чернеющие пальцы и думала, что пора бы закричать. Позвать на помощь.

Вместо этого я осмотрелась. Море и небо.

Скалы вдали. К ним я и пошла, проваливаясь почти по колено. Безумие. Люди, которые почти сгорели, не могут ходить, тем более с таким упорством. А я вот шла. Истекала потом. Но шла.

Пробовала закричать, но не получилось. А скала не становилась ближе, но идти было нужно. Я сама не знала, зачем мне туда, но понимала, если хочу выжить, придется добраться.

Поэтому шаг. И еще один.

Споткнуться. Хлебнуть горькой воды. Откашляться. И встать. Вперед. Дно скользкое. В спину дышит жар, но я перестала обращать внимание на такую мелочь. Это сон. Бредовый. Безумный, но всего-навсего сон. И рано или поздно, но он закончится.

Я облизала пересохшие губы.

Во сне не должна мучить жажда, но поди ж ты. Меня окружала вода, но она была не пригодна для питья, лишь дразнила. Ничего. Выдержу. Я сильная.

– Сильная, – сказали сзади знакомым голосом. – Дура.

Билли.

Он мертв. И это сон. Значит, не нужно оборачиваться, а вот двигаться – так да. Пусть и сил почти не осталось.

– Упрямая. Все из-за тебя…

Он нудел и нудел, странным образом лишь заставляя крепче стиснуть зубы и шагать. Вперед. К скале. Раз и два, раз и…

– Я тебя любил, я тебе…

Я не обернулась.

Ни когда голос стал затихать, ни после, когда появилось отчетливое ощущение, что Билли стоит за спиной, что он вот-вот прикоснется, дотянется, ухватит за косу и дернет, опрокидывая на спину. А потом добавит сапогом в бок. Он любил вот так, забавляясь.

– Сгинь, – прошептала я самой себе и слизала соль с губ. Или кровь? Тоже ведь соленая.

Вперед. И дальше. И…

Я теперь видела, что скала эта неровная, как драконий хребет. Правда, страшно представить, каких размеров этот зверь.

– Я мог бы выручить за тебя куда больше, чем пять сотен.

Отец?

Надо же, какой у меня сон… открытый.

– Она продешевила. Мне предлагали пять тысяч, и я готов был согласиться. Не успел. Не знаешь, отчего я вдруг слег? Я ведь был здоровым…

Плевать.

Здоровый, больной… какая разница? Этот голос не вызывал ничего, кроме раздражения.

– Она меня отравила. Своими травками. Вечно норовила травяной чай подсунуть… просто вдруг стало плохо, и все.

А от меня он чего хочет? Праведного гнева?

– Ты моя дочь.

Вспомнил.

Раньше я была помехой. Слишком шумной, ввергающей в постоянные расходы, потому что девочка с определенного возраста не может носить мальчишечью одежду.

И обувь ей нужна. И за учебники платить приходится. И кормить. Ела я много, чистая правда.

– Ты должна отомстить…

Скорее сказать спасибо, если этот сон не совсем чтобы и сон. Во сне боль не ощущается, а теперь я чувствовала, как мое тело разламывалось на куски.

– Вот так, девочка, иди и никого не слушай.

Дерри.

Я едва не остановилась, но получила ощутимый тычок в плечи.

– Иди. Ты должна до него добраться.

До кого?

Впрочем, я видела. Это не было горой, похожей на дракона. Это и вправду был дракон. Невероятно огромный зверь, подобные, возможно, обитали на земле до того, как появились люди.

Он медленно развернулся, и меня едва не сбило волной. Я упала на одно колено.

И поднялась. Мое сердце пропустило удар.

Не бывает таких… не бывает, и все тут! Лютый огромен. Мне и институтские сказали, что он крупнейший самец в североамериканской популяции, а поскольку большой зеленый этой самой популяцией и представлен, значит, просто крупнейший.

Я сглотнула.

Лютый рядом с этим зверем смотрелся бы первогодкой, который и отлинять-то не успел.

– Здравствуй. – Я знала, что нужно что-то сказать.

Дракон склонил голову. Его чешуя была черной, что уголь. И гладкой.

Зеркальной. И в каждой чешуйке отражалась я, жалкий муравей, который был удостоен взглядом. А вот глаза желтые и выпуклые. С боков морды свисают тонкие усы, которые слегка покачиваются. Из ноздрей вырываются облачка пара.

Тонкий язык показался и исчез в зубастой пасти. Да у него клыки с меня размером. Больше меня размером. И если…

Он выгнул шею, и над ней раскрылся узор острых игл, на каждую из которых можно было бы насадить по косатке.

– Я не знаю, как тебя зовут. И кто ты. И зачем здесь. Я просто… вот шла и пришла. – Я развела руками. – И наверное, это что-то да значит.

Дракон склонил голову набок.

На горле чернота его светлела, и цвет становился графитово-серым.

– Возможно, ты всего-навсего галлюцинация… я читала, что люди, у которых галлюцинация, этого не осознают. Теоретически я осознаю, но, согласись, галлюцинация – единственный более-менее внятный вариант. Или еще сон. Но пить хочется зверски.

Дракон осклабился.

Он наклонился так, что я оказалась прямо перед огромной мордой. Я могла разглядеть и острый роговой клюв, и первый слой переходной чешуи, и мелкие капли основной, которые постепенно увеличивались, образуя несколько характерного вида полос. Валики век. И желтизну глаза с черной расщелиной зрачка.

Дракон смотрел. Я молчала.

Интересно, если меня сожрет моя галлюцинация, я вернусь в обычное состояние? Или меня просто не станет?

– Ты красивый. – Я протянула руку и коснулась чешуи.

А дракон громко заурчал, но… нет, он не пытался меня напугать. Он знакомится.

И я была рада знакомству. Я провела по чешуе и, поднявшись на цыпочки, дотянулась до скулы, за которой кожа была тоньше.

Щелкнул кончик хвоста, и камни разлетелись на осколки.

А над драконьей спиной поднялись черные паруса крыльев. И зверь повернулся боком.

– Забраться? Ты серьезно? Я однажды летала и не скажу, чтобы мне так уж понравилось.

Он фыркнул.

– Ну да, ты совсем другое дело…

Я запрыгнула на лапу, а с нее, цепляясь за чешую – все пальцы порезала, – поднялась выше, к хребту. И ничуть не удивилась, обнаружив веревочную петлю, закрепленную за основание первой пары спинных шипов. Петля была как раз такой, чтобы протиснуться в нее. И затянуть на поясе.

Умру я? Понятия не имею. Но… говорят, что летать во сне – это к чему-то хорошему. А в моей жизни хорошего явно недоставало.

– Поехали, что ли, – сказала я, хлопнув зверя по шее. И скала подо мной поднялась. Отряхнулась и, взвившись в мощном прыжке, распахнула крылья.

В лицо наотмашь ударил ледяной ветер. И мой крик захлебнулся им. Но я все равно кричала. Уже от восторга. Это… это и вправду чудо. Небо, которое бросилось навстречу. Желтое солнце, яркое, как апельсин. Того и гляди доберемся.

Огромные крылья звенят, поднимая нас выше и выше. Выше и…

Я знаю, что по всем законам биологии драконы не должны летать.

Я знаю, что существование подобных зверей вообще противоречит природе.

Я знаю… многое знаю, только все это знание ничего не значит, потому что мы летим. Мы вдвоем. И я теперь отчетливо чувствую его восторг, который всецело готова разделить.

Мы прорвались сквозь пелену облаков. Мы искупались в розовых морях рассвета.

Мы замерли там, где начинается сама Вселенная, всего на мгновение, но в это мгновение мир перевернулся под нами, зная, что произойдет дальше: мой зверь, сложив крылья, рухнул вниз, в раскаленное, кипящее море.

А я… я рухнула с ним.

Только и успела глаза зажмурить. И закричала, да так громко, как могла, срывая голос, вымещая ужас и вместе с ним – восторг. А зверь отозвался на мой крик оглушительным ревом. И море дрогнуло, подалось назад, но все равно не успело отступить.

Мы рухнули. И я очнулась.

Милдред вернула трубку на рычаги.

– О чем думаешь? – Лука устроился в низком кресле, достаточно массивном, чтобы выдержать его вес. И массивность эта позволяла поверить, что кресло не развалится при первом же движении. Он вытянул ноги, а руки устроил на широких подлокотниках, обхватив драконьи головы пальцами.

– О том, что если я права, то это странно.

Телефон стоял внизу, на круглом столике. Столик был белоснежным, а телефонный аппарат – угольно-черным.

– Целители должны были бы заметить неладное. Допустим, Джонни прав и у Хендриксона отклонения вполне вписываются в границы нормы. Медосмотры проводятся, верно, но быстро, и никто особо глубоко не лезет. Ранений, чтобы угодить в госпиталь, у него не было. А штатные целители и без того загружены, чтобы искать неизвестную болезнь у одного из сотен рядовых агентов.

Она провела пальцем по краю столика, однако на болезненно-яркой белизне не осталось следа.

– Но ведь миссис Эшби попала к лучшим.

Лука чуть склонил голову.

– Ее должны были исследовать от и до, – сказал он.

Кресел было два, но второе стояло в тени, в арке, и слишком уж далеко что от телефонного столика, что от Луки.

– Именно. И в данном случае на аномалию, если бы она была, обратили бы внимание.

– Может, и обратили.

– Думаешь?

– Эшби не скрывал, что он много денег на больницу потратил. И на одну, и на другую. – Лука потянулся так, что кости захрустели. – А значит, там его любили. И пошли бы навстречу, коль возникла бы нужда.

Пожалуй, он прав.

Нет, будь дело явно уголовным, молчать не стали бы. Скорее всего не стали бы, мысленно поправила себя Милдред. Но вот маленькая странность…

Семейное проклятие. То, которое поражает исключительно род Эшби.

– Здесь нехорошо. – Она присела на подлокотник, что было в высшей степени невежливо по отношению к хозяевам, да и в принципе. – В самом доме. Я понимаю, что источник накладывает свой отпечаток, но все равно… неуютно.

– Скоро уедем.

– Думаешь?

– Возьмем кровь. Если понадобится, то у всех жителей этой дыры. – Лука смотрел снизу вверх.

И под взглядом его Милдред вновь ощущала себя… Живой? Пожалуй.

Цельной. Такой, какой она должна быть. Без маски и когтей, покрытых алым лаком. Без короткой стрижки. Без каблуков.

Без груза вины. Без страха.

Без тоски, которая накатывала по вечерам, нашептывая, что все усилия – они пустое, что ничего-то Милдред не может, что дара у нее капли, а упорство ее отдает навязчивой идеей.

– А там посмотрим, кто связан с Эшби. Позовем менталистов…

– Тебе же сказали, что бесполезно.

– Мало ли чего мне там сказали. Проверить стоит. А если и бесполезно, сработаем по старинке. Сама сказала, что этот тип в отличие от Чучельника не такой и аккуратист.

– Значит, веришь? – Она коснулась колючей макушки, на которой начали пробиваться волосы. Седые.

И может, поэтому он и сбривает их? Чтобы никто не видел седины. В глаза заглядывать не принято, иначе не получилось бы прятаться, в них все та же глубокая усталость, которая появляется от слишком уж долгих бесед с тьмой.

– Идем. – Лука подал руку. – Поглядим, что там наш умник нарыл. И не отходи от меня, ладно? Чуется, что это веселье лишь началось. А главное, не стоило отпускать Эшби.

Не стоило.

Эта мысль не давала Луке покоя. Он пережевывал ее и так и этак, пытаясь понять, мог бы он остановить Николаса. Мог бы.

Задержать до выяснения. Сунуть в камеру.

И кинуть адвокатам кость в виде кукол. Пусть бы доказывал, что не он их делал. Доказал бы, конечно, даже на предварительном слушании доказал бы, но пока оно еще случится, это слушание. А судья бы понял. Судьи порой бывают весьма понятливыми, особенно на громких делах.

Хотя…

Про кукол Лука там, на берегу, еще знать не знал.

Так придумал бы что-нибудь другое. В первый раз, что ли? И не в первый, и не в последний. Но нет же, поверил… дурак.

Теперь сиди и майся, гадай, вернется Николас Эшби в свое логово или исчезнет где-нибудь в горах, где его годами искать можно, и главное, без малейшей надежды на успех.

Миссис Фильчер сидела в коридоре.

На краешке стула. Поджатые губы. Прямая спина. Руки на коленях. И мизинец нервно дергается. Взгляд устремлен на дверь, за которой расположен врачебный кабинет Николаса Эшби. И по-хорошему, девчонку надо было бы отвезти в мертвецкую, но в последнее время сама мысль о том, чтобы куда-то ехать, вызывала у Луки зубную боль.

– Если бы вы знали, как я вас ненавижу, – сказала Фильчер, не повернув головы. – И вас. И Эшби… и себя тоже.

От нее пахло сердечными каплями.

– Почему? – Милдред остановилась перед женщиной. – В чем наша вина?

– Вы должны были просто его арестовать. Арестовать и увезти. И вы бы увидели, каким чудовищем он стал… вы бы поняли… все поняли.

– Но мы не понимаем. Расскажете?

– Что?

– Все. – Милдред осторожно коснулась ее руки и зацепилась за взгляд. А ведь миссис Фильчер мертвецки пьяна, что, правда, не мешает ей притворяться леди. Впрочем, Лука уже успел понять, что приличные леди – еще те притворщицы. – Это была ваша идея, верно? О том, чтобы Зои вышла замуж за Николаса Эшби? И вы не желали зла. Вы хотели для своей дочери лучшей жизни, правда?

Теперь голос Милдред звучал мягко.

И миссис Фильчер всхлипнула. А Милдред подала знак, чтобы он отошел. И верно, задушевные разговоры не терпят суеты.

– Я… я просто устала… целый день… убирать и мыть, мыть и убирать. Готовить. Выглядеть так, чтобы нравиться… а он… ходил к этой шлюхе Элисон… все ходили к этой шлюхе… она появлялась в церкви каждое воскресенье, гордая, будто совершила что-то и вправду достойное. Шла. И на нас смотрела свысока. Как же я ее ненавидела…

– Так бывает. Мужчины часто не ценят то, что делают для них женщины.

– Он сказал, что в постели я – бревно, что ни на что не способна. Он смеялся надо мной. Издевался. Нет, не бил… хотя бы не бил, но мог сказать такое, что потом целый день сердце болело. У меня ведь есть сердце.

– Конечно, есть.

Лука поставил стул. Он не знал, правильно ли это и не помешает ли он разговору, но Милдред кивнула.

– Просто некоторым приходится его прятать. Вы любили Зои.

– Он меня упрекал. Девочка. А он сына хотел. Нет, он любил Зои, но ведь он сына хотел. А я… я больше не могла. Не желала… ребенок в доме – это так утомительно. Стирка и стирка, уборка… я с ног валилась, а он говорил, что хорошая жена должна успевать все. Я так хотела стать хорошей женой.

За дверью было тихо.

Здесь пахло лекарствами. И еще отчаянием, которое читалось в дрожащих пальцах, в расцарапанном до крови мизинце, в глазах, в которых застыли слезы.

– Я попросила… одну женщину… в Тампеске. Она продавала лекарства. Верное средство. А потом… эта айоха… все знают, что айоха разбираются в травах. К ней многие ходили, чтобы… вы же понимаете, мужчины порой совершенно ненасытны, а расплачиваются за это женщины. Она помогала. И молчала. И всем было хорошо.

Руки прижались к подбородку, который мелко задрожал.

– Зои, – напомнила Милдред. – Вы любили ее. Вы хотели, чтобы она была идеальной.

– Да. – Вздох. – Она… она всегда была такой умницей… и красивой… для женщины очень важно быть красивой. Я воспитывала ее как маленькую леди. Я сама шила ей платья, и лучше не было даже в Нью-Йорке!

– Я верю.

– Я говорила ей, что мужа следует выбрать правильно. Сейчас женщины ведут себя совершенно безнравственно. некоторые даже позволяют это… не мужьям. Вы же понимаете?!

– Понимаю. – Голос Милдред слегка дрогнул.

Ей бы пошло свадебное платье, такое, чтобы белое и с кружевами, вроде тех, которые пересматривала Милли. Она выписывала каталоги и могла листать их часами, а после долго и въедливо сравнивать один наряд с другим.

И главное, требовала, чтобы Лука тоже сравнивал. Он пытался. Честно. Но разницы особой не видел. А она была. И Милли обижалась, думая, что он издевается.

– Зои была не такой… я отправила ее в Тампеску. В нашей дыре не найти приличного мужа. А Тампеска большая. Людей в ней много. Вдруг бы и сложилось. Она хотела петь, и я подумала, что пускай, лишь бы в приличном месте. И ни с кем до свадьбы. Моя девочка была воспитана в строгих принципах.

– У нее не сложилось?

– Нет… она пела, конечно. И хорошо. Жила у моей сестры… Той повезло, она вышла замуж за богатого человека. И у нее была домработница. И кухарка. И еще няня, которая возилась с детьми. Если бы мы могли позволить себе няню, я бы решилась на второго ребенка. Но я не могла! Просто не могла!

– Никто вас не винит.

– Он винил.

– Ваш муж?

– Да… раньше он был добрым. И заботливым. А потом стал ходить к этой шлюхе и пить… много пить. Здесь почти все пьют, кто-то больше, кто-то меньше. Это от тоски. И он… он говорил, что я ему жизнь испортила.

– Когда Зои вернулась?

– Она… встретила неподходящего человека. Музыкант. Нищий совершенно. Зачем моей девочке нищий музыкант? Она была уверена, что любовь преодолеет все. Но правда в том, что любви надолго не хватит. Понимаете?

– Понимаю. Вы были против ее брака с… как его звали?

– Понятия не имею. – Миссис Фильчер пожала плечами и икнула. – А она сбежала… представляете? Моя Зои сбежала с этим… с этой… она вернулась, когда любовь прошла. Моя девочка получила урок. Тяжелый урок. Но нужный, да… оказалось, что счастье в шалаше – совсем не счастье. Он продал ее украшения. Он забирал ее деньги, потому что был плохим музыкантом и ему не платили. Зои пришлось голодать. Он даже одежду ее продал… да… а потом стал поколачивать. Ничтожные мужчины часто любят пускать в ход кулаки. Если бы я могла, я бы убила эту скотину. Она вернулась, когда поняла, что беременна.

Судорожный вздох.

И пальцы левой руки вновь дерут мизинец правой. Когти царапают, расковыривая мелкие ссадины до крови, но миссис Фильчер будто не чувствует боли.

– Нам… пришлось решать эту проблему.

– Она не возражала?

– Сперва возражала. Говорила, что хочет оставить ребенка. Но это было совершенно невозможно! Зачем ей ребенок?! К чему портить себе жизнь, если все можно решить тихо? У меня была одна знакомая, которая занималась… я понимаю, что это незаконно, но она нам очень помогла. Мы с Луи убедили Зои не делать глупостей. Кому она была бы нужна с ребенком? И здесь тоже… мы бы могли солгать о браке, но все равно… мою дочь считали бы неудачницей.

Лука смотрел на дверь, гадая, как идет вскрытие и понял ли Джонни хоть что-то, что может принести пользу.

– Еще и Эшби стал проявлять внимание, верно? – тихо спросила Милдред, прижимая пальцы к носу.

– Д-да… Эшби… Николас вернулся… помню, был на редкость неприятный мальчишка. Толстый. Неопрятный. Толстяки сильно потеют, и от него вечно пахло потом. А еще эта манера смотреть куда-то вбок… конечно, Эшби, но Станиславу не повезло с сыном, это да… Но вернулся он другим. Совсем-совсем другим. Красивый. И я подумала, что почему бы нет? Пара ведь вышла бы чудесная, да…

– Ваша дочь согласилась?

– Ее пришлось лечить. Этот подонок, ее дружок, совсем девочку измучил. Она все время плакала, запиралась в комнате. Стала много есть. Мне пришлось ее ограничить. Даже замок поставила на дверь кухни, представляете? Но это для ее же блага! У нее испортились кожа, волосы… нельзя было так себя запускать! Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы она стала выглядеть подобающим образом.

И все это время девчонка сидела взаперти.

Жаль. Пожалуй что. Все в молодости ошибаются, но некоторым ошибки изрядно уродуют всю последующую жизнь.

– Николас… после смерти отца он тоже был будто не в себе. Переживал. Это даже удивляло. Я бы никогда не подумала, что они настолько близки, да…

Миссис Фильчер вытащила из рукава мятый платок и прижала к пальцу.

– Это был хороший момент. И мне удалось убедить Зои, что нужно постараться… что у нее будут еще другие дети. И дом. И состояние, которое облегчит жизнь. Главное, правильно выбрать мужчину. Я сделала так, чтобы они встретились. И снова… и опять… я знала, что Ник обратит на нее внимание. На мою девочку нельзя было не обратить внимания.

– Она была очень красивой.

– Да! И умница, редкостная умница… знала, как вести себя с мужчинами. Правда, она все же упрямилась, порой в ней просыпалось такое вот исключительно отцовское упрямство.

За дверью все еще было тихо.

Отправить кого за Эшби? Но куда? К драконам? После нынешнего знакомства вряд ли кто согласится.

Самому? Опять заныли зубы и предчувствие очнулось: не стоит покидать дом.

– Нам потребовалось время. И ей. И Николасу. Такой нерешительный юноша… еще и траур. Конечно, траур соблюдать нужно… нам повезло… Станислав Эшби никогда бы не позволил им пожениться. Он ушел весьма своевременно. Похороны были очень красивыми. Впрочем, с их деньгами стоит ли ждать другого?

Это было сказано раздраженно, и Милдред вновь дотянулась до ее руки.

– Почему он был бы против?

– Не знаю. Но Эшби никогда не брали в жены местных. В любовницы – да… сам Станислав погуливал. К этой шлюхе тоже ходил. Я же говорю, к ней весь город ходил, да… не брезговал ведь! А сам такой чистенький – и к шлюхе.

Давняя обида не отпускала. С обидами подобное случается. И миссис Фильчер двигала нижней челюстью, точно пытаясь пережевать эту самую обиду.

– Правило у них такое…

Не потому ли, что среди местных могло оказаться куда больше тех, в ком течет кровь Эшби, чем они знали?

– Но это все глупости, конечно… Станислав умер, а они поженились. И если бы не этот ублюдочный полукровка… Зои привыкла к Нику. И сказала, что он отличный муж. Я видела. У нее был дом. Огромный дом. Как несколько моих. Служанки. Я велела их уволить. Ни к чему держать в доме молодых служанок. Они только об одном и думают. Зои была послушной девочкой.

– Но снова связалась не с тем мужчиной?

– Да, – Фильчер всхлипнула. – Словно и вправду проклятие… Она не просто связалась, она от него забеременела. Ник сам виноват. Если бы уделял моей девочке хоть немного внимания, ничего бы не произошло. А этот полукровка, он вел себя так, будто был хозяином. Его сестрица вечно вокруг Ника крутилась, небось думала, что на ней женится. Помилуйте, какой мужчина в здравом уме возьмет в жены это недоразумение? Вы ее вообще видели?

– Ваша дочь куда красивей, – примиряюще сказала Милдред.

– Именно! И воспитанна, и… а этот дурак Дерри грозился ее посадить! Помилуйте, за обычную детскую шалость… но это было давно, моя Зои повзрослела. И пыталась проявить дружелюбие, хотя я говорила ей, что эту парочку и на порог пускать нельзя.

Шаги.

Лука определенно слышит шаги. И пол поскрипывает, но едва-едва. Полы в доме хорошие, крепкие и молчаливые.

– Она пришла и сказала, что беременна… от Вихо… и что не собирается убивать ребенка. Она планировала признаться мужу! Идиотка… не могла выбрать кого другого в любовники, чтобы… вы ведь знаете, мужчины любят тех детей, которых растят. Мы бы… убедили Ника, что ребенок его.

Сомнительно.

И дамочка не знает, что у Эшби свои способы имеются. А уж о проверке крови она если и слышала, то вряд ли бы поверила, что такое возможно.

– Но полукровка! Было бы сразу видно, что ребенок чужой. Я умоляла ее не делать глупостей! Я на коленях стояла… она же уперлась. Снова. Ей, видите ли, было тошно в этом доме. Как в клетке. И я оказалась виновата, что заперла ее в этой клетке.

– Вы его убили?

– Кого?

– Вихо.

– Что? – Миссис Фильчер моргнула.

– Вы хорошая мать. – Милдред явно ухватилась за ускользающую нить. Она подалась вперед. Вперилась взглядом. – Вы все сделали бы для счастья дочери. Просто дочери порой не понимают, насколько сложна жизнь.

Теперь она говорила жестко. Вбивая каждое слово. И миссис Фильчер приоткрыла рот. Взгляд ее остекленел.

– Вы его убили?

– Нет.

– А кто?

– Не знаю!

– Вы кому-то говорили о том, что рассказала Зои?

– Нет.

– Ваш муж?

– Он был идиотом, который думал, что умнее других. С идиотами такое часто случается.

– Что вы сделали?

– Я… я пошла к одной знакомой, которая решает проблемы… Попросила у нее лекарство. Если вколоть… это из-за ребенка. Беременность мешает женщинам мыслить ясно. Если бы Зои избавилась от ребенка, она бы поняла, какую глупость совершает.

– Вы дали ей лекарство?

– Да.

– Но выкидыш не случился?

– Нет.

– Почему?

– Не знаю. Думаю, из-за Эшби. Зои попала в больницу. Он забрал ее. Привез сюда. Еще один идиот. Ему бы позволить… она бы снова забеременела. От него. И уже никуда не делась бы. Женщина может бросить мужчину, но не ребенка… нам просто не повезло. Нам всем не повезло.

Миссис Фильчер покачивалась. Влево. И вправо.

Вправо. И влево. Она замирала в крайней точке, чтобы вернуться назад, но взгляд ее был устремлен на Милдред.

– Она родила ублюдка. Я думала, Ник выставит ее. Но он сделал вид, что не замечает, насколько ребенок… другой. А потом Зои упала с лестницы. Это он… он ее столкнул. Он превратил мою девочку в… в это!

– И поэтому вы его ненавидите?

– Да.

– И не только поэтому?

– Да.

– Тогда за что?

– Деньги… у него много денег… все решают они… всегда они… и только… если бы Зои развелась с ним, она осталась бы нищей… нищей неудачницей. И мы решили подождать.

– Вы?

– Я! – выкрикнула миссис Фильчер. – Я решила! Довольны? Я решила, что она подождет. За ней хорошо ухаживали, я бы так не смогла. Ей становилось лучше. Иногда. Я думаю, если бы увезти ее, она бы выздоровела…

Но потеряла бы деньги. И поэтому миссис Фильчер решила, что пара миллионов стоит пары же лет ожидания в парализованном теле.

– Это он виноват. И вы. Вы бы могли просто арестовать его, и я бы получила все… я бы стала богатой. И наняла бы кого-нибудь. Ненавижу уборку.

Глава 20

Женщина лежала на столе.

На таком обычном столе, которые ставят в мертвецких. Блестящий. Гладкий. Неуместный в жилом доме, пусть даже странном.

Ежик волос. Бледное осунувшееся лицо. И ощущение, что женщина вот-вот откроет глаза. Тело ее стыдливо прикрывала простыня, однако столь тонкая, что сквозь нее, казалось, видны были не только полукружья ребер и впадина живота, но и каждый бугорок, каждая ямка.

– Вы? – Джонни приладил на место крышу черепа. – Проходите. Я ее уже зашиваю. Тут на удивление приличный набор инструментов. Даже пила имеется. Вот зачем сельскому врачу пила?

– Пилить? – предположил Лука, испытывавший преогромное желание выставить Милдред прочь.

Женщины не должны смотреть на других мертвых женщин.

А она не только смотрела, она обошла стол, остановившись у босых ног. Из-под простыни выглядывали синюшные пальцы с лиловыми уже ногтями.

Подстрижены аккуратно. И даже лаком покрыты, именно поэтому и кажутся лиловыми.

– Бедная девочка, – сказала она, поправив уголок простыни.

– Ага. – Джонни вытер руки. – С мозгом точно ничего не скажу, надо пару дней. Пока отправил в формалин. И в лабораторию передам. Тут я только основы могу…

Он отвернулся к банке, в которой плавало нечто серое, похожее на ком дождевых червей. Луку всегда удивляло, как вот это самое, серое и уродливое с виду, может быть его сутью. Следовало признать, сердце в этом плане выглядело куда привлекательней.

– Я ее зашил. – Джонни присел рядом с банкой. Помимо нее на столике имелось еще с полдюжины. – Взял образцы спинного мозга, печени и почек. Желудка. Роговицы.

Он перечислял, а Лука кивал, делая вид, что понимает, зачем человека разбирать на куски. Нет, понимать он понимал, но все равно… как-то это было жутковато.

– И рекомендую тело тоже поместить в стазис. На всякий случай…

– Что-то есть? – Милдред отвлеклась от разглядывания острых пяток.

– Есть… точно есть. – Парень потер руки. – Я такое только в учебниках видел. Но пока мозг не пропитается формалином, резать нельзя. Точнее, не получится. Видите, он мягкий?

Жидкость в банке имела желтоватый оттенок.

– А потом станет твердый, и его можно будет пустить под нож, чтобы изучить микроструктуру. Я пока по макро лишь… и то… диагностика мертвого тела – это неприятно. Очень неприятно. – Он передернул плечами. – Я хотел стать целителем, но дар слабоват. А обыкновенный врач – это совсем не то, да и нельзя… вы знаете, что со слабым даром закрыто все, кроме диагностики? Слишком велико искушение помочь. Многие и помогают. Отдают себя по капле. Я так не хотел. Я в диагносты пошел, но выяснилось, что таланта нет. Это как… не знаю – слух. Сложно играть на скрипке, не имея слуха. И таланта. Вот. И осталось что мертвецов ковырять. С мертвецами проще. К мертвецам у меня талант есть.

Лука поверил.

А Джонни провел по мертвой скуле:

– Если решите выдавать для похорон, я ее сделаю красивой. Они заслуживают того, чтобы быть красивыми…

– По делу что? – Слушать эти разглагольствования Луке надоело, да и не отпускало ощущение, что вот-вот случится нечто очень и очень плохое.

– По делу… по делу нарушена проводимость спинного мозга, а еще… вот, взгляните. – Джонни поднял банку с подозрительной легкостью, а ведь она была немаленькой, особенно для такого хлюпика, как он. Но нет же, поставил на ладонь, крутанул, разворачивая уродливый ком так, чтоб видно было лучше. – Видите? Здесь и здесь?

– Нет, – честно сказал Лука.

Он смотрел, но… как с теми платьями выходило. Мозги и мозги. В банке.

– Рубцы. Едва заметные. И ощущение, что мозговое вещество перерождается. Это бывает при ряде заболеваний. К примеру куру. Слышали про куру?[2]

– Нет.

– Я читала, – Милдред склонилась к банке.

И ведь действительно пытается увидеть то, что показывают. А Лука вот не пытается. Зачем? Он просто послушает.

– Последний номер «Медицинского вестника». – Джонни кивнул, точно не видел ничего особенного в том, что нормальные люди читают «Медицинский вестник». – Доктор Гайдузек описал ее весьма подробно. К счастью, встречается она лишь в одном племени. Новая Гвинея… я думал туда отправиться. Раньше. До того, как начал служить. Или в Африку. В Африке тоже полно всяких неоткрытых болезней. Я бы описал. И прославился. И никто бы не сказал, что я бесталанен.

Джонни слегка наклонял ладонь, и жидкость в банке тоже наклонялась, и мозг в ней плыл влево и вправо.

– Но правда в том, что я слишком труслив, а еще люблю комфорт и свою зарплату. Да… хорошим патологоанатомам платят ничуть не меньше, чем хорошим врачам. Даже больше. Но мама мной не гордится. Впрочем, даже если бы я стал гениальным целителем, она бы все равно мной не гордилась.

– А отец? – спросила Милдред.

И Джонни после небольшой паузы ответил:

– Он умер. Но он меня понимал. А я его. Так вот, все начинается с головной боли и слабости, с усталости, которая не проходит даже после продолжительного отдыха. Постепенно клиническую картину дополняют дрожь и судороги. А через год наступает смерть… да… доктор Гайдузек тоже неплохой патологоанатом. Он отметил, что ткани головного мозга деградируют, превращаясь в губчатую массу. Он предположил, что болезнь имеет инфекционную природу. Как правило, подвержены ей дети и женщины, мужчины заболевают крайне редко, однако возбудителя выделить не удалось. Вероятно, он настолько мал, что современное оборудование просто не способно его уловить.

– То есть она была больна этим вашим… куру?

– Не моим. К сожалению. Поверьте, это открытие принесет доктору Гайдузеку славу. А еще он убежден, что некоторые члены племени имеют врожденный иммунитет.[3]

Джонни вернул банку с мозгом.

– Я бы сам исследовал миссис Эшби. Ту, старшую. Говорите, она почти не ходит?

– И руки у нее дрожат. Не только руки.

– Возраст, – возразил Лука. Не хватало ему неизвестных болезней.

– Изменение личности. Изменение сознания. – Джонни загибал пальцы. – Это вполне может вписываться в симптоматику.

– Зои лежала пластом несколько лет. А Лукреция жива.

– Бывает, – возразил Джонни. – Возможно, та миссис Эшби оказалась покрепче нынешней, и вирус обосновался в ее головном мозге, где и вызвал ряд необратимых изменений. Люди – сложные существа, а болезни коварны. Почему одни больные раком сгорают за пару месяцев, а другие, вроде бы и приговоренные, живут годами?

Лука не знал, что ответить.

А Джонни уселся на стул на колесиках и, отталкиваясь ногами, подъехал к столу.

– Подозреваю, что эта штука передается не так и просто…

Что радует, в противном случае весь этот городок вымер бы. Или сошел бы с ума. Впрочем, последнее с маленькими городками часто случается.

– …В противном случае ЦКЗ давно бы уже обратил внимание. Они ведут статистику. Вы знали?[4]

Лука пожал плечами.

– Я вот думал… воздушно-капельный путь отпадает. Он дает слишком большие возможности инфекции. Кишечный? Тоже сомнительно. Дизентерия – это ладно, но… такая вот штука… нет, сомневаюсь, что миссис Эшби не мыла руки перед едой. Все миссис Эшби.

– Через койку?

– Возможно, – кивнул Джонни. Он сгорбился в кресле, подперев подбородок рукой. И губы вытянул, точно собираясь поцеловать. – Но… у него ведь были и другие женщины? Конечно, может статься, что заражение происходит не в ста процентах случаев, только тогда вопрос: почему столь избирательно? Почему заболела она вот и та, которая старая миссис Эшби?

И та, что была до нее. Легенда о семейном проклятии живет давно.

– А это ваше куру… как оно передается? – Лука обошел стол и встал у окна, спиной к покойнице, хотя терпеть не мог оставлять кого-то за спиной.

– Вам понравится.

Он почувствовал слегка безумную улыбку Джонни.

– Доктор Гайдузек был уверен, что заражение происходило во время ритуального поедания покойника. Такой вот… похоронный обряд.

Твою ж мать…

Томас очнулся за секунду до того, как она открыла глаза.

Шея затекла. И плечи. И кажется, все тело стало деревянным, тяжелым. Но он улыбнулся и сказал:

– Привет.

– Я видела дракона, – шепотом ответила Уна и улыбнулась. Попыталась. Улыбка у нее получилась кривой и какой-то односторонней. – Он взял меня на спину. И мы взлетели. Высоко.

Ему пришлось наклониться, чтобы услышать и разобрать ее речь. Уна пропускала некоторые буквы, да и слова получались какими-то скомканными, неправильными.

– Дракон – это хорошо.

– А потом он сложил крылья и рухнул вниз. Мы упали. Разбились, наверное. – Она облизала губы. – Я говорю, будто во рту камни, да?

– Да.

– А лицо? Кривое?

– Да, – не стал лгать Томас.

– Плохо. – Она прикрыла глаза. – Инсульт. Бывает. У нас здесь… приключаются. Ник дома?

– Нет. Но я позову Джонни. Он тоже врач…

Большей частью патологоанатом, но ведь должен разбираться в том, что происходит.

– Зови, – разрешила Уна и пошевелила пальцами. Подняла одну руку, потом вторую. И левую едва-едва получилось оторвать от одеяла. – Погань.

А вот звуки она стала произносить четче.

– Ты лежи здесь, – сказал Томас и понял, насколько нелепо это звучит. Куда ей деваться-то?

Может, и некуда, но когда он вернулся, с Джонни и Лукой, в тени которого пряталась Милдред, то обнаружил, что Уна пытается встать. Она сидела на краю кровати, явно с трудом удерживая вертикальное положение.

– Вот за это и не люблю живых, – признался Джонни. – Вечно они норовят режим нарушить.

– Н-надо…

– Кому надо? – Он решительно оттеснил Томаса. – Вам сейчас надо лежать. Тихо и спокойно.

– П-покойно, – повторила Уна и покачнулась-таки, но успела опереться на руку.

– Может, что и покойно. – Джонни перехватил ее руку и дернул, толкнув раскрытой ладонью в грудь. И Уна завалилась на спину. – Видите? Вас сейчас и мышь затопчет.

– Здесь нет мышей, – возразила Уна, вновь пытаясь подняться.

Вот же… упрямая.

– Мыши есть везде. – Джонни вцепился в ее запястье. – А теперь постарайтесь просто полежать. Недолго… надо же… удивительно. – Он цокнул языком. – Невероятно… конечно…

– Что невероятно? – Лука осматривал комнату, которая за время отсутствия Томаса совершенно не изменилась. Все та же сдержанная роскошь.

И вездесущие драконы. Их вид вызывал ноющую боль в затылке, будто этот затылок того и гляди треснет.

– Инсульт и вправду имел место быть. Но тромб уже рассосался, а кровообращение восстанавливается. Более того, я бы не поверил, если бы сам не был свидетелем. При инсульте опасны не тромбы, а именно нарушение кровообращения, вследствие чего происходит отмирание мозговой ткани. Но здесь… здесь я не вижу очагов некроза.

Это ведь хорошо?

Инсульт случился с матушкой. Просто взял и приключился. Не было ни усталости, ни головокружения, ни головных болей. Вообще ничего.

Матушка убирала. Готовила. Сплетничала. Осуждала. Обсуждала. И упала однажды, когда несла сахарницу на стол. Уже потом им сказали, что этот инсульт был третьим, что предыдущие она перенесла на ногах, вероятно, вовсе не обратив внимания на этакую мелочь, как внезапная головная боль и слабость. А этот…

Хоронили ее в темном строгом платье, которое с трудом сошлось, ибо было приготовлено загодя и с тех пор матушка успела набрать несколько десятков фунтов.

– Я вижу некоторое воспаление… остаточного свойства. И восстановление. Мозговая ткань не способна восстанавливаться, однако… она восстанавливается, – Джонни взялся за другую руку и закрыл глаза. – Ради бога, не шевелитесь.

– Я не верю…

– Я тоже, но все равно не шевелитесь. Я довольно паршивый диагност. Вот когда придется вас вскрыть… простите, если вдруг придется вскрыть вас, обещаю, что буду предельно аккуратен.

Как ни странно, Уна улыбнулась, будто ее развеселило это нелепое предположение.

– Спасибо.

– Всегда пожалуйста. Ваш мозг совершит переворот в науке.

– Он мне пока самой нужен.

– Это пока… будете спешить, совершит куда раньше, чем вы предполагаете. Поэтому ложитесь. У вас поразительные регенерационные способности. Интересно, это свойство вашей крови? Или… вашей болезни?

Руки он выпустил. И сказал:

– Отдых. И нормальное питание. Боюсь, лекарства здесь будут во вред.

Уна явно не была настроена отдыхать. А Джонни смахнул каплю крови, которая поползла по губе, и добавил:

– Вы же не хотите повторить судьбу той, другой девушки? Инсульт – такая вещь… он и повториться может, и тогда не факт, что ваша кровь вас спасет. Вполне вероятно, что последствия будут куда более разрушительными. Для тела. Тело, оно имеет свой запас прочности. Порой поразительный, но искушать судьбу не стоит.

Уна засопела. Но легла.

– Завтра утром я вас осмотрю. И тогда решим, как быть дальше.

– Мне в туалет надо. – Она откинулась на подушки.

– Не проблема. Ваш приятель отнесет.

Румянец на ее щеках был плотным, ярким.

– Болеть не стыдно, – добавил Джонни, шмыгая носом. Кровь не останавливалась, бежала яркой струйкой на пальцы, а с них на манжету. – Поверьте.

Не поверила. И, когда дверь закрылась, сказала:

– Я все равно сама.

– Сама, – согласился Томас и подхватил ее на руки. – Потом. Когда доктор разрешит.

– Он не доктор, он вообще-то мертвяков режет. – Речь ее стала почти нормальной, разве что гласные Уна слегка растягивала, будто не говорила, а собиралась запеть.

– И что? Разве это повод не слушать умного человека?

Уборная была здесь же. Хороший дом. Большой.

И уборных много. Здесь пахло чистотой и хлоркой. Было бело и стерильно. Гладкие стены. Плитка, в которой отражается свет. Раковина. Унитаз.

– Так и будешь стоять? – мрачно осведомилась Уна.

– Позовешь?

– Куда я денусь. Только не подумай, я действительно благодарна. А еще я видела дракона. Наверное, это бред, но он был таким реальным.

Томас прикрыл за собой дверь.

Стоило подумать, что делать дальше, потом… Аштон точно не простит. Он злопамятный. И жизнь испортить способен. Если сразу не переведет в архивы, то достанет мелочными придирками.

Увольняться?

А дальше? В полицию? К штрафам, протоколам и мелким правонарушениям? Там тоже федералов не любят, и сложно ждать, что примут с радостью. Скорее уж постараются продемонстрировать, какое Томас дерьмо на самом деле.

Тошно. Бросить все и вернуться домой? Куда?

Брат явно не рад его видеть. И конечно, в дом пустит, но там Томас будет лишним. Странно. Как так получилось, что он прожил столько лет, а везде чужой по сути?

Эшби… Даже не смешно. Даже если вдруг правдой окажется, то… то это ничего не меняет.

– Заснул? – Уна, вот упрямая женщина, сама добралась до двери. И стояла, обеими руками вцепившись в косяк. – О чем думаешь?

– О жизни.

– И как оно?

– Да… довольно погано. Почему ты не вышла замуж?

Вот неправильный вопрос.

– Я выходила.

– Нет, не за Дерри. По-настоящему. Неужели не было никого?

Она ведь красивая. Пусть необычная, не такая, как женщины из глянцевых журналов с их аккуратными прическами и обязательной нитью жемчуга. Жемчуг, к слову, Уне подошел бы. Томас даже представил белую нить на темной коже.

И платье. Только не то, пышное, которое с юбкой-колоколом, из-под которого выглядывают еще юбки, этаким белым облаком, какое-нибудь другое. Ей нужно легкое вроде того, в котором она гуляла.

– Не было. – Она шлепнула его по руке. – Я сама. Просто… поддержи.

Поддержит. И Томас обхватил ее за талию.

– А замуж… кому такое счастье надо? В школе я дралась… и потом… мать полукровка. Дерри… про нас много говорили. Хрень всякую.

– Не ругайся.

– А если буду? – Она глянула искоса, этак выжидательно.

– Тогда будь. Но лучше не ругайся.

– Когда Дерри ушел, я думала, завою от тоски. У Ника появилась Зои. Братец мой вечно занят. Мать… ты же видел ее. Она, конечно, пыталась подыскать кого-то, только невеста я сомнительная, да… А потом в Билли вляпалась.

Она остановилась, переводя дыхание. И ведь не попросит о помощи. И не позволит, слишком уж привыкла рассчитывать только на себя.

– А ты? Почему не женился?

– Да как-то все… не до того. Сперва учился. Старался. Не хотел подвести дядю… то есть я думал, что он мне дядя, но это, наверное, не так важно. Я действительно старался. Потом работал. Брал двойные смены. Домой приползал и падал. Нет, женщины были… разные.

Уна скривилась.

– Больно?

– Нет. Просто… хочется волосы выдрать.

– Мне?

– Им. Это, наверное, тоже… болезнь.

– Болезнь, – согласился Томас, усаживая ее на постель. – Ноги подними – и под одеяло.

О том, что ему даже немного грустно, что Билли скоропостижно скончался, он говорить не стал. Голову ему отрезали за дело, и жаль, что мертвому.

– Потом… уже когда в Бюро перевели, встречался с одной. Она секретарем работала. В Бюро на самом деле хватает женщин. Стенографистки. И секретари. И в архивах тоже.

– Красивая?

– Очень.

– И что не сложилось?

– Все, наверное. Она ждала, что я буду таким… идеальным мужем. Буду возвращаться домой к ужину, а потом вместе станем гулять. Ходить в кино. Или в театр. Потом, позже, я уйду с опасной работы, осяду в каком-нибудь статистическом отделе. Дослужусь до должности если не начальника, то заместителя. Мы купим дом в пригороде.

Уна слушала внимательно и только губы покусывала, точно сдерживала желание что-то сказать.

– Детей заведем. И собаку. Или двух. А я… я вдруг понял, что это все… что не то, неправильно. Она замечательная, а я дурак. Потому и не сложилось.

– И вправду дурак. – Уна откинулась на подушки. – Посидишь?

– Посижу.

– Я ведь ей завидовала.

– Кому?

– Зои. Она… она всегда была такой, какой мне не стать, хоть ты из шкуры вылези. И не потому, что я полукровка. Просто… у меня никогда не получалось носить эти сраные платья так, чтобы красиво. И не рвать одежду. А если я ее не рвала, то все равно умудрялась испачкаться, и так, что мама за голову хваталась. Волосы вечно путались. И говорила я слишком громко. Смеялась во весь голос. Не нравилась мальчишкам. Кроме Ника. Но это потому, что с ним никто больше не хотел дружить. Если бы захотели, он бы выбрал кого получше.

Вздох. И закрытые глаза.

– А потом… у меня появились драконы. Это многое изменило. Им оказалось неважно, как я выгляжу. И во что одета. Они видели меня другой, понимаешь?

Томас присел рядом.

Рука у нее холодная, пальцы и вовсе ледяные, синеватые. Он провел по ладони. Линия жизни тянется до самого запястья, и мама сказала бы, что жизнь Уне суждена долгая, но сложная. Вон сколько черточек пересекают эту несчастную линию, будто режут ее на куски.

– И я становилась другой. Люди… это пустое. Они слепы. А вот драконы… с драконами намного проще.

– Не сказал бы.

– Тебе надо попробовать. – Она зевнула. – Еще когда Ник вернулся, я подумала… он же похож на них. Очень похож. Может, он тоже увидит меня другой? А он выбрал Зои.

– Мне жаль.

– Я ревновала. Дико. Исступленно. Именно поэтому, наверное, с Билли так вышло… хотела доказать, что я не хуже. Что меня тоже можно любить.

– Не хуже, – подтвердил Томас. – И можно.

Он коснулся бледного запястья губами, поймал пульс и отпустил.

– Ты просто… просто…

– Просто, – согласился Томас. – Я просто. И ты просто. И все, если разобраться, тоже просто.

– Да. Наверное. Только… я боюсь.

– Чего?

– Все закончится, и ты уедешь. А я… я не смогу. Раньше я могла себя обманывать. Мечтать, что однажды уберусь из этой дыры, что поеду посмотреть мир. На тот же Большой каньон. Или на водопад. В жизни водопадов не видела. Но правда в том, что я не смогу их оставить. А ты не сможешь остаться.

– Почему?

– А зачем тебе? – Она смотрела спокойно и серьезно. – Однажды ты уже вырвался отсюда. Так для чего тебе возвращаться?

– Быть может, затем, что мое место здесь?

Глава 21

Николас Эшби не вернулся.

Его не было утром.

И к обеду, который кухарка накрывать не стала, отговорившись занятостью. И вообще, она не звала людей, заполонивших дом, а раз так, то пусть сами о себе и заботятся.

К ужину Эшби тоже не появился.

Кукол почти всех описали и разложили по коробкам. Кто-то обзавелся именем, но большинство пока оставались игрушками.

Сто пятьдесят три.

Ранние попроще. И лица, и волосы. И одежда, которую шили из лоскутков ткани. Неловкие, неровные швы, пусть тот, кто их делал, и старался, но одного старания недостаточно.

Аляповатость рисованных лиц.

Чересчур яркий румянец, слишком темные тени и крупные губы. Эти куклы были почти уродливы, и Лука лишь надеялся, что за ними не стоят реальные люди.

Он бы спросил. У него вообще накопилось много вопросов к Николасу Эшби, но тот не явился. Когда за окнами стали сгущаться сумерки, Лука сказал:

– Надо подавать в розыск.

– Думаешь? – Милдред сидела на полу, обложившись листами бумаги.

Что-то доставили сегодня, что-то она извлекла из старых папок. Выписки из церковной книги. Газеты. И фотографии. Много фотографий, которые без удивления и тени возмущения отдал Деккер.

Он был в доме. На кухне.

В отличие от прочих, кого на кухню не пускали, ма Спок испытывала к парню явную симпатию. И выражалась она в круглых пухлых булках и свежем молоке. От молока Лука и сам бы не отказался, да и вообще поесть бы стоило. Он плохо переносил голод.

– Или скрылся. Или вляпался.

В обоих случаях найти Эшби стоило бы.

– А егеря? – Милдред задумчиво разбирала очередную коробку со снимками.

– Говорят, что в пещерах нет. Но… – Егерям Лука не верил. У них была своя, какая-то на редкость странная логика, в которой жизнь драконов была важнее человеческой. И Лука крепко подозревал, что, окажись Эшби убийцей, они расстроятся. Но отнюдь не самому этому факту, а тому, что оный факт стал достоянием гласности. – Есть что интересное?

Он в очередной, может, сотый, а может, и тысячный раз обошел комнату, которая была слишком мала для двоих, и остановился за спиной женщины. Вот она повела плечами. Вот коснулась шеи. Красные ногти выделялись на ней каплями крови.

Нехорошее ощущение. Тревожное. И Лука трясет головой, пытаясь от него отделаться.

– Не знаю. Смотри… мисс Уильямс. А это Станислав Эшби.

И розовый куст. Снимок черно-белый, сделан издалека, но любому, кто взглянет, очевидно, что эта пара неравнодушна друг к другу. Они стоят, зацепившись взглядами, касаясь друг друга кончиками пальцев, словно боясь расстаться и не имея сил удержаться рядом.

Выражение лиц. И розы. Треклятые алые розы.

– И вот снова… и опять… – Милдред выкладывала цепочку фотографий. – И еще…

Прогулка.

И вновь слишком близко, чтобы эта близость была случайной, и в то же время не касаясь друг друга. Полуоборот. Улыбка. Слово, которое было произнесено, но на пленку не попало.

– А вот здесь только она…

И еще одна цепочка снимков. Мисс Уильямс поливает розы. И стрижет. Прижимает руку ко лбу. Перчатка огромна и заслоняет лицо, но в самой ее фигуре есть что-то этакое, заставляющее задержаться на ней.

Она курит, облокотившись на забор, а взгляд устремлен куда-то вдаль.

И сидит на ступеньках школы с раскрытой книгой.

Что-то объясняет стайке парнишек. И явно отчитывает хмурую девчонку, в которой Лука не сразу узнал Уну. Она льет воду на разбитое колено.

И куда-то спешит.

Она с ружьем. И в мужском костюме.

– Как-то…

– Многовато, правда? – Милдред продолжала выкладывать цепочку из снимков. Украденные кадры чужой жизни. А ведь определенно мисс Уильямс не знала, что ее фотографируют.

– А парень что говорит?

– Еще не спрашивала. Он… не знает, что привезли все снимки.

– То есть?

– Я попросила его дать фотографии. – Милдред положила очередную мисс Уильямс, ту, что сидела в баре, закинув ногу за ногу и вид имела весьма неподобающий для школьной учительницы. – И он привез. Два ящика. Вон там. В них нет ничего интересного. Обычная жизнь обычного города. И пейзажи. Пустыню он снимает красиво.

А вот это лицо искажено гневом и кажется почти уродливым. Открытый рот, вывернутые губы. Морщины на носу.

Надо же, мисс Уильямс способна кричать.

– И я попросила Аштона, чтобы отправил кого-то… изъять.

– А ордер?

– Боумен сказал, что будет и ордер.

– Звонила?

– Да. – Она убрала волосы со лба. – Не злись. Я хочу его понять.

– Так?

– Да. Все люди говорят о себе. Кто-то словами, кто-то действиями. Или вот… снимками. Деккер определенно был ею одержим.

Хрупкой блондинкой, которая не утратила своей привлекательности и годы спустя.

– И не только он, видишь?

Очередной снимок, где Станислав Эшби все-таки решился обнять школьную учительницу, а она прильнула к нему всем телом. И эти двое казались единым.

– Если говорить отстраненно, то мы имеем модель, в которой Станислав Эшби занял роль отца. Но ведь оставалась еще мать. У Клайва она была одержима религией, у Деккера пила безбожно. И явно не подходила на роль матери.

– В отличие от мисс Уильямс?

– Именно. Возможно, он перенял эту одержимость. – Она смотрела снизу вверх. – Такое вот… наследство.

– Надо поговорить с парнем.

– Надо, чтобы Джонни на них взглянул. – Снимков становилось слишком много. Они грозили заполонить всю комнату. – Я думала над тем, что он сказал. Про болезнь. Если предположить, что знаменитое проклятие Эшби – это именно болезнь, которая каким-то образом поражает женщин… и детей? Возможно, что и детей. Именно через… семенную жидкость.

Милдред очаровательно покраснела.

– Что заболевает и мать, и плод… хотя, конечно, не сходится. Матушка нашего Хендриксона умерла в весьма почтенном возрасте.

– От чего?

Она потянулась и подвинула к себе тощую папку, судя по всему, с личным делом. Луке тоже почитать стоило бы, хотя, конечно, вряд ли там найдется что-то и вправду важное.

Пропустили же. И блок в мозгах, и болячку эту.

У Луки засвербело между лопатками. А если… Про болячку он пока только Боумену доложился. Пусть у него голова болит.

Спину Лука поскреб. Тишком.

– Что, страшно?

– Страшно. – Он сел рядом. На полу неудобно. Жестковато. Хотя крепкий и не треснет под его, Луки, весом. – Если помрешь, то и хрен бы с ним. Рано или поздно все. А так, как эта… чтоб живой, но ни ногой, ни рукой. У меня приятель имелся. Ну как приятель. Знакомый. Так-то друзей немного…

Она смотрела. И слушала.

Редко какая женщина умеет слушать. Казалось бы, что тут сложного? Сиди и помалкивай, а вот тоже… Милли еще злилась, что он нормально рассказать был не способен, хотя Лука старался. Честно старался. А не выходило.

– Ему в одной драке спину перешибли. И так, что лучшие целители только и могли, что руками разводить. Мол, не лечится. Он в коляске потом… ноги высохли. Сам злой стал. На всех обижался. И пил. Я бы тоже пил. Если бы так. И злой бы был. Но сейчас думаю, что ему еще повезло. Эта девушка, она и пить-то не могла, да… Не хочу даже думать о таком.

– Джонни тебя смотрел.

Как и Милдред. И прочих, и сиделок в том числе. Будь болячка заразной, сиделки точно попали бы, но нет. Миссис Фильчер тоже была чиста. И значит, это не заразно, беспокоиться не о чем.

Вот только и шея уже чесалась. И ноги. И даже пятки.

– Это нервное. – Милдред дотянулась и погладила Луку, утешая. Даже стыдно стало, что его, этакого бугая, утешать надобно.

– И это нормально. – От Милдред сложно было спрятаться. – У каждого свой страх.

– А у тебя какой?

– Не знаю. Не задумывалась. Наверное, вновь… не суметь помочь. Оказаться на той дороге. И знать, что ты, возможно, выживешь, а… она нет. И я понимаю. Знаю, что всех спасти невозможно.

– Как и я знаю, что вряд ли подхватил эту… погань.

– Именно. Но разум – это одно, а эмоции – совсем другое. И вопрос лишь в том, что победит.

Лука поскреб ребра. У него явно побеждал не разум.

– Так вот, мне кажется, что кровь Эшби каким-то образом защищала от болезни. Позволяла ее сдерживать. Или вот как у Уны. Болезнь была, но не принесла вреда, наоборот, Джонни сказал, что такая регенерация – это не совсем нормально.

Мысль была здравой.

Кровь, конечно, они возьмут, и у всех, все равно нужно для подтверждения родства, но пока она отправится в Нью-Йорк, пока пройдет сквозь нутро той уродливой машины, пока результаты истолкуют, напишут отчеты… Да, с Джонни оно всяко быстрее.

– Мне вот одно интересно, – Милдред уперлась кулаком в подбородок. – Почему все миссис Эшби погибали? И почему другие оставались живы? Почему девчонка понесла от Саммерса, но все равно заболела? И главное, почему он все-таки не женился на мисс Уильямс?

В полночь Лука дал распоряжение.

Николаса Эшби следовало найти. Вопрос лишь в том как…

Когда Уна заснула, Томас решился выйти. Хотелось есть. И пить.

Но есть сильнее. Голод был таким, что мутило, а слабость накатывала волнами, будто это не Уна, а он болел.

Ночь. И часы внизу отбивали время.

– …Это очень старые часы, – мистер Эшби стоит за спиной, и присутствие его заставляет держать спину ровнее в надежде, что она будет достаточно ровной, именно такой, какой и желает видеть спину мисс Уильямс. – Их привезла в качестве приданого Патриция Эшби, в девичестве Арлингтон. Их и розы. И сундук с золотыми монетами. А еще книги, которые достались ей как старшей в роду, пусть и женщине. В те времена женщины не могли владеть имуществом. Они имели право лишь передавать его от родителей мужу.

– И правильно. – Берт смотрит на часы равнодушно.

А ведь красивые. Огромные. В два раза больше Томаса, а может, и во все три. Короб темного дерева украшен завитками. Циферблат – золотое блюдо. А цифры выполнены в виде животных. Есть и лев, и единорог, и даже дракон, под крыльями которого сомкнулись стрелки.

Покачивается маятник. Что-то щелкает внутри.

– Папа говорит, что если мамке дать волю, она все на платья спустит.

– Я знаю вашу мать. – Мистер Эшби покачал головой, и в этом увиделся упрек. – Она весьма достойная женщина.

– Потаскуха. – Берт сплюнул под ноги. И Томас не выдержал, пихнул братца в бок. Что он такого говорит?

– Молодой человек, мне кажется, вы не имеете права говорить о вашей матери в таком тоне.

От его ледяного тона спина Томаса стала еще прямее. И подбородок сам собой задрался. Только смотреть в такой позе оказалось неудобно, пришлось глаза косить.

– Ничего. – Берт смутился. Слегка. – Папка говорит. Папка знает.

– Боюсь, вы несколько преувеличиваете осведомленность вашего отца, а также его роль в обеспечении благополучия вашей семьи. И будьте столь любезны, передайте ему, что, если он желает сохранить это благополучие, ему следует вести себя более осмотрительно и проявлять больше такта и уважения к своей спутнице жизни.

Томас даже заслушался…

Часы стихли, и все пропало. Только голод вернулся с новой силой. Рот наполнялся слюной, которую приходилось сглатывать, но ее становилось все больше и больше. Того и гляди Томас подавится.

Идиотская смерть.

Он обошел часы и придремавшего в холле полицейского, который встрепенулся, но, завидев своего, вновь прикрыл глаза. Спокойно. И кого сторожить? От кого?

Пахло розами. Такой вот едкий назойливый запах, от которого не избавиться, даже если с ног до головы натрешься любимым матушкиным мылом.

Запах вдруг исчез.

Это все память шалит. Возвращается, но уходит, будто девка, которой вздумалось поиграть с незадачливым ухажером. Знает, что никуда-то он не денется.

Влюбится и…

Вереница портретов.

Нет. Пустая стена. Портреты были раньше. Огромные полотна в золоченых рамах, и Томас еще подумал, что за деньги, которые за позолоту отданы, можно купить дом. Или два.

Люди на портретах были серьезны. Высокие светловолосые мужчины с глазами, которые казались неправильными, чужими на этих лицах, будто кто-то взялся дорисовывать за живописцем.

Томас потрогал стену, убеждаясь, что она существует и никаких портретов на ней нет.

А вот и боковой коридор.

Запах съестного, слабый, едва уловимый, заставил идти быстрее. Нехорошо, конечно, воровать на чужой кухне, но если Томас не поест, случится что-то…

Что-то случится.

На кухне горел свет. И чернокожая женщина, гладкая и блестящая, будто специально натершаяся маслом для этого вот блеска, варила кофе.

– Проснулся? – спросила она, не повернувшись к Томасу. – Заходи. Давно тебя жду. Есть будешь?

Томас только кивнул.

– Садись куда…

Она смахнула полотенцем несуществующие крошки. Кухня подавляла. Она была огромна, пожалуй, даже больше той квартирки, в которой Томас прожил последние годы.

Темный пол.

Массивная мебель, явно повидавшая не один десяток лет. И не одну повариху. Плиты. И открытая жаровня. Вереница духовых шкафов. Бесконечные полки, на которых выстроились шеренги кастрюль и кастрюлек. Сияние медных тазов. И сдержанный блеск столового серебра, запертого в массивном буфете. Сквозь прозрачное стекло, чистое до того, что казалось, будто этого стекла вовсе нет, виднелись и вилки, и ложки, ложечки, лопаточки и какие-то другие штуки, несомненно, важные. Незаменимые даже.

Перед Томасом появилась огромная тарелка с горой каши. Сверху на нее плюхнули кусок сливочного масла, и оно медленно таяло, спуская по горе желтые потоки масляной лавы.

Миска с вареньем. С цукатами. Кленовый сироп.

– Уж не знаю, что ты любишь.

– Мясо, – вырвалось само собой, и женщина хихикнула как-то совсем по-девчачьи.

– Мясо… конечно, мясо… будет тебе мясо, погоди, сейчас.

Она открыла стазис-ларь и вытащила огромный шмат красного мяса. Томас сглотнул. Слюны вновь стало слишком много. Он, не отрывая взгляда, смотрел на этот кусок.

Он ощущал запах, и этот запах дурманил.

– Кашу ешь, – велела женщина, – пока совсем человеческий вид не утратил.

О чем она?

Мясо шлепнулось на разделочную доску. Мелькнул нож, в огромных руках показавшийся крохотным. Клинок стесывал кусочки, и темные пальцы ловко подбирали их, отбрасывая в миску. Когда та наполнилась до половины, туда же отправилось сырое яйцо.

Щепоть приправ.

Перемешивала она тоже руками, напевая под нос песню на незнакомом языке. И грудной низкий голос завораживал.

Каша оказалась неплохой.

Томас и сам не заметил, как съел, но, странное дело, сытости не ощутил. Глотать глотал, разумом осознавая, что каши многовато, что такую порцию не всякий осилит, но она проваливалась в него, будто в бездну.

– На вот. – Миска глухо стукнулась о стол. – Ешь.

– Спасибо.

– Да не за что. – Женщина убрала остатки мяса. – А ты совсем вырос…

– Вы меня… знаете?

Она фыркнула.

Красивая. По-своему. Внушительная. Надежная. Что столп, на котором держится этот дом.

– Знаю. И тебя знаю. И матушку твою… Хороша была. Все белые красивы, но она как-то по-особенному. Потому и навстречу пошел.

– Кто?

– Старый хозяин.

Круглое лицо. Темные волосы, спрятанные под полосатым платком. Платок ярко-желтый, и рядом с этой желтизной кожа кажется еще чернее. Блестят белки глаз. И подведенные красной помадой губы. Красным же лаком выкрашены ногти.

– Расскажете?

– О чем?

– Обо всем. – Мясо было сладким. Таким сладким, что Томас зажмурился. Не в приправах ведь дело, верно? Пахло оно перцем. И свежей плотью. – Вас ведь допрашивали.

– А то. – Она повела пухлым плечом. – Но что может знать старая больная кухарка? Слишком глупая, чтобы заняться чем-то другим.

Глупой она не была. Она давно нашла себе маску и сама определила роль в этом доме. В этой семье.

– Но мне вы расскажете.

Глава 22

Томас старался жевать медленно.

А женщина с белыми глазами и черной кожей смотрела на него, будто раздумывая, стоит ли говорить. Но потом кивнула собственным мыслям и произнесла:

– Расскажу. Отчего б и нет… тоже хозяин… он все искал, искал… счел тебя слишком слабым. А оно вот как… помнишь, ты здесь бывал?

– Нет.

– И понятно. Он закрыл. Пожалел.

– Пожалел?

Странное у Станислава Эшби было представление о жалости.

– Я тут родилась. В этом доме. Как и матушка моя. И ее матушка. И… мою прапрапрабабку привезла с собой Патриция Эшби, когда еще не примерила это проклятое имя.

Она прикрыла глаза и стала похожа на одного из истуканов, которые стоят в Национальном музее. И сходство было столь потрясающим, что Томас едва не подавился мясом.

– Я не слышу голоса моей земли. Давным-давно белые люди пришли и унесли с собой многое. Они добрались до сердца пустыни. Они прошлись по Запретным землям и заглянули в дома ушедших богов. Они забрали вещи, которые не следовало трогать. А еще людей. Много-много людей, которых объявили своей собственностью. Они полагали себя умнее и сильнее. Так оно и было.

Черная женщина мерно покачивалась. А голос ее был подобен змеиному шипению.

– Моя прапрапрабабка была из тех, кто может слышать голос земли. Как и прапрапрабабка твоей девчонки. И видеть то, что сокрыто от глаз прочих. Останься она дома, и в свой срок ее бы отвели в пустыню, где она провела бы столько времени, сколько пожелали бы духи. А по возвращении на шею ее возложили бы ожерелье из огненных камней. Вместо этого она получила клеймо и ошейник. И право войти в дом белой женщины поломойкой. Но та женщина была добра. Она позволила взять имя белых. И сочетаться браком с мужчиной, от которого появилась дочь. А уже ее определили в подруги молодой госпоже. Впрочем, разве может быть дружба между госпожой и той, кто носит имя госпожи на ошейнике?

– Не знаю.

– Я помню. Я помню их всех. Это свойство крови. Я бы хотела избавиться от этой памяти, но не умею. Твоей еще повезло. Ее кровь спит. И может, будет спать дальше. Я же просто не стала искать встреч с мужчинами. Мужчины до добра не доводят.

Ее улыбка была страшна.

Треугольные зубы казались слишком уж белыми.

– Я помню, как она боялась, та белая девочка. Она с детства была слабенькой. Болела. Часто. Много. Подолгу. И никто не думал, что она выживет. Ей даже несколько похоронных нарядов сшили. Не пригодились, да…

Странный разговор. И место. И мясо почти закончилось, но теперь Томас ощущал себя сытым.

– Она много молилась. И хотела бы служить вашему Богу, но отец напомнил о долге, и она подчинилась, как подобает хорошей дочери. Она отправилась за море, взяв с собой багаж и ту, которую называла единственной своей подругой.

Темный палец уперся в висок.

– Я могу рассказать о каждой минуте их пути. О море, что злилось. О слабости госпожи. На берег ее пришлось выносить на руках, а любезный жених не удосужился послать кого бы то ни было, чтобы встретить невесту. Он вовсе не желал ее видеть. Я могу рассказать о той гостинице, в которой она провела несколько недель, не зная, что будет дальше. И о мужчине, что явился не один, а с другой женщиной. Кожа ее была красна, как кирпич, из которого построено поместье Патриции Арлингтон. Волосы черны. А глаза полны огня. Она поднялась в номер. Она раздела госпожу. И сказала, что в ее теле есть нужная сила. Это все и решило.

Последние куски Томас доедал медленно, тщательно разжевывая каждый.

– Патриция вышла замуж в старом сарае, над которым только-только установили символ креста. За это время она так исхудала, что подвенечный наряд стал велик. Она и на ногах-то стояла с трудом, и моей прапрапрабабке пришлось держать хозяйку, чтобы та не упала в обморок. А потом… муж не был с ней нежен. Нет, он не бил, не оскорблял, она его просто раздражала. Своей слабостью. Хрупкостью. Чрезмерной кротостью.

Томас облизал пальцы.

Хотел ли он еще? Голод утих. И наступило странное состояние полудремы, в которую вплетался голос черной женщины.

– Он заглядывал к ней в спальню, когда та, другая, говорила, что наступил подходящий день для зачатия. И Патриция терпела его визиты, а после плакала. И моя прапрапрабабка вытирала эти слезы. Утешала. Помогала. Она принесла книги из библиотеки. Она вывела Патрицию в сад. Она научила слышать мир, пусть иначе, чем слышала сама, ибо у каждой земли свой собственный голос. Она отыскала то особое место, из которого пьют драконы.

Черная женщина замолчала и поднялась. Она ступала медленно, и лишь браслеты на босых ногах позвякивали. Алая ткань шла складками, меняя цвет, и казалось, что это не ткань, а чешуя.

Она ушла недалеко и вернулась с чашей.

– Попробуй и ты. – Она протянула эту чашу Томасу, а он принял и удивился тяжести ее.

Череп. Кость почти как настоящая.

И серебро. Драконы на серебре. В этом месте все так или иначе связано с драконами.

– Патриция попробовала той воды. И все изменилось.

Горькая. Такая же горькая, насколько сладким было мясо. И от этой горечи слезы навернулись на глаза.

– Пей, – велела черная женщина, сквозь лицо которой проглядывала алая змея. – Пей до дна, человек драконьей крови.

Это она о ком?

– Говори. – Голос сел, но ему подчинились.

– Именно она, эта девочка, и сумела выдержать взгляд дракона, черного, как уголь, как сердце грешника, как сама тьма. Старого, должно быть, помнившего еще зарю мира. Это была случайная встреча. И оба удивились. И оба встретились взглядом. И впервые человек действительно говорил с драконом.

Горечь не исчезала. Она связывала рот, будто опасаясь, что Томас будет слишком уж болтлив. Она склеивала губы, а в глотке разжигала пожар, который хотелось погасить, но из всех кубков у него была лишь вода. Горькая. Тяжелая. Темная, как… как волосы Уны.

И Томас, превозмогая себя, сделал еще глоток.

– Сильный, – сказала черная женщина, и змея в ее теле тоже одобрила. Томас слышал ее столь же явно, как и мир вокруг. И удивлялся, до чего слеп и глух был прежде. – Самый сильный. Смешно, что он ошибся…

– Что… случилось? Дальше?

Голоса почти не осталось, он походил не то на шипение, не то на рычание.

– Дальше? Та, другая, не простила. Она готова была поделиться домом и мужем. Но не своим местом в доме и при муже. Она называла себя той, что понимает язык драконов, но ее умения оказались лишь тенью истинной силы. И Гордон Эшби это понял.

Прошлое важно? Или нет?

Столько лет… а оно все живо, пусть лишь в голове странной этой женщины, которая покачивается и смотрит на Томаса чужими глазами. А мир плачет. Мир может рассказать свою собственную историю. И в ней будет место и для той девочки, которая получила вдруг чужую силу, и для женщины, рискнувшей всем, но оказавшейся лишней в большом доме того, кого называла мужем.

Их детей.

– Он виноват. Он, и только он… он решил, что если сам не способен принять, то сила перейдет к детям. Он связал две линии крови в одну и скрепил ее водой родника.

Источника. Он здесь. Рядом.

Заточенный в камне и уставший от камня. Он, спеленутый сетью заклятий, знаками, что вырезаны на граните, ищет путь наверх. Источник помнил, как драконы прилетали, чтобы утолить жажду. И он делился с ними силой, а драконы приносили на крыльях ветер и солнечный свет.

– Он запер его, решив, что так получит власть. Он заключил сделку с айоха, и вместе они принесли большую жертву, которая изменила мир.

Змея перевернулась, и блеск ее колец ослепил.

– Дай им свободу, – попросила она. – Дай нам всем свободу.

– Я не знаю как. – Это прозвучало жалко.

Источник звенел, источник звал. Он обещал рассказать. Он готов был на все, лишь бы избавиться от мертвых пут.

И Томас допил воду до последней капли.

– Это череп Гордона Эшби, – сказала женщина, пряча змею, ибо та слишком устала. – А чашу сделал его внук, рожденный его дочерью от его сына.

– Все равно я не понимаю, что со мной.

– Кровь проснулась, – совершенно иным голосом сказала она. – В каждом поколении у кого-то она да просыпается.

– В каждом?

– А ты думаешь, что только старый хозяин пытался разорвать эти путы? Нет. Они все пробовали получить благословенное дитя. Но никогда не умели угадывать… Дерри помнишь?

– Да.

– Он был драконьего рода. Потому и говорил с ними, хотя, конечно, слабый… да… сильных давно не рождалось. Вот внук Гордона Эшби был силен. Он сумел не только оседлать дракона, он поднял всю стаю, когда в долину пришли люди в красных мундирах и сказали, что земли эти принадлежат короне. И людей не осталось. А долину признали частным владением. Попробовали бы они не признать, – фыркнула женщина, убирая кубок. И миску тоже. – Еще хочешь?

– Хочу.

– Говорю же, сильный. Такого и прокормить непросто. Потом еще его правнук был… когда пришли эти, которые желали развалить страну. Большая война приключилась. На юге горели хлопковые поля, а табак стоил так дорого, что даже богатые люди не могли позволить себе курить каждый день. На север бежали рабы, думая, что им и вправду дадут свободу. А по дорогам ходили мародеры, крича, что они за справедливость. У драконов она своя. И никто не посмел нарушить покой Долькрика. Потом уж стало сложнее… сильная кровь появлялась, но редко…

– Значит…

– Тут во всех через одного кровь Эшби. Другие редко приживаются. Да… он брал себе в жены одну женщину, по обряду белого бога, а потом брал другую и третью по законам айоха. Он смотрел за детьми. Выбирал…

– И…

– Сила рано или поздно во всех проснется, но не каждое тело ее принять способно.

И те, кто оказывался слишком слаб, умирали. А Томас, выходит, достаточно силен? Мясо она не стала посыпать приправами, а вот яйцо разбила. Перемешала лениво, словно дразня своей медлительностью. Но когда миска оказалась на столе перед Томасом, он моментально забыл о своем раздражении.

– Редко когда из пары дюжин выживал один. Бывало, что и двое на поколение, но тут уж как повезет. Тогда Эшби оставляли того, который побойчее. За вторым тоже приглядывали, не бросали, но всей правды не говорили. Это после уже, кажется, Николас Эшби, это который второй в роду, а не пятый, как нынешний, понял, что нужно делать, чтобы ребенок и вправду родился сильным.

– И что?

– Зелья. Травы. Вода из источника. И драконья кровь. Правда, женщины не выдерживали, да… но зато дети рождались правильными. Да… тогда Эшби почти перестали баловаться с другими. Редко кто… по любви или так, но да, за своей кровью приглядывали, хотя особо в их жизнь не лезли. Это уже старый хозяин… с женой ему не повезло. Выбирал, выбирал, а поди ж ты… выбрал. Долго понести не могла. Вот он и вспомнил про старый обычай. А там один мертвый младенчик, второй… решил, что уж точно теперь не сладится. Ему бы развестись, да она умом слегка повредилась. Тогда он еще совестливый был.

– Тогда?

– Время, оно всех меняет. Обиженных людей особенно.

– А он был… обижен?

– Был. Сам себя и обидел. Меньше бы с родовой честью возился… Кому она нужна? Вот я понимаю, что времена другие, хотя слышу голос прошлого. Что с того, что моя прапрапра и сколько-то там еще пра бабка вырезала сердца? А ее прабабка ела человечину? Я вон бараниной довольна. Или свининой. Оно, когда готовить умеешь, тоже неплохо.

Томас икнул. Готовить женщина-змея точно умела.

– Вам… надо… вернуться.

– Куда?

– Тут ей плохо.

– Кому? А… – Ма Спок прижала руки к тяжелой груди. – И там не будет хорошо. Их не осталось. Почти. Она захочет переродиться. А в кого? Искать девчонку, чтобы сила играла? Кормить ее сырым мясом и сердцами? Надеяться, что источник, тот, который под камнями старого храма, жив? И потом напоить, как твой отец напоил вас мертвой водой?

– Ты знала?

– Я все знаю. Они забыли, что и во мне есть сила. Старый хозяин еще чуял, но он сам был слабым. Носился все со своей родовой честью. И сына мучил. Ему бы дать жене свободу еще когда первого скинула. Но нет, уперся… предки не разводились, и ему неможно. Мучил и себя, и ее… и учителку. Я ей сразу сказала, чтоб ехала куда, хоть на край мира, лишь бы подальше, а то не будет счастья. Никому не будет. – Она покачала головой.

– Расскажите. О… воде. – Пожар в горле спустился ниже. Огонь разгорался. Он пробовал на прочность стенки желудка, грозил расплавить кишечник. Он зажег кровь, а та плавила мышцы. Еще немного, и он, Томас, сам вспыхнет. – Он… меня напоил?

И не с водой ли в тело пришла зараза, которая теперь проснулась?

– И тебя. И братца твоего. Его первым, старший все-таки. Он никого не пользовал дважды, но твоя мамаша красивой была, даже после родов не раздобрела. А вот папаша – дерьмо человек. Пил, играл… поехал в Тампеску чучела пристраивать и проигрался крепко, да так, что деньги пришлось у нехороших людей брать. Она и пришла его спасти. Предложила… хозяин согласился. Да.

Томас редко оглядывался на родительскую жизнь. Но змее можно было верить. Змеи, в отличие от людей, не умели врать.

– И ты родился. Папаша твой, думаю, догадался… вы ж все светленькие, но местные порядки он знал, да…

И стерпел?

Младшенького отец любил. И эта любовь всегда была объектом зависти. Томас не помнил, чтобы отец сажал его на плечи. Рассказывал что-то. Учил.

То есть учил, конечно, но закрепляя слова затрещинами. И выходит, что вправду знал, но смирился? Откупился чужим ребенком от долгов? Мать называл… нет, ноет голова.

– Не спеши. – Влажные ладони женщины-змеи легли на затылок. – Сейчас пройдет. Не думай, придет время, само все откроется. Да, первое время он ее поколачивал, но Эшби не позволил. Он заботился… обо всех заботился, кроме своей этой, которую не пожелал делать ни любовницей, ни женой, хотя уж она-то была бы не против. Я видела, что не против. Все видели. Весь этот город знал… кто-то завидовал, кто-то осуждал. Кто-то жалел.

– А вы?

– А я не умею. Она не дает. Я видела эту девочку. И другую тоже, которая пыталась дозваться своего мужа. Которая хотела счастья. Которая сделала так, что в этой долине могли расти розы… иногда мне кажется, что из-за них все и случилось.

– Почему?

– Места здесь были дикие. Ничего не росло, да и дичь… драконам-то сотню-другую миль в море выйти что огнем чихнуть, а вот людям без еды тяжко приходилось. И драконьи камни не спасали. В прежние-то времена их тут множество водилось. Она помнит, что сама выходила на берег собирать. Патриция Эшби сумела напоить живой водой землю. И в доказательство высадила каштаны. А потом и розы, да… их даже на зиму не укрывали.

Ма Спок убрала миску. Она двигалась плавно и мягко, перетекая из одного места в другое. И Томас слышал, как шелестит чешуя. Или алый шелк платья?

– А хозяин испугался, что если она умрет, то и чары развеются. Вот и спрятал. Что источник, что ее… вот и связал кровь, поставил детей хранителями.

– Но вы же говорили…

– Я говорила, что помню. А теперь говорю, что думаю. Память неизменна, а мысли могут меняться. Мыслям-то что станется?

Томас сумел унять огонь внутри. Боль почти отступила.

– Мой брат…

– Умер здесь. Я помню ту ночь. А ты вот нет? Нет. Не помнишь. Он вас позвал. И вы пришли. Я принесла молока с медом и еще теплого вина. Вы говорили. Старый хозяин любил поговорить со своими детьми. Ему нравилось думать, что его кровь так или иначе останется на этой земле.

Осталась, верно, пусть Томас и не чувствует себя Эшби.

– Потом он повел вас вниз. В купель.

– В какую?

– В ту, в которую водил всех, в ком слышал хоть какой-то отголосок силы. Хотел твоего братца испытать, а вышло, что и ты нахлебался.

– Берт…

– Помер. – Она произнесла это просто, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся. – А ты заболел. Тебе еще было рано знакомиться с мертвой водой, но ты полез его вытаскивать. И наглотался.

Томас стиснул голову. Проклятье! Почему он…

– Старый хозяин думал, что и ты помрешь, когда мозговая горячка началась. Переживал крепко. Чем-то ты ему глянулся… да… как и полукровка, но она была чужой крови и чужой силы, эхо которой он и чуял. Но к купели не повел. Повезло.

Вот только кто-то дал ей мертвой воды, и Уна видела дракона. Не того ли, в глаза которому заглянула Патриция Эшби, заключив проклятый договор?

Кто? И когда? И чем это обернется для Уны? Выживет ли она? Или же сойдет с ума, как это случилось с Лукрецией Эшби? Думать не хотелось. Огонь внутри и тот притих. Он больше не жег, скорее согревал.

– Он отнес нас к берегу?

– Да.

Отнес и бросил. Берта. А Томаса? Мама говорила, что его принес мистер Эшби. И он же приходил, лечил… и вылечил. Неизвестно как… или дело не в Эшби с его стараниями, но в собственном Томаса организме, который переборол неизвестную болезнь. Не избавился, нет, однако загнал глубоко.

– Зачем он меня отослал?

– С отцом твоим… неладно вышло. Матушка, та все верно поняла, а этот чужой. Громкий. Орать стал. Требовать… денег-то старый хозяин заплатил, но побоялся, что тебя со свету сживут. Да и в городе слухи пошли, что это ты братца своего прибил. Тяжко бы пришлось.

И по всему выходило, что Томас должен быть благодарен Станиславу Эшби и за заботу, и за карьеру, вот только не получалось. Благодарность не вымучивалась.

– Потом он и Ника отослал… один остался.

Она терла руки, и те блестели сильнее. Угольные пальцы и красные бляшки ногтей. Золотые кольца. Золотые браслеты, слишком тесные, впившиеся в плоть.

– А женщины?

– Не знаю, – сказала она, и Томас поверил. – Я и вправду больше ничего не знаю.

Ма Спок повернулась спиной, показывая, что разговор окончен, что не скажет она ни слова, даже если Томас попытается приказать, потому как прав у него нет приказывать.

– Что мне делать дальше? – Он и спросил, и попросил.

А женщина-змея ответила:

– Спустись к источнику. Дай им свободу. Глядишь, оно и наладится…

Глава 23

Сложно найти след человека среди следов иных людей. Особенно в таких вот маленьких городках, где все про всех всё знают, но знание это обманчиво.

Вот выписка из церковной книги. Рождение. Крещение.

Церковная школа. И первое причастие. Снимок того года. Несколько мальчишек нарочито хмурых, пытающихся казаться серьезными. И девочки, которые красуются.

Белая стена церкви. Крест.

И школа. Копии аттестатов – чудо, что сохранились спустя столько лет. Отметки, впрочем, не говорят ни о чем. Сочинение, написанное детской рукой. То ли? Милдред читает, пытаясь понять людей, которые прячутся за бумагами.

– Мои снимки. – Деккер краснеет и злится. Он прячет злость старательно, понимая, что ей не место и не время, но все равно губы его кривятся. Того и гляди разрыдается.

Или выплеснет эмоции с криком. Но они есть.

И что это значит? Ничего. Чучельник, тот был безэмоционален, он скрывал отсутствие эмоций за педантичностью, воссоздавая картины из собственных фантазий, показывая их и не особо рассчитывая получить признание.

А вот тот, другой подражатель с эмоциями не способен справиться.

Но с какими?

– Мои. – Деккер сидит на стуле, раздвинув колени и упираясь обеими руками в край этого стула. Его спина выгибается горбом, а плечи растягивают ткань дрянного свитерка. – Конечно, мои… вы не имели права…

– У нас ордер.

Лука присутствует. И просить его удалиться бесполезно. Он полагает Деккера опасным и в чем-то прав. Толстяк не так уж и прост. В нем есть ярость, но нет страха. Он грузен, но… толст ли? Пальцы ловкие. Руки…

– Вы могли бы попросить.

– Я просила. – Милдред улыбается примиряюще, но эта улыбка соскальзывает с Деккера, словно вода с жирных ладоней. – Вы мне дали совсем не то.

– Что мог, то и дал.

Он ворчит. Но злость отступает. Злиться в принципе нормально, и повод веский. Милдред тоже пришла бы в ярость, если бы кому-то вздумалось обыскать ее дом.

– Расскажите о них, пожалуйста, – попросила она, подвинув снимок, где Станислав Эшби держал за руки хрупкую воздушную блондинку, которая казалась невероятно красивой. Женщина просто-напросто не имеет права быть настолько красивой.

– Это Станислав Эшби. А это мисс Уильямс.

– Я знаю.

На нее посмотрели исподлобья. И маска добродушного толстяка, который прячется от мира за объективом камеры, треснула, выпустив что-то такое…

– Вы тоже были в нее влюблены, да? И это не так важно, что она старше.

Зубы у него плохие. Желтоватые и кривоватые. На правом верхнем резце пошла чернота. И потому кажется, что половины зуба просто-напросто нет.

– Она, думаю, многим нравилась. И мужчинам. И юношам. Но ни на кого не обращала внимания. Видела только его. – Милдред убрала руки от снимка, который всецело завладел вниманием Деккера. – И не желала понять, что он не сделал бы ее счастливой. Верно?

– Да.

Хмуро. И раздраженно. Ее не собираются пускать в запертую душу, но и на пороге ее удержать не выйдет. И Деккера она прекрасно понимает. И пытается найти ту черту, у которой Милдред остановится. Позволит сохранить что-то личное.

– А вот вы смогли бы. Эшби не нашел в себе сил отказаться от имени. Впрочем, этого и не требовалось. Ему всего-то нужно было развестись с женой. С его адвокатами и состоянием это не составило бы труда…

Короткий кивок. И пыхтение.

– И тогда он бы женился на ней. Сделал бы счастливой. Вы на это надеялись? Ревновали, но все равно надеялись?

– Она… она…

– Чудесная?

– Да.

– И она первой обратила на вас внимание, полагаю? Не в том смысле, в каком женщина смотрит на мужчину. – Милдред перебирала снимки, вытаскивая то один, то другой. И Деккер внимательно следил за нею, пусть и морщился. Очевидно, что ему до крайности неприятен был сам факт ее прикосновений к темной гладкой бумаге, хотя Милдред и старалась быть осторожной. – Никто прежде не замечал вас. Даже мать.

– При чем тут мать? – Он подобрался. И наклонился чуть ниже. Ноги уперлись в пол. И показалось, что он вот-вот бросится.

– Она была совсем другой. Не такой, как мисс Уильямс. Тоже красивой. Когда-то. Но она пила. Вела не самый праведный образ жизни…

Скулы на лице Деккера заострились. Губа приподнялась, а нижняя опустилась. И улыбка вышла похожей на оскал.

– Вы ей мешали, полагаю. В ее жизни не было места для ребенка. Возможно, она пыталась заботиться. Когда не забывала, что детей нужно кормить. Или вот одевать…

– В церкви давали одежду, – произнес он тихо, – которая не всегда подходила по размеру? И в школе над вами смеялись. Били?

Деккер кивнул.

– Томас?

– Его братец. Тот еще ублюдок…

– Вы его ненавидели.

– Не знаю. Может, и так. Давно было. Но я обрадовался, когда он сдох. А Томми спровадили. Говорили, что это он Берта притопил.

– А вы что думаете?

Молчание. И взгляд ускользает. И зацепить не получается, хотя Милдред пытается снова и снова. И затихший было разговор грозит остаться неоконченным.

– Станислав Эшби приходил к вашей матери?

– Ко мне. Сперва его жена. В школу приглашать… такая важная вся… мамашка потом плевалась. Она принесла нам пирог. Миссис Эшби. И еще конфет. Я в жизни до этого конфет не ел. А мамашка приказала выкинуть. Я спрятал. Она нашла. Поколотила. Сказала, чтоб к этой твари и близко не подходил. Я сбежал. Пару дней ночевал в старом сарае, да…

Он прикрыл глаза, позволяя воспоминаниям вернуться.

– Она и в школу пускать не хотела. Сказала, что я слишком тупой. Жирный и тупой. Что ничего не выйдет. И я тоже думал, что не выйдет.

– А мисс Уильямс убедила вас в обратном?

– Сперва… она была хорошей… всегда хорошей… с малыми возилась. Читать учила. Читать интересно. Потом уже, когда миссис Эшби прихворнула, пошел слушок, что он с женой разведется и на мисс Уильямс женится. Наши кумушки ядом изошли. А мамашка так вовсе запила. Я не любил, когда она запивала. Так-то еще жить можно, если на глаза особо не попадаться.

Его было жаль, того неуклюжего мальчика, который явно чувствовал себя лишним везде, кроме школы. И удивительно ли, что его чувства к единственной женщине, обратившей на него внимание, были далеки от простой благодарности.

Эмоции опасны, а любовь и вовсе легко переходит в одержимость.

– А когда в запой уходила, то все, могла целый вечер орать. Или стучать палкой по стене. Ходила по дому, искала… бить пыталась. Сперва и била, потом я уж постарше стал, то и ответить мог. Она потом плакалась, да… жаловалась на сына.

Он сжал кулак. И кулак был немаленьким. А ведь эта мешковатая, чересчур свободная одежда не случайна. Она часть выпестованного образа, с которым Деккер сжился.

– Потом уже, как ноги не стало, то подуспокоилась. Только мисс Уильямс она все одно ненавидела.

– Почему?

– Потому что дура. – Это было сказано резко. – Думала, что если с ней старый Эшби переспал разок, то теперь жениться обязан. Будь все так, как она себе в голову втемяшила, то на ней весь город женился бы…

Он хотел было сплюнуть, но удержался.

– Моя мамашка была из тех женщин, которые думают, что их судьба обделила. И вечно требуют от других. Денег. Выпивки. Жалости. А мисс Уильямс, она другая. Она не брала. Она давала. Сперва научила меня читать. Занималась отдельно от других. Среди других я и говорить-то не мог, будто в горле что-то перемыкало, что уж про другую науку. А с ней вот… потом книги приносила. Я их в лодочном сарае Никера прятал. Он знал, но не гонял, только костер разводить запрещал. Я бы и не стал. Я ж понимаю, что огонь и сено – это плохое сочетание.

Деккер шевелил пальцами.

– Потом лабораторию привезли. И она показала мне, как можно украсть красоту.

– Украсть?

Ответом была неловкая улыбка.

– Тогда я думал, что ворую, что… это как… не знаю, сложно объяснить. Красота мимолетна, что бабочка на ладони. Дохнешь сильней – и сгинет. А я будто бы брал и оставлял ее себе. Каждое мгновение… знаете, я будто прозрел. Она научила меня проявлять пленки. И оттиски делать. И… потом оказалось, что она вовсе не так хорошо их делает, что передерживает часто и вообще по часам. Часы, конечно, хорошо, как и рецептурники, но чувствовать надо. Иногда выдержка меньше, иногда должна быть больше. И кадры не всегда удачно выбирала. Я пытался объяснить, но…

Он развел руками.

– Мисс Уильямс сказала, что это навроде слуха. Только слух часто, а я вот…

– Когда сгорела лаборатория? И от чего?

– Берт поджег. – Деккер поморщился. – Дело старое, конечно… он дерьмом был. Томас вот братца обожал, хвостом за ним ходил и делал, что скажут. Да и не он один. А Берт хитрый был. Никогда сам руки не марал, умел подговорить других, а после в сторонке стоял. Тогда аккурат выставку устроили. Моих работ. Мисс Уильямс сказала, что некоторые весьма хороши, настолько, что их следует отправить в журнал. Представляете?

С трудом. Но для подростка, который недавно был уверен, что хуже его нет во всем городе, это, должно быть, значило много.

– И люди приходили. Смотрели. Кто-то даже спрашивал… а шериф, не нынешний, старый еще, он спросил, смогу ли я его фотопортрет сделать.

Деккер ожил. И говорил о том с явным восторгом, который бережно хранил в душе многие годы.

– Берт и услышал. Потребовал, чтобы ему тоже фотокамеру выдали. Сказал, что он не хуже снимет. А мисс Уильямс отказала.

– Почему?

– Сказала, что нужно сперва учиться. И не только снимать, а вообще… ухаживать за камерой. Проявке. Печати. Это ж все непросто. И пусть Берт приходит, если ему хочется. Только он же не привык ждать. Через пару дней и полыхнуло.

– То есть вы все-таки не уверены, что это был Берт?

– А кто еще? – вполне искренне удивился Деккер. – Он потом еще подошел, спросил, как я теперь буду снимать, мол, пальцами? А мне мистер Эшби камеру принес. Сам. И говорил…

– О чем?

– О том, что популярность, конечно, дело хорошее, только порой она не приносит ничего, кроме проблем. Что если мне хочется снимать, то пускай, главное, чтоб люди внимания на это не обращали. Я и научился. И да… я влюблен в нее. Точнее, люблю. И даже сейчас. Только знаю, что это все бесполезно, что… она тоже любит. Но его.

– Станислава Эшби?

– Да. И для нее неважно, жив он или умер. У нее есть память… и… Как думаете, если я подарю ей пару снимков, она не сильно разозлится?

Его вопрос был наивен, и в этой наивности чудился подвох.

Не разозлится.

Если Милдред сумела правильно понять мисс Уильямс, та не разозлится. Вздохнет. Смахнет слезу украдкой и спрячет драгоценный снимок среди других.

Но что будет с ней, когда узнает… Все узнают. Рано или поздно. Поздно или… любовь многое способна выдержать.

Милдред потерла лоб. И собрала снимки. Оглянулась. Кивнула. Нет, у нее не любовь. Еще не любовь. И станет ли… и стоит ли? И принесет ли она хоть что-то, помимо боли?

– Я бы и вас снял, – сказал Деккер, поднимаясь. – Вы красивая. Почти такая же красивая, как она… я бы снял вас с розами. Вам розы пошли бы.

Гевин не выглядел удивленным. Он вошел. Остановился. Обвел комнату взглядом и сказал:

– Я понятия не имею, где прячется Николас Эшби.

Но Лука ему не поверил и указал на стул. Гевин подчинился. Высокий. Сильный. И силы не прячет. Куртку с эмблемой егерей снял, кинул на спинку стула. Потянулся:

– Извините, весь день на ногах.

– Что случилось?

– Так дикарь же… случился. Эшби пропал. Уна слегла. Оллгрим в ярости. Кто работать будет? Наши вылетать боятся. Молодняк вообще в пещеры забился, носу не кажет. – Он сел и уперся ногами в пол, откинулся, качнул стул. – Оно, конечно, правильно. С дикаря станется поесть…

– То есть дракон может вернуться?

– И вернется. Они не уходят далеко от места гибели пары. Сапфиру жаль. Уна из-за нее заболела?

– Как давно вы знакомы? – Милдред сидела на краешке стула. И руки сложила на коленях. Белая блузка. Светлая прямая юбка. Туфли на каблуках. В этом образе есть что-то противоестественное, будто ее запихали в чужую шкуру.

И эта шкура Луке не нравилась.

– Давно. Я помню ее. Еще когда Дерри только-только привел. Пигалица. Но наглая. И смелая. И вместе разом. Но все равно никто не верил, что сможет. Егерем быть – это… непросто.

– Чем вы вообще занимаетесь?

– Да много чем… большей частью за молодняком следим. Когда идут из яиц, то некоторые не могут оболочку проклюнуть. И драконицы не помогают, уж не знаю почему. Но и не мешают, когда мы лезем. Потом нянчимся, смотрим, чтоб не разбежались. Они ж по первому времени дурные, что ящерицы… хотя ящерицы и есть. Глотают все, что видят. Давятся. Травятся. Потом линька. С малых-то шкура легко сходит, а вот тем, которые постарше, помогать надо. Она порой пластами. И главное, что сам зверь на линьку в лежку ложится, будто накатывает на него что-то. Порой хоть ты на куски режь, не поднимется. Молодую шкуру надо маслом смазывать, иначе может пересохнуть и трещинами пойти, а трещины начинают гноиться. Их тоже обрабатывать приходится.

Милдред слушала. Кивала.

– Раны шьем. Глаза лечим. У них глаза – слабое место. То подмерзнут, то поддует и мигом пленкой затягивает. Огневок подкармливаем. Следим, чтоб по всем пещерам расселялись. Драки среди молодняка разнимаем, особенно когда начинают территорию делить. Старшие-то вмешиваются, только когда совсем уж шумно. Кости убираем. Собираем… учет ведем. Да и многое, по мелочи… ну как по мелочи, вот прошлым месяцем соль таскали. Они ее любят. Так два дня по горам с мешками на плечах. Машина-то не пройдет, а мулы драконов пугаются. Вот и приходилось на себе. И главное, что раз в полгода запасы на лизунцах подновлять надо.

– И Уна…

– Кто ж ее пустит? – с явным удивлением произнес Гевин. – Мы ж в своем уме. Нет, мешки я и сам потаскаю. А она травок соберет… ромашки там, пижмы. Еще вот зверобой хорош. И полынь. Уна с травами ладит куда лучше меня, я ту же ромашку от нивяника не отличу.

– А зачем травы?

– Так… мази и настои. И… вот сейчас у малышни этого года зубы пойдут. Думаете, если дракон, то ему не больно? Человеческие дети и те криком исходят, а у драконов зубов больше. Уна хорошую мазь делает. Все наши у нее берут. А мешки что? Мешки любой на плечах допрет.

– Она вам нравится?

– Дураком был бы, если бы не нравилась.

Сколько ему?

За тридцать точно, но насколько за? О нем почти ничего не известно, пусть и отпечатки парень сдал, как показалось, спокойно. Знал, что в системе нет? Да и сейчас… нервничает, но не сказать чтобы сильно. И вот пойми: почему?

– Только я понимаю, что ей другой нужен.

– Эшби?

Пожатие плечами, которое могло бы показаться равнодушным, если бы не мелькнувшая искра раздражения.

– Вы его не любите?

– А есть за что любить?

– А есть за что не любить?

Руки у Гевина с широкими ладонями, и они, и пальцы покрыты сетью мелких шрамов, которых он постоянно касается. Вздыхает. И снова касается. Вот покачал головой:

– Он… может, и неплохой парень, но…

– Но?

– Весь такой… знаете, хороший, славный парень, которого все любят просто потому, что он есть. Весь такой и хороший, и славный…

– А вы?

– А я нет. – Он слегка наклонился. – У него все было. А он этого не ценит!

– С чего вы взяли?

– Видел… знаете, меня ведь его отец привел.

А вот это интересно.

– Знаете… – Гевин кивнул своим собственным мыслям. – Если кровь брали, то… даже интересно будет, не наврала ли… нет, не подумайте, что я особо надеялся… я шел сюда просто потому, что понятия не имел, куда идти дальше.

Похож ли он на Николаса Эшби? Не больше, чем на Томаса и Деккера. Все светловолосые, но и только. Черты лица у Гевина грубоваты, нет в них и тени аристократического изящества.

– Мать моя… Сперва я жил с бабкой. Та еще долбанутая старуха. Все молилась и молилась. Называла меня отродьем дьявола. И заставляла молиться. Ставила на крупу и слушала, как я читаю… если сбивался, она давала затрещину. Говорила, что это я виноват, что разрушил жизнь матери. И я верил. Тогда. Теперь понимаю, что сама она ее разрушила.

Гевин дернул головой.

– Мне было девять, когда она сдохла. Во время молитвы. Просто покачнулась – и все… Мамаша приехала на похороны. Кто-то из соседок нашел, хотя я надеялся, что не найдут, что останусь жить в том доме, где мне давали перед сном молоко. Но мамаша приехала. И все стало по-старому. Хотя нет, молиться она не молилась, но вот пила, не просыхая. И мужиков водила. У нас рядом стоянка была. Дальнобойщики. Простые ребята. Трезвея, она становилась невыносимой. Когда ныла, когда плакала, то прощения принималась просить, то рассказывала о той своей жизни, которую сама и…

Гевин добавил слово покрепче.

– Про драконов я слушать любил. А вот про то, что папаша мой – скотина, который ее соблазнил и бросил, так не очень. Но потом надоело, и я ушел… не столько от нее. Она связалась с одним… проповедником, который решил, что самое время душу спасти. Ага. И мою тоже. Я не просил о спасении, но поди ж ты… Так вот, он в доме поселился. Мамашка пить бросила. И молиться стала. И меня, значит… я сперва его послал, но у него ж община. Мигом нашлись добрые… христиане, которые так отходили, что думал, сдохну. Тогда-то и понял, что уходить надо. Она разговор завела, что дом продаст, отправится за пастором. Мне в долине праведников вряд ли были бы рады. Куда идти, особо не думал. Сперва на дорогу, там… тогда и понял, что хочу на драконов поглазеть.

– И как?

– Как только увидел, так и понял, где мое место, – лицо Гевина разгладилось. – Они… они не такие, как люди. Им неважно, кто твоя мать, что отца у тебя нет, что бабка долбанутая, а самого можно обвинить в чем угодно просто потому, что заступиться некому. Они своих обидеть не позволят.

Его губы кривились, то растягиваясь в улыбке, то складываясь скорбной гримасой.

– Сперва просто в пещеры пробрался. Пожить. Пустили… меня там Дерри нашел, а потом отвел к старику Эшби. Ну и… не знаю, я сразу его узнал. У мамки снимок был, да… пока этот, праведник, его не спалил. Я его и поколотил поэтому… думал, что искать станут. Ищут?

– Нет.

– Ага. Стало быть, побоялся… В общем, Эшби со мной долго разговаривал. Расспрашивал. Про одно и про другое. И про все. С ним было легко говорить. Он… Ник вот глядит, и понимаешь, что он лучший, а ты так себе, дерьмо собачье. А Эшби… понимаете, до него всем было насрать, кто я и что. Он документы выправил. И помог. Велел Оллгриму меня учить. Егерем взял в штат, даже когда я ничего не знал. Сам по горам водил, показывал тропы.

Вздох.

– Я не знаю, он мой отец или нет. Я… побоялся спрашивать. Получилось бы, что я напрашиваюсь. А я… мне и того довольно, что он мне дал. Он мне ружье купил. На день рождения. И дом показал… в горах. Там есть пара старых домов. Оллгрим помог починить. Вот и живу… я бы Уну в дом привел, но не пойдет. Ей кто-то получше нужен.

– И розы? – поинтересовалась Милдред.

– Чего? А… не знаю. Она вроде как-то по цветам не так чтобы… но можно и розы.

Глава 24

Клайв держится отстраненно. И взглядов избегает, отворачивается, всем видом показывая, что и сам смотреть не станет, и другим на него пялиться нечего. Но Лука смотрит. Прямо. Нагло.

Людей такие взгляды злят. И этот не исключение. Он сжимает четки, и бусины скользят по темной нити все быстрее и быстрее. А когда пальцы натыкаются на крестик, то замирают. И четки уходят в карман старого пальто. Некогда дорогое, оно давно утратило вид. Лоснились отвороты и рукава, на левом виднелась кривоватая заплатка. Правый карман был надорван, верно, оттого, что Клайв имел привычку совать в него руку и тут же вытаскивать. И снова совать. Трогать надорванный угол. Тянуть, словно проверяя старую ткань на прочность.

– Вам не жарко? – осведомилась Милдред.

Она устала. И усталость читалась уже в улыбке, в этом вот прикосновении к виску. Но не отступит. И слушать не станет. А потому Лука молчит.

И тоже смотрит. Он сомневается, что увидит что-то новое, но мало ли… случайности правят миром.

– Вам дорого это пальто?

– Другого нет.

Штаны тоже старые, вытянутые и с пузырями на коленях. А вот рубашка яркая, из рукавов пальто выглядывают красные манжеты. И поневоле лезет в голову, что на красном кровь не так и заметна.

– Почему? – Она слегка наклонила голову.

А вот парень по-прежнему избегал смотреть на Милдред. Интересно. Красивая женщина ведь. Стесняется? Или опасается?

– Эшби плохо вам платит?

– Нет.

– У вас нет денег купить новое?

– Есть.

– Тогда в чем причина?

– Оно мне нравится. – Это было сказано с раздражением. – Я к нему привык.

– Его подарил вам Станислав Эшби?

– Да.

В руке парня вновь появился потертый резиновый мячик, который он сдавил. А ведь, несмотря на худобу, силен. Пальцы и вовсе железные. Луке доводилось встречать вот таких, с первого взгляда болезных людей, которые на деле показывали немалую силу.

– Расскажете о нем?

– Что?

Говорить он не желает, поэтому и ответы краткие. И морщится, будто зубы болят. И хотел бы уйти, но понимает, что не отпустят.

Он?

Или толстяк Деккер, что отправился на кухню, потому что разволновался, а он от волнения всегда хотел есть. Впрочем, если верить шерифу, Деккер хотел есть не от волнения, но сам по себе.

Толстяк – хорошая маска. Толстяков полагают милыми и безобидными. А ведь Деккер тоже не слаб. Далеко не слаб. И сам признался, что горы знает отлично… пейзажи там, мать его за ногу. И красоты.

Про егеря и говорить нечего.

И еще этот, со снулым вытянутым лицом. Щеки запавшие. Глаза бесцветные. Светлые волосы аккуратно пострижены, но кажутся седыми.

– Что хотите. Каким он был?

– Хорошим. Хозяином. Мы тут жили.

– Я слышала, что он научил вас читать. Так?

– Да.

Он ускользает. Боится разговора? Или из той породы людей, которые просто не любят говорить с другими? И Милдред тяжело. Она подается вперед, цепляется за взгляд и мягко спрашивает:

– Я слышала, что ваша матушка не позволяла вам ходить в школу. Почему?

– Работы много.

– Так ли много? Или же дело в другом?

Его нижняя челюсть выдвинулась вперед.

– Она верила… слишком уж истово?

– Она любила Господа.

– А вас?

– И меня. Меня сотворил Господь. Ей в наказание. – Он явно не хотел говорить последнюю фразу, но произнес-таки и глянул на Милдред с откровенной ненавистью. – Безбожница!

– Я?

Ответа не последовало.

– Почему? Вас оскорбляет мой внешний вид? Или мои слова? Я просто пытаюсь понять.

– Женщина…

– Как и ваша мать.

– Беги от греха, как от лица змея; ибо, если подойдешь к нему, он ужалит тебя. Зубы его – зубы львиные, которые умерщвляют души людей.

Клайв почти успокоился. И четки в пальцах застыли.

– То есть вы полагаете, что я грешна?

Кивок.

– И ваша мать была грешна?

– Умерший освободится от греха.

– И… многим пришлось для этого умереть? – Милдред поднесла к носу платок.

– Нет мира нечестивым.

Парень и вправду ударенный на всю голову? Или хочет таким казаться?

– Ваша матушка, как она умерла?

– Ночью.

– Во сне?

Кивок.

– Вы знакомы с Уной? Вы ведь должны быть знакомы с ней, верно?

Еще один кивок.

– Что думаете о ней?

Четки дернулись, едва не вырвавшись из рук, крестик почти коснулся земли, но Клайв в последний момент подхватил нить. Ответил он не сразу. Сидел. Крутил. Смотрел под ноги. Но все-таки заговорил:

– И нашел я, что горче смерти женщина, потому что она – сеть, и сердце ее – силки, руки ее – оковы. Добрый пред Богом спасется от нее, а грешник уловлен будет ею.

– Ясно. Спасибо. – Милдред прижала платок крепче. – А Зои? Хозяйка дома. Вы ведь и с ней были знакомы? Что вы о ней скажете?

– Не смотри на красоту человека и не сиди среди женщин: ибо как из одежд выходит моль, так от женщины – лукавство женское.

– То есть вы полагаете, что она лукавила?

– Лгала.

– Кому?

– Мужу. Слаб духом. Слаб телом. Слаб верой.

Конечно, Лука мог ошибаться, но сдается, что Эшби у этого парня одобрения не заслужил.

– А его отец был силен?

– Крепок тот, чья вера подобна столпу, небеса подпирающему. И слаб тот, кто слеп. И слеп тот, кто не видит деяний Господа. – Он чуть наклонил голову и осенил себя крестным знамением.

– А драконы?

– Твари.

– Ясно. Спасибо. Вы позволите взять кровь? Сравнить.

– Нет.

– Боюсь, – Милдред шмыгнула носом, – у нас есть ордер. Поэтому ваше согласие не так уж и необходимо. Но настоятельно советую не покидать дом.

– И повержены будут грешники, и возопят о милости, но не получат ее, ибо наступит час гнева.

А дверью все-таки хлопнул.

– Как ты? – Лука отобрал платок. – И нужно оно было?

– Нужно. – Она прижалась к нему, обняла, будто цепляясь, будто опасаясь, что если отпустит, то потеряется. – Я… я не уверена, что действительно вспомнила все. Это как-то… странно, по меньшей мере. Смотри, очевидно, что Чучельником был Станислав Эшби. Аккуратный. Сдержанный. Педантичный. Взять хотя бы его кукол. Насколько тонкая работа, удивительная просто-таки… а еще он авторитарен. Им всем это было нужно.

Кровь не останавливалась.

– Я рубашку вымазала.

– Постираешь.

– Я не умею.

– Тогда я постираю. Я умею.

– Ты вообще талантливый, как я посмотрю. – Она все-таки улыбнулась.

Бледное лицо с запавшими глазами. Острые скулы. Серые губы. Ее бы снотворным напоить да спать уложить, но ведь обидится. Может, конечно, потом и поймет, но хватит ли этого, чтобы через обиду переступить? Женщины порой поразительно упрямы.

– Я вспоминаю снова и снова… мы свернули на старую дорогу. Случилась авария. Но нас нашли. Предполагаю, что очень быстро.

– Предполагаешь?

– Восприятие искажено. Нас нашли… возможно, они ехали следом. Выбирали момент. Помнится, в заключении указывалось, что шины были в неудовлетворительном состоянии. Возможно, на это был расчет? На то, что по дороге шина лопнет и мы вынуждены будем остановиться?

Милдред была теплой, даже горячей. И кровь пыталась остановить.

– Садись. – Лука сам опустился на пол, скрестил ноги и притянул эту упрямую женщину. – Закрывай глаза и отдохни. Постарайся ни о чем не думать.

– Я стараюсь, но…

– Плохо стараешься.

– Это да… так вот, нас бы не нашли. И да, логично. Одиночке сложно было бы справиться с тремя, оставался бы шанс, что кто-то уйдет, а вот если двое… или трое…

– Даже трое?

– Машина перевернулась. Дэйви скончался. Я была жива, но не в самом лучшем состоянии… Кто-то сумел переместить машину со старой дороги на действующую. Кто-то восстановил экспозицию. И сделал это аккуратно. Кто-то переправил и меня, и Дэйви… и чем-то накачал меня напоследок, иначе я не могу объяснить провал памяти.

– Потеря сознания?

– Но потом оно вернулось и было смазанным. У меня хорошая память. Сейчас еще и тренированная, а тогда была просто хорошая. Но я не к тому. Чучельник забрал Элли. А вот тот, кто остался… было слишком много работы для одного человека.

Пожалуй что так.

Машина… зачем было ее трогать? Старая дорога, конечно, вплотную подходит к трассе, но не настолько, чтобы это было вовсе незаметно.

– Или она не так и сильно повредилась? – Милдред морщила лоб. – Я помню, как меня вытаскивали… то есть мне кажется, что я помню, как Элли меня вытаскивала. Но не помню, так ли сильно была повреждена машина. Если допустить, что она оставалась на ходу, то логично было бы просто ее перегнать. А если нет?

– На ходу. – Лука перебрал возможные варианты, включая чертова дракона, который спустился с небес, чтобы переместить раздолбанную колымагу с одной дороги на другую. Перебрал и отверг каждый.

Дракона тоже. Дракона определенно заметили бы.

– Значит, усадить меня, перегнать. Перевернуть? Никто ведь сперва не заподозрил, что Элли… А потом было поздно.

Милдред втянула носом воздух.

– Кажется, прекратилась.

– Я бы тебя запер.

– Где?

– Где-нибудь в тихом, спокойном и безопасном месте.

– Знаешь, это звучит одновременно и пугающе, и привлекательно. Я бы не отказалась пожить в тихом, спокойном и безлюдном месте. Потом. Когда все закончится. Но даже если машину просто перегнали, перевернуть ее в одиночку можно, хотя и непросто. Воссоздать картину аварии. У них было не так много времени. Трасса действующая, пусть и не совсем чтобы сезон, но кто-то мог ехать, увидеть… Конечно, он бы сказал, что пытается помочь, и, быть может, ему бы даже поверили. Сначала. Но потом все равно возникли бы вопросы. Да и как бы он назад вернулся? Чучельник забрал Элли… ждать с добычей, пока подельник возится, выполняя поручение? Элли в отключке, но там жарко, а она после аварии. Вдруг бы умерла?

– Думаешь, его это заботило?

– Думаю, что да. Понимаешь, пока все, что мы узнали о Станиславе Эшби, указывает на то, что он не желал случайных жертв. Он был заботливым человеком.

– Чокнутым только.

– Это да, но все равно заботливым. Он не стал бы мучить девушку без нужды. Да и вообще… я начинаю думать, что ошибалась.

– В чем?

– Во всем. – Милдред прижалась к нему. – Это не совсем чтобы безумие… то есть безумие тоже, но не то, которое представляют люди. Он определенно не был садистом. Да и опять же… оставалась вероятность, что его заметят рядом с местом аварии. Нет, он должен был уехать. Уехать и унести Элли туда, где он держал жертв. Тихое закрытое место. И скорее всего, добраться до него непросто. А значит, его сообщник остался бы один. И надолго.

Это да, Эшби потребовалось бы время.

От места аварии до городка около часа езды. В одну сторону. И обратно. Даже если то самое тайное место находится где-то поблизости, в чем Лука изрядно сомневался, пока девчонку отнесешь, пока закроешь, пока убедишься, что она не выберется…

– Как минимум два с половиной, а то и три часа. Это слишком долго. Конечно, его подельник мог бы спрятаться где-то среди камней или в условленном месте и там ждать возвращения, но не верю, что так оно и было, – она потерла нос и пожаловалась: – Чешется. Всегда, когда кровь идет, оно потом чешется.

– Предупреждает, что в следующий раз мозги вытекут.

– Было бы чему, – усмехнулась Милдред. – Знаешь, я вот все больше убеждаюсь, что их как минимум двое. Один указывает, второй исполняет. Он учил обоих. И брал с собой на охоту. А когда умер, парни притихли… надолго притихли.

Первый работал. Второй ждал.

Отогнал машину куда-нибудь подальше. Может, изобразил поломку. То же спущенное колесо. В пустыне и трассы бывают опасны, и колесом никого не удивить. Пара миль от места аварии, и можно честно говорить, что оказался там случайно, что до места этого не доехал.

День неудачный. У всех.

Потом подсадил первого и убрался с глаз долой. Возможно, в ту же Тампеску или еще куда. Проклятье!

– И хорошо, – добавила Милдред и закрыла глаза, – если их только двое…

Глава 25

Я проснулась ближе к полуночи.

Открыла глаза. Поморщилась – луна светила в окна, и свет ее был ослепительно ярок. Повернулась. И не удивилась, увидев Томаса, который лежал на самом краю кровати. Этак шелохнется – и грохнется на пол.

Но он не шевелился. Лежал. Дышал и то через раз.

Не стоило бы на него пялиться, но я пялилась. Подмечала. Вот и подбородок жесткий, но с ямочкой. Щетина пробивается. Колючая, наверное. И тянет потрогать и ее, и подбородок, и розовое ухо, которое кажется полупрозрачным. Но я держусь. Проснется ведь.

А он устал. И я устала. И мы оба такие усталые, что по-свински дрыхнем в одной кровати. На щеке у него шрамик, и еще пара – у висков. Не ожоги, ожоги другие, а будто на стекло упал. Шрамики исчезают в волосах. А волосы все-таки вьются. Это я только сейчас заметила. Надо же, до чего внимательная, да… и главное, я ведь помню, они и раньше вились, но были светлее. Почти белыми.

Курчавились так, что…

Как-то я нашла кусок смолы, разжевала и бросила. А бросала я метко. Томас пытался выдрать и пообещал, что уши мне оборвет. Дома его остригли налысо, наверное, не получилось вычесать смолу. И потом, пока волосы отрастали, его дразнили лишайным.

То есть я дразнила. Громко, да. Прочие остерегались.

Томас открыл глаза.

– Привет, – сказала я шепотом.

– Привет.

И снова не шелохнулся, но я протянула руку и схватила за рукав рубашки:

– Подвигайся, пока не свалился.

– Не свалюсь.

– Все равно.

Я ведь больная, а с больными не спорят. И он подвинулся, осторожно так, то ли кровать развалить опасаясь, то ли меня испугать. Зря, конечно. Кровати в доме крепкие. А я не боюсь.

Наверное. Не его. Не сейчас, когда луна заглядывает в окна.

– Как ты себя чувствуешь? – Томас говорил тоже шепотом.

– Нормально. Пить охота.

– Сейчас принесу.

– Лежи. Я потерплю.

Он все равно встал, но ушел недалеко, чтобы вернуться с кружкой морса. Кисленький какой. Вкусный. Я пила и пила, и морс уходил, что вода в песок, а я все не могла напиться.

Жажда ушла как-то сразу и вдруг.

– Что… нового?

– Ничего. Руки вытяни.

Вытянула. И пальцами пошевелила. И в кольцо сцепила, и даже ручку удержала. Может, и не было инсульта? Может, привиделось? Чувствовала я себя и в самом деле неплохо.

На душе вот слегка паршиво. И по спине мурашки бегут – то ли любви охота, то ли в туалет.

– Жить буду. – Я спустила ноги на пол и встала. Вцепилась в руку, которую Томас протянул.

А на макушке у него волосы вообще хохолком торчат. После сна или сами по себе? И взгляд неодобрительный, мрачный. Больным болеть полагается.

– Все хорошо. – Я попыталась изобразить бодрую улыбку. – Я просто… выспалась, да. А ты ложись. Ты ведь устал? Так вот, нечего тут… ложись и спи. Я посижу вон. У окна. И вообще… а тебе отдохнуть надо.

– Заботливая.

– Мама утверждает, что мужчины без заботы хиреют. И звереют. Но с заботой тоже.

– Не все.

– Не все, – согласилась я. – Но отдыхать тебе все равно надо. А я…

– А ты решишь, что если способна сделать пару шагов, то и в горы пора, – Томас потянулся. – Сиди уже, неугомонная…

– Просто так?

– Просто так. Или можем поговорить.

– О чем?

– О чем хочешь.

Ни о чем не хочу, наверное. То есть хочу… мне хочется спросить, когда у него волосы потемнели. И чем он мажет те, которые на макушке, чтобы не торчали.

А еще, возможно, извиниться. За ту смолу. И за слушок, что он чешется вовсе не от крапивы, случайно в сумку попавшей, а потому как чесотку подхватил. Обзываться не обзывали, но даже его дружок долго Томаса стороной обходил. Вот ведь.

Я бы рассказала и про крапиву, хотя он и сам знает, от кого был подарок. И про то, что разбила окно в их сарае, а его отец решил, что это Томас своим новеньким мячом. И мяч забрал. А он бы, возможно, признался, что это он вытряхнул в мою куртку клопов. Больше им неоткуда было взяться. Клопов заметили, только когда я чесаться начала, и куртку пришлось обрабатывать дымом и порошком. Порошок вонял.

Я тоже воняла. И смеялись надо мной все, кроме Ника.

– О чем думаешь? – спросил Томас, накинув на мои колени одеяло.

– О том, что мы чудом друг друга не прибили. Тогда. Раньше.

– Это да.

И улыбнулся. У него потрясающая улыбка. И сам… так… не хватало еще. Это не любовь. И не может быть любовью, потому что на самом деле любовь – она похуже этого их менингита вкупе с инсультом. Хватит. Я уже налюбилась и второй раз наступать на те же грабли не собираюсь. Честно.

– Когда ты так смотришь, мне хочется тебя поцеловать. – Томас устроился рядом.

Стало быть, спать не собирается?

– Я зубы не чистила.

– Я тоже.

Чистосердечно, если подумать. И… и меня больше не тянет его целовать. Вот совсем. Наверное. Да. Определенно не тянет. Я больная. Больных целуют разве что в щеку. Ну или в лоб.

Но в лоб – это как-то совсем уж неромантично. А романтики хочется. И еще потрогать щетину. Или вот волосы. В детстве у него мягкими были. А теперь вот?

– Мне придется уволиться. – Томас дотянулся и поправил одеяло. – И тогда я вернусь.

– Сюда?

– Почему бы и нет? Напрошусь к шерифу. Куплю дом… если денег хватит. Я кое-что собрал. Тратить было особо не на что. В Тампеске точно не хватило бы, а здесь я старые видел. Ремонт понадобится, но руки у меня вроде из нужного места растут.

Вернется? И будет жить? Вот так просто оставит большой город с его возможностями? И чего ради? Чтобы разнимать пьяных мужиков в баре? Да он здесь от тоски загнется. Или пить начнет. Даже не знаю, какой вариант мне нравится меньше.

– Ты как-то не слишком рада.

– Тебе здесь делать нечего.

– В егеря подамся.

Тоже мало радости, если драконы не зовут. Если зовут, то дело другое, но случайным людям там не место. И меньше всего мне хочется, чтобы через пару лет Томас понял, как ошибся.

– У меня поживешь. – Я подтянула ноги на кресло и одеяло подняла. – Дом пока не покупай. А то мало ли…

Купить просто, а вот попробуй его продай за нормальные деньги. Хотя… Ник говорил, что институт расширяться решил, значит, больше людей приедет. И где-то жить им тоже будет нужно.

– А что скажут? – В свете луны его лицо казалось слишком уж темным. А вот глаза поблескивали.

– А не плевать, что скажут?

Конечно, плевать. Мою репутацию мужиком в доме не испортишь, но ведь…

– Не знаю. – Томас смотрел на меня. – Мне плевать. Но ты…

– И мне тем более.

Нет, я его все-таки поцелую. Потом. Когда доберусь до ванной комнаты и зубного порошка, того самого, который делает дыхание легким. Я бы вот и сейчас, но он же увяжется, а объясняться как-то и неудобно даже.

– Знаешь, мне всегда хотелось потрогать твои волосы. – Он подвинулся ближе.

Терпеть не могу, когда к волосам лезут. Билли вот норовил ухватить, но… я перекинула косу:

– Трогай.

Потерплю. Он ведь драть не станет. И Томас протянул руку, провел осторожно, точно боялся, что эта коса того и гляди отвалится. И выражение лица такое задумчивое-презадумчивое. С чего бы? Волосы – просто волосы. Потянул за веревку и пообещал:

– Я потом заплету.

Ага. Заплетет. Я себе это представила. И фыркнула.

– Постараюсь, – кажется, Томас слегка покраснел.

– Развязывай уже…

Переплести давно пора. И помыть тоже. Волосы вечно набирают всякие запахи, порой не из самых приятных. Томас старался быть аккуратным.

Он разбирал косу. И расчесывал пальцами пряди. Вытаскивал амулеты, которые устраивал тут же, на подлокотнике кресла. Этот серебряный бубенчик я, помню, купила в соседнем городке, в той лавке, где туристам продавали остатки драконьей шкуры и прочую ерунду. Бубенчик лежал в ящиках распродажи, но стоило его взять, как оказалось, что попал он туда случайно и стоит не десять центов, а два бакса. Хозяин был еще тем жлобом.

Но Дерри сказал, что тогда и шкура драконья других денег стоить будет. Для него. И бубенчик достался мне. А вот кривоватую рыбку Дерри из зуба дракона вырезал. Деревянный дракон – от Гевина.

Странно. Мне не неприятно. Напротив, прикосновения Томаса успокаивают, почти убаюкивают. И сидеть тепло. И молчать уютно. И волосы мои текут сквозь его пальцы черной водой.

– Мне казалось, они жесткие. – Он осторожно вытянул ленту, на которой висел крохотный камень.

Его я нашла в пещерах. Не знаю, что за камень, но красивый. Переливается. И драконы одобрили.

– А они мягкие, как шелк… преступление такие прятать. Ты должна ходить с распущенными.

– Ага… чтоб кто из молодняка в них устроился? У первогодков инстинкт, они норовят забраться повыше. Раньше только так и получалось выжить – зацепиться за взрослого дракона.

– Но ты же не всегда в горах.

– Почти всегда.

– Почему?

Не знаю. Не то чтобы там работы много… нет, много, конечно, но не настолько, чтобы совсем не спускаться в город.

– Наверное, там спокойно. Что бы ни происходило внизу, там спокойно. И ничего никогда не меняется. Когда Вихо не стало, мне дали отпуск. Я уехала и повстречала Билли…

Мне ведь тоже захотелось вдруг той жизни, которую все вокруг называли нормальной.

Чтобы муж. Дом. И ужины вместе. Чтобы на звезды смотреть или хотя бы гулять по городу, как Ник и Зои. Сидеть в кафе с подружкой К матушке заглядывать, убедить ее, что я не совсем и пропащая. А вышло…

– Потом я поняла, что в горы Билли не сунется. И сделает вид, будто верит, что я занята. Главное, чтобы деньги приносила. А я приносила. И он ездил сам продавать. Приезжал обдолбанный и без денег. Смотреть на это радость небольшая, да… потом и он ушел. То есть я думала, что ушел. И порадовалась. Да. Но смысла возвращаться домой совсем не стало.

Как объяснить, что чувствуешь, когда в доме пустота? И нет повода для тревоги, но все равно беспокойно. И беспокойство это заставляет ходить из комнаты в комнату, и на кухню тоже, и с кухни. И обратно. Когда книги больше не радуют. И всех-то занятий – это сидеть у окна и пялиться на пустыню, отсчитывая время до заката. А потом проваливаешься в сон, который тоже сам по себе пуст.

Это можно объяснить. Но я не хотела. Как-то жалко выглядело, получалось, что мне и так плохо, и этак нехорошо, а что мне нужно, я и сама не знаю.

Драконий рев разорвал тишину. И мне подумалось, что скоро и вправду все закончится.

– Надо уходить, – я сползла со стула и вцепилась Томасу в руку. – Предупреди своих…

Его голос вплелся в гул ветра.

Буря все-таки пришла. За драконом ли, за нами, не так уж важно. С каким-то пугающим саму себя спокойствием я поняла, что будет дальше. И не удивилась, когда дом содрогнулся от удара. И пусть защита выдержала первую волну драконьего огня, надолго ее не хватит.

– Надо уходить. – Я облизала пересохшие губы. – Или хотя бы в подвалы спуститься.

Томас молча подхватил меня на руки.

Снова.

Милдред беспокойно кружила по комнате. Она то и дело останавливалась, прижимала руки к вискам, отпускала, опускала плечи, будто разочарованная в себе самой. И продолжала прерванный путь. От золотистого диванчика с резными ножками – к окну. От окна – к столу. От стола – к шкафу. И по ковру, разрисованному желтыми и белыми треугольниками.

– Что-то не так. Неправильно.

– Все неправильно. – Лука не мешал. Кому-то и вправду на ходу думается легче.

А что неправильно…

Ник Эшби словно сквозь землю провалился. И маги вновь разводили руками, мол, никак не возможно найти, даже по крови, даже рядом с источником.

Нестабильное поле. Драконы, чтоб их.

И проклятый хозяин, с которого станется уйти в горы на пару месяцев, а то и лет. И мучают сомнения, не слишком ли беспечен был Лука, позволив Эшби оставаться на свободе. Адвокаты адвокатами, но всегда можно сыграть в самодура.

Поздно.

– Станислав Эшби… пусть не примерный семьянин, но детей любил… и заразил супругу неизвестной болезнью, чтобы получить наследника. Он определенно знал, что делает. И, как врач, должен был бы интересоваться развитием этой болезни. – Она остановилась. – А есть портреты?

– Чьи?

– В старых семьях любят писать портреты. Или снимки делать. Но снимков тех, кто был до Лукреции Эшби, я не нашла. А портреты должны быть. Где?

И сама себе ответила:

– Кажется, Уна упоминала, что их перенесли после ремонта. Идем.

– Сейчас?

Ночь на дворе. Тьма расползлась, и ветер завывает, что стая койотов. И если Николас Эшби где-то там, то Лука ему не завидует. Впрочем, и здесь неспокойно.

Нехорошее ощущение. Опасность близко.

– Почему нет? У тебя фонарик есть?

Фонарик имелся, правда, нужды в нем не было, поскольку в этом доме и на чердаке свет наличествовал. Круглая лампа на длинном шнурке провода заросла грязью, к которой прилипли мелкие и крупные мошки. Стоило ей вспыхнуть, как закружились, застучали по стеклу бестолковые ночные мотыльки.

Пыльно. Грязно. Вещи стоят. Когда-то их укрывали простынями, силясь хоть так защитить от грязи, но обыск добрался и до чердака. Тканевые чехлы лежали в углу серой кучей.

Зеркало. Стол. И старый комод, у которого уцелели медные ручки. И да, в виде драконов. Пузатая ваза. Каменная цветочница с сухой землей. Из земли торчат тощие ветки, на которых пробиваются тощие же листочки.

– Вот она. – Милдред все же не стала касаться листа. – Роза Эшби… смотри, а это герб. Почему он здесь?

– А где ему быть?

– В холле. И на самом доме. На каждой вещи, которая принадлежит этому дому… смотри, здесь есть. – Она провела ладонью по гладкой столешнице, смахнув пыль. – Да. И в кабинете Станислава Эшби тоже были. Маленькие.

Клеймо пряталось на углу, оно и вправду было небольшим, пальцем накрыть можно, но ведь было же.

– Герб – это то, чем гордятся. И его не прячут. Если только… – Она замолчала, задумавшись.

А вой ветра усилился. И казалось, что еще немного – и эта крыша, с которой спускались опорные столбы древних стропил, не выдержит. Что еще немного – и сам дом треснет, уступая стихии.

– Что, если он стремился избавиться от всего, что связано с этим гербом? С семейной историей? И тогда ремонт в доме – это отнюдь не каприз молодой жены, а его попытка изменить этот дом?

– Эшби?

– Да. Именно. И это тоже могло стать поводом… Допустим, он вернулся и узнал, чем занимается отец. Допустим… – Милдред шла мимо столов и стульев, которых здесь собралось множество. Остановилась у пианино. Или рояля? Лука не слишком их различал, отметил лишь, что инструмент выглядел довольно внушительным. Она подняла крышку, провела пальцем по клавишам, на что пианино ответило звенящим, недовольным голосом.

– Допустим, Станислав Эшби решил привлечь и его… родная кровь. Сын. Наследник. У кого еще искать понимания?

Крышка мягко опустилась на место. А Милдред двинулась дальше, разгоняя призраков, что обретались на чердаке.

– Но Николас вновь разочаровал отца. И убил его.

– Вот так?

– Станислав Эшби был не так и стар. Прочие из его рода часто доживали до ста лет, некоторые и дольше, при этом сохраняя и ясность рассудка, и неплохую физическую форму. Так, Донатан Эшби в девяносто семь участвовал в скачках и выиграл их. А его потомок, Николас-второй, в возрасте ста семи лет добрался до Каменистых островов. На яхте. В одиночку. Они все долгожители.

– Это ничего не доказывает.

Лука возражал, потому что тишина этого места давила на уши. И ощущение опасности просто-таки орало, что не стоит здесь задерживаться. Но Милдред добралась до картин. Их не прятали. Их спровадили на чердак и забыли, не потрудившись даже укрыть. И теперь полотна потемнели то ли от грязи, то ли от копоти, то ли от мошкары, что прилипала к влажноватой краске.

– Поможешь? – она попыталась сдвинуть раму, но та, огромная и золоченая, была слишком тяжела. Впрочем, не для Луки. Он просто отставил полотно с каким-то мрачного вида мужиком в сторону. – Это, полагаю, Гордон Эшби… по времени похоже.

Высокий парик. Неестественный румянец на щеках. Вытянутая физиономия с крючковатым носом и узкими губами. Тип Луке не понравился. Слишком уж презрителен. И смотрит так, будто известно ему, что никаких таких благородных предков за Лукой не стоит. Обычная белая шваль.

– А это его жены…

На айоха европейское платье смотрелось чуждо. И парик ей шел примерно как корове седло. А может, живописец постарался, которому пришлось малевать вовсе не то, к чему душа лежала. И получилось женское лицо слишком уж плоским, некрасивым. Вывернутые губы. Нос раздутый. А глаза маленькие, раскосые. Вот брови темные сходятся над переносицей. И с этими бровями белый парик-башня никак не сочетается.

Хотя что Лука понимает в женской-то моде? Он просто переставил картину.

– Патриция…

Узкое личико. Огромное платье, в юбках которого почти теряются белые ладошки. Ее рисовали тщательно. И удалось запечатлеть не только блеск драгоценных камней, но и удивление в огромных глазах. Пожалуй, она была хорошенькой. Для своего времени.

Под париком – вот что за мода была, а? – лицо казалось маленьким и бледненьким. Губы тоненькими, что нити. И румянец точно чахоточный, но на нее хотелось смотреть.

– Ее дочь…

Почти полная копия матери, разве что парик поменьше.

– И его сын…

Этот похож на отца, разве что смугловат слегка.

– Внук Гордона Эшби.

Тот, что родился от кровесмесительной связи? Симпатичный паренек, слегка смугловатый, что странно, поскольку волосы его светлы почти до белизны.

– А вот и роза. – Милдред указала на цветок, который парень держал. – И здесь тоже… его жена, полагаю.

Красивая женщина в платье с огромным воротником. На темных ее волосах возлежал венок из роз.

– И вторая… точно вторая… – Милдред заглянула на обратную сторону портрета. – Здесь так и написано. А я не помню, чтобы было две жены… Или записи о первой не сохранилось?

Надпись вилась внизу, ее держали пухлые ангелочки, еще пара придерживала все тот же венок из роз.

– А поверни тот…

Лука подчинился.

– Ага… – Милдред присела у картины. – Выходит, она не прожила и пары месяцев. А он женился снова. Интересно. Давай дальше.

Картина за картиной.

Нет, их не так и много, с полдюжины благородных предков и их не менее благородных супружниц, похожих друг на друга, словно родные сестры.

– Заметил? – Она отступила от картин. – В этом все дело… они блондинки… он выбирал блондинок потому, что брюнетки не подходили!

– Для чего?

– Для экспериментов. – Милдред отступила. – Это объясняет почти все. Станислав Эшби был ответственным человеком. Он знал, что нужно сделать, чтобы женщина родила наследника. И что будет с ней, тоже знал. А еще ему не нравился собственный сын. И другие, как понимаю, тоже не подходили по тем или иным параметрам.

За стеной взвыл ветер. Кажется, буря все-таки случится. И как надолго? В бурю поиски не проведешь. А это плохо… дерьмово… хватит, что они мага похоронили, так ведь и Эшби, может статься, следом отправится.

– Он врач. И не из последних. Гематолог… да, я узнавала… и он издал пару весьма интересных статей. И что, если он решил доработать рецепт предков?

Патриция Эшби смотрела с печалью.

А вот ее темнокожая соперница, напротив, была холодна и полна презрения к людям, которые пытались добраться до прошлого.

– Он понял, что дело не в проклятии. Может, и не понял, а знал точно? Главное, что от любой болезни есть средство. И если бы у него получилось отыскать это средство, он мог бы взять в жены женщину, которую любил. И у них родилось бы дитя, то самое, идеальное. Дитя любви не может быть иным. Думаю, изначальный посыл был именно такой.

Милдред взяла Луку за руку.

– Он вел работу, но как проверить результат? Предложить денег? Это бы сработало раз-другой…

Да и то слухи бы пошли. Кто-то что-то понял бы или недопонял. Кто-то придумал бы. Кто-то подхватил бы чужую придумку. И в итоге все дошло бы до Комиссии.

– Он нашел свой способ.

– Похищать девушек? – Луке пришлось повысить голос, чтобы перекричать бурю.

А Милдред кивнула:

– Полагаю, себе он объяснил все необходимостью. Правом рода, раз уж он был так одержим прошлым и деяниями предков. И будущей победой. Он платил свою цену.

Девочки, светленькие и худенькие. Молоденькие. Подходящие для того, чтобы поставить на них эксперимент.

– Значит, – Лука быстро подавил отвращение, ухватив главное, – нам нужно искать не просто тайное место.

– Именно. – Милдред прижалась к нему, мелко дрожа. – Мы ищем лабораторию.

А в следующее мгновение дом содрогнулся от удара.

Глава 26

Вниз.

Пламя стекает по оконному стеклу. И то выгибается пузырем, того и гляди пойдет потеками, оплакивая участь дома.

Не думать. Вниз. Пока держится защита, вплетенная в стены дома. Пока сами эти стены стоят, притворяясь нерушимыми. Пока дым не пробрался под двери, не пополз тонкой струйкой.

Кто-то кричит. Суета. Оружие. Испуганные люди и оружие – плохое сочетание.

– Спокойно. – Голос Луки стегает плетью, и паника стихает. – Сейчас все спустятся… куда?

Его взгляд выдергивает Томаса из толпы, и все остальные тоже оборачиваются, будто признают за ним право распоряжаться в этом доме.

– В подвалы. – Уна сползает с рук Томаса. Она не такая легкая, какой кажется, да и сам Томас не настолько силен. И признаваться в этом неохота, но руки дрожат. А еще дурнота накатывает, будто горькая вода норовит выплеснуться. – Здесь неплохая защита, и возможно, что дом выдержит.

– А может, и нет? – Голос Аштона срывается, и он дергает галстук, пытаясь скрыть панику.

И свидетелям оной не простит. Потом.

– А может, и нет. Но подвалы здесь такие, что до них и дракону не добраться. Пересидим, пока завалы разгребут. – Уна, в отличие от прочих, не выглядит хоть сколь бы то ни было встревоженной. – Вода там есть… на нижних уровнях родник.

Пять ступеней в скале. Грубые. Неровные. И отмеченные драконьим знаком…

Томас моргнул, избавляясь от наваждения. Не сейчас.

– И вы ей верите? – Аштон держит револьвер, сжимая рукоять обеими руками. – Да она сейчас…

– Хватит. – Лука махнул рукой и велел: – Показывай, куда идти.

– Надо наружу, на улицу… если пробиться к дороге…

– Будешь как на ладони, – констатирует Лука. – Дракон достанет?

– Да. – Уна опирается на руку Томаса, но надолго ее сил не хватит. И Джонни перехватывает ее руки, сжимает, хмурится. – Достаточно будет дыхнуть следом… драконье пламя и камни плавит. А машина вовсе полыхнет свечой. Надо подождать…

– Чего?! – Аштон с трудом сдерживал истерику.

– Когда его позовет буря.

– Куда?!

– Туда, откуда не возвращаются. Ни люди. Ни драконы.

– И вправду, нет поводов для паники. – Мягкий голос Милдред падает пуховым одеялом. – Дом хорошо защищен, а подвалы глубоки. В конце концов, местные сталкивались с подобным не единожды. Стоит им довериться.

– У нас оружие!

– А у него броня, – проворчала Уна и тише добавила: – Как такой придурок может вообще командовать?

Услышал ли?

Аштон стоял не так и далеко. Он дернулся было, но сунул револьвер в кобуру. И мрачно произнес:

– Вы нас тут похороните.

– Там буря. И дракон. – Милдред говорила с ним, словно с ребенком. – Даже если вы сумеете пройти мимо дракона, то до города не доберетесь. Буря ведь. Песок. И заблудиться легко. Вы ведь не хотите погибнуть в пустыне?

– Драконам она бы понравилась. – Уна идет сама, но с одной стороны ее держит за руку Джонни, а с другой она сама держится за Томаса.

И люди расступаются. Надо же…

Марвелл, с которым пришлось пару дней торчать в засаде. Он любит жирные чипсы и разговоры о смысле жизни. И еще храпит громко, раздражающе.

Дерек. Тенни Тельман. Майлз.

И другие, незнакомые. Они смотрят на Уну. И на Томаса. Не так, как на человека, которого считают своим, а значит, решение верно. Он чужой. Он часть этого места.

Коридор. Поворот. И Лука, оттеснив Томаса, подхватывает девчонку на руки. Правильно. Так быстрее. Но сердце колет ревность. И еще обида. Выходит, что он, Томас, показал себя слишком слабым. А ведь гордился своей подготовкой.

– С источником неладно. – Пальцы Джонни были ледяными на ощупь. – Волнуется. Слышите?

– Нет.

– Вы должны… вы прямо светитесь. Что бы в вас ни было, оно отзывается.

Томас ничего не ощущал. Разве что глухую ярость, сдерживать которую с каждым мгновением все сложнее. Эта ярость накатывала волной, сбивая с ритма дыхание, заставляя споткнуться на ровном месте. И теплые пальцы на лбу лишь ненадолго прогнали наваждение.

– С источником и вправду неладно. – Милдред идет по правую руку. – И на вас сказываются его колебания.

…Вода спокойна. Она кажется темной, но это лишь иллюзия. И круглая чаша полна до краев.

Где эта чаша?

Где-то здесь. В доме. И… что-то еще важное Томас забыл, но непременно вспомнит.

– Вспомните, – соглашается Милдред. – Но не сразу. И… не пытайтесь сами воссоздать свою память. Иначе будет сложно отличить правду от вымысла.

Лестница.

И спускаться страшно, не покидает ощущение, что тот, кто идет за Томасом, охотно выстрелит в спину. Кто? Майлз? Или Дерек? Или Марвелл, который все так же любит чипсы, особенно те, что с сыром. С беконом, они похуже будут.

Не стоит поддаваться.

И Милдред кивает, соглашаясь. Здесь тоже есть свет, пусть и слабый. А лестница ведет ниже и ниже, глубже и глубже.

Дверь.

Подвал.

Бочки и полки, заставленные банками. Запах копченостей и сыра.

– Дальше. – Уна показывает куда-то вглубь. – Это еще кухня.

И владения женщины-змеи, которая уже ждет возле дальней двери, она стоит, прислонившись, и кажется неживой, но стоит оказаться рядом, как глаза ее раскрываются, и змея, выглянув из нутра, шипит:

– Пришло время выбирать.

Но никто, кроме Томаса, ее не слышит. И женщина улыбается. Она знает, насколько слепы люди, даже те, что полагают себя особо зрячими.

Я слышала рев раненого дракона, которого буря уговаривала сложить крылья. Она пришла с востока и принесла с собой вонь слежавшихся песков и старых, потрепанных гор, которые прятала в самом сердце своем. Острый смрад истлевающих костей и иные, куда более неприятные запахи.

Восприятие обострилось. Теперь я слышала мир куда более ясно, нежели прежде. И дракона тоже.

Он звал. Он голосил, умоляя простить его, глупого и несдержанного. Он обещал, что отныне все будет иначе, что никогда-то он не посмеет и глянуть на нее, не то чтобы… он клялся. И знал, что некому услышать эту клятву, отчего впадал в исступленную ярость. И вымещал ее на буре.

Та лишь разворачивалась. Не пройдет и получаса, как песчаные крылья раскроются и сомкнутся, спеленают дикого зверя ветрами, сожмут. Сдавят. И сбросят на землю.

Буря тоже женщина. И почему я раньше не понимала очевидного?

В подвале я прошла мимо ма Спок, которая прикоснулась ко мне влажноватыми пальцами, провела по щеке, вывернулась, заглянув в глаза. И толстые губы ее растянулись, как показалось, в издевательской улыбке. А сверху загрохотало.

Дракон, не получив ответа, окончательно утратил разум. И гнев его, сплетенный с пламенем, обрушился на дом. Я буквально физически ощущала и зверя, выдыхавшего остатки жизни и понимавшего, что нынешний полет последний, и дом.

Каменная скорлупа, в которой прячутся те, кто действительно виновен.

Их запах, их близость, их предательство заставляли зверя вновь и вновь вдыхать пропитанный песками воздух. А дом держался. Полыхнули плети дикого винограда. И старая беседка. Остатки древних строений обратились в пепел, смешавшийся с песком. Перестали существовать деревья и трава. И лишь каменная статуя уцелела. Разве что на лице Патриции Эшби появилась виноватая улыбка. Она явно что-то знала.

Про дракона. И про розы.

Но вслушиваться было некогда, ведь если защита не выдержит, нам и вправду придется несладко. Я представила, как загораются деревянные панели, как вспыхивают ковры и занавеси, плавится столовое серебро, а изящная роспись становится полотном, на котором пламя создаст свою собственную картину.

Впрочем, раньше стены осыплются. И дракона это не успокоит.

Ниже. Глубже. Туда, где начинается скальная порода. Эти подвалы тоже когда-то использовались, о чем напоминали полурассыпавшиеся бочонки, в которые кто-то да сунул нос. И вправду надеялся отыскать сокровища семьи Эшби?

Древний матросский сундук. Полки. Свечи, завернутые в промасленную бумагу. Фонари, что выстроились рядом. Здесь же – масло и керосин.

Одеяла, пусть и несколько отсыревшие.

– Пришли. – Я потянула ближайшее, раскатав на полу. – Здесь, даже если сверху полыхнет, уцелеем.

Одеяло оказалось чересчур тяжелым, и я едва не рухнула за ним следом. Но устояла. И Томас помог.

– Давай. – Он раскатал валик и бросил еще один сверху. – Садись.

– И что? Мы просто будем сидеть и ждать? – мрачно поинтересовался усатый, который смотрел на Томаса так, будто прикидывал, как половчее свернуть ему шею.

– Можете вернуться к кухне. – Я пожала плечами. Дом еще держался, все же Гордон Эшби знал, что делал, создавая его. – И взять еды. А то мало ли… – Я прикрыла глаза.

Камень. И слышно плохо, хотя камень тоже часть мира, но иная. Плотная. Неподатливая. Этот камень давит, и сложно отделаться от ощущения, что меня не найдут. Нас не найдут.

– Господи, помилуй… – Миссис Фильчер ходила по залу, который оказался не так уж и велик. – Господи, помилуй… помилуй меня, Господи.

Она повторяла это снова и снова на разные лады, и парни в форме расступались, будто боялись, что эта странная женщина, ненароком коснувшись их, передаст свое безумие.

Может, и не зря боялись.

– Ты, ты и ты… – Человек-гора явно не любил ждать. Он ткнул в ближайших федералов. – Возьмите фонари.

Это правильно.

Лампа, которая под потолком, мигнула, предупреждая, что электричество – вещь до крайности ненадежная.

– Идете по левому тоннелю…

– Там тупик, – сочла нужным предупредить я. Но меня не услышали. А может, он, зная, насколько тяжело людям ждать, просто нашел им занятие?

Милдред опустилась рядом.

И этот, бледный, который смотрел на меня с немалым интересом, – признаться, пугало, – тоже. Взял за руки. Пощупал. В глаза заглянул. Язык я сама высунула, а то еще в рот полезет.

А у него руки грязные. Да.

– Вы – по правому…

– Там развилка будет. – Я зевнула. Я чувствовала себя безмерно уставшей. Хотелось лечь. Поджать ноги к груди. Закрыть глаза и просто лежать, но я сидела и позволяла отсчитывать свой пульс хилому магу. – Влево – к источнику…

Маг встрепенулся.

– Не к тому, – на всякий случай уточнила я. – Это обычный, подземный. Его когда-то вывели в русло, чтобы в доме вода была. Раньше, говорят, из того самого источника и на дом брали, но потом отдельную трубу проложили. Или не трубу? Я в этом мало понимаю.

Я с трудом сдержала зевок, спать хотелось все сильнее.

– Так вот, влево – к источнику. Вправо – второй зал будет. Если нужен. Но там тоже ничего интересного. Даже фонари давно не проверяли, хотя положено…

– Здесь вообще много? – спросил Лука, заслоняя от меня лампочку. А хорошо стало, если немного так постоит, то я точно усну.

– Много чего?

– Коридоров.

– Три. И там четвертый был, но завалило в конце. В детстве мы с Ником пытались завал разобрать. Он сказал, что можно найти тайный ход к берегу, но нас едва самих не засыпало, да… а так… это старые горы. В них множество всяких… – Я крутанула рукой. – Здесь они частично искусственного происхождения. Может, есть что-то, о чем я не знаю…

Наверняка есть. Я ведь не Эшби.

Ма Спок садится у стены. Она скрещивает ноги, устраивает ладони на коленях и прикрывает глаза, всем видом показывая, что готова ждать.

А ждать придется.

Эта буря не на один день, и сила ее такова, что дракону не устоять. А вот дом справится, он и не такое видывал. Но все равно как-то… неспокойно.

Будто шепчет кто-то. Зовет.

И я прислушиваюсь, но не слышу ровным счетом ничего. Разве что шелест воды где-то там за стеной. Приглушенные голоса людей. Их становится меньше, потому что человек-гора всем находит задание.

Его подружка делает вид, что дремлет, но я вижу, что дышит она чересчур уж глубоко для спящего человека. И вообще, попробуй-ка уснуть в этом дурдоме.

Вон высится рыжая макушка шерифа.

Откуда взялся? С нами его не было, я бы запомнила. Рядом с ним крутится бледный Деккер, прижимающий к груди камеру. Он то вскидывает ее, то опускает, понимая, что света недостаточно, а тратить пленку попусту он не привык.

Нет, я знаю, что в кармане Деккер всегда держит пару запасных катушек, но и их мало.

Гевин устроился у стены, выбрал ту, что напротив ма Спок, с которой он не сводит взгляда. И в этом взгляде мне мерещится нечто неправильное. Опасное.

И я присматриваюсь к Гевину, пытаясь понять, что не так.

Он обычен.

Кожаные штаны. Форменная куртка, съехавшая с плеча. И под курткой – фланелевая рубашка в темную клетку. Он сидит чуть сгорбившись, наклонившись вперед. И в этом мне видится готовность напасть. На кого?

Усатый суетлив. Он несколько раз обежал пещеру по кругу, заглянул в каждый из темных провалов, но не успокоился. Не верит, что дракон не доберется? Или, как многие люди, боится подземелий? Впрочем, он не готов признаться в этом страхе, а потому топит его в мелких бессмысленных движениях.

А вот Клайв почти неподвижен.

Он стоит на коленях, и лишь четки скользят в руках. Будто сами собой. Страшновато. Его лицо кажется еще более бледным, чем обычно. И губы шевелятся, выплевывая слова молитвы.

– Господи, спаси и помилуй. – Миссис Фильчер молится громко.

Она находит успокоение рядом с усатым, и тому приходится замедлить бег. А женщина, которая не спит, задает вопрос:

– Мы надолго здесь?

– Как получится. – Ответа у меня нет, и вовсе не потому, что хочу подразнить ее. Не та ситуация, чтобы шутить. – Но думаю, пару дней точно. Буря разыгралась. Ник ведь не вернулся?

Иначе он бы провел всех.

Он бы устроил. Заставил разобрать одеяла. Развернуть их. Вытащил бы из старого ящика печь. Пока тепло, но ближе к ночи температура опустится. Он бы распорядился, что принести с кухни. И указал бы, где разместить запасы.

– Нет. – К счастью, она не стала лгать. Убрала светлую прядь со лба. Потерла этот лоб, поморщилась.

– Болит?

Аптечка внизу тоже имелась. Даже не аптечка. При желании можно было и операцию провести, да… мистер Эшби показывал мне и стол, и инструмент, и шкаф, заполненный медикаментами. Их обновляли каждый год. Раньше.

А вот продолжил ли Ник традицию, не знаю.

– Источник рядом. Я его слышу. Он неспокоен. И от этого больно. – Блондиночка потрогала нос. – Крови нет?

– Нет.

– Хорошо. А то волноваться будет.

Понимаю.

Томас тоже волнуется. Сидит рядом, делая вид, что совершенно не прислушивается к нашему разговору. Но шея окаменела, и спина напряжена. И просто я чувствую его волнение, так же, как и драконью ярость. Даже чуть яснее, потому как дракон далеко, а Томас рядом.

– Здесь была аптечка. Раньше, – все же решаюсь я заговорить. – Не уверена, что что-то сохранилось…

– Зачем она?

– Традиция. Когда-то давно, очень давно, когда люди только пришли в долину, случалось всякое. И дом был убежищем для всех. От драконов. От бурь. От айоха и иных местных. От белых тоже. Королевских войск, федеральных или повстанцев. Мистер Эшби рассказывал, что одно время здесь прятали рабов. Дорога свободы… не знаю, правда или нет.

– Вполне возможно.

– Правда, это уже потом, позже, сперва их сюда просто привозили. На строительство. И вообще его предки занимались каперством. И тоже прятали. Всякое.

– И это возможно.

Когда она улыбается, то не выглядит такой уж холодной. Но все равно красивая. А я рядом с красивыми женщинами чувствую себя нехорошо.

– Раньше запасы еды держали уровнем ниже. И хватало их не на пару дней, как здесь, а на недели и месяцы. Он говорил, что имелись тропы, которые выводили в горы. Что-то естественного происхождения, а что-то люди доработали… Магов мистер Эшби привечал, но почему-то никто не приживался.

– Кроме Эшби?

– Да.

– То есть ходы все-таки были? – уточнил человек-гора. Вот как при таких размерах можно быть настолько бесшумным и незаметным?

– Не пугай девочку. – Блондиночка улыбнулась ему, и желание расцарапать ей физию прошло. Вот ведь… и что она в нем нашла?

Он же страшный. Здоровый. И злой.

Опасное сочетание, особенно для мужчины. Но она улыбается ему, а он не выдерживает и улыбается в ответ, правда, симпатичней от этого не становится. Хотя… в нем есть что-то донельзя драконье. Может, в этом все дело?

– Я не боюсь. – Я подтянула колени к груди и велела: – Садись ближе. Там где-то печка стоит, и запас угля имеется. И горючие камни.

Блондиночка послушно придвинулась ближе. А она холодная. Ледяная просто. И я набросила на нее край одеяла. Еще заболеет, а Нику предъявят.

– Пошлю.

– Я покажу. Позже. А ходы… да, мистер Эшби говорил, что имелись. Но начинались все с нижнего уровня.

– Еще более нижнего?

– Куда более нижнего, – я взяла блондиночку за руку. Тонкие пальчики. Как в таких пистолет удержать? Или ей не надо? И вправду, к чему пистолет, когда у нее собственный дракон имеется? – Но это раньше. Потом было землетрясение, и часть ходов разрушилась. Мистер Эшби говорил, что галерея просела. Ее одно время укрепляли… там даже выпивку хранили во времена сухого закона. Но потом она совсем обсыпалась, а вход в нее завалило. Он еще и ворота поставил. Увидите, когда спуститесь.

Глава 27

Лука закрыл глаза.

Он не любил иметь дело с женщинами. Нет, мужчины тоже порой оказывались хороши, но вот как-то более конкретны, что ли? А женщины вечно что-то то забывали, то недоговаривали, и попробуй пойми, были эти недоговорки умышленными или же она и вправду забыла.

Про нижние уровни.

Подземные ходы, которые существовали-таки, хотя все про это их существование словно и забыли. А ведь это многое меняет… Как уйти из дома незамеченным? И как вернуться? Тайно. Да.

– Я покажу. – Девчонка выбралась из-под одеяла и поежилась. А парень тоже вскочил. Оставлять ее без присмотра он не собирался.

– А я, пожалуй… – Милдред одеяло подобрала. – Как-то… замерзла, кажется.

Она виновато улыбнулась, будто извиняясь за свое нежелание осматривать подземелья здесь и сейчас. А Джонни ткнул пальцем в бледную шею и произнес:

– Ей надо отдохнуть. Источник и вправду слишком близко. От него и меня мутит.

Выглядел он бледновато.

– Нам сюда, – для той, кто еще недавно задыхался в постели, девица выглядела довольно бодрой.

– Как самочувствие? – поинтересовался Лука.

Не из вежливости. Срать он на вежливость хотел. Но если она вдруг в припадке забьется, то что делать?

– Ничего. Даже хорошо. Много лучше, чем наверху. – Она слегка нахмурилась. – Странно, да?

Еще как.

Но Лука просто кивнул. А парень взял девчонку за руку и сказал:

– Все равно надо, чтобы ты отдохнула.

Отдохнет.

Как там бабка говаривала? На том свете все отдохнут. И Лука, быть может. Чем он хуже других?

– Тут камни. – Девица наклонилась, Лука тоже наклонился и только тогда увидел деревянный ящик, выкрашенный в бурый цвет, точно специально, чтобы слиться со стеной. Ящик был наполовину пуст, но и тех камней, которые остались, хватит на пару дней.

И хорошо. В пещере холодало.

Надо будет только посмотреть, чтобы расходовали грамотно. И одеяла раздать, проследить, чтоб садились покучней. Назначить дежурных. Смену.

Привычные мысли успокаивали. И пусть ситуация не совсем чтобы штатная, но Лука справится.

Справился.

Его слушались, разом признав за Лукой право на старшинство, только Аштон позволил себе недовольно хмуриться, а стало быть, жалоб не избежать. Потом. Когда он выберется из подземелий и избавится от миссис Фильчер, что повисла на руке мертвым грузом.

Пускай. Жалобы Луку не пугали. В отличие от подземелий, которые, как он шкурой чувствовал, были вовсе не так уж недоступны.

Этот проход оказался настолько узким, что Луке пришлось протискиваться боком, даже мелькнула трусливая мыслишка, что лезть туда не стоит, что будет совсем даже не смешно, если Лука застрянет в этом самом проходе. Но нет, живот втянул, плечи расслабил и протиснулся в комнатушку, стены которой были забраны досками.

Надо же, операционная.

Стол под белой простыней сияет. Ни следа ржавчины. Шкаф полон медикаментов, пусть и устаревших. Лука вытащил опиумные капли от кашля. А вот и героин – как средство от бессонницы. За этакую аптечку нынче и сесть можно.

Во втором шкафу стояли колбы, содержимое которых различалось цветом и консистенцией.

Порошок. И тягучая черная жижа. И тоже жижа, но чернее первой и более текучая, живая, словно ртуть. Она собиралась мелкими капельками на стекле, а капли сбегали вниз, спеша сродниться с исходной стихией.

– Вытяжка драконьей крови, – просветила Уна, взяв очередную колбу. В ней было нечто донельзя густое и темно-рубинового цвета. – Выдержка… пару лет минимум. С добавкой корня черноголовника, иначе уже окаменела бы.

Колб с драконьей кровью Лука насчитал пару дюжин.

Богато.

Девчонка смотрела, как Лука открывает шкафы, трогает инструмент – совесть умолкла, ибо инструмент изначально был нестерилен, – и пересчитывает свертки с перевязочным материалом. Следовало признать, что место это, пусть и пугающее, если не сказать больше, содержалось в полном порядке. А не здесь ли… под домом? Не всякий знает о подземельях. Здесь тихо и спокойно. И крика не услышат…

Нет.

Если Милдред права в своей теории, то в комнатушке тесновато. А в зале – пустовато. Ни тебе цепей, ни клеток, куда можно упрятать пленника, ничего, что позволит этого пленника удерживать.

Не говоря уже об исследованиях. Какие исследования, когда здесь ни микроскопа, ни аппаратуры, кроме разве что уродливого вида короба, предназначенного, если Лука не ошибался, для стерилизации перевязочного материала. Нет, то, что они ищут, рядом, он шкурой чувствовал, только вот…

– А спуск где? – спросил он, вернув на место колбу с очередной жидкостью – бледно-золотой оттенок и ощущение легкости, будто в руках лунный свет в банке держишь.

– Здесь. Рядом.

Выбираться из комнатушки не пришлось.

Еще одна дверь, которую так просто не разглядишь. И Луке подумалось, что дело даже не в его невнимательности и не в том, что дверь выкрашена в бурый цвет.

Без магии не обошлось.

Надо будет поинтересоваться у Джонни, он должен быть в курсе про всякие эти штучки с отводом глаз, да…

За дверью темнота.

И луч фонарика вязнет в ней. Запах сырости. Ощущение бездны, что разверзлась под ногами, готовая поглотить наглецов. Страх внезапный и настолько сильный, что Лука пятится, но наталкивается на парня, который вот явно страха не ощущает.

Он сосредоточен. Внимателен. И готов шагнуть в бездну. И шагает, оттеснив Луку. А тот отступает. Иногда и вправду стоит идти последним.

Он был здесь.

Томас точно знает.

Он помнит…

– Приглашаю вас в подземелья. – Мистер Эшби поднимается и чашку с недопитым чаем возвращает на блюдечко.

И Томас копирует его движения, с трудом сдерживая облегченный вздох. Не разбил.

– На кой оно нам надо?

– А сокровище? – Мистер Эшби лукаво улыбается. – Разве вы не мечтали однажды отыскать сокровище?

Мечтали.

Томас любит играть в пиратов. У него и сабля есть, которую он вырезал из старой ветки. Получилось так себе, но для игры сойдет. Он завязывает голову мамкиным платком – она решила, что потеряла его, а Берт не стал выдавать. Но это потому, что Томас тоже не трепался, что видел, как Берт курит папашкины сигареты.

– Ага. – Братец поводит плечами. – Будто там чего осталось. Ищите дурней в другом месте.

И Томас огорчается.

Сейчас их выставят прочь. Точно выставят, вон как мистер Эшби морщится.

– Неужели ты настолько не любопытен?

– Двести баксов – и я посмотрю, что вы там показать хотите. – Берт смотрит с вызовом. – Папашка говорит, что у вас денег – жопой жрать можно.

– Это грубо.

– Зато правда.

Такая правда Томасу не нравится. И за брата ему стыдно. И впервые подумалось, что он, Берт, не так и хорош, что права мисс Уильямс и правила нужно соблюдать. Хотя бы иногда.

– А ты? – Мистер Эшби поворачивается уже к Томасу. – Ты тоже хочешь денег?

Томас качает головой. Деньги – это хорошо, но кто их даст. Да и потом что? Купишь чего, папаша вмиг прознает. Выдерет. А что не потратилось, себе заберет.

Ну их…

– Мне интересно. – Томас решается сказать. – Посмотреть. На сокровища.

– Что ж, тогда идем.

– Двести баксов. И сотка за этого придурка, раз сам не понимает, – Берт засовывает руки в карманы. – Или мы уходим домой.

– Тебя я не держу.

– А его? Или мне рассказать, что мистер Эшби приставал к нам со всякими непристойностями?

Глаза мистера Эшби вдруг сверкнули золотом, пиратским.

– Ты получишь свои двести…

– Триста!

– Ты – двести, а Томас – сто.

– Сейчас.

– Хорошо.

Мистер Эшби вышел, а Томас зашипел:

– Что ты творишь?

– Чего надо, то и творю. Он вообще нам обязан. Да… и мамашка говорит, что нечестно это, что все одному Нику… Ник – мямля и нытик, а мы не такие. Мы возьмем свое. Вот посмотришь.

Томас так ничего и не понял. Он моргнул, пытаясь удержать истончившуюся нить памяти. Это ведь важно? Несомненно. Источник рядом, так сказала Милдред. И неспокоен. Вот память и пробуждается. Что принесет?

Запах этот. Здесь пахло касторкой. И свет горел. Им вручили по фонарю, и тот, что оказался у Томаса, был тяжел. Держать его приходилось обеими руками.

– Здесь когда-то ваши… и мои предки переживали нашествия. Восстание Сидячего Буйвола, которое обернулось многими жертвами среди мирного населения, хотя и тепагов нельзя винить. Они были доведены до края. И во время зачисток, которые начались после того, как восстание было подавлено, здесь скрывались уже айоха. Мой прадед не только сумел уберечь племя от преследования, но и добился запрета на сокращение территорий. Впрочем, земли принадлежали Эшби, а наша семья всегда обладала определенным весом.

На восстание Берту было плевать.

И на семью Эшби. Ему грели душу три сотни баксов – и ту, которую заплатили то ли Томасу, то ли за него, он прибрал. Сунул в карман, а карман застегнул на пуговку, что чудом уцелела.

– В деяниях моих предков было немало как хорошего, так и дурного. И никто не способен сказать, чего больше…

Дверь распахнулась, и бездна заглянула людям в глаза, заставив Берта отступить. А вот Томаса она позвала. Как звала и сейчас.

Звенели в ушах колокольчики.

Смеялись.

Ну же, что ты медлишь? Поспеши, мальчик. Ты же не хочешь опоздать к чуду? Чудо рядом, чудо вот-вот произойдет…

– Иди. Или ты боишься? – Голос мистера Эшби был жестким. – Оказывается, вся твоя смелость – напускное? И младший твой брат куда сильнее, чем кажется?

– Да пошли вы…

Он все-таки переступил порог. Вот этот, высокий, сделанный таким словно специально, чтобы задержать неподготовленного человека, поставить ему подножку, скинуть на лестницу, на острые крутые ступени, ибо не стоит лезть в хозяйские дела без предупреждения.

Порог уцелел.

И лестница, нырнувшая во тьму, никуда не делась. Она ждала Томаса. Столько лет ждала, чтобы шепнуть на ухо знакомым голосом:

«С возвращением».

От близости источника болела голова. И боль накатывала волнами, одна за другой. Милдред терпела. Она уговаривала себя, что это с непривычки, что очень скоро тело ее приспособится к повышенному уровню плотности эфира. Это как в горах. Сперва кажется, что дышать нечем, что воздух настолько прозрачный, что вовсе его нет, а потом ничего.

– Давит? – заботливо осведомился Джонни.

– Пройдет.

– У тебя из носу… – Он протянул носовой платок.

А миссис Фильчер громко взвизгнула:

– Мы все умрем! Нашли кому верить! Эта девка убила мою доченьку. Она привела нас сюда, чтобы принести в жертву…

Мутит. И легче не становится. Если так, то Милдред просто-напросто не выдержит. И что здесь за источник такой? Она ведь спускалась к тому, который в долине Араукан. Там очень тихо и реки медленно несут свои темные воды под темными же мостами. Мостов множество, и вся земля кажется скрепленной ими, словно скобами.

И тоже дышать тяжело. Сперва.

Но постепенно эта тяжесть уходит. А стоило спуститься к самой воде – спусков было едва ли не больше, чем мостов, и при каждом молчаливым призраком стоял хранитель. Хотя, конечно, казалось странной, просто невозможной сама мысль о том, чтобы причинить вред.

Источники – это… кровь из носу.

– Господь милосерден, – возразил парень, неловко поднимаясь с колен. – Он посылает испытания тем, кого хочет проверить. И чем чище душа, тем серьезней испытание, ибо лишь те, кто по-настоящему свят, пройдут по саду змей железных, и ни одна не коснется их.

Чернокожая служанка запела. И гортанный голос ее наполнил пещеру, а давление на череп стало почти невыносимым.

– Пойдем. – Джонни подал руку. – Если аптечка и вправду есть, то тебе стоит воспользоваться.

– Все умрем…

– …И по полю огненному, но пламя не причинит вреда. Как отступят звери, да склонят головы…

– Я не слышала такого в Писании.

– В маленьких городках вера порой претерпевает странные изменения.

Песня перебивала их всех.

– Господи, помилуй… – Миссис Фильчер крестилась широко, с размахом, а потом, вдруг остановившись, крутанулась и указала на темнокожую кухарку: – Ведьма! Его ведьма! И еще одна!

Ее палец указывал на Милдред. И та хотела сказать, что она точно не ведьма.

Ведьмы жили при долине. Все – иной крови, с темной кожей и темными волосами, в которые они вплетали птичьи перья. Ими же расшивали одежды, и казалось, что сами они тоже птичьих кровей.

– Ведьмы кругом!

– И лишь тот, кто зряч, увидит истину. И тот, чей разум не затуманят сладкие посулы врага человеческого, услышит правду. Он отделит зерна от плевел. Он разожжет пламя…

– Они тоже чувствуют, – сказал Джонни, придерживая Маргарет за локоть. – И это нехорошо. Очень, очень нехорошо… Идем. Нужно найти воду.

Воду принесли. Темные ведра и темная вода, совсем как та…

– Поможешь? – Джонни набрал флягу. – В подобных ситуациях вызвать панику достаточно легко. И не смотри, что здесь в основном мужчины, они тоже вполне себе подвержены…

Милдред выпила воды.

Стало легче. Подвержены? Мужчины смотрят на нее. Следят за ней. В их глазах ей видится плохо скрытая ярость.

– Источник снимает запреты. А еще пробуждает инстинкты.

Джонни встал между ней и людьми, которые держались в стороне. Пока держались. Свет фонарей потускнел, стало темнее, и воздух сгустился еще больше. Этак скоро и дышать нечем станет. Милдред не без труда подавила паническое желание немедленно убраться отсюда. Бежать.

Нельзя. Это лишь эмоции. Источник. И люди, которые боятся. Их страхи соединяются, порождая нечто до крайности опасное… А Лука ушел. Куда? Надо было с ним и…

Из кармана Джонни появился плотный пакет.

– Что это?

– Успокоительное. – Он разорвал пакет. – Мы сейчас всыплем его во флягу, и вы пройдетесь и угостите каждого. Поверьте, это нужно ради нашей с вами безопасности.

Милдред верила.

– Вы постараетесь быть убедительной. – Белый порошок растворился в воде, оставив легкий травянистый запах. – И рома…

Ром тоже нашелся.

– Для аромата. Скажете, что травяной, что я рекомендовал. Не бойтесь, я буду с вами.

Нельзя. Она не знает, что это за порошок, и в то же время страх и агрессия стоят рядом, и зачастую одно порождает другое. А здесь у всех есть оружие, и как знать, против кого оно обратится.

Джонни спрятал остатки пакета и перехватил руку Милдред:

– Используйте свой дар.

– Лука…

– Силен, но, во-первых, он ушел, и мы не знаем, как надолго. Во-вторых, поверьте, многие решат, что он самим своим существованием бросает вызов. А как еще побороть вожака? Посмотрите, Милдред, эти люди уже не просто нервничают, они… пока еще люди, но как надолго? Вы же чувствуете?

Чувствует.

И страх миссис Фильчер, которая тоненько подвывала, ухватившись за рукав мистера Аштона. А тот смотрел на Милдред, и во взгляде его читалось отнюдь не восхищение. Он то и дело оглаживал усы, будто красуясь. Деккер с камерой забился в угол и не спускал глаз с чернокожей кухарки, а та все пела, пела… выводила мелодию, которая стягивала голову веревкой.

Кто-то свистнул:

– Красотка, иди к нам…

– Не бойся, – шепнул Джонни. – У меня есть револьвер, но лучше без него.

Лучше. И Милдред постарается. Она идет, плывет по каменному полу, глядя перед собой. Останавливается.

– Выпьем? – Голос низкий и взгляд в глаза, в нем нет обещания, но все равно увидят.

– За тебя, красавица!

– И мне.

Фляга быстро идет по рукам, а сердце колотится, понимая, что успокоительного мало, да и сама фляга не так и велика.

– Успокойся, там расширенное пространство. – Джонни рядом. И улыбается. И кажется на удивление спокойным. – В нее полведра влезло.

А Милдред и не заметила.

– Как?

– Фамильный артефакт. Раньше умели делать удивительные вещи. Улыбайся.

Она улыбалась. И смеялась. Что-то отвечала на глупую шутку. Отступала, не позволяя себя коснуться.

Она сама не поняла, как оказалась в центре толпы. Лица. И люди. Много людей и много лиц. Некоторые знакомы, другие – нет.

А фляга вернулась к Милдред. Пустой.

– Закончилось… надо продолжить. – Она сделала шаг назад, продолжая улыбаться, пусть лицо и сводило судорогой. Это ничего. Она справится. И с судорогой тоже. Главное, чтобы кольцо из этих людей разомкнулось. Чтобы ей позволили отступить. Ведь иначе…

Позволили.

– Ведьма, – просипела миссис Фильчер, закрывая лицо руками. – Ведьма, ведьма…

Она повторяла это слово на все лады, с удивлением и с ненавистью. С раздражением. С мольбой. Она словно примеряла к нему разные оттенки, увлеченная этим процессом и не готовая оторваться от него. А темнокожая пела. Под нос.

И песня ее обволакивала сознание, уговаривая прикрыть глаза. Это тоже магия, правда, Милдред понятия не имеет, какая именно. Но она сопротивляется.

– Идем. – Джонни потянул за руку. – Нам лучше переждать где-нибудь, пока успокоительное подействует.

В той комнатушке, где исчез Лука.

В ней остался легкий аромат его туалетной воды. И еще запах камня, железа и касторового масла. Тетушка натирала им ноги. И волосы. И вообще полагала, что иные лекарства не особо-то и нужны.

Джонни прикрыл дверь.

– Это ведь ненормально, да? – Милдред поняла, что ее трясет.

На нее ведь смотрели даже не как на женщину. Мясо. Большой кусок сладкого мяса.

– Да нет. – Джонни снял очки. Он прислонился к двери, подпирая ее, будто надеясь удержать. – Это как раз нормально. Сила воздействует даже не на сознание, на подсознание. А там простейшие инстинкты. И эмоции тоже элементарные. Страх прошел. Адреналин в крови остался. И здесь уже вопрос, во что выплеснется…

Драки. Или…

Милдред сглотнула.

– Ничего, – Джонни надел очки на кончик носа. – Сейчас подействует. Они расслабятся, уснут. Ма Спок умеет петь отличные колыбельные.

– Уснут?!

– А тебе нравятся бодрствующие мужики? – прозвучало немного грубо.

– Но…

– Так будет безопасней. Для всех.

Он приоткрыл дверь и выглянул:

– Знаешь, в этом месте чувствуешь себя по-особому… ты ведь понимаешь, о чем я? Ты ведь тоже уродилась слабой. Вроде дар есть, а такие капли, крохи даже… и живешь, не понимая, в чем провинился перед Богом, почему другим он дал больше.

Джонни вытащил платок, которым принялся оттирать с пальцев невидимую грязь.

– Почему вот тот идиот, не способный запомнить простейшую схему третьего порядка, сильный маг и надежда университета, почему с ним носятся, сидят, растолковывают, едва ли не на ухо подсказывают, как будет правильно, ведь сам он только и способен, что силу демонстрировать. А ты так…

Он казался неуловимо другим, будто под влиянием незримой энергии, пропитавшей здесь все, сползла старая маска, обнажив истинное нутро.

И то, что Милдред видела, ей не нравилось.

– Или взять тупиц из ученого совета. Что они умеют? Старые псы, заучившие десяток трюков и готовые повторять их снова и снова на радость другим придуркам? И готовые перегрызть глотку любому, кто окажется хоть чуть умнее. Эти понимают, насколько опасны умные. Некоторые даже использовать готовы. Приласкать. Наобещать золотые горы. А потом объявить чужую работу своей. И все, знающие, как оно на самом деле, кивают и хлопают, говорят о прорыве в науке, о свежих веяниях, а ты… ты отработанный материал.

– Твою работу украли?

– Ту – да. – Джонни пошевелил пальцами. – Видишь ли, одаренный сирота, если разобраться, весьма удобен в использовании. Ни состоятельных родственников, готовых заступиться за кровиночку, ни связей, ни особых перспектив. Пригрози ему, что если раскроет рот, то окажется на задворках мира, он и замолчит. Только все равно потом надо на эти задворки отправить, подсунуть контрактик, напеть о перспективной работе, собственной лаборатории, клятву стрясти… и да, я подписал. А что мне было делать? В докторантуру меня не взяли. Собирались. Обещали. Но протащили того идиота, который и собственное имя писал с ошибками, но был силен, очень силен… Армия за него попросила. Армии сильные маги нужны, особенно если с дипломами. Куда генеральскому сыну – и без диплома?

Платок сложили пополам. И вчетверо. Отправили в карман. Пригладили карман. И все это – медленно, плавно, только было в этой плавности движений нечто завораживающее.

– Сколько тебе лет?

– Сорок три. – Джонни улыбнулся. – Выгляжу моложе, правда?

– Правда.

– Это из-за субтильности. В детстве болел много. Мать моя была еще той идиоткой. Уехала… может, останься она, все бы сложилось иначе.

– Она отсюда родом?

– Понимать начала. Ты догадливая, да…

Дура. Господи милосердный, спаси и сохрани. Какая же она, Милдред, дура… слепая и бестолковая…

– Ты…

– Я познакомился с ним здесь. Первое расследование. Меня прикрепили, чтобы опыта набирался, да и так… был под рукой. Знаешь, я уже тогда начал понимать, насколько ошибался. Лаборатория? В ней мне разрешалось пробирки мыть, а до остального не дорос. Да и зачем федералам наука? У них свои задачи. Вот, например, мертвецов потрошить. Я отлично умею потрошить мертвецов.

Он стоял не двигаясь, смотрел на Милдред и улыбался. И казался совершенно счастливым.

А от этой улыбки начинала ныть спина. И руки не сгибались.

– Я ему подсказал исчезнуть. К этому времени он уже изрядно не в себе был, и правильно братец сделал, отправив папашу на тот свет… да… вот лабораторию уничтожать не стоило. Многое пропало. Нет, я понимаю, что гнев гневом, однако и здравый смысл быть должен.

– Ты…

– Умрешь. – Джонни поправил очки. – Я постараюсь, чтобы больно не было, но тут уж как получится…

Оружия нет. Разве что…

– Не надо. – Он покачал головой. – Я знаю. Там давно физраствор, хотя, конечно, было несколько неожиданно. Калий, тихий яд, почти не поддающийся обнаружению. Да и кто стал бы искать, да?

– Не подходи!

– А разве я пытаюсь?

Он и руки поднял. А Милдред оглянулась. Она видела дверь. Она чувствовала запах затхлого воздуха. И темнота лежала на пороге, будто приглашая войти. Спрятаться.

В прятки удобней играть в темноте. И Джонни ждет. Чего? Надо успокоиться. Он безумен, но в то же время рационален. И если разговаривает, то… тянет время. Но тянуть время выгодно и самой Милдред. Куда бы ни ушел Лука, он вернется.

Если жив. Мысль обожгла и причинила почти физическую боль.

Нет. Не думать.

Это же Лука. Его считают по-настоящему бессмертным. Он не может просто так взять и умереть. Он… в него стреляли с десяток раз. И пытались повесить, что изначально было глупым. Его травили. Душили. Даже сжечь пробовали, но он уцелел.

И снова уцелеет. Он придет. Поможет. Спасет.

– Они уже на месте. – Джонни следил за выражением ее лица внимательно. – Не хочешь спуститься?

– А ты отправишься следом?

Он хихикнул:

– Таковы правила.

– Что было во фляге?

– Снотворное. Просто хорошее снотворное. Я не настолько глуп, чтобы отправить на тот свет пару дюжин федералов. Во всем должна быть мера. Через пару часов парни проснутся.

– И ты с ними.

– Несомненно.

– Ты убил Майкла?

Джонни слегка наклонил голову.

Конечно. Кто еще… Майкл был опытным агентом. И не подпустил бы чужака на расстояние удара. А Джонни он считал своим.

– Он вообще уходил?

– Уходил. Потом вернулся такой весь нервный, возбужденный. Он решил, что может найти источник. А самое мерзкое, что он и вправду мог бы его найти со своим бубном. Это было лишним.

– И ты…

– Я сказал правду. Видишь ли, разговаривая с магом, не стоит лгать. Моя мать была родом отсюда. Более того, она одно время работала в усадьбе, и у меня сохранились ключи.

– И Майкл…

– Я пообещал показать ему ход для слуг. Только попросил не говорить вам, никому… Мама рано отсюда убралась, слишком рано, но он меня признал.

– Эшби?

– Да. Знаешь, когда мы встретились, это как… удар молнии. Случайный взгляд, пара слов, и ты понимаешь, что связан с этим человеком. Кровь – она такая… и все-таки… ты не хочешь спуститься?

– Меня ждут внизу?

– Ждут, – не стал скрывать Джонни.

Логично.

Та посылка, доставленная в ночь, когда пропал Майкл. И розы… Что-то подсказывало, что розы Джонни интересовали меньше всего.

– Наша беда в том, – он отступил от двери и сунул руку в карман, – что мы все вышли не такими, как ему хотелось…

Револьвер был маленьким, но опасным с виду.

– Впрочем, он сам был не таким, как хотелось нам. Иди, Милдред, я все равно тебя убью, так уж получилось, но если ты хочешь узнать все, то иди.

Она сама шагнула к двери. Толкнула ее. Вдохнула сырой тяжелый воздух. И переступила порог.

Глава 28

Лестница. Ступени.

Ниже и ниже. Ступени высокие и неровные, будто обтесывали их наспех, как вышло, так и ладно. И чем ниже, тем уже и круче они становились. На некоторых Луке приходилось ставить ногу боком, чтобы не сверзиться. Вот смеху-то будет.

Неуютно.

Стены тоже неровные и давят, грозят сомкнуться, будто дразнят. Мол, хватит ли твоих силенок удержать проход? Попробуешь? Нет. В такие игры он не играет. А Хендриксон тоже нервничает, головой крутит, и девчонка удивлена.

– Здесь… было иначе. – Она то и дело останавливается, и тогда приходится ждать. В другом месте Лука бы просто на руки ее подхватил, благо хоть и длинная, но тощая, как-нибудь да удержал бы, но ступени больно крутые. А падать вдвоем – плохая идея. – Иначе было.

– Так, – возразил парень.

– Нет. Я же помню! Я ходила сюда с Ником. И с Вихо… то есть они пошли сокровища искать. Вихо подбил. Ему вечно не сиделось. А Ник… он говорил, что никаких сокровищ нет. Что тут только старые бочки, сундуки и всякий хлам, настолько ненужный, что никто с ним возиться не желает. Вот…

Девчонке Лука верил. Почти.

Они оказались в узком коридоре, который закончился дверью, а за дверью началась другая лестница. И Томас потеснил подружку.

– Я… знаю, куда дальше, – сказал он, и в полумраке его глаза подозрительно блестели. Он и сам казался одержимым. – Теперь я знаю, куда дальше.

– Никуда, – покачала головой девчонка. – Там еще завал… да… они пошли, а я следом. Фонари взяли.

Те самые, которые тяжелы и поскрипывают, а света дают еле-еле, но что-то подсказывает Луке, что этот хилый огонек под стеклянным колпаком – единственный свет, который примут подземелья. Что им не по нраву электричество и прочие современные штуковины.

– Я шла… спускалась. Точно. Мы очень долго спускались. А потом дошли до двери.

Она оказалась не заперта. И из подземелья пахнуло сыростью.

– Ее открыли… и там были камни. Меня заметили. Вихо сказал, что раз я такая любопытная, то здесь мне самое место, что… – Уна сглотнула. – Они меня заперли. За дверью.

Парень взял ее за руку. Правильно. Женщин надо успокаивать. Спокойные женщины доставляют радость.

– Я не помню, сколько просидела. Потом оказалось, что недолго. И они не уходили. Ник бы помог, если бы Вихо ушел, а так…

Слабак.

Но мнение свое Лука при себе оставил. Кому оно надо, его мнение? Вот то-то и оно…

– Но там камни.

– Нет. – Томас покачал головой и вошел. – Там есть проход. Просто не все его видят.

Он положил руки на стену, и стена эта изменилась. Лука даже не сразу понял, что не так. Проход. Взял и появился.

– Он спрятан.

– А ты…

– Мне мистер Эшби показал. И мы сюда спускались. В ту ночь, когда погиб Берт.

Здесь тьма дышала влагой. Стены покрывала испарина. Капли собирались, вывязывая на камне водяные узоры, а те спускались к полу, сливаясь в нити ручьев. Под ногами хлюпало. И каждый вдох порождал эхо, отчего казалось, что камни тоже дышат.

Ниже. И еще ниже.

Снова лестница, пусть и не такая крутая. И парень подталкивает подружку к Луке.

– Вы сзади. Я не знаю, что не так с этой водой, но не глотайте. Даже если покажется, что сейчас вы сдохнете от жажды, не глотайте. Мой брат… он сделал глоток, и этого хватило.

Лука кивнул.

И девчонку перехватил. На всякий случай. За женщинами имеется грех излишнего любопытства, да и просто пусть рядом побудет. Сунул ей фонарь, и Уна приняла. Подняла, поморщившись.

– Ровно держи, – велел Лука.

Сам он вытащил револьвер. Имелось предчувствие, что тот пригодится.

Ступени низкие и широкие. Неровные, и в неровностях пророс мох бурого цвета, будто кровь расплескали. Он мягкий и глубокий, что твой ковер. Он поглощает звук шагов. И не только их.

Череп.

– Он лежит здесь две сотни лет, – сказал Томас, переступив через него. – Так мистер Эшби сказал. Грабитель. Пытался добраться до сокровищ. Вот и…

Грудная клетка, которая кажется вросшей в стену. А может, наоборот, из стены вырастающей. Главное, что по полупрозрачным дугам ребер стелется тот же мох. И кости не пугают.

Или девчонка не из пугливых.

– Там ниже еще будут… они приходили и оставались. Мистер Эшби говорил, что так надо, что источник держит. – Голос парня звучал тихо.

И вокруг… вот мурашки по спине побежали. Предчувствие опасности стало острым, почти нестерпимым, и Лука стиснул рукоять револьвера.

Вернуться? Разумнее всего.

Подняться. Позвать людей. Разбить на пары. Исследовать этот треклятый проход, который будто к самому центру мира протянулся. И записать. Снимки сделать, раз уж повезло и камера имеется. А кроме камеры – протокол, который Лука нарушает.

А вместо этого он идет. Спускается, ступая след в след за парнем, который бредет, будто во сне.

– Стой. – Лука замер. – Возвращаемся.

Его будто не услышали.

– Хендриксон, слышишь? Мы возвращаемся!

– Нет, – тихо произнесла девчонка, и была в ее голосе какая-то обреченность. – Его позвали. И… вы ведь не чувствуете?

– Чего?

– Ничего. – Она закрыла глаза и сделала глубокий вдох. – Вам не следует туда идти. Я не знаю, что там, но… мне оно не причинит вреда. Ему тоже. А вас и убить может.

Лука ей поверил.

Только… что это меняло? И девчонка поняла. Кивнула, признавая его право быть здесь, – хорошо, Милдред осталась наверху, – и сказала:

– Держитесь сзади. И… если что… драконы умеют заглянуть в человека. Главное, справиться со своим страхом. Он в вас, а не в них.

Предупреждение было по меньшей мере странным.

Но пожалуй, следовало бы поблагодарить. Лука так и сделает. Потом. Когда разберется, что за дерьмо здесь происходит.

Звон колокольчиков.

В прошлый раз он колокольчиков не слышал. Воду вот слышал. Шелестела, что крысиные хвосты. Крыс в амбаре было множество, и они пугали.

Берт рассказал, как одного парня крыса цапнула, он потом и окочурился. От бешенства.

Он любил страшные истории. И умел рассказывать. После того Томас стал бояться подходить к амбару, что донельзя веселило Берта. А однажды он подкинул в кровать Томаса крысу, жирную такую, с лысым хвостом и перебитой спиной.

Крыса не могла уползти.

Она копошилась, пищала…

Тошнота подкатила к горлу, и Томас остановился. Вдох. И выдох.

– И что за хрень? – Голос брата прозвучал над самым ухом. – Я не полезу туда!

– Тысяча, – спокойно произнес Станислав Эшби. – Тысяча долларов – достаточная сумма, чтобы ты слегка замочил ноги?

Он вытащил бумажник, а из бумажника – стопку купюр. По сотне. Отсчитал десять. Положил на каменную лавку.

– Одежду можешь снять.

Берт не сводил с денег жадного взгляда, а Томасу было страшно.

Тогда. И страх не исчез спустя годы. Остановиться.

Лестница вниз длинная. Тогда она казалась воистину бесконечной.

Сделать вдох. И выдох. Томас уже не тот мальчишка, который держался за руку брата, с трудом сдерживаясь, чтобы не завопить от ужаса. Тот мальчишка умер.

– Все в порядке? – Уна касается его локтя. – Может, и вправду вернемся?

– Слышишь?

Уточнять, что именно, она не стала. Кивнула:

– Слышу. Зовут?

Звенят. И звон этот хрустальный наполняет проход в скале. Его продолбили рабы, которых после оставили там же – хранить источник.

И не только их.

Он ведь по-своему сдержал слово, Станислав Эшби, предпоследний хозяин Белой усадьбы, которая бела была лишь мрамором, а вот корни ее уходили в камень, прорастали в кровь.

И понятно, почему Эшби не пожелал вести в подземелья мага. Вовсе не потому, что здесь так уж опасно, а потому, что маг поймет, какая именно ворожба творилась здесь сотни лет тому.

Есть ли срок давности на кровь? Может, и есть.

Николас Эшби точно не виновен в деяниях предков, но это не избавит его от необходимости разобрать проклятый дом до основания. И основание раздолбать.

– Тогда идем. – Уна взяла Томаса за руку и обернулась к Луке: – А может, вы и вправду… наверх?

– Да нет. Я уж с вами.

Огонек ползет по стенам. Он дрожит. Внизу слишком влажно и не хватает воздуха. Огоньку это не по нраву. Он присел, съежился, грозя в любой момент погаснуть.

– Что это за хрень? – Берт провел пальцем по стене, а потом брезгливо вытер его о штаны.

– Молодой человек, вы другие слова знаете?

– А тебе не пофиг?

– Нет, как вы изволили выразиться. Боюсь, я весьма небрежно отнесся к вопросу вашего воспитания, но, если у нас все получится, я это исправлю.

– Что получится? – Томас шел, стараясь не касаться стен, покрытых чем-то белым, будто молоком, только это молоко еще и светилось.

– А это, – мистер Эшби не обратил внимания на его слова, – вовсе не хрень, а колонии микроорганизмов, которые изменились под воздействием силы. Они источают свет, что называется биолюминиесценцией.

– Точно хрень.

Берт словно нарочно злил его. Но чего ради?

А колонии остались, даже расползлись, коснулись друг друга. Те, что постарше, обрели оттенок топленого молока, а молодые были белее извести. И свет испускали такой же – холодный.

Вовремя. Фонарь погас. А дышать приходилось ртом. Кожа покрылась испариной, волосы моментально напитались влагой, как и одежда. Под ногами чавкало, а по спине побежали ручейки то ли пота – здесь было еще и жарко, то ли воды.

Поворот. И зал.

Бледные сосульки сталактитов почти касаются пола. И тоже светятся. Здесь камень полностью покрыт этой белесой взвесью, и не только он. Каждый шаг отзывается судорожной волной света, будто спеша предупредить.

Поздно.

– Что за…

– Держитесь сзади, – велел Томас, жалея, что не способен сопротивляться серебряному звону, который так походил на плач. Если прислушаться, то станет понятно, как рыдают запертые в источнике души.

В этом все дело. В душах, которые хотят свободы. Пусть и после смерти.

Пещера невелика. Кругла. По краям ее застыли мертвые стражи в доспехах из драконьей шкуры. Они, подернутые все той же молочной взвесью, которая слабо светилась, казались каменными. Но Томас знал правду. Он видел это место. Он помнил его.

Узкие лавки. Огромный розовый куст, ветви которого сгибались под тяжестью бутонов. Темно-красные цветы почти касались воды и отражались в ней, отчего казалось, что куст прорастает и дальше, в глубину купели.

Сама купель, огороженная невысоким каменным бортиком. По желтой плитке протянулись разноцветные драконы.

Ступени к ней.

Человек, сгорбившийся на этих ступенях. Он казался живым. Он сидел и даже улыбался, вот только…

– Майкл? – Лука взмахом руки отодвинул Томаса. – Что за…

– Он мертв, – сказала Уна. И попросила: – Не подходите. Его здесь не просто так посадили. Так?

Слово отражалось от стен.

– Так, – сказали им. – Извините, у меня был приказ.

Один из людей в драконьем доспехе все-таки пошевелился и даже сделал шаг. Он расправил плечи, потянулся, разминаясь, и мотнул головой. Шлем в виде драконьей головы был сделан так, что эта голова казалась вполне себе настоящей.

Тогда Эшби не позволил подойти к стражам. Древняя магия. Не стоит беспокоить.

И теперь Томас понимал, что дело не в магии, что… остальные тоже были людьми, но мертвыми.

– Шериф, – произнес с мрачным удовлетворением Лука. – Стало быть…

– Стало быть, я служу Эшби. – Страж стиснул руки на древке трезубца. – Как служили мои предки. И их предки. И предки их предков… к сожалению, это сильнее меня. – Драконья морда казалась печальной. – Мне действительно жаль.

Томас видел путы заклятий, опутывавших его. Они уходили в кожу и сквозь кожу, они пронизывали тело человека, готовые разодрать его, если вздумается глупцу переступить через клятву, пусть и не им принесенную.

Магия на крови не проходит бесследно.

– Мой отец, – трезубец коснулся ближайшего стража. – И мой дед… мой прадед… К счастью, мои дети не будут стоять здесь.

Это было сказано с мрачным удовлетворением.

– Стало быть, вы…

– Помогал своему хозяину. – Шериф сунул пальцы под подбородок, дернул, пытаясь избавиться от ремней, но что-то не получилось. – Потом уже я просил другого хозяина дать мне свободу, но… он сказал, что смерть – это слишком просто. Что мы оба должны все исправить. И я поверил, что действительно могу. Не учел, что хозяин окажется не один.

Пальцы бессильно царапали шлем, отделанный мелкой чешуей.

– Я не могу… физически не могу сделать что-то, что причинит вред Эшби. Нарушит их планы. Повредит… семье.

Он говорил правду, этот человек. И Томас видел. И ему было жаль.

– И мне?

– И тебе, – согласился шериф.

Значит, все-таки правда. Томаса она не удивила. Выходит, и он Эшби? Настолько Эшби, что молчаливые стражи наблюдают за ним с того света. А единственный живой смотрит с надеждой. И ведь не в крови дело. Не только в ней.

Это из-за воды?

Или из-за той ночи, когда волос Томаса коснулся призрак. Когда этот призрак обхватил его, прижал ледяные ладони к щекам, а потом присосался, как показалось, желая вытянуть всю жизнь до капли.

Из Берта он вытянул.

А Станислав Эшби просто стоял в стороне, наблюдая. И что-то черкал в своем блокноте.

Тогда Томас решил, что и он умрет. И стала вдруг так очевидна собственная глупость. И слабость. И стыд. Какой же он был… за стыдом пришло сожаление, что у него так и не хватило смелости отнести красную розу Уне.

Она бы, может, и не стала смеяться. Она бы, может, и поняла. И сказала бы что-то, что изменило бы все. А теперь…

Призрак улыбнулся. И дунул, возвращая жизнь, всего каплю, но… выходит, что ее хватило?

А шериф вдруг решился и шагнул вперед, заставив Луку схватиться за пистолет. Зря, доспех из драконьей шкуры – надежная защита. Но шериф не собирался нападать. Острие трезубца опустилось, почти касаясь пола, а колени преломились, признавая за Томасом то самое древнее право повелевать и властвовать.

Силой крови. Силой… рода? Пусть и проклятого.

Томас обошел чашу, вода в которой оставалась черна и спокойна, он осторожно отклонил острие трезубца и, заглянув в глазницы шлема, произнес:

– Хорошо. Тогда… я освобождаю тебя от клятвы. И от служения.

Он знал, что произойдет дальше. И мешать не собирался. Ма Спок ведь просила дать свободу, верно? И он должен был. Он видел, насколько устал этот человек, а Эшби отвечают за все, что происходит на их землях.

Шериф преклонил колено. И доспех заскрипел. Лег на землю трезубец, а в руке появился револьвер.

– Что, черт возьми…

Дуло уперлось в подбородок, под пластины шлема, смяв короткую рыжую щетину. И выстрел, отраженный стенами, показался оглушительным.

– Твою ж… – Лука добавил пару слов покрепче. – Ты что творишь?

– Так надо, – Томас подошел к телу и, присев, забрал револьвер. – Он, возможно, был неплохим человеком. Но выбора ему не оставили. Древние клятвы… и кровь зовет. Здесь когда-то пролили изрядно крови. И вот теперь она зовет.

Глава 29

Я видела дракона. В воде.

Я переступила через невысокий порожек, который окружал то ли пруд, то ли огромную чашу, до краев наполненную темной плотной водой. Она казалась твердой, и я, присев, коснулась воды пальцами.

Вода была теплой.

А дракон – настоящим. Он смотрел на меня с печалью, и если бы мог говорить, сказал бы… что? Понятия не имею. Драконы не разговаривают. Даже со мной.

– Уна, нам надо идти.

Томас. И этот стал другим. Все мужчины притворяются. Кто-то больше, кто-то меньше. Вот я уважала шерифа. Я думала, что он, может, и не лучший из людей, но далеко и не худший. А оказалось…

Я отвернулась от воды и подошла к телу. Присела. Нашла ремень под теплым еще подбородком. Я не боюсь мертвецов, живые куда опасней.

– Не стоит. – Человек-гора встал между мной и водой, что было куда более неправильно, чем все остальное. – Это не самое приятное зрелище.

Плевать.

Я не любуюсь, просто… такое ощущение, что он был бы рад избавиться от этой чешуи. А доспехи древние, я знаю. Мистер Эшби показывал альбом со снимками.

Старыми. Черно-белыми. И потому воины на них не казались страшными, скорее забавными. Люди-тигры и люди-леопарды, плоть которых изменяли в угоду древним божествам.

– В мире есть много такого, Уна, что сложно объяснить с позиции классического искусства. – Мистер Эшби сам держал альбом, который был чересчур тяжел и слишком велик. Его страницы свисали крыльями с колен, и мне казалось, что еще немного – и переплет треснет. – Смотри, это воины племени накхау, которое некогда обитало в Африке. Мальчиков отнимали у матерей и отправляли в специальные деревни, где растили…

И ничего-то страшного нет. Кровь вот. Немного.

Но красное на рыжем не слишком заметно. Я провожу ладонью, закрывая глаза. И прощаясь. Мне жаль, что так получилось.

– …Самое интересное не то, что шаманам удавалось сплести тела людей и животных, видоизменить так, чтобы люди получили звериную силу и ловкость. Самое интересное, что им удавалось добиться той самой беззаветной преданности, когда есть лишь слово хозяина…

Он не забирал шерифа из семьи, но, выходит, нашлись и иные способы.

Я расстегнула доспех. Похожий стоял когда-то в музейной зале, от которой Ник избавился первым делом. И я теперь понимаю почему. А тогда злилась на Зои, мне казалось, что именно в ней дело, что это она по своему желанию меняет дом.

Кираса. И наплечники. Чешуйчатые перчатки, пластины которых сделаны тонкими и острыми. Я даже пальцы порезала и тотчас сунула в рот.

– Надо идти. – Это сказал человек-гора, который выглядел на редкость злым. Не будь я так занята – а снять доспех с мертвеца не так и просто, – я бы испугалась.

Большие злые мужчины опасны.

– Да. – Сапоги я оставила. Они не поддавались, а помогать мне не спешили. Я обернулась. Подошла к источнику, который по-прежнему казался безмятежным, и сказала дракону: – Мы все исправим.

В спину дохнуло жаром.

Будто вдруг лето коснулось медовым языком ветра. Почудилось, наверное… определенно почудилось. И куст проклятых роз задрожал, а запах их стал крепким, тяжелым. Ядовитым.

– Куда дальше-то? – Мертвеца человек-гора обошел стороной, и в этом мне почудился признак слабости, будто огромный этот парень опасался… чего?

Того, что мертвец оживет?

– Туда. – Томас шагнул к кусту и просто сдвинул колючие ветви. – Здесь выход к морю. И еще один – к горам.

– Вспомнил?

– Да.

– И как?

– Знать бы, что из того, что я вспомнил, правда. Но проверить надо. Мне надо проверить! Вы… оставайтесь. Или лучше возвращайтесь. Шериф может быть не один такой…

Неправда.

Создать идеального слугу не так и просто, поэтому, будь еще кто-то, мистер Эшби держал бы его при себе. А так…

Дракон все еще смотрел на меня, будто выжидая. И, неспособная выдержать этот взгляд, я отвернулась. И решилась.

Не из желания преодолеть страх. И не из страха. А потому, что Ник не вернулся. И горы точно знали, что с ним произошло.

Выход, скрытый в колючих ветвях, оказался тесным. А тоннель за ним – темным. Неровные стены хранят в памяти человеческие голоса, а где-то впереди шелестит буря.

Я положила руку на плечо Томаса и закрыла глаза. Наверное, глупо, ведь пол неровный, а тоннель изгибается. Да и с потолка торчат камни, словно зубы, но иначе не сосредоточиться.

А мне нужно. Я хочу знать.

…Воины-звери… клетки из прочного дерева сменились клетками из железа. Массивные цепи. И люди, в которых не осталось ничего человеческого. Они рычат и рвут зубами сырое мясо. Они боятся человека в белом костюме, но все равно не способны справиться с ненавистью к нему.

– Зачем тебе они? – Женщина в брюках вызывающе красива.

Даже сейчас.

А тогда она удивляла. Поражала. Заставляла думать, что женщинам может быть позволено больше.

– Затем, что это тоже часть загадки.

Дети. Разные дети.

Детей отдают дешево, потому что товар бросовый и редко кто из них вырастает, но зато, приложив толику усилий, можно воспитать правильного раба. Дикие негры годятся лишь для черных работ, а вот в дом лучше брать таких вот, рожденных на этой земле.

– Ты уверен? – Эта женщина не похожа на первую. Она бледна и хрупка. К ее рукам ластятся розы, а земля готова отозваться на любую просьбу. И женщине нравится ее сила.

Она вовсе не была жертвой, Патриция Эшби. Как и та, другая.

– Уна? – Мир отступает перед этим вопросом, но лишь затем, чтобы вернуться, повторяя мое имя на разные лады. Ветер умеет дразнить. И я с трудом открываю глаза.

Где мы?

Еще зал, от которого ведут несколько проходов. И нам куда? Томас не помнит? Он растерян и снова похож на себя, но я больше не верю, я знаю, что он их крови. Проклятой.

Кровь течет по тонким стеклянным трубкам, которые стоят столько, сколько десяток невольников. Они тоже здесь, там, выше, вгрызаются в тело скалы, и звуки ударов пронизывают камень, заставляя человека в просторном балахоне морщиться.

Но кровь занимает его куда больше. Он считает капли. И мешает их с другой кровью, которую держит в руках темноволосая женщина. Она умеет говорить с драконами.

Жижа получается черной.

А мальчик, застывший у стены, смотрит на нее с ужасом. У мальчика рыжие волосы и глаза светлые, почти белые. Его лицо плотно покрывают веснушки.

– Пей, – говорит Гордон Эшби. – Ты же обещал, что сделаешь для меня все.

Мальчик кивает. Он сделал бы. Но ему страшно.

– Пей, это изменит тебя. Даст силу. Ты же хочешь стать сильным?

Меня замутило, но я сдержалась.

– Видишь? Клятвы на словах ничего не значат, а я должен быть уверен, что эти люди будут помнить, кому обязаны своим благополучием.

И пальцы стискивают щеки мальчишки, заставляя открыть рот.

– Пей, или отправишься вниз. Ты же знаешь, как эти черные твари любят белых мальчиков…

Он глотает горячую кровь, а по щекам текут слезы.

И мне больно смотреть. И не только мне. Камень запомнил. Или не камень, но источник, который отвели, пустили по серебряным трубам, спрятали внизу, вдали от тех, кому он и вправду был нужен.

– Память, – у меня получается разлепить губы, – есть не только у людей. Оказывается.

А еще я вновь вижу дракона. И знаю, куда идти. Томас позволяет выбрать. Спасибо ему. Наверное.

Этот проход больше. Шире. Он существовал давно, еще когда на месте дома высился холм, небольшой, но пришлось повозиться, избавляясь от него. Холм взрывали порохом и камень вывозили в море.

Гордон Эшби не привык отказывать себе в простых желаниях.

Идти, когда тебя держат под дулом револьвера, сложно. Не отпускает страх, что вот сейчас тот, кто сзади, оступится. Или просто устанет держать оружие. Или решит, что Милдред не нужна. Или испугается чего-нибудь. Неважно. Главное, что он нажмет на спусковой крючок. А промахнуться на узкой лестнице сложно.

Умирать не хотелось. Умирать было страшно. Милдред ведь однажды уже… и почти… и уцелела, и быть может, получится снова?

– Почему ты не дал мне выпить? – заговорила она, понимая, что молчание сводит с ума прежде всего ее саму. – Разве не было бы проще? Взять и унести…

– Ты неплохо идешь.

– Но я могу сбежать.

– Беги, – милостиво дозволили ей. – Ему нравится охота.

– Твоему брату?

– Он еще тот больной придурок. Он сказал, что любит тебя. Правда, до этого он влюбился в ту полукровку, а до нее была еще одна девица… супруга Эшби. У них вообще вкусы схожие. А может, дело не во вкусах, а в крови? Как думаешь, есть у крови голос или это все выдумки?

– Ты меня убьешь.

– Это вопрос?

– Констатация факта. – Милдред придерживалась рукой за стену. Ей хотелось думать, что их услышат. Лука. И тот парень, Хендриксон… Уна. Их ведь нет на лестнице, значит, они ниже… и тогда должны услышать.

Если живы.

– У тебя неплохие задатки менталиста. Конечно, дар куцый, но в сочетании с силой источника и его хватило. У меня бы не получилось заставить их, да… а так… они очнутся и вспомнят, как ты поднесла флягу. Анализы покажут наличие сильнейшего снотворного, того самого, которое тебе прописали от бессонницы.

– И это знаешь?

– Я многое о тебе знаю, хитрая девочка Милдред. – Он хихикнул, и звук этот заставил вздрогнуть. – Конечно, ты меня не помнишь. Куда тебе… ты всегда была так занята…

– Не помню.

Подобные ему ложь ощущают остро.

– Я и говорю. Не помнишь. Мы встречались. В университете… ты только поступила, а я пытался стать докторантом. Вел научную работу. Вольный, так сказать, слушатель… я тебе помогал. Нет, между нами не было ничего романтического. Мне просто было интересно наблюдать за тобой.

– Потому что я выжила?

– Потому что я помог тебе выжить.

Милдред остановилась, но получила тычок в спину.

– Так и не вспомнила?

– Расскажи.

– Сперва ты. Ради чистоты эксперимента. Ты же понимаешь, насколько важно соблюдать условия эксперимента? Так что ты поняла?

– Вы… вы обратили внимание на нас в Тампеске. Мы искали билеты, и их нам продали. Твой отец?

– Братец. Я тогда еще держался в стороне. Маялся, не зная, как поступить. Даже доложиться подумывал.

– И почему не стал?

– Потому что понял, что это ничего для меня не изменит. Мои заслуги признают? Как бы не так… я же потрошитель трупов, ничтожный маг, которого бросили федералам, как кость собаке. От меня и пользы-то не особо, все серьезные исследования отправляют в главную лабораторию. А я так, мальчик на подхвате. И заикнись о том, что узнал… случайно узнал. Я же говорю, это была любовь с первого взгляда, да… Как только я его увидел, меня потянуло. Я стал следить. Издалека. Исподволь. И узнал много интересного, да…

– Блондинки потому, что брюнетки всегда погибали?

– Именно. И очень быстро. Он пробовал. В самом начале. С дюжину перебрал, но результат был одинаков. Брюнетки совершенно не годились.

– И не просто блондинки, но определенного типа… он подбирал. Направлял. Затем… устраивал аварию? Или как?

– Авария – чистой воды случайность. Кто ж знал, что вы настолько обдолбаетесь? Чудо, что та колымага разогналась до сотни миль. И другое чудо, что она только перевернулась. Мы тогда намучились, возвращая ее на место.

Лестница не кончалась.

Ступенька за ступенькой. Ниже. И дышать тяжелее. Воздух сгущается. И приходится глотать его, но сердце стучит быстрее. И тревожно. Снова тревожно. В какой-то момент кажется, что лестница заканчивается, но это лишь иллюзия. Джонни касается стены, и коридор превращается в площадку, за которой вновь лежат ступени.

– Хорошо, материал не пострадал… отец бы расстроился.

– Почему она?

– Она выглядела вполне целой, а у тебя явно травмы были куда более серьезными… материал должен был быть здоровым.

Именно.

Материал. И она. И Элли. И другие, имена многих так и останутся неизвестными, были лишь материалом для безумного экспериментатора.

– Ты тогда решил присоединиться?

– Да. Я… знаешь, он был удивлен. А мой братец разозлился, ведь он перестал быть избранным.

– Вы отогнали машину на трассу. Зачем?

– Та дорога нужна была отцу. Потом, позже, он перенес лабораторию в драконьи пещеры, но кое-что хранил и в предгорьях. Твою сестру все равно начали бы искать, и мало ли кто бы и на что наткнулся.

– И вы просто изменили район поисков.

– Именно. Мне всегда нравились умные женщины.

Но вряд ли это чувство было взаимным.

– Кстати, твоя сестра натолкнула нас на отличную идею. Она оказалась слабенькой, не выдержала и первого круга, но на идею натолкнула…

– А чучела? Зачем они, если…

– Это не отец. Братец у меня, говорю же, специфический. Всегда хотел стать художником, но таланта недоставало, вот и нашел в чем себя выразить. Отцу не слишком нравилось. Он не любил привлекать внимание. Если бы не младшенький, вы бы в принципе не узнали…

И он прав.

Люди пропадают. По всей стране пропадают. Где-то чаще, где-то реже. Каждый год, каждый месяц. Сотни и тысячи. Кого-то находят, иногда даже живым, и случается, что порой исчезновение – не исчезновение вовсе, а попытка сбежать от прежней жизни.

– Поток туристов приличный, если не наглеть, если не повторяться, выбирать разные города… Мой отец, к слову, был довольно беспечен поначалу. И братец, да… с его неуемной тягой к искусству.

– Да сомкнутся уста, хулу извергающие, – с легким упреком произнес Клайв.

Он стоял у подножия лестницы – она все-таки заканчивалась – и смотрел с упреком, будто это Милдред виновата.

В чем виновата?

– Сомкнутся, сомкнутся. – Джонни подтолкнул Милдред в спину. – Иди. Не бойся. Сам он никого не убил. Из женщин… почти никого…

– Отрицание греха не есть раскаяние.

– Да ладно, за эту шлюху я не сержусь больше. Заслужила. Отец отдавал ему отработанный материал, а что уж наш идиот с ним делал, не столь важно. То есть не важно было до определенного момента, пока этот рукоблудник не решил поделиться со всем миром. Держи ее покрепче. Ты же не хочешь, чтобы она убежала?

– Господь всевидящ.

– И всеслышащ, – согласился Джонни, перекладывая револьвер из одной руки в другую. – А еще справедлив, и после этой ночи все изменится. Для тебя. Для меня. Для нее вот… и для науки. Ты не поверишь, но все это ради науки…

Глава 30

Луке доводилось сталкиваться с разными людьми, каждый из которых был по-своему безумен. Порой ему начинало казаться, что нормальных-то вовсе не осталось, что весь этот гребаный мир изначально свихнулся, и дело лишь в том, кто управляется со своим безумием, а кто нет.

Взять тех солнцепоклонников, что приносили в жертву детей.

Или извращенца, возомнившего себя мессией и сумевшего убедить прочих, но так и оставшегося извращенцем. Сел он хорошо…

Нынешнее дело выделялось и среди прочих.

Лука переступил через тело потенциального свидетеля, впрочем, сомнительно, чтобы парень стал давать показания с этакой-то преданностью… Нет, от подобных свидетелей, как подсказывает опыт, одни проблемы.

Кровь еще текла.

Как-то много крови, обычно выстрелы в голову куда как менее кровавы. А тут целая лужа натекла, от которой побежали тонкие ручейки. И, добравшись до бордюра, остановились. Лука прошел мимо круглой купели, в которой отражался розовый куст. Переплетенные стебли, острые колючки и алые цветы, что клонились к самой воде. Ненадолго Лука остановился у статуй, впрочем, тотчас сообразил, что статуи – не совсем и статуи. Железо напялили на мумий, и из-под доспехов выглядывали побуревшие от времени кости.

Милое местечко.

А главное – неспокойно так. И ощущение опасности с каждой минутой лишь крепнет, и хоть тресни, но Лука понятия не имеет, откуда эта опасность исходит.

От мумий? Роз? Или от воды, над которой будто пар поднимается? Или не пар? Вот он сплелся в фигуру женщины, а та обрела плотность.

Мать моя… чтоб тебя… с призраками Луке сталкиваться не приходилось. И главное, что револьвер здесь не поможет. Что он вообще о призраках знает?

Устойчивые сгустки энергии. Так вроде.

Этот, похоже, был особо устойчивым.

Лука оглянулся. Парень с девчонкой уже исчезли в проходе, и стоило бы следом отправиться, но не оставлять же этот… сгусток за спиной? Или оставлять?

А если нападет? С другой стороны, если и нападет, то Лука не знает, как воевать с призраками. Живого вот пристрелил бы, а это…

– Кто? – прошелестел куст.

– Я.

– Кто?

– Специальный агент Федерального бюро расследований. – Лука револьвер не убрал. Как-то вот спокойней. – Лука. А вы, как понимаю, Патриция Эшби? Супруга Гордона Эшби?

– Освободи.

– Я бы с удовольствием, но как?

– Дракон. – Она становилась все более плотной. Туман касался воды, и вода собиралась в некое подобие плоти, пусть и полупрозрачной. И вот как-то спокойней не становилось. – Отпусти дракона.

– Какого?

– Здесь. – Воды в купели становилось меньше, а призрак разрастался. Он тянулся к низкому потолку, закручиваясь жгутом, и вода отступала, оставляя камень за камнем. Она растянулась куполом, скрывая низкий потолок и изображенных на нем драконов. Она изогнулась и поглотила кровь, а следом и тело, покрыв его черной глянцевой пленкой.

– Иди, – велел призрак.

И второй, вставший за спиной первого, кивнул. И третий. Их становилось больше и больше…

Да что за… на дне купели виднелся камень. Огромный. Темно-красный и той удивительной формы, что заставляет задуматься о совпадениях, поскольку вот не верил Лука, что драконье сердце действительно способно окаменеть.

Подходил Лука с опаской. Но вода держалась под потолком, а камень на дне влажновато поблескивал. Теперь Лука разглядел и нити, его опутавшие. Тонкие. И крепкие.

А дно, мать его, скользкое. И главное, пальцам не зацепиться, камень будто водорослями покрыт.

– Спеши. Спеши. Спеши! – произнесли призраки хором, и отраженный стенами звук ударил со всех сторон.

Спешит.

Лука и без того спешит. Режет нитями руки, раскачивает камень, только тот не спешит поддаваться. Твою ж… Лука перехватил револьвер за ствол и хрястнул по узкой кайме из блестяшек. Что-то подсказывало, что это не просто стекло.

Насрать.

Надо торопиться, потому что вода пошла рябью. Она собралась в черные плети, и когда ближайшая рухнула в паре дюймов от Луки, брызнул камень.

Ну же…

Драконье сердце, чем бы оно ни было, захрустело. И медленно, будто нехотя, поползло из ячейки. Так… еще немного. Вдох. Выдох. Зацепиться. Скользкое какое, падла… и хлысты закручиваются, чтобы распасться, обдав Луку брызгами.

Призраки… воевали?

Если так, то с призраками. И проигрывали. Лука смачно выругался и, вцепившись в скользкий камень обеими руками, дернул. Кажется, ноготь содрал, а остатки нитей прошили кожу, и его кровь смешалась с черной водой, потекла и исчезла.

Вот так. Главное, что камень…

Водяной вихрь над головой покачнулся, а в следующее мгновение всем весом своим рухнул. Лука только и успел, что пригнуться. Накрыло изрядно. Швырнуло на дно купели, приложив головой о бортик. Из груди выбило воздух, и когда Лука раскрыл рот, в него хлынула горькая тягучая, что твой кисель, вода.

Она норовила заполнить легкие.

Она встала в горле комом. И Лука рванулся, отталкиваясь от дна, не веря, что спастись получится. Вода натянулась пленкой. Вода облепила руки. Глаза.

Вода не собиралась отпускать свою жертву. Но когда сил почти не осталось, все же лопнула. И Лука задышал. Мать твою… твою ж мать, он снова мог дышать. И камень не выпустил. Правда, теперь тот казался обыкновенным булыжником.

Но все равно, зачем-то он был нужен?

Кажется.

Томас бежал.

Он не знал, в какой момент перешел на бег, но чувствовал – опаздывает. И когда тоннель вдруг раскрылся, разросся этаким пузырем в камне, Томас лишь разозлился – бежать по тоннелю было проще. А в пузыре он растерялся.

И споткнулся. И устоял лишь потому, что его поддержали.

– Спокойно, – сказала Уна, взгляд которой был затуманен. И кажется, видела она отнюдь не Томаса. – Ему мы уже не поможем…

Зверь лежал у входа в пещеру.

Он был еще жив. Обессиленный. Сломанный. С вывернутыми крыльями, одно из которых распласталось по камню. В перепонке зияли дыры, а дракон плакал.

Не от боли.

Не от той боли, которую доставляли раны. Зверь с трудом поднял голову и вздохнул. В желтых глазах его отразилась пещера, а из пасти донесся слабый сип. Будто жалоба.

И он перешел в хныканье, а кончик длинного хвоста дернулся.

– Ей тоже было больно. – Уна покачала головой. Она говорила, глядя в глаза зверю. – Я только не понимаю, зачем ты так с ней? Разве она сделала что-то плохое? Настолько плохое, что заслужила смерть?

Желтые глаза закрылись.

А плач стал тоньше. Он звенел в голове натянутой струной. Слушать его было невыносимо, но и уйти Томас не мог, потому и решился. Он сделал шаг. И еще один. Он ступил в лужу крови, темной, дымящейся, источающей сладкий аромат, который дурманил, хотя Томас прекрасно осознавал, насколько это противоестественно. Здоровый человек не может хотеть испить драконьей крови.

Значит, он, Томас, болен.

Он заболел много лет назад, когда увидел, как Берт идет к купели. Он разделся до трусов и майки, которая оказалась не слишком чистой. Он ступил в воду. Постоял. Сделал еще шаг. И еще. Он хотел что-то сказать, но вместо этого просто рухнул на спину.

И мистер Эшби, поморщившись, произнес:

– Этого следовало ожидать.

А потом его карандаш коснулся блокнота. Томас ждал, что Берту помогут. Сперва ему даже показалось, что брат просто упал, споткнулся там или поскользнулся, но Берт лежал не шевелясь. А мистер Эшби был занят блокнотом.

И нужно было… Нужно…

Томас кинулся к купели не раздеваясь, только подумал, что за мокрую одежду мать вконец изругается, но это было неважным. Он помнил, как сам поскользнулся и рухнул в воду, успел выставить руки, принимая на них удар.

Успел сделать глоток. И второй. Отплеваться – вода показалась горькой.

Он схватил Берта и потянул. Он закричал, пытаясь дозваться, но не получилось. И Берт был тяжелым. Мокрым. Неудобным.

Именно тогда Томас понял, что он мертв, что… невозможно вот так умереть, однако Берт мертв. А потом, когда он почти добрался до берега, который вдруг оказался далеко, появилась она. И поцеловала Томаса, выпив его почти до дна.

Почему не убила? Из-за розы? Или из-за той последней мысли, которая тоже была о розах? Розу он так и не подарил, что нехорошо.

Зверь лежал, не сводя с Томаса взгляда.

Золото. Чистое золото. И в нем тают и боль, и обида. Зверь знает, что спасения нет, и он счастлив. Он сам себя приговорил – к буре и сломанным крыльям. К смерти.

К человеку, который мог бы оставить его одного, но не побоялся подойти.

Томас коснулся морды.

Чешуя была чуть влажной. Мелкой. Четырехугольной. Чешуйки наползали одна на другую, словно кора наслаивалась. Они становились чуть больше, меняли форму…

– Что ж ты так, братец? – тихо спросил Томас, и зверь прикрыл глаза. Он мог бы рассказать…

О человеке.

Об одиночестве и человеке, что скрашивал это одиночество. Он приходил и разговаривал. Иногда играл, и музыка нравилась зверю. О том, как было страшно по ночам, особенно в бурю, которая звала, звала, и он бы поднялся, если бы сумел выбраться из пещеры.

Человек не позволял. Запирал.

И говорил, что уходить нельзя. Он позволял спускаться к морю и сидел на берегу, глядя, как дракон плещется в соленой воде. А потом давал зелье, и это зелье дурманило разум.

– Вот, значит, как… – Томас прижал обе ладони к чешуе и подался вперед.

Драконий глаз был подобен зеркалу, и в этом зеркале многое можно было увидеть.

…От зелья слабели крылья.

Они всегда были не слишком сильны, и дракон долго не мог подняться в небо. Да и человек не отпускал. Он держал на цепи, а потом цепь сменилась зельем. Зелье приносило счастье, и оно длилось, длилось, а когда заканчивалось, дракон плакал.

А еще он думал, что в мире один такой, и тем удивительней была та встреча.

– Я разберусь. – Томас прижался к морде, хотя продолжал осознавать, насколько это опасно. – Вот увидишь. Я не позволю, чтобы такое еще с кем-нибудь произошло.

Она была цвета моря. Дневного. И немного – вечернего.

Летними вечерами море особенно яркое. Она устроилась на камнях и ловила рыбу. Или играла? Опускала морду и пыталась ухватить узкие спины рыб. Те ускользали, и она вскидывала голову и смеялась. Она была настолько удивительна, что в первый раз дракон не посмел показаться ей. Он был слаб. И ничтожен. Он только-только дополз до берега – на сей раз зелье забрало столько сил, что и крылья с трудом двигались. А потому, вжавшись в камень, он смотрел.

Драконы умеют плакать.

– Мне жаль. – Этот человек успокаивал, но боли не становилось меньше. Напротив, она расползалась огнем, и этот огонь скоро поглотит все тело.

А ему нужно рассказать. Кому-то.

Он рассказал своему человеку, который принес рыбу и мясо. Попытался. Но человек не услышал. Он был слишком занят и сказал, что уйдет.

Возможно, надолго.

Он накинул ему на шею цепь. И велел не дурить. Он всегда говорил так, покидая пещеру надолго. Порой возвращался, когда дракон почти преисполнялся уверенности, что забыт. И тогда с человеком приходило счастье.

В белых пакетах, которые человек вскрывал, высыпая содержимое в ведро с рубленым мясом.

– Здоровым становишься. – Этот голос он помнил, хотя и не понимал смысла слов. Всех слов. – Скоро менять придется…

Дракон не знал, что такое менять. И знать не хотел.

А Томас стиснул зубы, поклявшись, что не позволит больному ублюдку остаться безнаказанным. Даже если он в других делах и не завязан, одно это… Додуматься ж надо было! Скармливать дурь дракону. А потом что? Откачивать кровь? Образы были размыты, и Томас не мог бы точно сказать, как именно дурь извлекалась обратно.

Но ведь извлекалась же! Иначе в чем смысл?

– Ты как? – Уна все же решилась подойти.

– Ты знаешь его?

Драконы все видят иначе. И людей тоже. И вот как опознать нужного, если дракону он представляется ярким желтым пятном.

– Нет.

Он не сомневался, что Уна тоже слышала. И она, дернув себя за косу, сказала:

– Драконы узнают. Надо просто поговорить с Лютым… и… мне жаль его…

Дракон заворчал.

Он не хотел, чтобы его жалели. Он не заслужил жалости. Он поступил плохо, просто… он хотел ей понравиться. И разорвал цепь. Он выползал на берег. Он пробовал крылья и даже взлетел. А она смеялась, так смеялась… она не думала, что кто-то может быть настолько неуклюжим. И этот смех ударил.

Тогда… просто ярость. Вспышка.

Он и не понял, как дотянулся до нее, ударил, сбрасывая с камней. И получил ответный удар. А потом она улетела.

– Чтобы вернуться. – Уна погладила его шею. – Она ведь вернулась к тебе, бестолочь ты этакая… и значит, ты тоже был важен. А еще она никому о тебе не рассказала. Побоялась, что Лютый просто переломает тебе хребет. И правильно боялась. Он бы переломал. Он бы понял, что с тобой неладно.

Дракон дыхнул паром. Попытался.

Но тело скрутило, взметнулась шея, ударил по камню хвост, а из пасти выплеснулась кровь, горячая и алая.

– Тише. – Уна прижала к шее обе руки. – Сейчас пройдет. Мы расскажем другим. Они поймут. Ты не хотел ее убивать. Ты просто понял, что человек тебя обманывал, да? И ушел от него? Где поселился? Олений остров? Там заповедник, а еще это глушь неимоверная. Самое оно для дракона.

Она говорила, убаюкивая словами.

Дракон не знал названия острова. И что это заповедник. Что такое заповедник? Еще одно слово. У людей много слов, это чтобы удобнее было лгать. Он действительно не стал возвращаться.

Сперва от обиды.

Потом… потом ему было плохо. Настолько плохо, что он думал, что умрет. И лучше бы умер. Тогда бы она, его счастье, воплощение моря, осталась бы жива. Но нет, он справился.

Он обессилел.

И несколько дней питался ракушками, которыми поросли камни. Потом на берег вынесло мертвую косатку, изрядно обглоданную и уже пованивающую, но мясо было нужно.

И его хватило.

Он учился жить снова. Летать. Подниматься к самому солнцу и падать вниз. Охотиться. Притворяться тенью в поднебесье, чтобы обрушиться на добычу. И получал удовольствие от вкуса свежей крови… То мясо, что приносил человек, было другим.

По человеку он тосковал, особенно ночами, но одиночество было привычно, и разве что порой накатывало что-то такое, дурное, заставлявшее метаться в ярости, вымещая ее на камнях и море.

А потом он услышал ее голос и понял, что готов к встрече.

– Люди. – Уна смахнула слезы. – Это люди виноваты… он не умел жить с другими, понимаешь? И в стаю его бы не приняли. Дикарей редко принимают. Но и Сапфиру не стали бы держать… а он… или она… она отказалась уходить. Она любила свой дом.

И этого дракона, что готов был отправиться следом за той, которой больше не было.

– Спи, – велела она. – Закрывай глаза и засыпай… она поймет. Там, по ту сторону жизни… обязательно поймет, она ведь любит, а мы, женщины, когда любим, такими дурами становимся.

Глава 31

Когда-то в маленьком тихом городке Милдред случалось пить чай вместе с очаровательной старушкой. Позже на заднем дворе ее дома нашли двадцать два тела.

Старушка не любила молодых женщин.

Нет, она не думала убивать, когда нанимала новую компаньонку, просто… со временем накатывало. Так она сказала потом, на допросе, и потребовала адвоката. Старушка была слегка безумной, но вовсе не глупой. И на суде пришлось долго убеждать присяжных, что двадцать два тела – это не случайность.

А еще она любила розы.

Клайв перебирал четки. И молился. Наверное, молился, потому что слов Милдред не слышала. Она шла, сосредоточившись на дороге, пытаясь запомнить бесконечные эти повороты, но уже понимая – сама не выберется.

– Здесь и вправду лабиринт. – Джонни револьвер не убрал. Но расслабился, верно полагая, что теперь Милдред некуда деваться. – В первое время пришлось ходить по меткам… не крути головой, все равно не увидишь. Они для своих, для посвященных.

Ему нравилось чувствовать себя особенным. Избранным. И главным.

Он и плечи расправил, разогнулся, и стало очевидно, что этот человек с прошлым Джонни имеет мало общего.

Он силен. Его пальцы оставили след на руках Милдред. А еще он уверен в собственной правоте. Нарцисс как он есть, но и на этом можно сыграть.

– Тогда ночью в гостинице это была твоя идея?

Джонни кивнул.

Его. Конечно. Нарциссам нравится демонстрировать свое превосходство над окружающими.

– А вот цветы от него, верно?

– Догадливая. Ты ему еще тогда понравилась. Он бы тебя забрал, если бы не отец. Я все не мог понять, что он в тебе разглядел. Не отец, Клайв. Он же дурачок.

– Кроткие унаследуют обитель Господа…

– Кроткий дурачок, – хмыкнул Джонни. – Но полезный, да… знаешь, одному и вправду сложно. Ник вот на редкость ограниченным получился. Он так и не понял, насколько важно было то, что мы делали! Да, за знание приходилось платить, но разве оно того не стоило?

– Не знаю. – Милдред слегка замедлила шаг.

Влажно. Сыро. И холодно. Ее начинает бить мелкая дрожь, но Милдред пытается совладать с нею. Впрочем, выходит не слишком хорошо.

И Клайв замечает. Он останавливается. Стягивает свое нелепое пальто и накидывает ей на плечи.

– Видишь, как есть дурачок. Ей жить осталось недолго, но в том, что у него мозгов немного, есть свои преимущества. Лишних вопросов не задает, делает, что скажут. Главное, точно все… он отца обожал. И меня теперь тоже. Правда?

– Ты мой брат. Тебя надо слушаться. Отец сказал, – покорно ответил Клайв. Только четки в руках дернулись, и возникло ощущение, что сказать он хотел совсем другое.

Но разве дуракам позволено иметь свое мнение?

– Видишь? Поэтому если надеешься уговорить его… ни у одной не получилось.

– Ты продолжил?

– Естественно. Такую работу нельзя бросать! Ты не представляешь, какой у этой идеи потенциал, какие возможности откроются!

– Не представляю. Расскажешь? Если есть время.

– Есть. Еще есть… знаешь, мне всегда было странно, как это в сказках рыцарь побеждает дракона. Дракон огромен и огнем дышит, а у рыцаря только и есть, что жалкое копьецо.

Джонни был явно возбужден без меры. И спешил.

И это пугало больше, чем ледяное равнодушие Клайва, вновь сосредоточившегося на молитве. Было у отца… множество сыновей, из которых он выбрал лучших, так?

Один одержим. Второй явно не способен к самостоятельной жизни. Третий…

– Ты убил Ника Эшби?

– Еще нет. Позже… властям нужен будет виновный, а мне тишина. Ты не представляешь, как все это мешает работе… столько лет… правда, первое время я с записями разбирался. Отец позволял помогать ему, но был уверен, что никто не способен оценить весь потенциал его замысла. И паранойя опять же… Подозреваю, что его собственная болезнь уже начала пожирать его тело. И вот в чем парадокс! Уна Саммерс выжила! Она брюнетка, но выжила после заражения и весьма быстро пришла в норму!

Джонни подпрыгнул от возбуждения.

– Нам придется изучить ее, но позже, позже… и с этим вашим Хендриксоном тоже что-то надо будет решать. Отец о нем умолчал. Наверное, считал бесперспективным, а может, вовсе забыл. Неважно, главное, что мне не нужен конкурент. Отец нас признал. Есть свидетельства…

– И если что-то случится с Ником Эшби, то ты сможешь претендовать на его имущество?

– Наше! – рявкнул Джонни. – Оно наше! Имя. Титул. Имущество, как ты выразилась! Эшби, если по справедливости, вовсе не заслужил всего этого!

Его голос отразился от стен.

– Почему? – мягко спросила Милдред.

– Потому что он убил своего отца!

– И прокляты будут, поднявшие руку на отца своего и мать свою…

– А он из мамаши сделал мумию, да… первый опыт. – Джонни успокоился так же быстро, как и впал в ярость. – Этот ограниченный идиот… я не про тебя, Клайв, к тебе вопросов нет, ты у нас всегда был молодцом…

Клайв кивнул, соглашаясь. Он готов был быть молодцом.

– Я все равно не понимаю…

– Женщина, – Джонни закатил глаза, – вы заявляете, что имеете права, но на самом деле вы глупы, ограниченны и предвзяты. Вы думаете только о себе и собственных удовольствиях. Вы не способны даже на то, чтобы сдержать вами же данную клятву. Вечно норовите обмануть, обвести. Сводите мужчин с ума, толкаете на безумства. Думаете, отец свихнулся бы, если бы та стерва ему просто дала? Но нет, она слишком хорошо воспитана, чтобы заводить роман с женатым мужчиной. И с мужчиной, который сдал жену в сумасшедший дом, тоже… она ведь жива. Она будет страдать.

– Ты сейчас о мисс Уильямс?

– С нее все началось… хотя нет, раньше. Много, много раньше…

Коридор вильнул, и Милдред оказалась перед дверью. Темное дерево, скрепленное железными полосами. Внушительного вида замок.

И за ним – очередная пещера.

Правда, весьма облагороженная. Здесь стены укрыты за деревянными панелями. На полу – ковер, пусть и старый, но довольно плотный.

Камин имеется. Стол. Стулья в венском стиле.

Клетки вдоль стены, в одной из которых пряталась женщина. Стоило двери открыться, и она вскинулась, метнулась к прутьям, вцепилась в них и зашипела.

– Знакомьтесь, это Стефани. Она здесь уже больше года, и можно со всей уверенностью заявить, что этот эксперимент прошел неудачно… скоро она будет твоей, Клайв. Только постарайся больше не подставляться.

Милдред почувствовала, как в спину уперлось дуло.

– Не стой, заходи. Чувствуй себя как дома… конечно, ты несколько старовата, но если подумать, то давно пора расширять выборку. – Дверь Джонни прикрыл.

Значит, все происходило здесь? Под домом? Или…

Они шли, но не так чтобы долго…

– Гадаешь? Да, тут множество выходов. Один ведет к драконьим пещерам, но я им предпочитаю не пользоваться. Второй к дому. Третий в пустыню… если бы не эта треклятая буря, все бы шло своим чередом.

Клайв открыл дверь клетки.

И Милдред шагнула.

Сопротивляться? Физически она слабее любого из этой пары. И Джонни не упустит случая показать свое превосходство. Неважно в чем, но он должен быть лучше.

Пускай.

Она жива. И цела. И клетка выглядит надежной, но…

– Если надеешься на свой дар, то скоро тебе будет немного не до него. Так вот, с чего все началось…

Женщины затрясла прутья и зарычала. Из приоткрытого рта ее потекла слюна, которая ползла по грязному подбородку на шею, на грудь. Она была обнаженной и уродливой в этой наготе.

Худой. Злой. Больше похожей на животное, чем на человека.

– С Гордона Эшби, который заболел. Он поэтому был вынужден оставить службу в армии. Если верить дневникам, он всегда был болезненным ребенком, от которого никто и не ждал свершений. Слабое тело. Постоянные простуды. А после и чахотка, которая должна была бы спровадить его на тот свет. Он подался в колонии, не желая сдаваться. И угадал. Здесь чахотка отступила, а источник раскрыл те малые силы, которые Гордону Эшби достались в наследство. А еще он познакомился с сыновьями драконов. Имелся у айоха один весьма интересный обычай. Они поили женщин кровью дракона, отчего на свет появлялись особые дети. Очень одаренные дети. Сильные даже по их меркам. Не испытывающие ни страха, ни боли. Способные к регенерации. Дети дракона позволили айоха подняться над другими племенами. Правда, оказалось, что не всякая женщина могла выносить такого ребенка. Да и редко кто выживал после родов. А если какая и выживала, то после зачастую сходила с ума. А сами эти дети не отличались большой сообразительностью. Впрочем, им она и не была нужна.

Женщина выгнула спину и завыла.

– Одежду сдирает. Вот примерно так это и выглядело, да… времена были дикие. Люди знали о болезнях, но знания эти имели весьма специфический характер. Никто и подумать не мог, что виной тому паразит… редкий, настолько мелкий, что его невозможно различить и в микроскоп. Но именно паразит.

Джонни плюхнулся в кресло и потянулся.

– Принеси инструмент, – велел он, и Клайв выскользнул за дверь. За одну из четырех дверей, что виднелись на той стороне комнаты. – Так вот, Гордон Эшби решил, что если не сам, то уж его дети получат в наследство не только землю, но и небывалую силу. Для того и взял в жены женщину из айоха, которая и родила сыновей. А потом выписал и свою одаренную невесту. Он решил, что разум белого человека соединится с силой айоха, породив новую, высшую, расу.

Стефани повернулась к Милдред. Она подобралась к прутьям, разделяющим две клетки, бочком. Сперва осторожно, но, поняв, что Милдред не собирается нападать, зарычала сама. Просунув руку в дыру, женщина попыталась дотянуться.

– Это и вправду похоже на бешенство. В данном случае, но вообще клиническая картина весьма индивидуальна. Я полагаю, во многом зависит от того, какая именно зона мозга страдает. У нее вот поражены лобные доли, я бы сказал, что она утратила все то, что делает людей людьми. Иногда страдает мозжечок, и тогда наступает паралич. Иногда поражения столь незначительны, что подопытные производят впечатление абсолютно нормальных людей.

Рычание перешло в бормотание. Стефани присела на корточки, поджав руки под подбородок. Она чуть покачивалась и не спускала с Милдред внимательного взгляда.

– Потом что-то происходит… Никогда не угадаешь, что именно. Номер десятый взбесили одуванчики. Клайв принес ей. Хотел порадовать. А она впала в такую ярость, что каталась по полу, выла и раздирала себя руками. Девятнадцатый была уверена, что я ее изнасилую. Все ее мысли постепенно сосредоточились на этом, она не могла говорить ни о чем, кроме своего ожидания момента. И видит Бог, мне хотелось ее изнасиловать, чтобы посмотреть, что будет, если фантазия исполнится.

– И ты…

– Не успел. Она умерла. Тихо. Во сне.

Дверь открылась, и появился Клайв с тележкой, прикрытой белым платком. Под ним угадывались инструменты, и Милдред не хотелось думать, для чего они нужны.

– Это не больно, – сказал Джонни, провожая тележку взглядом. – Поверь, меньше всего мне хочется причинять боль. Но… наука требует… я должен завершить начатое.

– Что он сделал?

– Кто? А, Гордон Эшби? Сперва скрестил своих детей от разных браков, надеясь получить сверходаренного внука, но реальность обманула ожидания. Дочь его умерла, а ребенок… Станислав-первый Эшби провел свою жизнь – а прожил он без малого тридцать лет, – взаперти. И жену ему выбрали из числа бесприданниц, которым нечего было терять. Гордон же продолжил эксперименты. Он изучал ритуалы айоха, и травы их, и предания. Он экспериментировал, пытаясь получить других детей, но к тому времени заразился сам, а этот паразит весьма капризен. Он передается с мужским семенем и развивается вместе с младенцем, что имеет свои последствия. Часть детей родились мертвыми, другие имели те или иные изъяны. Это был долгий путь. Но он справился, Гордон Эшби. Он получил сильного и одаренного правнука, а с ним – ритуал, который гарантировал, что наследникам передастся дар Эшби.

Он сдернул платок и отступил, позволяя Милдред оценить хищную красоту хирургического инструмента.

– Не стоит опасаться. Мне иногда приходится помогать подопечным, когда они вредят себе. Гордон Эшби, следует признать, был гением.

Джонни перебирал скальпели, доставая то один, то другой. Он поворачивал их то так, то этак, замирал в картинной позе, будто раздумывал, а не применить ли инструмент прямо сейчас, благо есть на ком. Но качал головой. Вздыхал. И откладывал.

– Он ничего не знал о сути явления, но сумел найти способ соединить преобразованную силу источника, кровь драконов и собственные изыскания. Методика, конечно, весьма сомнительная с точки зрения современной науки, но для тех времен она была… невероятна.

Скальпели закончились, и Джонни взял в руки пилу.

– Номер одиннадцать была тихой. Она не выла, не каталась по полу, не плакала даже, сидела в уголке целыми днями. Иногда мы разговаривали. Она всегда отвечала. А потом, однажды, когда я приехал, то обнаружил, что она разодрала себе ногу почти до кости. Ногтями… ногу пришлось отрезать. Руки тоже.

Милдред с трудом подавила приступ паники. Ее найдут? Или нет?

Майкла ведь не нашли, и подземелья на самом деле огромны. Тогда… тогда она станет очередным номером, который тихо сойдет с ума.

– Ты здесь не жил, – надо отвечать, надо втягивать его в разговор. Нарциссы любят показать себя умнее других, и в этой любви к себе главная их слабость. – Ты наведывался… время от времени.

– Там полагают, что я очень люблю рыбалку. – Джонни вернул пилу на место. – А мое присутствие здесь не так уж и необходимо. Да, на начальной стадии важно отслеживать все изменения, но отец неплохо воспитал Клайва. Идеальный помощник. Исполнительный. Аккуратный…

Помощник держался в тени. Он по-прежнему перебирал бусины четок, но взгляд его был устремлен на клетку.

– И все это время ты… убивал… после того, как они становились не нужны? – Она старалась выглядеть испуганной, для чего не пришлось прикладывать особых усилий. Милдред и вправду была испугана. Вот только сейчас она не позволит страху взять верх.

– Смерть – это просто стадия эксперимента, не более того…

Шприцы.

Дюжины две шприцев разного размера, наполненных мутноватой жидкостью, в которой, кажется, проблескивает что-то.

– Но нет, я же говорил, первое время я просто пытался понять. Отец делал записи, но до крайности неаккуратные. И он всего-то пытался усовершенствовать ритуал. Ему и в голову не пришло подойти к вопросу иначе, понять, с чем он все-таки имеет дело. Он настолько уверился в существовании проклятия, что и думать не хотел о том, что само по себе оно есть лишь физическое проявление чего-то совершенно иного.

Джонни смотрел на шприцы. Задумчиво. И сейчас это не было представлением.

– Он был одержим мыслью о женитьбе на этой бестолковой женщине, которая могла бы получить многое, не будь так горда… От женщин одни проблемы, правда, Стефи?

– И сказано, что уста их есть мед, а меж ними сидит змея.

– Вот, даже он понимает, хоть дурак дураком. Отец очень разозлился, когда Клайв стал выставлять свои творения. Впрочем, до определенного момента его это не трогало. Он спешил. Как раз тогда у него был новый этап. Отцу казалось, что он почти понял, как усовершенствовать ритуал, что нужно лишь проверить, чтобы наверняка…

И проверять он собирался вовсе не на своей возлюбленной, которая… знала ли? Догадывалась ли? Или, как многие до нее, была слепа во всем, что касалось вопросов сердечных?

– Он использовал собственную кровь. Поил ею девушек, и через несколько дней те заболевали. Кто-то раньше, кто-то позже. Болезнь протекала по одному и тому же типу. Повышение температуры, озноб, лихорадка. Часто – галлюцинации.

Джонни все-таки выбрал шприц.

– Две трети испытуемых впадали в кому, из которой выходили лишь единицы. У прочих наблюдалось замедление жизненных функций, постепенно переходящее в смерть. Причем вскрытие показывало, что причиной ее становился инсульт. Совокупность факторов и позволила предположить, что мы имеем дело не с проклятием, что убивает неизвестная науке болезнь. И передается она с кровью Эшби. Как понимаешь, осталось малое – понять, почему одни умирают, а другие нет. Почему те, кто выживает, сходят с ума, тогда как Эшби остаются вполне в здравом рассудке.

С этим утверждением Милдред готова была бы поспорить, но промолчала. Не стоило перебивать нарцисса.

– И притом получают удивительные способности… к примеру, взять тот же номер одиннадцать. Я удалил ей ногу, но рана начала затягиваться буквально на следующий день, а спустя неделю образовался плотный хороший рубец. Представляешь потенциал?

Милдред осторожно кивнула.

– Правда, был маленький нюанс… Эшби действительно не способны существовать где-то, помимо этой треклятой долины. Им нужна энергия источника. Я ощутил это на себе, когда отец отвел меня к источнику. Вода его – часть ритуала. И я согласился, да… Стоило попробовать этой воды, этой силы, и находиться вдали стало тяжело. Пару дней вполне еще комфортно, но с четвертого все начинает раздражать. На пятый вспыхиваешь по малейшему поводу. Шестой – натянутая пружина и острое желание кого-нибудь убить. Даже не столь важно, кого именно. Главное, чтобы кровь… Я ради интереса попробовал, сколько продержусь. Месяц. Правда, пришлось кое-кого… Кровь и вправду облегчает состояние. Две жертвы дали достаточную информацию, больше я старался не рисковать, да…

Женщина пригнулась, вглядываясь куда-то в темноту. Она стояла, опираясь на кулаки, покачиваясь взад-вперед и громко вздыхая. Светлые волосы ее закрывали лицо, но Милдред четко ощущала острый привкус чужой ненависти.

А за ним – усталость. И любопытство. Сомнения.

И веру в Господа, который точно знает, как отделить праведников от тех, кто недостоин милости. И эта чужая вера, подобная камню, пугала куда сильнее, чем чужая беспомощная ненависть.

Глава 32

Каменное сердце билось в руках.

Лука держал его крепко, а оно все равно билось. Вот ни разу он не маг, и близко не маг, но поди ж ты, чувствовал и жар, от камня исходящий, и пульсацию, на которую ее собственное сердце вполне себе отзывалось.

Лука остановился. Тряхнул головой и заставил себя выровнять дыхание. Мокрый. И грязный. Искупали с головы до ног, чтоб его… за шиворот забилась колючая ветка, разодравшая кожу. И вытащить ее вышло далеко не с первого раза.

Голова кружилась, как после хорошей попойки. И ощущение было таким же изрядно похмельным, а похмелье Лука истово ненавидел.

– И что дальше? – поинтересовался он в пустоту.

Пещера с разрушенным источником осталась позади, и что-то подсказывало, что не стоит туда возвращаться. А в остальном… скалы и холод.

Камень слева. Камень справа. За пазухой тоже камень, и нелегкий. Зато греет, определенно. Вон и озноб прошел.

А главное что? Главное, Лука жив. И с револьвером. Чудом не выпустил, верно.

Он наклонил голову, пытаясь вытрясти из уха воду. Как выбрался, Лука не знал, не иначе волной вынесло, предварительно протащив по всем камням. На левой руке темнеет ссадина. Живот… Лука приподнял рубашку, убедился, что рваных ран нет, а остальное как-нибудь… Ощущение, что на нем дракон танцевал.

Но выбрался. А дальше куда? Прямо.

Пока прямо, все равно вариантов нет. Тоннель узкий, что кишка. И эхо по нему гуляет. Вроде и старается Лука ступать тихо, но все равно гуляет, и ощущение такое, будто за ним следят.

Он развернулся. Никого. И спереди. И сзади, а все равно кто-то на ухо дышит. И Лука сдавил камень покрепче.

– Выходи, – велел он, не особо рассчитывая, что будет услышан.

Вздох. Прикосновение.

И белая дорожка на белой пленке светящегося мха. Она ползла змеей, чтобы исчезнуть спустя пару мгновений. И вновь холодом по шее, будто подталкивая.

– Иду я, иду. – Лука и вправду пошел следом.

Сперва шагом, прихрамывая. Левая нога подламывалась, а вскоре и боль появилась, такая тянущая, мерзковатая, здорово отвлекавшая.

Растяжение? Или перелом? Или еще гадость какая? Помнится, как-то колено ушиб, так потом пару месяцев ковылял, несмотря на все усилия целителей.

А тут похуже.

А нить по стене бежит. Попробуй догони… догнать надо. Важно. Очень важно. И сердце у живота пульсирует все быстрее. Ощущение такое, что вот-вот прожжет и рубашку, и мышцы, провалится внутрь Луки и будет ему конец.

И правильно. Не хрена трогать посторонние артефакты.

Коридор закончился полукруглой залой, из которой в одну сторону поднималась лестница с узкими и крутыми ступенями. А по другую начинался еще один проход.

Подняться было бы логичным, но… тень по стене обошла лестницу, исчезнув в проходе.

Вот же ж…

– Твою мать да за ногу, – проворчал Лука вполголоса. И колено потер. То самое, про которое уже и подзабыл. И вспомнилось, как предупреждал целитель, что с коленом этим вот не нужно шутить, что если не быть осторожным, то Лука рискует захромать.

А то и вовсе без ноги остаться.

– Да чтоб тебя сплющило. – Жжение за пазухой сделалось и вовсе невыносимым.

Будто мало ему было.

Лука захромал вдоль стены, опираясь на нее, опасаясь лишь одного, что стал слишком медлителен и путеводная нить оборвется. Она дрожала, то появляясь, то исчезая, чтобы вновь появиться, но уже слабее. И тогда камень вспыхивал вновь, а кожу уже не щипало, кожа уже облезала.

Лука достал бы камень, но что-то подсказывало: оставлять его нельзя. И в руках не удержишь. Руки ему свободные нужны, а то мало ли что.

Одной за стену держаться, потому как ногу с каждым шагом пронизывала острая боль. Во второй револьвер.

Правда…

Лука все же остановился, чтобы стянуть рубашку. Драная. Грязная. Слишком тонкая… а если и штаны добавить?

– Погоди… а то ж не дойдем.

На белесой стене завихрились спирали. Спешить надо. Силы уходят. Источник свободен, и призраков больше ничего не держит. Кроме разве что благодарности.

Призраки неразумны, следовательно, благодарности испытывать не могут. Это его просто башкой приложило, вот и лезет всякая дурь.

Лука скинул ботинки и поморщился. Нога стремительно опухала, что было нехорошо.

Очень нехорошо.

Ничего… с ногой он потом… как-нибудь. Колено остатками одной штанины перехватит, а поверху ремнем. Ремень хороший, крепкий. Во вторую штанину он сунул сверток с камнем. Ткань рубашки успела высохнуть и слегка дымилась.

А если рванет?

– Идем, что ли… – Лука смахнул пот.

Хорош герой.

Полос на стене появилось сразу несколько, будто кто-то растопыренными пальцами провел. И потревоженная светящаяся штука, что покрывала стены, задрожала.

– Еще бы сказал, куда идем… – Лука поскреб спину.

Следы от розовых шипов зудели. И видит бог, он точно мог сосчитать их, каждую, мать его, царапину, от которой расползался огонь.

Все-таки не стоило лезть. И трогать тоже.

А поспешить надо, если, конечно, его не на кладбище ведут. А что, он здоровый, тащить тяжело, другое дело – собственными ногами, пусть и ковыляя… Сплошная выгода, еще и лопату в руки…

Лука фыркнул. Но с пути не свернул. Вот все говорили, что он слишком упорным был, порой неоправданно упорным.

Коридор разродился очередной лестницей. И дорожка исчезла.

Зато на плечи будто льдом плеснули. Хорошо… замечательно… Лука остановился, закрыл глаза, наслаждаясь моментом.

Дверь он видел.

Такую хорошую дубовую дверь, которую с размаху не выставишь. Вон как вросла в камень. И видно, что ставили ее не для того, чтоб любой идиот с полпинка вышиб. Да и пнуть сейчас не особо выйдет. Лука потер колено.

В том, что ему нужно было за дверь, он не сомневался.

Спустившись на пару ступеней, Лука положил руку на дерево. Влажное. Петли металлические, и, судя по блеску, без магии не обошлось. В такой сырости ржавчина моментально появляется. Стало быть…

Ручка гладкая. Стоило надавить, и пошла вниз, только внутри замка будто хрустнуло что-то, правда, очень и очень тихо. И камень опять полыхнул, да так, что зубы пришлось стиснуть, чтоб не заорать.

Но ручка пошла. И дверь приоткрылась. Слегка. Этой щели хватило, чтобы услышать голоса. Один голос, от которого волосы на спине встали дыбом, и Луке пришлось закусить губу, чтобы не зарычать.

А от тихого второго глаза затянуло пеленой ярости.

Впереди захлебывалась силой буря. Позади остался мертвый дракон, под крылом которого пристроился Томас. А я…

Я им не мешала.

И старалась не плакать. Это ведь так сложно порой – не плакать. Не думать о том, как оно могло бы сложиться, если бы…

Если бы Билли не пил.

Если бы когда-то давно кто-то не сломал его, а я даже не знаю кто. Правда, знаю, что ломают многих, но уродами становятся не все, и что не в моих силах было починить его. Но ведь… у нас ведь тоже все могло быть иначе? Или нет?

Не знаю. Сижу. Молчу. Стираю слезы, которые ползут по щекам. Слезы горячие, а собственные щеки кажутся жесткими, что наждак. И главное, буря, которая близка, как никогда, подвывает. В ее голос вплетаются другие. Драконьи.

Они ведь тоже поняли, если не все, то многое. И простили его. Мертвых легко прощать.

Вот завибрировал воздух от рыка Лютого, в котором мне слышалось обещание. Вот его поддержал Гранит. Искра плакала тихо, но ее слезы я слышала, несмотря на расстояние и бурю.

– Идем, – сказал Томас и протянул руку. – Или… ты останешься?

– Нет.

Я все-таки справилась с собой и слезами. Встала. Томас прав. Больного ублюдка следовало остановить, пока он не сломал еще одного дракона.

Томас шел впереди и держал меня за руку, точно боялся, что если отпустит, то я потеряюсь в хитросплетениях каменных нор. Может, и потерялась бы.

В этой части гор я не бывала.

Я шла. Спешила. Порой переходила на бег. Спотыкалась. Однажды почти рухнула на землю, но Томас удержал.

– Извини. – В темноте его глаза отливали золотом, но это не пугало.

– Ничего. – Я поднялась, цепляясь за его руки.

Неровный пол. И низкий потолок. Стены сужаются, и я теснее прижимаюсь к Томасу. Я снова слышу голоса. Заунывные, тягучие, они пробиваются сквозь камень, жалуясь на судьбу.

Они рассказывают о том, о чем я не хочу знать.

И заткнуть бы уши, но тогда придется отпустить руку Томаса. А это выше моих сил. И я иду. Спешу. Сосредоточиваюсь на каждом шаге, цепляюсь за ноющую боль в мышцах, за пораненные руки и повторяю про себя слова молитвы.

Пришлось заучить.

Хорошие девочки должны ходить в церковь. Сколько лет прошло, а надо же, помню, только опять не помогает. Нисколько. Голоса звенят, они сплетаются вместе в полотно прошлого. Я же не хочу… я готова оглохнуть… я не понимаю и в то же время снова плачу.

О тех, кого не стало.

О тех, на чьих костях был построен этот дом и этот город.

О тех, кто стал пищей для каштанов, и не только. Мертвую землю можно насытить лишь чужой жизнью. И ее насытили. Но столько лет прошло… и неудивительно, что она вновь ощущает голод.

Нет. Я тряхнула головой и врезалась в Томаса. А пальцы его лишь крепче сдавили мое запястье. Но не больно. Жаль. Боль отрезвляет, глядишь, и я бы убедилась, что он ничем-то от прочих не отличается.

Такой же, как все мужчины.

И Билли. Билли тоже хорошо притворялся.

Характерный запах заставил голоса умолкнуть. Точнее, они еще жаловались на судьбу, но уже едва различимо, и я с облегчением вдохнула смесь серы, камня, драконьей кожи.

И драконьей крови.

В этом коридорчике она давно окаменела. Такое случается, как объясняли умники, в крови драконов содержание минералов в десятки раз выше, чем в крови нормальных существ. И сугубо теоретически эта кровь вообще не должна быть жидкой.

Но хорошо, что драконы ничего не знают о теории.

– Что это? – Томас остановился.

Он разглядывал очередную пещеру, и посмотреть было на что. Та была огромна настолько, что с легкостью вместила бы всю усадьбу Эшби вместе с садом. И еще место осталось бы.

Круглая. Почти идеально круглая.

С черным глянцевым полом, в котором отражались светящиеся нити, что свисали со сводчатого потолка. Они спускались почти к самому полу и, отраженные, продолжались в нем. Отчего создавалось ощущение, что мы с Томасом стоим перед бездной.

Шагнуть? Ни за что.

И все-таки я сделала шаг. И еще один. Я шла по камню, некогда бывшему кровью… за такой хорошо платят, почти триста баксов за унцию. И если я правильно поняла, здесь лежали сотни тысяч, но почему-то мне было противно от одной мысли, чтобы взять хотя бы часть их.

Мы просто шли.

К белой громадине, которую оплели нити, и теперь она слабо светилась. Череп невероятных размеров. Темные провалы ноздрей и пустые глазницы. Гладкость носовых костей. Тяжелые надбровные дуги и корона шипов. Первая пара вытянута и слегка загнута друг к другу, отчего череп кажется рогатым. Вторая и последующие растопырены… сколько их?

У Лютого – четыре. У Гранита три и четвертая только наметилась, еще пара десятков лет и пару линек, и шипы станут заметны. А у Лютого пятая прорежется.

Здесь я насчитала дюжину. Дюжину, мать его…

– Что это за…

– Дракон, – ответила я, касаясь огромного зуба. Да он с меня размером! И больше… и рядом с черепом я сама себе кажусь не просто крохотной – ничтожной.

– Да понимаю. Просто… он огромный.

Томас обошел остатки когтистой лапы и заглянул сквозь прутья ребер. Тонкие кости казались хрупкими, их коснулся темный мох, будто укутывая, чтобы зверь не замерз.

Остатки чешуи… Она почти не разлагается, а значит, шкуру сняли… точно сняли.

Присев, я подняла чешуйку первобытного зверя размером в три моих ладони. Темная. И толщиной с мизинец. Края острые. А основание обломано, и значит, не с линькой вышла.

– Его убили. – Я провела по кости, которая на ощупь казалась гладкой, словно стекло. – Его убили здесь… видишь, сколько крови?

– Где?

Я указала на камень.

– Это…

– Кровь. Думаю, здесь больше, а там вон, что дотекло… раньше на драконов охотились.

– На это вот… охотиться? – Томас был настроен скептически.

– На китов ведь до сих пор охотятся. Выходят с гарпунами…

– Киты огнем не плюются.

– Драконы тоже не всегда могут… – Я огляделась и, закрыв глаза, сделала вдох. Я не знаю, что происходило со мной, откуда взялся этот дар, больше похожий на проклятие, из нашей ли с матушкой крови, о которой она так спешила забыть, или после той болезни. Или волей высших сил.

Но если я слышала людей, то неужели не поняла бы дракона?

Мы ведь знакомы. Там. Во сне, который так походил на явь. Мы ведь летали, поднимались к самому солнцу, а потом падали вниз, вместе. И почти коснулись моря.

Я должна понять. Я… хочу. И смогу.

И стою. Слушаю. Дышу. Я ощущаю запах крови и вижу, как камень перестает быть камнем. Она темная, жидкая и тягучая. Если попала на одежду, то не отстирается, впрочем, стирать никто и не пробует, сушат, чтобы продать.

Все-таки пару сотен за унцию. Не тысячи – миллионы.

– Здоровый. – Этот голос доносится отовсюду. – Уверены, что не очнется?

– Нет, господин. – Язык был мне незнаком. – Зверь одурманен. Наши женщины знают свое дело.

Они останутся тут, в пещере, жертвой и платой за зверя, который нужен… для чего?

– Плохо, что именно он. Патриция расстроится.

– Вы много свободы даете своим женщинам. Женщина должна знать свое место. Иначе начнет много думать. Когда женщины думают, они перестают слушаться.

Кровь текла. Дракон жил.

Он лежал, слыша каждое слово, не понимая суть их, но запоминая. Он не боялся, скорее был удивлен тем, что происходит.

Его позвали. И он пришел.

Он думал увидеть ту, которая умела слышать. И слышала. Она говорила. Показывала. Она поднималась в небо. Она…

Не пришла.

Были другие. Много. Сидели и пели. Дракон хотел дыхнуть огнем, но песня упала, словно само небо, придавив его к земле, а потом стала змеей, и яд ее лишил его способности двигаться.

– Здесь, господин, смотрите, тут основные кровяные жилы. – Холодное железо вошло в плоть. – Но зверь большой, умрет не скоро. Эти твари в принципе живучи…

Песня оборвалась, когда одна из певиц, пошатнувшись, опустилась на землю, но разрыв затянулся, а голоса остальных зазвучали громче, злее. Они будто винили зверя в том, что отдавали свою жизнь, лишая его сил.

– А сердце?

– Не спешите, чтобы получился хороший камень, нужно спустить кровь, затем снять шкуру… да, он останется жив, но вреда уже не причинит. Он будет злиться и злость направит внутрь себя…

Зверь умирал. Долго.

Пока снимали шкуру, раздирая ее железными когтями. Пока срубали плоть, спеша добраться до сердца, которое билось, хотя он давным-давно шагнул бы за черту. Но сила поющих женщин не отпускала. Она не отпустила и потом, после смерти, потому что тот человек придумал, как удержать дракона в этом мире, подчинив собственной воле.

Он забрал сердце.

И жизни тех женщин. И много других жизней. И этой жертвы хватило, чтобы запереть родник силы.

– Уна? – Томас вновь не позволил мне упасть. В голове шумело, и слезы опять катились градом. Проклятье! Мне не жаль было людей, мне жаль было, что я не смогу дотянуться до горла того ублюдка, которого здесь почитали едва ли не святым. – Мы все исправим.

Как?

Похоронив кости? Нам и этого не позволят. Стоит заикнуться о том, что они есть, мигом институтские налетят… во имя науки… она ведь тоже требует жертв и тем нисколько не отличается от языческих богов.

Я села на кость. И зажмурилась.

Успокоиться… что бы ни случилось, это произошло сотни лет тому. Айоха и вправду договорились с Гордоном Эшби. И помогли запереть родник силы. Отравить его. Оградить от драконов.

Зачем? Затем, что и нынешних-то не назовешь удобными соседями, а древние… если даже остальные были меньше этого, то все равно… им сила нужна… драконы – магические создания. И без источника они стали… слабее? Беззащитней? Послушней? И мельче в конечном итоге. Они не вымерли, но изменились.

– Пока не знаю как, но исправим… – Томас присел рядом и обнял меня. – Но пока… надо идти…

Надо. Я знаю.

Я не устала. Почти. И просто… просто плохо. И знобит, кажется. Томас меня обнял, а все равно знобит. Это от страха. И обиды. И ощущения, что всю жизнь мне врали.

Гордон Эшби. Его жены. История.

Род, славу которого следует хранить… все, если оглянуться, ложь, от первого слова до… и сам Эшби… Понимание настигало, и с каждой секундой мне становилось хуже.

Выходит… Выходит, что все было не так! И раньше, и сейчас. И мистер Эшби, внимательный ко мне, единственный, кто видел во мне человека, был убийцей?

Хладнокровным. Спокойным. И во многом похожим, если подумать, на славного своего предка. Не каждый сможет живьем освежевать дракона. А он это сам делал. Я знаю.

Я всхлипнула и уткнулась в плечо Томаса.

И он ведь Эшби.

А я… я просто случайный человек в большом доме, должно быть, забавный, если со мной сочли нужным возиться. Я ведь не той крови, но… он находил время.

На книги. На разговоры. На то, на что не хватало моих собственных родителей. И теперь я разрываюсь. Я не хочу верить и верю. Я не могу отказаться от того, что было, и не способна принять правду. Я, наверное, схожу с ума. Или уже сошла. И видит Бог, в которого я отказывалась верить, безумие – не самый плохой выход.

Томас обнял меня и, к счастью, этим ограничился. Если бы он стал говорить, что скоро все наладится, что мы непременно одолеем и то, и вот это, и еще те два подвига совершим, я бы послала его в бездну. Но он молчал. И я тоже. И училась дышать наново.

А Ник? Знал ведь… наверняка знал. И молчал. Улыбался в глаза… а сам…

– Идем. – Я вскочила. – Идем, и пусть это закончится…

Глава 33

Томас кипел.

Огонь проклятой воды никуда не делся, он то подступал к горлу, и тогда в голове шумели голоса вдруг оказавшихся благородными предков, кляня его, такого ничтожного, негодного, то расплывался, грозя и вовсе сжечь слишком слабое тело.

Томас не позволит.

Пусть черти дерут таких предков…

…Мальчишка.

…Ничего не понимает.

…Негодный материал. Бракованный. Не стоило связываться с порченой женщиной…

Это про мать?

Порченая? Ах да, в сказках принцессы должны быть девственными. А он, Томас, как есть материал. Не стоило обольщаться. О нем позаботились, но лишь потому, что долг велел. Долг, он такой. И у Томаса появился. Надо же, столько лет прожил свободным, а оказалось, что должен, только не понять, кому и что.

Идти. Стиснуть зубы. Справиться с огнем. Если позволить ему вырваться, Томас сгорит, а вскрытие покажет, что умер он от инсульта. Вполне себе обыкновенная смерть, да…

Огромный зверь остался позади, как и черный камень, в котором мухами застыли человеческие кости. Они почти слились с дальней стеной, но Томас все равно остановился, чтобы пересчитать.

Две дюжины.

Их, в отличие от драконьей шкуры, не удосужились вынести, оставив догнивать. А может, побоявшись, что если убрать мертвых женщин, то дракон восстанет?

С драконами ни в чем нельзя быть уверенным.

– Я вернусь, – сказал он пустым глазницам, что пялились на Томаса.

Их одежды частью истлели, а вот перья в темных космах были целыми, как и сами волосы. У кого-то тронутые сединой, у кого-то темные и гладкие, так напоминающие косу Уны…

– Я вернусь и… постараюсь, чтобы вы обрели покой. – Он приложил руку к груди.

Недостоин высокого имени? Да он и не собирается на него претендовать. У него уже есть одно. Хватит для жизни.

Именно так.

Уна молчала. И вот ее молчание беспокоило Томаса куда больше, чем все недовольство великих предков, которые никак не находили в себе сил заткнуться.

Со своим величием… Возможностями…

Срок жизни… невосприимчивость к болезням… Эшби не страшна была испанка, в городке умерли лишь те, в ком не было ни капли крови… раны… сила… магия.

На хрен.

Лучше испанка, чем безумие любимой женщины. Или невозможность связать свою жизнь с этой женщиной именно потому, что рано или поздно она сойдет с ума.

А драконы замолчали.

Томас слышал их, как слышал и бурю, которая пришла, потому что когда-то равновесие мира было нарушено, а бури – единственное, чем он мог ответить.

Граница.

Тонкая полоса солнечного света, который пробивается откуда-то сверху, разрезая очередную пещеру надвое. Стены ее кажутся серыми, а еще, несмотря на темноту – света слишком мало, – Томас видит всех. Огромного зверя, который, конечно, в разы меньше чудовища, что осталось позади, но все одно несоизмеримо больше человека.

Он черен. И чешуя его отливает характерной стальной синевой. Узкую голову венчают шипы. Змеиная шея изгибается под тяжестью ее. Массивные лапы поддерживают тело, из которого поднимаются крылья. Они полураскрыты, будто зверь пытается защитить всех, кто стоит за ним.

Другого дракона, поменьше. И еще одного. Двух. Десятерых.

Желтые глаза смотрят на Томаса, оценивая и ожидая. Чего?

– Я пришел. – Голос сел, но и малости хватило, чтобы тьма ожила. Замелькали искры, засуетились, спеша расползтись по крыльям драконов.

Не искры – крохотные, с палец, ящерки.

Голова под потолком качнулась. Приветствие?

– И мне нужна твоя помощь. – Томас сделал еще один шаг, с трудом разжав пальцы.

Уне здесь не место. Уна не должна видеть то, что произойдет.

– Думаешь, послушает?

Крохотные ящерки задрожали, поблекли, будто вот-вот погаснут.

– Уже слушают.

И искать ублюдка не придется. Хорошо.

– Уна здесь? Здесь, я вижу… хорошая девочка. Дерри так мне и сказал, что она хорошая девочка, а стало быть, не про мою честь.

Он неловко сполз с валуна, на котором сидел. И положил на камень вялое драконье тельце.

– Скотина. – Уна оттеснила Томаса. – Что ты натворил?

– А что я натворил? Без моей помощи она бы и не вылупилась. Да и всегда слабой была… если бы ты знала, сколько сил нужно, чтобы вырастить своего дракона…

Тяжелый вздох наполнил пещеру запахом серы.

– Я ведь старался… очень старался… из шкуры вон лез, но все равно был недостаточно хорош, чтобы мне дали имя, не говоря уже о большем. На имя плевать, но кусок наследства мне был положен.

Уна сгребла дракона и прижала к груди.

Значит, живой. И может, отогреется… или нет?

– Я пришел. Пешком. Представляешь, что это? Пара сотен миль… спать на голой земле. Жрать что попадется. Порой с падальщиками воевал. Я шел и думал, что если доберусь, то все, заживу нормально. И ведь мог бы.

Черный зверь опустил голову.

Он смотрел на Томаса.

И на этого больного ублюдка, который, кажется, нисколько не боялся ни драконов, ни их ярости.

– Что ему стоило? Ладно, не хотел признавать, так не надо, но подкинуть пару тысяч, дать дом и денег, чтобы обустроить этот дом. Или ладно дом… я учиться хотел. Стал бы себе доктором… Почему Нику можно, а мне нет? Я ведь не тупой.

Не тупой. Это да. К сожалению.

– Но нет, мне было сказано, что мое место здесь, что кто-то должен растить драконов… думаешь, он их так любил? Нет…

Дракон дернулся было, но Гевин погрозил ему пальцем.

– Ему нужны были драконы, чтобы получать камни. Эшби содержат егерей, егеря ухаживают за драконами, выбирают тех, кто не слишком нужен стае… они ведь не всех принимают, правда, Уна?

Уна баюкала змееныша, чьи крохотные крылья свисали бурыми тряпочками.

– Они уходят, и никому не интересно куда. Вот твой приятель Дерри, он знал куда. Правда, ничего не мог поделать, ведь клятва держала, и родовая честь, и еще понимание, что без камней эти драконы никому на хрен не сдались. Малая цена за жизнь многих. Пафос, чтоб его… и моя роль – стать очередным потрошителем. Выбирать тех, кто стае не слишком нужен, зато принесет немалый профит семье Эшби.

Голова дракона покачивалась. Желтые глаза его погасли, а крылья приподнялись, и казалось, зверь готов распахнуть их и подняться, пусть и потолок пещеры был слишком низок для полетов.

– Всей, сиречь самому мистеру Эшби и Нику… А я получал остатки туши, сомнительного качества шкуру, с которой возни больше, чем выгоды, и костяк. Да и то сдавать их следовало лишь определенным людям, чтобы не возникало вопросов, и платили они едва ли четверть настоящей цены.

Камень хрустнул под тяжелой лапой.

– А весь фокус знаешь в чем? В силе… в воздействии… тот, кто истинный Эшби, способен указать дракону, связать своей волей, заставить лежать тихонько, пока стекает кровь. Кстати, ее собирали и сушили. Эшби, чтоб ты знала, держат две трети акций «Фармтека», который и занимается производством препаратов на основе драконьей крови. Знаешь, какой у нее годовой оборот?

Томас покачал головой.

Он не знал и не горел желанием узнать, поскольку это знание лично для него ничего не меняло.

– Это я к тому, что он красиво говорил о семье и долге, но правда была в том, что Эшби плодили ублюдков без дара, чтобы те служили наследнику. И к слову, еще он начал испытывать воздействие разных… веществ на драконах. Я лишь продолжил работу. В меру своего понимания.

– Ты его травил. – Уна посадила дракона на плечо. Посмотрела на других, покачала головой, будто возражая собственным же мыслям.

– Я его вырастил. Его вышвырнули из гнезда, и что его ждало? Смерть.

– А ты подарил жизнь?

– Какую-никакую, но все же.

– Ты его травил… а потом… спускал кровь, верно?

– Очищал. Не так уж это и сложно. Я ведь не просто так хотел врачом стать, да…

– Вихо?

– Любопытный ублюдок и крыса, получившая по заслугам. Но убила его буря, не я.

– Ник?

– Без понятия… найдется. Знаешь, он ведь настоящее ничтожество. Такие возможности, и что? Играть в местечкового доктора, не интересуясь больше ничем? Страдать по бабе, которая наставила ему рога? Родила ублюдка? Опозорила перед всем городом… Что ты в нем нашла?

– Честность.

– Он убил своего папашу. И твоего братца, возможно.

Уна покачала головой.

– Он не защитил тебя, когда тебе нужна была помощь.

– А ты?

– А я ждал.

– Чего? – Уна придерживала дракона за спинку, но он все равно казался неживым.

– Когда ты попросишь о помощи.

– Тебя?

– Больше ведь некого.

– Действительно. – Она отступила назад и сказала: – Знаешь, я рада, что не попросила. Ты куда хуже Билли.

– А ты дура. – Гевин отступил и холодно произнес: – Но я не рад, что тебе придется умереть. Я предпочел бы избавиться от него, а мы… мы могли бы уехать. Деньги у меня есть. Много денег. Хватит до конца жизни, и жизнь эта будет неплохой, все лучше, чем в этой дыре. Я отвезу тебя в Европу. Париж. Лондон. Рим. Я полжизни мечтал побывать в Риме. И побываю.

– Это вряд ли…

Он усмехнулся и поднял руку, и на жест этот Лютый отозвался протяжным рыком, который, отраженный стенами, ударил, словно молот.

Женщина в клетке заверещала. Казалось, что она говорит, только очень-очень быстро, захлебываясь собственной речью, путая слова, но если прислушаться, Милдред поймет, что ей хотят сказать.

– Тише, дорогая, скоро уже все закончится… предположу, что в моем случае, как и в случае Хендриксона, заражение произошло в детстве, но затем болезнь перешла в спящую фазу. Мы оба не испытывали какого бы то ни было дискомфорта, но стоило вернуться, стоило выпить воды из источника, и она очнулась. У меня. Это и вправду похоже на лихорадку. До крайности неприятное чувство.

Голос соседки Милдред упал до шепота. И она сама трогала лицо пальцами, которые совала в рот, чтобы облизать. В какой-то момент она замолчала и, покосившись на Милдред, отползла от прутьев и упала на пол.

– Судороги. Один из первых симптомов, показывающих, что финал близок, да… сперва они малозаметны. Пальцы сводит. Или вот появляется характерное такое подергивание глаза, обычно левого, которое становится все сильнее, и вот уже судорога корежит всю половину лица, кажется, что человек корчит рожи.

Милдред зажала рот руками.

Она не будет кричать. И звать на помощь не станет, пусть от нее и ждут чего-то подобного. Она… просто дослушает до конца, а потом… женщины слабее мужчин, это правда, но Милдред не позволит сделать укол.

– Постепенно пораженная зона мозга разрастается, и судороги становятся все более частыми. К слову, здесь все весьма индивидуально. Помнится, номер третий все эти годы не показывала даже минимальных признаков судорог, хотя во всем остальном была совершенно неадекватна. И первые признаки органического поражения мозга появились лишь на девятый год. У Лукреции Эшби они возникли только недавно, что заставляет думать о неслучайности выбора, да… что-то такое есть в старой аристократии, но исследований на эту тему проводилось удручающе мало, а найти аристократку, готовую поучаствовать в эксперименте…

Джонни хихикнул. И погладил шприц.

– Жаль, что ты не аристократка.

– И мне тоже. – Милдред отступила от прутьев. – Может, просто убьешь?

– Извини, но материал достать не так и просто. Поэтому я не могу позволить себе разбрасываться годным. К тому же ты маг, пусть и слабый, да и подготовлена неплохо. Возраст опять же… интересно будет сравнить. Станешь сопротивляться?

– Полагаешь, что не стоит?

Он пожал плечами. И облизал губы. В глазах его читалось предвкушение. И пусть Джонни утверждает, что дело лишь в науке, но это неправда. Не вся правда.

– Погоди. Я хочу знать, правильно ли я поняла. Твой отец пытался усовершенствовать ритуал, но у него не получалось. Так? Девушки умирали, и он… отдавал их твоему брату?

– Его задачей было спрятать тела. Пустыня большая.

– Но он… решал по-своему?

– Решал – это громко сказано. На первых учился… в детстве отец брал его на охоту, потом показывал, как делать чучела. Вот что-то и переклинило в больной голове.

Четки замерли.

А ведь ему обидно. Если прислушаться, хорошо прислушаться, то Милдред способна уловить эхо этой обиды. Он не дурак.

Он просто верит.

В Бога и в людей тоже, но не во всех, потому что люди злы, и даже то, что он прощает, не делает людей добрее. Люди смеются. И делают больно. А женщины и вовсе опасны. Мать так говорила. В них вся грязь земная и воплощение греха.

– Не получится. – Джонни ударил по прутьям наотмашь. – Что бы ты себе ни думала, не получится. Он хорошо знает, что нужно делать…

– Кукол?

– Что?

– Кукол, которых изъяли из кабинета Эшби, тоже он делал? Красивые.

– Нет, это отец. Он у нас был любитель поработать руками. И да, мастер известный. Надеюсь, паковали вы их аккуратно. Я буду настаивать на возвращении коллекции, она и так стоит немало, а после скандала стоимость, думаю, возрастет в разы… Клайви лишь копировал. Он неплохой исполнитель, это да, но вот собственной фантазии у него нет.

– Использовал он не все… тела?

Некоторые вопросы задавать больно, и Милдред сжимает руки.

– Ты права. Не все. Думаю, он изучал материал, выбирал образ. Он убирался в кабинете отца, поэтому неплохо знал коллекцию. А остальное – дело техники, да… и у него получалось с каждым разом все лучше. Порой самого жуть брала от его… выставки. Жаль, буря разрушила…

– А Вихо Саммерс? За что его?

– Крыса.

– Прелюбодей, – подал голос Клайв. – И будут низвергнуты в бездну посягнувшие на священность обетов брачных. И будут их души гореть в адском пламени вечность, а после, представ пред очами Господа нашего, обратятся прахом.

Это было произнесено с немалой убежденностью. И Милдред вновь кивнула.

– Мне, говоря по правде, было плевать, что там и с кем мутит Зои. По ней было видно, что редкостная потаскуха, но братец наш влюбился. Бывает. А она ему изменила с его лучшим дружком, что тоже далеко не редкость. Но вот Клайва это задело. Он всегда очень нервно относился к защите семьи.

Шприц вернулся на стол, а Джонни обошел его и остановился перед клеткой.

– Я их не убиваю. Они сами… кто-то раньше, кто-то позже. Зои продержалась три года.

– Ты…

– Не я. Я лишь разрешил Клайву взять лекарство. Его вовсе не обязательно колоть. Можно втереть в кожу. Она любила разного рода маски. Или подлить в питье. Полагаю, оттого, что во рту или на коже всегда найдется пара трещин, через которые болезнь проникнет. Передача ее связана с кровью, ведь именно из крови я и получаю исходный раствор.

– Блудница – есть глубокая пропасть, а чужая жена – тесный колодезь.

– Как бы там ни было, но это был интересный эксперимент, особенно интересный тем, что Николас ничего не понял… – Джонни хихикнул.

Такая очевидная неосведомленность брата его несказанно радовала.

– Он винил себя, и только себя…

Джонни тер руку о руку, не замечая, как мелко подергивается палец.

– Что до парня, то Клайв просто нашел его в пустыне. Связанного.

– И убил?

– Я об этом ничего не знал. Просто однажды заглянул в его мастерскую и увидел… – Джонни откровенно поморщился. – Говоря по правде, до того я был убежден, что Клайв абсолютно безвреден, несмотря на свою страсть к созданию чучел, но тут…

– Знает Господь, как избавлять благочестивых от искушения, а беззаконников соблюдать ко дню суда, для наказания. Это безводные источники, облака и мглы, гонимые бурею: им приготовлен мрак вечной тьмы.

– Я велел ему добить несчастного. Боюсь, это все, что я мог сделать. Клайв, подержи ее… время пришло.

Клайв двигался быстро. И бесшумно.

Милдред успела отпрянуть от решетки и ударила по скрюченным пальцам.

– Не смей, – сказала она как можно более строго. – До чего ты докатился? Посмотри на себя! Сколько заповедей ты нарушил?

Ей удалось зацепиться взглядом.

И вытащить этот затаенный страх безумца. Разум… разум сам сделает остальное. И Клайв отступил, робко спросив:

– Мама?

У нее бы получилось.

У нее определенно получилось бы, несмотря на боль в голове и горло, которое будто невидимая рука сдавила. На кровь, что потекла из носу. На мошки в глазах… у нее обязательно получилось бы.

– Выпусти меня немедленно, дрянной мальчишка!

Только Джонни не собирался упускать свою жертву. Громкий удар по прутьям заставил женщину в клетке взвыть, а Клайва отшатнуться с ужасом.

– Надо же, какая хитрая. – Джонни вновь ударил по прутьям железной палкой. – Из тебя получится красивое чучело…

Прут крутанулся.

– Клайв, не стой… разве ты не видишь? В нее вселился дьявол, и мы должны его изгнать. Только мы и способны это сделать. Как обычно… ты ведь знаешь?

Клайв медленно кивнул.

– Войди… и подержи. Мы спасем ее. Как других. Тело не важно, главное, душа ее очистится перед Господом. Ты ведь справишься?

Милдред отступила к стене. Она… что она сумеет сделать? Ничего. Но и просто стоять, ожидая, когда кто-то превратит тебя… превратит… в воющую безумную тварь вроде той, что металась в соседней клетке.

– Не надо, – тихо попросила она. – Клайв, мама бы не одобрила…

– Видишь? Это дьявол. Он притворяется твоей матерью, но ты же помнишь, что и она была далека от истинной веры. Только отец тебя любил. А что он приказал?

– Слушаться тебя.

И Клайв шагнул к клетке. Его пальцы сжали засов, а четки опутали руку. Засов поддался легко, а Клайв тихо произнес:

– Благословенны кроткие…

Ну уж нет. Кротости Милдред никогда не хватало. Она отступала и отступала, пусть клетка оказалась невелика, она забилась в угол ее, присела, закрывая лицо руками.

Жертва должна выглядеть жертвой.

Жертва может сопротивляться, но при этом она все одно должна выглядеть жертвой.

У Милдред будет лишь один шанс, и тот призрачный, как разум безумицы, что заметалась по клетке, завыла на все голоса, вцепилась в прутья, мешая Джонни разглядеть, что происходит. Она точно знала, что Джонни боится.

Он создал эту женщину, но у него не хватит силы духа остаться наедине со своим созданием.

– Заткнись!

Шаг. Сосредоточиться.

Шелест четок. Это только кажется, что бусины мелькают беззвучно.

Вой. И грохот металла о металл, который сменился возмущенным криком:

– Ах ты тварь…

Хохот безумицы.

Рука, которая легла на волосы. Ласковый голос:

– Блаженны кроткие, ибо им даровано Царствие Небесное…

Милдред выпрямилась, нырнула под эту руку, одновременно выкинув кулак и метя в подмышку, в незащищенную мягкую плоть. И головой ткнулась в живот, выбивая дух из того, кто слишком привык к иному поведению жертв. Она, не позволяя ему очнуться, ударила пальцами в глаза, стараясь не содрогнуться от отвращения.

И четки соскользнули на пол.

А человек взвыл к величайшей радости той, которая бешено колотила железным ломом по прутьям.

– Да, детка, я тебя недооценил… – Джонни отступил от клеток, и в руке его появился револьвер. – А теперь, будь добра, прекрати дурить. С такого расстояния я…

С такого расстояния и вправду было сложно промахнуться.

Даже камнем.

Лука сперва собирался пристрелить урода, но револьвер сухо щелкнул, и все… вот же, а он его, бесполезного, тащил через полподземелья. И чего, спрашивается, ради?

В клетке металось нечто, отдаленно напоминающее человека. Выло. Хохотало.

Милдред переступила через ублюдка, который скорчился на полу, а в руках Джонни появился крохотный дамский револьвер. Вот и что Луке оставалось?

Он вытащил камень.

Прикинул, что весит тот пару десятков фунтов. А затем швырнул, целя в затылок.

Попал. Да.

Хорошо попал. Сумасшедшая в клетке замолчала, аккурат вовремя, чтобы Лука, и не только он, услышал характерный влажный хруст.

Рука дернулась. И грохнул выстрел. Пуля ушла куда-то в потолок, а Джонни кулем влажного тряпья повалился на пол. А ведь казался приличным человеком.

– Надо же. – Милдред выбралась-таки из клетки. – А я думала, что уже все…

– Все. – Лука поднял камень и положил его на стол.

Артефакт все-таки. Древний. Ценный. Пусть и слегка измазанный мозгами.

– Точно все… Я тебя запру. В доме. Куплю пять сковородок и пылесос. И еще этот… эту… штуку для индейки. Будешь жарить.

Она склонила голову набок.

– Платьев. Двадцать. Лак для ногтей. Розовый. И для волос. Чтоб длинные, как у нормальной бабы… и револьвер тоже.

– Как у нормальной бабы? – Милдред первой шагнула навстречу. – На дом согласна, а сковородки с пылесосом как-нибудь поделим. Но я ненавижу розовый лак.

– Хорошо.

От нее пахло кровью.

Но ведь цела. И ни царапины. И… и у него, между прочим, сердце тоже не железное. Оно, между прочим, ноет. И нечего обниматься, не поможет.

Почти. Разве что самую малость.

– Сам весь в крови. – Она вытерла его лицо платком. И откуда взяла? – А туда же, командовать… Я не собиралась никуда влезать. Просто… просто получилось так. А наших он усыпил. То есть надеюсь, что усыпил, а не отравил. И выйдет, скорее всего, что это я виновата…

Она закусила губу и попросила очень тихо:

– Не уходи больше, ладно?

Не уйдет.

Теперь Лука и в уборную ее провожать будет. А револьвер нужен. Хороший. Для скрытого ношения. И ножей пару. Милдред с ножами научится обращаться, поймет, что так оно надо бы. Шпильки опять же бывают женские, Лука читал, которыми, если что, и в глаз ткнуть можно.

Второго ублюдка он просто связал.

Тот не сопротивлялся, поскуливал только.

– Знаешь, – Милдред села на стол рядом с камнем, трогать который не рискнула, но руки ее замерли над светящимся шаром, – а теперь у него другая энергия… совсем другая… правильная.

Она зажмурилась. И улыбнулась.

Ненормальная. Но дом Лука купит. И сковородки с пылесосом. Просто Милли говорила, что не бывает нормального дома без сковородок. А ему хочется, чтобы если не нормальный, то почти, чтобы… может, когда-нибудь потом, очень потом, эта женщина и согласится…

– Если ты меня поцелуешь, – Милдред не стала открывать глаз, – то я и сейчас соглашусь.

Лука хмыкнул.

– И вот на это тоже… и на то… нет, белое платье в мои-то годы просто нелепо. Давай как-нибудь без платья…

Стоило признать, что и от древних артефактов порой изрядная польза бывает.

Глава 34

Томас понял, что сейчас умрет.

Человеку не победить дракона. Дракон огромен. И дышит огнем. У него желтые глаза, в которых читалась тоска. А еще он не смеет ослушаться того, кто связал его волю.

– Да сожри ты его уже, – велели зверю.

И тот хотел бы устоять. Он не ел людей. Он людям верил. Знал, что происходит, но все равно верил. Он был достаточно стар, чтобы понимать: люди, как и драконы, бывают разными.

– Нет. – Томас коснулся костяного клюва, которым оканчивалась морда. – Он не будет.

– Будет…

– Нет.

Надо просто смотреть в желтые, словно жидкий янтарь, глаза. И говорить. Обо всем. О том, что было, и о том, что будет… Томас найдет способ открыть источник. И драконам не придется больше ждать воды, без которой у молодняка не раскрываются крылья, а яйца остаются камнями.

Он не знает, как именно это сделает, но…

Он заставит их.

Обратится в прессу… прессы все боятся, тем более те, кто трясется за честь рода и имена. У драконов имен нет, им они и не нужны, люди – другое дело. Цепляются за прошлое, принося ему в жертву настоящее, и ладно бы только свое.

Дракон дохнул.

Горячий воздух закружился, замерцал искрами, а тяжелая голова повернулась к Гевину. Опустились крылья, и протяжный рык наполнил пещеру до краев. От этого голоса заломило виски и из носа поползла нитка крови, которую Томас смахнул рукой.

– Надо же, сильный ублюдок. – Кровь шла и из носа Гевина. Но он не стал вытирать, подобрался, отступая к пещере. – Но я все равно сильнее… я… меня они знают лучше… меня послушают…

Драконий хвост – тот же хлыст, только больше. Мощней.

И человеческое тело хрустнуло, складываясь пополам. Оно ударилось о стену, приклеившись к ней, а в следующее мгновение рухнуло на камни, чтобы исчезнуть под драконьей лапой.

– Знаешь, – Томас почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, – я не хочу об этом помнить.

Драконы умеют петь. Низко. И высоко.

От их голосов камни дрожат, осыпаясь мелкой крошкой, но это пение по-своему красиво. Оно убаюкивает. Успокаивает.

В нем слышится обещание рассвета, который в очередной раз изменит все, и как знать, к лучшему или нет… и если так, то в прошлом останется Сапфира. И тот, другой, безымянный дракон.

Окаменевшие кости в пещере, к которой я не найду дороги, даже если захочу. Лютый. И кровь на кончике его хвоста. Гранит, положивший голову на крыло. Он смотрел на меня кротко и пел… все пели… кроме Злюки, которая не дышала.

Я знала, что это к лучшему.

Ее не примут в гнездо, а сама по себе… это сложно – вырастить дракона, и, наверное, Гевин что-то такое знал, если у него получилось. Институтские были бы рады такому опыту.

А я… я гладила неподвижное тельце. Я оставлю ее здесь, под теплым мхом, и буду надеяться, что когда-нибудь потом она вернется. Это люди могут думать, будто у драконов нет души. Но я-то знаю, что все они возвращаются. И когда Лютый опустил морду, я заглянула ему в глаза и сказала:

– Спасибо.

Он понял.

И улыбнулся. Драконы… они не как люди. Они лучше. И когда меня обняли, а Лютый улыбнулся так широко, что стали видны задние желтые зубы, я подумала, что и знают они куда больше людей.

Или думают, что знают. Пускай.

– Нам бы Ника отыскать, – сказала я, опираясь на человека, которого скоро не станет в моей жизни. Вряд ли он и вправду вернется. А если и так, то… не уверена, что я готова впустить кого-то в свою жизнь.

– Отыщем.

– И выбраться.

– Выберемся. – Он поцеловал меня в макушку. – Попросим драконов, они помогут…

Помогут.

Драконы, они такие…

Ника нашли.

И в городе стало людно. Как-то слишком уж людно, будто весь мир, который до этого дня благоразумно держался в стороне, вспомнил-таки о нашей дыре.

Людям было любопытно.

И тем, что, представившись репортерами, искали встречи. Они сновали по Долькрику, словно крысы, наглые, бесцеремонные, готовые вцепиться в любого, кто показался им хоть сколько-то любопытен.

Они совали под нос диктофоны. Требовали подробностей.

Норовили забраться в мой дом, окружить. И когда я посылала их лесом, лишь скалились и предлагали деньги. Много денег. Кто в здравом уме откажется от денег? И от сомнительной славы? Всего-то и надо – дать интервью.

Рассказать о том, каким был этот город…

Таким, каким уже не будет. Я это понимала. Я сбегала от людей и репортеров, пряталась в скалах, ибо только драконы казались мне надежной защитой, но и они в последние дни сделались беспокойны. Молодняк то и дело поднимался над морем, кружил. Старики выползали на берег, растягивали полотнища крыльев и, раззявив пасти, грелись на осеннем солнце.

Я устраивалась рядом.

Здесь, на берегу, все равно было не в пример спокойней. И если кто мог найти, то Томас. Первым его услышал Гранит и заурчал, приподнял крыло, под которым я укрывалась от ветра. Тонкая шея его развернулась, щелкнул по камням хвост.

– Слышу, – проворчала я.

Под крылом было тепло. Драконы вообще горячие. И надежные. И… ни один идиот в здравом уме не сунется. По первости, конечно, пробовали, но хватило одного предупреждающего рыка, чтобы до самых тупых дошло – драконы понятия не имеют, что такое первая поправка.[5]

– Прячешься?

Томас не изменился. Внешне.

Разве что ветер волосы растрепал да костюм исчез, сменившись обычными джинсами и курткой.

– Прячусь. – Я перекинула косу через плечо. – А ты?

– А у меня не получится. Я пока на службе.

– Пока?

– Заявление уже подал. Держать не станут. Меня считают виноватым, хотя… все понимают, что объективно моей вины нет.

Объективно и я не при делах, но разве люди когда-то были объективны? Я поморщилась, вспомнив недовольное лицо миссис Клопельски, которая в спину прошипела, что таких, как я, надобно на стул сажать, на тот, который электрический.

– Им просто нужен кто-то виноватый. – Томас соскочил с тропы и покачнулся. – Здесь ветрено.

– Ага. – Я подвинулась и похлопала рядом с собой. – И жестко, но зато людей нет.

– Совсем достали?

– А то… представляешь, мне предложили две штуки, если я расскажу, как мистер Эшби меня соблазнил. И про оргии. Кровавые. Откуда вообще эта чушь пошла?

– Понятия не имею. – Он сел рядом и с удовольствием вытянул ноги. – Думаю, это только начало. Чем дальше, тем оно бредовей. Потом и туристы потянутся. Будут смотреть.

– На оргии?

Крыло опустилось, закрывая нас от ветра. Драконий бок был горячим, что печка, и на удивление мягким. Я почесала подбрюшье, и Гранит вздохнул.

Он тоже совершенно не понимал людей.

– А… на самом деле что будет?

– Наверное, ничего. Нет доказательств, что Ник убил отца.

– А ты думаешь, убил?

– Я уверен. Он молчит, но факты… Смотри, Чучельник появился и исчез в тридцать шестом. Тогда-то Джонни начал выезжать на рыбалку. Никто особо не обратил внимания. Мало ли у кого какие привычки. Да и к магам иначе относятся, им позволено больше, чем обычным людям. Он купил дом неподалеку. Фактически неподалеку, если брать от старого шоссе, но территориально выходит, что другой штат. Да, на берегу моря…

– Нашли что?

– Нет, он не настолько глуп, чтобы хранить в своем доме хоть что-то, что могло бы навести на след. Был не настолько глуп, – уточнил Томас, подвигаясь ближе.

И не потому, что холодно и ветер. Просто…

И прошло почти две недели, первую из которых я только и делала, что давала показания то одним агентам, то другим, то третьим, и каждый норовил закопаться в мелочи. Откуда я знаю, когда в тридцать шестом году расцвели розы? Или какая погода стояла осенью сорок второго? Это ж хрен знает когда было… а они не верили.

Копали. Давили. Пугали. Уговаривали. Утомили до крайности.

А когда отпустили, когда все-таки согласились с тем, что я в этом деле лишь свидетель и немного жертва, на меня набросились газетчики.

– Хорошо, что был…

Томас обнял меня, а я положила голову на его плечо. Вдвоем и вправду веселей.

– Ник вернулся в сорок втором. А уже через полтора года его отец скончался.

Как и Дерри. Тот Дерри, который учил меня говорить с драконами. И снимал с них шкуры.

– И он…

– Поговори с ним. – Томас взял меня за руку. У него ладони теплые, а кожа жесткая и шершавая, на левом запястье мелкие шрамы, почти как у меня, только у меня шрамов куда больше. И он гладит их, изучая. А мне впервые неловко за то, что они есть. У женщин руки должны быть гладкими.

– Поговорю.

Я могла бы.

Его задержали. А потом отпустили, приказав не покидать округа, будто он мог это сделать. Его адвокаты оспорили предписание. У Эшби хорошие адвокаты. И много денег.

А улик нет. И Ника не привлекут. Он ведь не знал. Про Джонни точно, а про Гевина?.. и про опалы. И про источник. И… про все остальное.

– Поговори, – повторил Томас. – Ради себя же. Ладно?

Я кивнула.

Потом. Когда смогу вообще об этом думать.

– Он предложил мне работу. Место шерифа.

– И только?

– Еще имя. От имени я отказался. Мне и собственное нравится, а работа лишней не будет.

– Значит…

– Я же говорил, что тут останусь. Твое предложение еще в силе? Или дом искать?

– Ищи, – я прижалась к нему. – И тогда я поселюсь в нем. Я… я просто не могу туда вернуться!

Это прозвучало жалко. Но, проклятье, это было правдой! Я действительно не могла. Я подходила к дому, открывала дверь и отступала, потому что сам он, от подвала до покосившейся крыши, которая точно не выдержит очередной бури, казался чужим.

Лживым.

Он смотрел на меня, словно нашептывал, спрашивал, готова ли я притвориться, что ничего не знаю, что забыла и…

– У меня есть на примете пара. – Томас ничуть не удивился. – Один на окраине города, прямо на дороге, тебе будет легко до гор добираться. Только крыша старовата, править надо. А моих сбережений вряд ли хватит. Ник денег даст.

– Нет.

– Вот и я о том… но справимся?

Справимся.

Наверное. Деньги у меня имелись. Лежали себе в драконьих пещерах, и если сильно прижмет, то триста тысяч… это ведь много, верно? На крышу точно хватит. Или хватит и без них? Если вдвоем. Я не знаю, получится ли у меня с кем-нибудь вдвоем. Я уже пыталась, и ребра до сих пор ноют к перемене погоды. Но если и пробовать снова, то с тем, кто знает, каково это – вместе сидеть под драконьим крылом.

А дождь все-таки зарядил.

Мелкий, холодный и со снегом смешанный. Он стучал по тонкой перепонке, однако Гранит и не думал уходить в пещеры, то ли из-за нас, то ли просто нравилось ему, растянувшись на камнях, любоваться предзимним морем.

Камень у Луки забрали.

Улика. И артефакт.

Да, древний, мать его, и ценный, и неизученный, а значит, теоретически представляющий опасность. Впрочем, он смутно подозревал, что вне источника камень весьма скоро станет обыкновенным камнем, может, дорогим, но и только.

Луке же остались отчеты. Много отчетов.

А писать он ненавидел, потому как его пальцы к швырянию драгоценных булыжников были приспособлены куда лучше, чем к удержанию тонкого пера. Ладно, не совсем уж тонкого, но все равно. И в голове вечно пустота, вроде и понимаешь, что надобно написать, а все одно пустота.

Бесит.

И потому, когда Милдред сдвинула в сторону стопку изуродованных бумаг – почерк Луки оставлял желать лучшего, он просто закрыл глаза. Мягкие руки легли на шею.

– Успокойся.

– Я спокоен.

– Ты бесишься, – возразила она. – Кофе будешь?

– Буду. Потом. Постой.

Ее прикосновения расслабляли. Хоть что-то хорошее осталось после этой кучи дерьма.

– Как та… женщина?

– Стефани. – Милдред разминала шею осторожно, точно боялась сломать. – Ее зовут Стефани. И она была стенографисткой… Джонни взял ее в Тампеске.

Лука поморщился.

– И боюсь, что помочь ей не удастся. Состояние стабилизировали, однако разум ее поврежден. И… ее оставят в лечебнице. – В голосе Милдред слышалась печаль.

– Будут изучать, – проворчал Лука.

– Будут. Если это и вправду болезнь, то изучать ее необходимо. Ты же понимаешь.

Понимает. Он все понимает.

И что Николас Эшби выйдет сухим из воды, ибо по всему выходило, что он невинная жертва. А что папашу убил, так это только со слов серийного убийцы известно. И главное, этот убийца мертв, а стало быть, слова свои подтвердить не способен.

Сам Эшби молчит и ссылается на провалы в памяти.

Адвокаты поддерживают.

Целители кивают, особенно те, которые адвокатами приглашены. Память – штука тонкая… и даже штраф ему выписать не за что. Только и вправду пожалеть да открытку отправить с пожеланиями скорейшего выздоровления.

Братец его ненормальный молится днями и ночами, признан невменяемым. Но тут Лука согласился, и вправду невменяемый. Хотя захоронение показал, как и мастерскую свою с новой работой.

Будет чем экспертам заняться.

На год вперед, если не на два. Он же не все тела трогал, выбирал, паразит, кто поинтересней, кто в образ встанет… но опять же суда избежит. А что в лечебнице до конца жизни заперт будет, так ему все одно, где молиться.

– А ты… не вытащишь ничего?

– Нет. – Милдред не убрала руки, и Лука, изогнувшись, потерся щекой о запястье. Запоздало подумалось, что брился он дня три тому и наверняка щетина отросла, а она жесткая. – Вернее, я могу добиться признания, но какой смысл? Он не скрывает, что сделал укол того вещества Зои.

Она все же вздрогнула, и Лука развернулся, поймал, посадил эту бестолковую женщину, слишком сильную, чтобы отказаться от слабостей, на колени. Обнял.

Так будет хорошо.

Кофе, конечно, хотелось, но ее – больше. Чтобы теплая и рядом.

– И Марту тоже забрал. Заметил, как копается в хозяйских бумагах. Это его насторожило, ведь Эшби явно выказывал ей симпатии. Передал рекомендательные письма Джонни, а тот уже и пробил по федеральной базе…

Поганец.

И если бы не умер, Лука ему бы самолично шею свернул. И за базу федеральную, которую теперь инспектировать будут, проверяя, как много дел из нее исчезло.

На том кладбище пару десятков тел уже откопали.

– Он полагает себя избранным. Защитником, чья миссия – хранить семью, а Зои своим романом оскорбила имя Эшби. И не только романом… Я подозреваю, что младенец умер вовсе не от падения с лестницы. Но…

Доказать опять не выйдет.

Эта история уже попала в газеты, которые захлебываются от счастья, подсчитывая прибыль. Народу нравятся кровавые истории с такими же подробностями, которые, правда, здесь сочиняют на ходу. Но, право слово, кому какое дело?

Особый отдел изъял все материалы из подпольной лаборатории. Для изучения, само собой. Лука подозревал, что ту девчонку тоже в скором времени переведут. А что, у особого отдела тоже клиники имеются, тихие и хорошо оборудованные.

Главное, самому туда не попасть.

Камень опять же… Источник.

Лука поскреб щеку. И вправду колючая до невозможности. Как вообще его Милдред терпит с дурным характером и этой вот щетиной?

Она могла кого и получше найти.

Вроде того хлыща из особого, которого пришлось к источнику сопровождать, а потом слушать, как он слюной брызжет, захлебываясь то ли от восторга, то ли от возмущения, то ли от всего и разом. Ни того ни другого Лука не понимал и, говоря по правде, не разделял. Было бы чем восторгаться…

Тело шерифа убрали.

Мумии тоже увезли вместе с доспехами. Розовый куст, засохший, выкопали столь бережно, что не оставалось сомнений – попробуют воскресить. Могли бы источник перевезти, перевезли бы… они и пытались. Разбирали каменную купель, осторожно, по кусочку, только вода ушла.

И Лука был в том виноват.

Так ему сказали. А он послал хлыща на хрен и всех остальных тоже. Могут? Пусть докажут. Хлыщ заткнулся. И внимание на Милдред переключил. Нужен ему менталист для выявления остаточных эманаций… да, именно для того.

И никакой другой, кроме Милдред, не подходит.

– Успокойся. – Она поцеловала его в лоб. – Эдисон давно и прочно женат.

– Кого это останавливало?

– А еще у него семеро детей.

– Сколько?

– И любовница тоже есть. Он творческий человек.

Вот-вот, где одна, там и вторая…

– Жена это знает, и они вполне себе живут втроем…

– Извращенец.

– Не без того. – Милдред улыбалась. – Но я не в его вкусе. Скорее он готов позвать ма Спок третьей женой… что? Он на четверть каори, а у них многоженство разрешено.

– Эту вот… он серьезно?

Ма Спок осталась при доме, то ли привязанная к нему узами старой клятвы, то ли просто привыкшая и не видящая для себя иной жизни.

Умная. И молчаливая. Готовая играть в полную дуру, которая понятия не имеет о делах хозяйских. Или имеет, но отчитываться не обязана. Она вызывала какой-то подспудный страх, и не только у Луки.

– Да, он сказал, что чует старую кровь. Это ему интересно. А что до прочего, то в Новом Свете не так много мест, где практиковали жертвенную магию. То есть много, но большей частью старых, уснувших, а это живо… он собирается писать монографию.

Лука проникся. Почти.

Монографию хлыщ пусть пишет, и негритянку ему Лука уступить готов. Негритянка Луке без надобности, а вот от Милдред пусть руки свои подальше держит. Иначе монографию свою будет надиктовывать.

– Он интересно рассказывает… – Милдред задумчиво рисовала на его щеке узоры, и хотелось закрыть глаза, расслабиться, представить, что на самом деле нет никаких бумаг. – Хотя, полагаю, и сам до конца не понимает, что там произошло. Пытается добиться от Эшби разрешения взглянуть на семейный архив.

– А тот не дает?

– Дает… только оказывается, что архив поврежден. Сильно. То ли мыши поели, то ли сырость… записи придется восстанавливать, но, как я поняла, надежды мало.

Что ж, Эшби в своем праве.

Может, оно и к лучшему. Некоторые вещи должны быть похоронены в прошлом.

– Эдисон пытается поговорить с девчонкой. Очень его заинтересовал ее… как она выразилась, бред. О невольниках. Говорит, что среди айоха и других культур встречаются те, кто способен слышать прошлое.

– А она?

– Прячется. Но Эдисон найдет. Его драконы не остановят. Пока он кости исследует… в общем, полагает, что некогда Эшби использовал невольников, чтобы расширить и преобразовать естественные пещеры в лабиринт. А затем принес их в жертву. И получил силу, через которую каким-то образом повлиял на источник. Камень – это концентратор, точка, что удерживала источник. А розы выступали живым проводником силы. Или не проводником? Он и сам не знает. А потому рвет и мечет, что документы плохо хранились и вообще…

Не отказался бы обряд повторить.

А главное, не он один такой. Так что мозги у Эшби все-таки были.

Лука факт сей признал, но легче от того не стало.

– Вот что мне в отчете писать? – поинтересовался он. И прозвучало это на редкость беспомощно.

Милдред же, поцеловав его в лоб, посоветовала:

– Правду. И ничего, кроме правды.

Глава 35

Зима на Драконий берег приходит рано.

Ледок на окнах. Солнце, которое едва-едва светит, и кажется, что оно в любой момент погаснет. Морозный воздух. Леденеющие пальцы и колючки в горле призраком грядущей ангины. От нее спасут матушкины сборы и гречишный мед. И шарф бы помог. Вчера. Если бы я не забыла его надеть, но я забыла и теперь маялась, разрываясь между нежеланием выбираться из-под одеяла и явной необходимостью доползти до кухни.

Том ушел еще на рассвете, а вернется опять за полночь. Я ему говорила, чтоб Лютого попросил, но… Не то чтобы Томас боялся драконов, скорее, подозреваю, опасался своей над ними власти и изо всех сил притворялся нормальным. Чего ради?

Все ведь знают.

Город у нас такой, что все обо всех знают. И к Томасу вдруг уважением прониклись, сделав вид, что давно догадывались о чем-то таком, просто о некоторых вещах не говорят вслух.

Я высунула из-под одеяла руку.

Холодно. Не так чтобы совсем уж холодно. В хижине Дерри было куда хуже, но здесь я привыкла к теплу. И к темному ковру с толстым ворсом. К полкам. К фарфоровым безделушкам, которые принесла матушка, потому что в любом доме должны быть абсолютно бесполезные вещи, и, странное дело, на сей раз они меня не раздражали.

Почти. А тот заяц с барабаном золоченым даже нравился.

Я все-таки выбралась. Зевнула.

Томаса не одобряли. То есть не вообще, а за выбор, который, по общественному мнению, был категорически неправильным. Эшби, пусть и незаконнорожденный, более того, упрямо отрицающий сам факт родства, не имел права связываться с полукровкой. В городе хватало и порядочных женщин.

Как-то слишком уж хватало.

Я пошевелила пальцами. И зевнула опять.

А потом поняла, что неправильно. Пахло свежим горячим кофе, которому взяться было неоткуда, потому что Томас…

Из-под одеяла я вывалилась, дотянулась до стула, стащила рубашку, пусть немного мятую, но тем удобнее. Штаны обнаружились под кроватью. К слову, почти чистые. Носки… с носками сложнее.

– Ты долго собираешься. – Ник Эшби разливал кофе по чашкам. – Пироги остыли, извини.

– Что ты здесь делаешь?

– Кофе варю. Ключ Томас дал. Мне с ним повезло.

И мне.

Я знаю. Правда, молчу, притворяясь, будто живу в этом доме только потому, что в собственном моем жить невозможно, что мне плевать и на ковер, им выбранный, и на цвет штор, и на герань, два горшка которой появились на подоконнике.

А у меня сердце обмирало.

Я понятия не имела, как ухаживать за геранью. Вот столовое серебро, которого, к счастью, пока не было, я умела чистить. А герань… герань живая. И вообще.

– Садись. – Ник подвинул чашку к краю стола. Моему.

Я с самого начала выбрала этот стул в углу. И Томас накрыл его пледом. Я знаю, что тот от матушки и… наверное, стоило бы ее поблагодарить, а лучше заглянуть в гости. На чай. Я даже платье купила, но… смелости не хватало.

Или времени? Или все-таки смелости?

Я села. И кофе взяла. Понюхала, хотя в носу опять подозрительно хлюпнуло.

– С голой шеей гуляла? – Ник устроился напротив и, главное, стул Тома брать не стал, в сторону подвинул, а сам оседлал старый табурет.

– Немного.

– Горло болит?

– А кофе отберешь?

– У тебя, пожалуй, отберешь. – Он криво улыбнулся.

А я подумала, что можно притвориться, что ничего-то не изменилось. Что все по-прежнему.

Редкие встречи, можно и на кладбище, благо могила Вихо теперь действительно его могила. Зои похоронили рядом, не скажу, что меня это сильно обрадовало, но… пожалуй, здесь Ник был прав. Может, им хоть там, если это теоретическое «там» существует, суждено быть вместе.

Но дело ведь не в этом.

Дело во встречах. Разговорах. В иллюзии, что я по-прежнему для него что-то значу. И он для меня. И вообще…

– Дерьмо, – сказала я вслух. – Это не про кофе. Про жизнь…

Ник кивнул:

– Это да…

– И погода поганая.

О погоде говорить прилично. И еще о здоровье, желательно чужом. Только Ник покачал головой и поинтересовался:

– Долго собираешься прятаться?

– Я не прячусь.

Действительно ведь не прячусь. Живу себе. Салфетку вяжу. Третий месяц. Дико раздражающее занятие, вечно то петли напутаю, то со счета собьюсь, то просто такое выходит, что без слез не взглянешь. Но я упрямая. И раз сказала, что свяжу, так оно и будет.

Про салфетку я не сказала.

И про книгу рецептов, которая попалась под руку, когда я собирала вещи в старом доме. Я ее сунула на дно чемодана и теперь вот под кровать отправила, уж не знаю отчего. Вот, казалось бы, что такого в книге рецептов? Старой, потрепанной, но рецепты в ней, следовало признать, были толковыми. И я даже опробовала парочку интереса ради.

Исключительно.

А книгу все равно спрятала, хотя наверняка Томас ее нашел, но промолчал. Он в целом благоразумный человек.

– Прячешься. – Ник подпер щеку рукой. – И обижаешься. И право у тебя есть.

– Спасибо.

В книге был рецепт пирога с дичью. И можжевеловыми ягодами, которые тоже имелись. В горах можжевельника хватает. А вот прочие травки и купить можно.

Наверное.

Ник вздохнул. Вот чего он хочет? Чтобы все было как раньше? Я так не могу. Я попытаюсь, потому что и вправду, наверное, ему сложно, только не умею я врать.

– Это ты сумку забрал? С дурью. Тогда. Помнишь?

– Помню, – Ник кивнул. – Я. Подумал, что нехорошо будет, если ее найдут.

Это да, это было бы нехорошо.

– А…

– Зелье отправил на переработку. У меня все-таки фармкомпания имеется.

– Удобно, наверное.

– А то. – Он ковырнул пирог. – Обязательно заведи свою. На всякий случай.

Я хмыкнула. У Ника все еще странные шутки.

– Эшби – это не только имя или сила, но еще и способности. – Он выпрямился и руки положил на стол. – В том числе и к ментальному воздействию. Дракона не так легко подчинить.

– Расскажи.

– Всего и я не знаю. – Он провел пальцем левой руки по раскрытой ладони правой. – Когда-то давно я верил, что Гордон Эшби был великим человеком. Он преодолел океан и многие мили по суше, прошел по землям, считавшимся дикими. Основал город… только представь, вокруг ведь не было ни шоссе, ни других городов, только море, скалы и пустыня. Я, став старше, долго пытался понять, зачем ему город здесь?

Потому что здесь жили драконы, из которых можно было получать огненные опалы.

И айоха, умевшие это делать.

Веская причина.

– Это ведь не просто приехал, топнул ногой и сказал, что здесь будет стоять город. Нет… с ним пришли люди, которых нужно было кормить. А земля тут не слишком годилась для хозяйства. Это уже потом, позже… отец рассказывал эти истории. Ты же сама слышала.

Слышала.

Вечер. Камин.

Кресло с огромными полозьями, которые продавливают узорчатый ковер. Кресло покачивается взад и вперед, а человек, в нем сидящий, держит в руке огромный бокал. На дне его плещется янтарная жидкость, и мне до дрожи хочется попробовать ее, хотя бы немного. Один глоток.

А еще я слушаю тихий голос, который рассказывает о прошлом. И это похоже на сказку, только в тысячи раз лучше, потому что в этой сказке все было на самом деле.

Так мне казалось.

– Чуть позже он начал меня учить использовать силу. Правда, оказалось, что и здесь я его подвел. Способности… что-то было, во всяком случае, драконы не пытались меня сожрать, но и только. Приказать им что-то… усыпить…

Ник повел плечами.

– Я честно пытался быть хорошим сыном, но этого оказалось недостаточно. И отец решил, что нет особого смысла возиться со мной. Потом я уже узнал, что у него были другие… варианты.

– Когда?

– Когда вернулся. – Ник гладил свою ладонь, а я смотрела на темные пальцы и на след от кольца, что перечеркивал безымянный полоской незагоревшей кожи. – Помнишь, я говорил, что там… стало непросто. Это своего рода плата за дар, да… сперва ничего. В первые годы я радовался, что вырвался, думал, в жизни не вернусь в это болото. Я вдруг понял, что мир огромен и удивителен. А еще я не настолько никчемен, как привык думать. Вдруг оказалось, что у меня неплохая память. И способности есть. И рука твердая. И… я действительно хотел стать хирургом. Даже специализацию выбрал… возможно, если бы не вернулся тогда, у меня бы получилось.

Среди линий жизни и судьбы прятались шрамы, старые, зажившие, но я знала их узор, хотя никогда не задумывалась, откуда они взялись.

– Отец написал. Он стал часто писать к тому времени. До того – пара лет тишины, которая сперва обижала, а потом ничего, привык. Я знал, что разочаровал его, что мне в жизни не стать истинным Эшби. А вот хирург в других обстоятельствах, глядишь, и получился бы.

Я не жалею Ника. Не с чего.

Мой отец с самого начала показал, что ему на меня плевать. Доказывать ему что-то? Нет, для меня он был чужим человеком, в доме которого приходилось жить. И за право это я платила работой. Послушанием. Своей незаметностью, ибо отец устал и… и в бездну его.

– Он требовал возвращения. Я отказывался. Раз за разом. Он закрыл мой счет, но к этому времени я нашел работу в госпитале. Не скажу, что платили много, но на жизнь вполне хватало. А перспективы и вовсе открывались отличные.

Ник погладил пальцы.

– Он приехал. Сказал, что мой долг – вернуться, что я и без того позволил себе слишком долгое отсутствие. И предки этого не одобрят.

– А ты?

Я еще обижаюсь.

На него. И на его отца, для которого… кем я была? Очередным экспериментом? Забавной игрушкой? Или все-таки…

– Я ответил, что великих предков он может оставить при себе. И имя я отдам, раз уж оно так дорого. Возьму себе фамилию матери. Я не собирался возвращаться. Я встретил девушку… Не скажу, что это была любовь с большой буквы, но впервые я был нужен кому-то не как Николас Эшби, а сам по себе. Мы сняли квартирку на двоих, и, проклятье, это было чудесно.

Я дотянулась до его руки.

Про девушку я не знала. Она осталась там, в большом городе, отказавшись променять его на захолустье. И нашла кого-то другого, потому что снимать квартиру одной дорого, да и вообще…

– Я сказал, что собираюсь жениться, завести семью, что я устал от древних тайн с легендами. Думал, отец будет орать. Иногда с ним… случалось.

– Быть того не может.

– Редко. Это… болезнь начала проявляться. Только я не понимал. Тогда я вообще мало что понимал.

Пальцы теплые и кожа мягкая, а шрамы на ней – словно нити.

– Он же сказал, что готов принять мое решение. Я еще удивился, как так? Я ждал гнева, уговоров. Он не привык к возражениям, а тут настоящий бунт. И подумалось, что, возможно, он увидел, что я вырос. И теперь наши отношения изменятся. А он… рассказал, что случилось с тобой.

Ник повел головой и сунул пальцы под галстук.

– Напросился на чай… захотел познакомиться с Лаурой.

Имя мне не понравилось. Кого в здравом уме назовут Лаурой?

– И стал рассказывать. Про церковь, на которой меняли крышу. Про то, как миссис Клопельски выгнала мужа, застав его с любовницей. Про драконов… и про то, что случилось с тобой.

А кофе остыл. У холодного кофе появляется мерзковатый привкус металла. Но я пью, несколько торопливо глотаю холодный напиток, запивая вопрос.

– Я тогда с трудом сдержал вспышку ярости. Мне впервые захотелось убить кого-то, а отец сказал, что он не может вмешиваться, хотя и попросил шерифа присмотреть за парнями, но не уверен, что они все верно поняли. Что нужен кто-то, кто сумеет убедить их не приближаться к тебе.

– И ты…

– Драконья кровь берет свое. – Ник сцепил пальцы. – Я приехал. Я выловил этих придурков… несложно оказалось. Я позволил проснуться зверю, а вот заставить его отступить… может, и вышло бы, если бы не источник. Отец предложил спуститься.

Он сжимал пальцы так, что костяшки побелели.

– Если есть сила, то грех не воспользоваться. Я в том возрасте, когда каналы сформированы, но это не значит, что их нельзя наполнить. Многие целители работают с искусственных источников, а быть хирургом с возможностями целителя всяко интересней, чем просто хирургом. Он умел убеждать. А я… я был честолюбив, это да. И хотелось доказать не только ему, но всему миру, что я чего-то стою.

– Стоишь.

– Мы спустились. И я коснулся воды. А потом вдруг рухнул в нее… помню, было плохо. Тело ломило, а отец поил какой-то дрянью. От нее становилось легче, хотя и ненадолго. Я решил, что просто подцепил какую-то заразу, а он не стал убеждать. Позволил мне уехать, как только я на ноги встал. Конечно, он ведь прекрасно понимал, что у меня дела. И Лаура ждала. Нельзя заставлять ждать прекрасных девушек. Я продержался почти год.

Ник убрал руки под стол. А к своему кофе не притронулся, и я забрала чашку, пусть холодный и не сказать чтобы вкусный, но лучше, чем ничего. Ко всему, когда пьешь, говорить необязательно. А я понятия не имела, что следует говорить в подобных случаях.

– Это началось не сразу. Первое время меня знобило. Я думал, это следствие простуды. Потом стали появляться мысли… разные… о том, что кровь красива. Настолько красива, что я мог застыть во время операции, любуясь этой красотой. Ненадолго, но… потом стал думать, что будет, если из человека эту кровь выпустить. Всю, до капли. Потом вообще, что убить несложно. Что если я захочу, то могу любого… смерть во время операции ведь случается.

Левая щека Ника дернулась.

– Мысли приходили и отступали… и я говорил, что это просто наваждение, что случается. От усталости. Я ведь много работал. И нервы. Лаура стала очень требовательной. Она хотела стабильности и, как выяснилось, денег, ведь у меня их много, но я слишком гордый, чтобы просить. Даже ради нее. Так она сказала. Почему-то дома перестало быть спокойно. А я начал думать о том, что убить можно и Лауру. Когда мне в первый раз приснилось, как я это делаю, я проснулся в ужасе и восторге, потому что это было непередаваемо. Притом сон был ярким. Ошеломляющим. Я лежал и раз за разом прокручивал в голове каждый эпизод, каждую деталь. А потом повернул голову и, разглядывая спящую Лауру, представил, как это будет снова… и испугался.

– Ты ей рассказал?

– Нет, конечно. Она бы не поняла. Я отправился к маме. Я знал, что у нее шизофрения и что я тоже могу унаследовать. Я говорил с ее лечащим врачом… и наверное, если бы у меня хватило духу признаться, меня бы не выпустили. Или нет? Не знаю. Духу не хватило. И я вернулся. Я ушел с головой в работу, сказал Лауре, что это ради нас, что отец требует невозможного, а я сам способен сделать карьеру. Я выматывал себя до состояния, когда просто доползал до кровати и падал. Но самое поганое, что я продолжал видеть сны. И они становились все более яркими, детальными, настоящими, словно мой больной разум хотя бы во снах реализовывал мои желания. А потом я сорвался на Лауру… я не помню из-за чего. Какая-то мелочь, то ли она о чем-то просила, то ли требовала, то ли… неважно, главное, она говорила и говорила, и этот ее громкий голос просто-таки ввинчивался в череп. И я понял, что, если она не заткнется, череп треснет. Я попросил ее замолчать, а она ударилась в слезы и обвинения. И на крик перешла. Это было невыносимо. И я взял ее за горло. Сдавил. Держал и давил, глядя, как она пытается вырваться. И в этот момент я четко осознал, что хочу ее убить. Или не ее, но кого-нибудь. Не так важно на самом деле, кого именно. Я заставил себя разжать руки. Лаура… у нее хватило ума уйти. А я понял, что должен вернуться, что, возможно, отец знает, в чем дело.

Ник замолчал, переводя дыхание. А я допила вторую чашку кофе. Пирогом тоже не побрезговала, исповедь исповедью, а завтрак завтраком.

Есть еще один рецепт яйца в винном соусе. Только гложут меня некоторые сомнения, будет ли смысл в том, чтобы извести полбутылки вина на соус, которым два жалких яйца поливаются.

– Здесь стало легче. Сперва я никому не говорил о своем возвращении…

Это да. Не говорил. И вообще…

– Первое время я просто спал. Сутками. Просыпался, чтобы поесть, и вновь впадал в спячку. На сей раз без снов. И это было чудесно. Жажда крови тоже куда-то подевалась, сменившись полной апатией. Я просыпался. И лежал. Часами. Выбирался на кухню. Ел, потому что помнил, что есть надо. Возвращался и вновь лежал. Впадал в сон. Просыпался. И так по кругу. Отец заглядывал. По-моему, я стал частью его эксперимента. Он подробно расспрашивал, как я себя чувствую, что и почему. Я отвечал. Честно. Мне было все равно. Приезжала Лаура, но ее не пустили. И отец о чем-то говорил с ней. Полагаю, заплатил, и неплохо.

А я почти все время в пещерах проводила.

– В какой-то момент я стал выбираться к морю. Садился и сидел. Смотрел. Часами. И он нашел меня на берегу.

– Кто?

– Лютый. – Ник улыбнулся. – Однажды я пришел, а он ждал. Сидел, глядел на меня сверху вниз и ждал. И я сказал, что помню его. Я действительно его помнил. А он ответил, что тоже помнит. Не словами. И не мыслями. Но тоже понятно. И мы сидели вдвоем… тогда еще вожаком был Изумруд.

– А потом он постарел…

– Потому что я убил отца.

Глава 36

Улыбка Ника исчезла.

– Но давай по порядку. Лютый заново научил меня жить. Рядом с ним я чувствовал себя целым. И это было странно, будто я просто не понимал, что часть меня отсутствует, а тут она нашлась и все стало правильно. Отец обрадовался тоже. Действительно обрадовался. Сказал, что зря сомневался во мне. Знаешь, я всю жизнь ждал этих слов, а когда услышал, то понял, что мне его признание не нужно. Зато появились кое-какие подозрения… сложно объяснить. Когда семейная сила просыпается, ты все начинаешь воспринимать немного иначе. Мир меняется.

Он потер переносицу.

– С миром было неладно. На уровне ощущений. И когда отец говорил. Как будто фальшивая нота в мелодии… он учил меня воздействовать на драконов. И на людей. Полностью подавить волю я не способен, но вот убаюкать разум или убедить, что рядом никого нет, могу. Мне было несложно войти и выйти. В ту ночь я просто вошел и забрал сумку. Содержимое… я говорил. Деньги переведу на счет, скажем, в качестве свадебного подарка.

– Не нужно.

Деньги все еще лежали в тайнике, и я понятия не имела, что с ними делать. Оказывается, денег у меня и своих хватало, а эти… я не дура, я понимаю, что за нами приглядывают. За всеми нами. И такая сумма не останется незамеченной.

– Ты больше хочешь столовое серебро? – Ник приподнял бровь.

А я огрызнулась:

– Не смешно.

– Совершенно не смешно. Я открою фонд. Если не тебе, то твоим детям они пригодятся.

– У меня нет детей.

– Будут.

– Я не уверена. – Я скрестила руки на груди.

– Хорошо. Тогда в старости завещаешь его кому-нибудь, – Ник не собирался отступать. – В тот год я добрался до дневников. Семейный архив разделен на две части. Первая – общедоступная, там девичьи дневники Патриции, воспоминания предков, описание стран, которые они посетили… Как я понял, раньше поводок был не таким жестким. Какие-то заметки и прочая мишура. Вторая закрыта. И сейчас, к моему сожалению, безвозвратно утеряна.

– Совсем безвозвратно?

– Абсолютно. Увы, плесень не щадит старые документы, а еще и мыши с крысами… остались одни дыры. Но кто мог знать?

Действительно.

– Гордон Эшби искал путь улучшить человеческое тело. Сделать его сильнее. Выносливей. А заодно наделить способностями, которые бы сделали человека равным Богу. Так он писал. Он был сверхчестолюбивой сволочью. Вот только мой отец полагал, что именно таким и должен быть настоящий Эшби.

Я помнила портрет.

Высокомерный? Не знаю. Мне он казался просто странным и даже самую малость смешным. Из-за белых волос, которые лежали на плечах кучерявыми волнами. Теперь я знаю и про парик, и про моду, а тогда…

– При рождении ему повредили позвоночник. Это я так думаю. Он жалуется на частые боли в спине, на горб, который появился в юные годы, на то, что одна нога была короче другой и даже обувь не спасала от хромоты. Дар его тоже не отличался стабильностью, хотя стоит признать, что Гордон Эшби имел характер. Собственные недостатки заставили его искать пути и к исцелению, и к возвышению, и к тому, чтобы доказать всем, что он не жалкий калека. И пути эти привели на край мира.

А горба на портрете не было. Горб бы я запомнила. Впрочем, там Гордон Эшби стоял прямо, слегка опираясь на трость. И эту трость мистер Эшби мне тоже показывал, и даже позволил потрогать серебряного дракона в ее навершии.

– Здесь он сумел договориться с айоха. Он много слышал об их воинах и шаманах, о том, что, искупавшись в драконьей крови, можно исцелиться от всех болезней разом. Людям всегда хочется чуда.

Это да.

И, получив его, люди начинают верить, что чудес много. Что их можно вырубить из скалы, разобрать на кости и вывезти. Для Национального музея, ведь он готов заплатить, а если деньги не нужны, то нужен престиж, и науке без чуда никак. Наука желает понять, почему драконы измельчали и стоит ли опасаться возвращения таких вот гигантов.

– К тому времени айоха изрядно пострадали в схватках с племенами каутов и юрги, которые теснили их с запада. Кауты заключили союз с белыми и получили ружья, а юрги всегда отличались многочисленностью. И устали отдавать соседям своих женщин.

– А драконы?

– С драконами не все так просто. – Ник поднялся и потянулся. – Извини. Спина ноет. Целыми днями с бумагами копаюсь, хочу разделить капиталы. Так вот, удержать разум дракона тяжело. Просто удержать. Усыпить – легче. Здесь шла в ход особого рода магия, но спящий дракон не воюет. А поднять в воздух и натравить на кого-то… для дракона все люди одинаковы. Во всяком случае, сверху. И велика возможность, что, уничтожив врагов, он примется и за айоха. Легенды, конечно, утверждали, что когда-то детям дракона удавалось повелевать чудовищами, но это было давно. Даже шаманы признавали, что ружья куда надежней. Эшби и привез ружья, а еще пару сотен каторжан, которым пообещал новую жизнь взамен на службу. По тем временам предложение было весьма выгодным, вот они и старались. Сам он весьма заинтересовался местной магией. Оказалось, что в сверхнасыщенном поле Драконьего берега его куцый дар вполне себе способен раскрыться. А уж если добавить методики айоха…

…Мама собралась проведать племя. Меня она не звала, а я не напрашивалась, потому как не чувствовала ни внутренней потребности, ни вообще какой бы то ни было связи с чужими людьми. И не просто чужими.

Хранители традиций.

Ревнители, мать его, прошлого, в котором остались мертвый дракон и две дюжины женщин, заплативших жизнью то ли за мир, то ли за эксперимент белого гостя. Их даже не похоронили по-человечески.

– Сперва он дотошно разбирал феномен возникновения детей драконов, придя к выводу, что рождаются они под воздействием драконьей крови и только от женщин, наделенных даром. И потому взял себе такую женщину в жены.

И ведь ни одного шамана не осталось в пещерах.

– Он отправился с ней в горы, а потом весьма подробно описал ритуал посвящения. Женщины должны были усыпить дракона и выпустить ему кровь. Дракон умирал. А сердце его превращалось в огненные опалы, которые по сути своей – естественные накопители. Сперва их использовали шаманы, позже, когда Эшби понял, на что наткнулся, он взял торговлю в свои руки. Драконов, само собой, выбирали из молодых, любопытных и слабых, потому размеры камней варьировали.

Меня замутило.

– У них не было возможности отказаться. Если женщина не хотела подниматься в горы, ее изгоняли. Могли и камнями забить. Или еще что похуже… а вот те, кто возвращался, считались завидными невестами. Их по-своему берегли. Само собой, чтобы вновь отправить в горы, потом… Что до детей, то девочки рождались просто одаренными, а мальчики – измененными. Девочек, к слову, появлялось в разы больше.

А стало быть, было кому подниматься и петь свою песню, убаюкивая очередного дракона, слишком молодого и доверчивого, чтобы просто дыхнуть огнем.

Мне было жаль женщин.

И драконов тоже. Кого больше? Не знаю. Себя, наверное, хотя я к тому прошлому не имею отношения.

– Гордон Эшби пришел к выводу, что драконья кровь изменяет женщин. Он пробовал ее на своих людях, но существенных изменений не обнаружил, хотя отметил, что мужчины айоха не едят драконьего мяса даже в очень голодные годы. Гордон же велел кормить мясом невольников. И весьма скоро получил вспышку странной болезни, которую гордо нарек драконьим безумием. Она проявлялась в мелких судорогах, те перерастали в полноценный тремор. Появлялась лихорадка. Речь становилась бессвязной, а сознание туманилось. Будучи человеком своего времени, он сделал закономерный вывод, что болезни драконьей крови подвержены низшие расы, тогда как белые люди защищены, что, несомненно, вновь доказывает их превосходство.

Ага. И угу. И еще что?

– Полагаю, некоторые страницы дневника были уничтожены еще до меня, – Ник подошел к окну. Лед, его затянувший, начал таять, и то тут, то там сквозь серую пелену проступали капли. – Род Эшби не может быть связан с запретной магией… во всяком случае, доказательно. Но обряд проводили.

– Знаю. Я… их слышала.

– Даже так?

Я кивнула.

Эта песня порой возвращается во сне, тяжелая, тягучая, сковывающая по рукам и ногам, и тогда мне начинает казаться, что это я пою, там, в камне.

И останусь в нем.

Я просыпаюсь от ужаса, пусть и без крика, но все же. Я лежу, хватаю воздух открытым ртом и уговариваю себя, что сон – это всего-навсего сон.

– Значит, он не обманулся.

– Кто?

– Отец. Он сказал, что твоя мать из одаренных, из тех, кого когда-то отправляли в горы. А они могут многое. К примеру, слышать вещи. Или смотреть в прошлое.

Не хочу я слышать вещи. А в прошлое смотреть тем паче, мне бы с настоящим понять, что делать. Я бы вообще оглохнуть не отказалась. И я обхватила себя руками. А Ник кивнул:

– Ты привыкнешь.

– Легко говорить.

– Нет. Я ведь привык. Но тогда… не знаю, что и как пришло в голову Гордону Эшби, но он умудрился сплести воедино магию айоха и белых людей, направил ее на источник, в котором видел спасение для себя и своей крови. И связал все огромным накопителем.

– Он убил чужого дракона.

– Сперва он заразил своих жен. Обеих. Хотел сравнить, как они перенесут драконью кровь. И когда у Патриции открылся дар, куда более сильный, чем у айоха, Эшби обрадовался.

Мне снова было холодно. И горло драло.

– Он решил, что сумеет вывести новую породу людей.

– Из своих детей?

– Времени у него было не так много, чтобы ждать результатов эксперимента. Он считал, что у него получится связать силу и выносливость айоха с умом высшей расы. И да, он заставил сына взять в жены дочь, чтобы закрепить изменения. Правда, мой отец не уточнил, что из четырех сыновей Гордона Эшби лишь одного можно было назвать в полной мере человеком. Остальных он уничтожил сам, как негодный материал.

– Смотрю… традиция.

Не стоило этого говорить, потому как Ник потемнел лицом и отвернулся к окну. Прочертил на стылом стекле линию, которая, как показалось, разделила нас.

– Традиция. Ты хорошо сказала… он… у него отчасти получилось. Дети Эшби почти не болели. В мире, где выживал едва ли один из десяти, им не страшны были ни простуды, ни пневмонии, ни корь с краснухой. Они рождались одаренными. И умными. Сильными. Именно такими, как и хотел Гордон Эшби. Правда, оказалось, что для подпитки силы нужны источник и драконья кровь. Полагаю, именно благодаря ей я вообще воспринимаю силу источника. Вот и получается, что стоит уехать подальше, и начинается… нехорошее.

Линий становилось больше.

Ровные. Длинные. От края до края. Будто нарисованная решетка.

– А еще выяснилось, что от обычной женщины и дети рождаются тоже обычными. Они вполне себе живут, но и только. А вот инициацию переживает один из десяти. Да и сама инициация почти ничего не дает.

Решетка расползалась. А меня начало потряхивать. И кажется, к вечеру все-таки слягу. Вот же… у меня салфетка недовязанная. И книга под кроватью прячется. Хозяйство опять же.

– Другое дело, если женщину… подготовить. Гордон Эшби подробно описывает ритуал. То есть он полагал, что дело именно в эманациях, которые передаются с драконьей кровью и изменяют организм, делая его восприимчивым к силе. Правда, после рождения ребенка женщина… заболевала. Иногда отказывало тело, но чаще – разум. Зато ребенок во многом отличался от прочих сверстников.

Договорим – и в кровать вернусь.

Лягу. Зароюсь под одеяло и выброшу из головы всех – что драконов, что Эшби с их секретами.

– Правда, и женщина в жены годилась не любая.

– Зои…

– Совершенно не подходила. В ней не было ни капли старой крови, как и дара. Но тем лучше.

Линии горизонтальные сменились вертикальными, и сходство с решеткой стало полным.

– Сперва я вообще не собирался жениться. Это следовало прекратить. Тайны, сила… вот какой толк от силы, которую не используешь? Или долголетие… сотня лет на цепи? Мало радости. Но когда я встретил Зои, я решил, почему бы и нет? Пусть наш ребенок будет самым обыкновенным, но…

Ник убрал руку.

И замолчал. А я поняла, о чем он думает. Этот ребенок просто был бы. И был бы любим. И Ник позволил бы ему уехать, если бы он захотел. И не стал бы поить драконьей кровью. Вот только ребенок был не его. И Зои тоже. И получилось… дерьмо драконье.

– Отец возлагал на меня немалые надежды, но я, если помнишь, был сплошным разочарованием. Ленивый. Толстый. И еще простужался.

– И тогда он решил поискать другого наследника?

– Именно. Я не знал. Никто не знал, как понимаешь. Это сейчас выплыло, что у меня имелась дюжина братьев, но купание в источнике пережили не все. А те, кто пережил… Клайв ведь не всегда был таким. Я помню, как мы играли, когда его мать еще не сдвинулась умом.

Он вытер пальцы об одежду.

– Он учил меня ловить рыбу. А я его – читать. Мы строили шалаш из веток в саду. И смотрели на звезды. А потом однажды он не понял, о чем я говорю. Он сделался диким. Первое время прятался ото всех, выходя лишь к отцу. Она поэтому и ударилась в веру, решила, что ее Господь наказал. А дело не в Боге, дело в крови и источнике. Клайв пережил купание, но…

Сдвинулся умом.

– Все ритуалы рекомендовали проводить инициацию в период полового созревания, говоря современным языком. Однако или кровь ослабла, или что-то изменилось, а оно изменилось, поскольку спрятанный источник не мог поддерживать должный энергетический фон. Я и Джонни получили повторную дозу во взрослом возрасте, как и Томас. И все выжили.

Ага, только Джон повредился умом, а Томас… я не хочу и думать.

– И я, – мрачно сказала я, забираясь на стул с ногами. Неудобная поза, но так теплее. – Или ты решил пошутить тогда?

– Нет, – покачал головой Ник. – Извини, стоило бы предупредить, но… я действительно собирался умереть. Найти убийцу и…

Он провел пальцем по горлу.

– А бросить тут все… драконам нужна защита.

– И от Эшби.

– Это тоже. Хотя мой предок брал камни. Ему нужны были деньги, а драконов тогда водилось не в пример больше. На равнинах по ту сторону гор хватало дичи, да и море было куда богаче нынешнего. И сами драконы не отличались добрым нравом, потому и охотились на них, пусть способ охоты был несколько необычным. Дети Эшби уже могли влиять на драконов, а те ослабли. И с каждым годом слабели все больше, что облегчало добычу камней. Впрочем, Эшби не особо усердствовали, деньги у семьи были, а лишнего внимания привлекать не хотелось. Внуки… постепенно все приходило к тому, что имеем сейчас.

– И айоха не против?

– Было время, когда они попытались расторгнуть договор, но Эшби и вправду способны поднять драконов. А у айоха почти не осталось тех, кто может спеть колыбельную для зверя. Что, как по мне, закономерно.

Ник отступил от окна и подошел ко мне. Положил ладонь на лоб. Хмыкнул:

– У тебя жар.

– Нет.

– Да, и не спорь. Тебе в кровать надо.

– Не надо. – Я попыталась удержать дрожь. – Пройдет.

– Конечно. Чаю попьешь. Аспирин примешь. Полежишь пару деньков. И пройдет. Томас к границе направился, что-то там на тропах неспокойно, поэтому я за тобой присмотрю. Он упрямый. Но еще не понимает, что выбора у него нет. Я пока жениться не собираюсь, а наследники нужны…

– Иди в…

– Пойду. Потом. Так вот, айоха очень быстро осознали, что в новом мире лучше дружить. И получать свою часть прибыли. У них есть и трастовые фонды, и компании, и многое иное, пусть не все об этом знают.

Я вот не знала.

Как-то оно не вяжется одно с другим. Традиции и фонды.

– Далеко не все айоха сидят в долине. Сама пойдешь или на руках отнести? – поинтересовался Ник между прочим.

– Пойду. – Я сползла со стула. – Но ты все равно сволочь.

– Еще какая. – Он согласился легко. – Я далеко не сразу понял, в чем дело. Разбирался. Это сложно – копаться в бумагах, сопоставлять, продираться через страницы рассуждений о превосходстве белой расы над примитивными народами. Искать в них то, что действительно важно. Отец, видя такую увлеченность, радовался. И подкидывал новые бумаги. Не я один такой был, любопытный. А он дошел до того, что и Джонни. Мы имеем дело с некой болезнью, которая передается через драконью кровь и влияет на человека.

Синий ковер не пропускал холод.

А за разобранную постель стало неудобно, хотя Ник просто откинул одеяло и велел:

– Лезь.

Я и залезла.

– Он сказал, что ищет способ. Уже не для себя, но для меня, чтобы я не страдал от невозможности связать жизнь с любимой женщиной, от страха за нее…

Ник одеяло подоткнул и сел рядом. Спиной.

– Он принес мне записи. В них не было имен, только номера. Читать было интересно, пока я не задался вопросом, а на ком, собственно, он ставит эксперименты? Я спросил, что за животное, а он взял меня в лабораторию… в другую лабораторию.

Теперь Ник говорил почти шепотом.

– Имея собственную компанию, выписать оборудование несложно, как и сопутствующие материалы. А в остальном ему помогал Клайв. То есть я думал, что только он…

– И промолчал?

– Да. Я решил, что без отца Клайв не представляет опасности. Он ведь просто делал, что ему скажут.

– И чучела.

– Из мертвых женщин. Он их не убивал. Напротив, ему было жаль их, вот он и пытался сделать их красивыми, сохранить по-своему. Я же… я был оглушен. Поражен. И пришел в ужас. Отец говорил, что почти понял, что осталась малость, надо лишь проверить… всего пара месяцев…

Ник дернул шеей.

– На тот момент там было две девочки, которым я уже не мог помочь. Я их… усыпил. Потом, когда… я ненавидел себя за трусость, и все же… знаешь, сперва я хотел пойти в полицию. Но потом… представил, что начнется. И ладно имя. На имя плевать, но остальное… выплывет слишком многое. Источник. Драконы. Опалы. Если кто-то узнает про камни, про способ…

Драконов не останется.

Нет, их будут разводить. И популяцию увеличат настолько, насколько это возможно. Будут кормить. Пестовать. И резать, когда дракон сменит третью шкуру. Возможно, после четвертой даже, ведь чем крупнее, тем сердце больше, а значит, и камень массивней.

Поэтому я промолчала.

– Да и сам я опасался, что никто не поверит в мою невиновность. Многие захотят посадить, и как знать, хватит ли у меня сил отстоять свое. Поэтому… я его просто убил.

– Как?

Ник ответил не сразу. А я почти согрелась. Одеяло у нас хорошее, пухом набитое, легкое и толстое, под таким и болеть приятно.

– Моя воля оказалась сильнее. Он держал Изумруда, а я разрушил их связь. И дракон убил того, кого полагал другом…

Драконы, похоже, не слишком разбираются в людях.

– Им он зла не причинял, – заметил Ник, поворачиваясь. – А до людей им дела нет.

– То есть не причинял. А…

– Гевин сказал правду. Эшби выбирали тех, кто и без того был обречен. Ты же сама знаешь, что далеко не все приживаются в стае. Кто-то слишком нервный, кто-то – слабый, кто-то просто не способен жить среди других…

Знаю.

Каждый год кто-то да отделяется. И мне казалось, что они просто уходят, на острова ли, которых в море полно и большей частью пустые, к другим ли стаям, не суть важно. Главное, что они уходят по своей воле.

– Драконы – не люди, Уна.

И это знаю.

Я собирала выброшенные из гнезда яйца. И пыталась выходить крошечных дракончиков, которых сочли слишком слабыми, чтобы тратить на них время.

И оказывались правы. Раз за разом. Но я все равно пыталась.

– И много ты камней получил?

– Ни одного. – Ник взял меня за руку. – Я… и вправду оказался слишком слабым, чтобы носить это имя. И слишком наивным. Я полагал, что после смерти отца все наладится. Да, пусть я не могу уехать из города, но я могу сделать его лучше. Я готовил проект реконструкции. Мы можем позволить себе расшириться за счет туристов. Сделать походные тропы. Построить наблюдательные башни. Люди не мешали бы драконам, но могли бы наблюдать за ними. Институт опять же… да и драконья кровь.

Которую он покупал, хотя мог получить столько, сколько пожелал бы.

– С одного дракона можно получить пару галлонов крови в неделю, а из нее уже сделать лекарства… очень дорогие и очень нужные лекарства, патент на которые принадлежит «Фармтеку». Это дает право говорить о расширении. Я купил участок на побережье. Достаточно большой и пустынный, чтобы можно было отселить часть стаи. Договорился со строительной компанией, чтобы поставили дома для егерей.

– Разводить драконов на кровь?

– Предпочитаешь на мясо и камни? Уна, реальность в том, что без нас они в новом мире не выживут.

И он был прав.

Море оскудело. И стада бизонов остались в славном прошлом. Но… мне все равно было муторно. И желание накрыться одеялом с головой лишь окрепло.

– В отличие от коров, драконы в неволе не размножаются. – Ник погладил мою руку. – Я хотел предложить тебе место старшего егеря, но придется повременить. Оллгрим подал в отставку. С Гевином несчастный случай произошел. Людей и здесь не хватает.

– Как у него получилось? Вырастить дракона?

– Есть кое-что… Мои предки изучали не только свой дар, но и драконов. И да, остались упоминания, что их даже оседлать пытались. Кое у кого получалось…

Ага. Получалось. Задница заныла, стоило вспомнить.

– Я не знал про Гевина. И про Джонни. Сейчас кляну себя, что был недостаточно внимателен, что просто уничтожил и бумаги, и лабораторию. Первые пару лет не отпускал Клайва ни на шаг, потом расслабился, решил, что опасности от него нет. Приглядывал, но и только. А ведь если бы у меня хватило духу признаться, многие остались бы живы.

Может, и так. Или нет. Или…

Девушки, которых убил тот маг. Я даже не знаю, сколько их было. Газеты кричали о сотнях зверски замученных женщин, но подозреваю, несколько преувеличивали.

– Во всяком случае, Зои… и ее ребенок. Вихо, возможно… в этом деле много упущенных возможностей. Я промолчал. И он не рассказал мне про свою работу. Он ведь не думал, что я в этом замешан, просто решил не впутывать. А скажи, и я бы понял, в чем там дело, и сумел бы помочь. И тогда бы Сапфира не погибла, как и ее дикарь. Возможно.

И что ему ответить?

Ничего. Мы оба молчим, давимся своими догадками, строим картины чудесного прошлого, которое могло бы случиться, если бы…

– Тебя не посадят? – Я все же дотянулась до Ника.

– Нет.

– А со мной что будет?

– Ничего.

Нет, в то, что меня не посадят, я уже верю. Оно, конечно, вроде и сажать не за что, но в душе, признаюсь, оставались кое-какие сомнения. С правительством никогда не угадаешь.

– Я про кровь.

– Здесь сложнее. – Ник не стал притворяться, будто не понимает, о чем речь. – Тогда я всерьез был настроен уйти и не видел другого возможного наследника.

Я почесала нос, в котором медленно, но верно скапливались сопли. Наследник, да… какой из меня наследник? И тогда, и теперь тем более.

– И разрешения твоего я спросил.

– Ну спасибо.

Доверчивая дура. Влюбленная доверчивая дура, которая пытается убедить себя, что несколько поумнела, но в глубине души подозревает, что не так уж и сильно.

Иначе давно бы наорала. Или кинула чем-нибудь тяжелым. Или пригрозила. Не знаю, судом, к примеру.

– Гордон Эшби, скажем так, был предусмотрительным засранцем и подозревал, что в жизни случается всякое, тем более дети и вправду не выживали. Он не хотел, чтобы имя Эшби исчезло, и оставил подробные инструкции. Правда, я первый решил воспользоваться правом принятия в род другого человека…

Я шмыгнула носом.

Интересно, если юридически я – Эшби и Томас тоже Эшби, то нас вообще поженят? То есть сугубо в теории интересно, поскольку замуж я не собираюсь. Я знаю, что он купил кольцо. И спрятал его в ящике комода под носками, куда я залезла случайно. И даже немного стыдно стало, когда кольцо нашла, а потом стыд сменился размышлениями о нем.

Обо мне. И свадьбе. И о том, что жена из меня получится на редкость паршивая, несмотря на вколоченные матушкой умения.

– …И комитет из восьми представителей изучит кровь претендента, пользуясь оставленными инструкциями и аппаратом, который был придуман Гордоном Эшби. Своего рода семейная реликвия.

Я умею готовить. И даже без книги рецептов справлюсь. Полы тоже помыть способна. Знаю, что шерстяные вещи стирают в холодной воде, а белье кипятят. Сумею с пылесосом поладить, если придется. И с утюгом тоже.

Я при нужде и стол сумею сервировать по всем правилам.

Только… хочу ли я такого? Нет.

У меня ведь драконы. И Лютый после случившегося сделался беспокойным, кружит над морем, высматривает чужаков. А Магна отложила шесть яиц, одинаково крупных, с чешуйчатой скорлупой медового цвета. И теперь огневки суетятся, греют яйца. Как это все променять на серебро с пирогами да кружевные занавески? И когда-нибудь Томас поймет, что ему нужна совсем другая женщина. Такая, которая не станет исчезать из дома, чтобы возвращаться затемно, пропахшей дымом и драконами. Такая, которая не ворчит по утрам, а готовит завтраки. И улыбается. И приглашает гостей.

Эта женщина носит платья и белые фартуки. А еще не сойдет с ума, родив ребенка.

– Я отправил образцы твоей крови. И совет выразил согласие.

Они ведь говорили, Томас и Ник. И о наследстве, и обо мне, о крови и безумии, которое меня пугало куда больше второго варианта. О том, что, возможно, я стану как Зои…

– Я не хочу.

– Я тоже, но в сложившихся обстоятельствах репутация Эшби сильно пострадала. И некоторые старые союзники семьи предпочитают делать вид, что с нами незнакомы. Те, кто изначально был настроен против, усилили давление.

– А при чем здесь я?

– При том, что если со мной что-то произойдет, то кто-то должен будет возглавить семейное дело. Томаса я пока не уговорил, хотя его кровь тоже дала отклик. И да, я оставил совету распоряжения, но… вы нужны оба. Первая волна слухов схлынет, и станет важно показать, что семья не утратила своих позиций. И что в случае моей смерти земли не отойдут государству, а заповедник не прекратит свое существование. Ты ведь не позволишь?

Не позволю.

Гнезд в этом году заложили с две дюжины, и малышей ожидается больше сотни. Их нужно кормить, а драконы сами не справятся. И стало быть, придется решать с поставками скота, прежних объемов явно не хватит.

– Есть проект по восстановлению популяции бизонов, но сперва стаю придется все-таки разделить. А значит, нужны люди. И обучать их придется. Мой отец предпочитал брать в егеря тех, в ком текла его кровь. Я собираюсь предложить места женщинам айоха. И твоя мать согласилась помочь. Полагаю, она найдет нужные слова.

Не сомневаюсь. Главное, чтобы в племени ее за эти самые слова камнями не забили.

– Я разрешил ей выкупать тех, кого она сочтет подходящими. И там знают, что Эшби вполне способны пересмотреть старый договор.

– Ты мысли читаешь?

– Скорее эмоции. Но вот что касается твоей крови… Один из моих предков взял в жены женщину из айоха. Он был куда меньшим снобом, чем прочие. И обряд не проводил, хотя и отметил, что жена его – из одаренных. Она родила троих детей. И все трое выжили. Правда, война забрала двоих, уцелел лишь мой прадед. И даже писал, что, вероятнее всего, дело в крови айоха. Что, возможно, белой женщине сложно пережить изменения, тогда как женщины-айоха испокон веков вынуждены были проходить инициацию. А их мужчины нет. Более того, мужчины-айоха крайне редко бывали одарены.

– А шаманы?

– Не всякий шаман и вправду маг. Ты айоха. И ты не сошла с ума.

– Пока.

– Поверь, это заметно сразу. Есть… кое-какие способы. Моя мать была безумна еще до моего рождения.

– Откуда…

– Отец вел подробные записи. У меня есть сестры крови айоха. Две. Отец купил их мать у шамана. Хотел подтвердить догадку. Сейчас они вполне спокойно живут в Денвере. Я говорил с этой женщиной. Она подтвердила, что не испытывала никаких проблем ни с зачатием, ни с беременностью, но при вторых родах ей пришлось сделать операцию. Не из-за болезни. Это вполне себе обычное осложнение, с которым сталкиваются многие. Больше ей нельзя было беременеть. И отец ее отослал.

– Просто отослал?

– Он не был садистом. Он просто… искал способ.

Ник посмотрел на меня сверху вниз и вздохнул.

– Я долго пытался сопоставить все это… пусть меня он не особо любил, но заботился же. И учил. Пытался, другое дело, что ученик из меня был никакой. Но ведь в этом не было его вины. Потом, когда я стал старше, мы разговаривали… и по возвращении тоже. Обсуждали прошлое, Гордона Эшби, его работу. Спорили порой, и, видит бог, я был счастлив. Мне казалось, что мы достигли взаимопонимания. Что я больше не разочаровываю его. Он покупал у айоха кровь. У женщин. И смешивал ее с драконьей. Может, если бы я не убил его, у отца и получилось бы сделать лекарство.

Или нет. Или он продолжил бы проводить свой эксперимент, который и без того тянулся годами.

– Почему, – я все-таки села и завернулась в одеяло, – почему он просто не взял очередную женщину из племени? Глядишь, она бы родила ему сына…

– Не знаю. – Ник взъерошил волосы. – Я не успел спросить. Но… думаю, что он был слишком снобом.

– Или любил.

– Или любил. И боялся навредить своей любовью.

Или не хотел, чтобы его ребенок был полукровкой. Или была еще тысяча и одна причина, но…

– Значит, я не сойду с ума?

– Понятия не имею, – честно ответил Ник. И я была благодарна ему за эту честность. Если бы он принялся уверять, что я, конечно, останусь в своем рассудке, доживу до ста лет и буду счастлива, я бы не поверила. Но он сказал правду. И я ответила:

– Спасибо.

– Источник разрушен, тот, извращенный, как мне сказали, кровавым ритуалом. Сперва они собирались и дом очистить, но этот… эксперт… – Слово Ник почти выплюнул, и я знала причину его злости. Эксперт и вправду раздражал. Он был нагл, назойлив, а еще сманил ма Спок, которой вдруг вздумалось попробовать столичной жизни. А попробуй найди толковую кухарку. – Он сказал, что система сложилась и любое вмешательство в нее разрушит равновесие, что источник все одно питает землю. Более того, сейчас его действие должно быть заметнее в том плане, что сила не сконцентрирована на усадьбе.

– Они его не нашли?

– Они – нет. Драконы – да.

И Ник тоже. И если я спрошу, он отведет меня к источнику, который перестал быть мертвым, и значит, что-то изменится. Уже меняется. И от этого становится слегка не по себе.

Я боюсь перемен.

– Я не знаю, будут ли у тебя дети. И у меня. И… и не сойдут ли с ума все, в ком есть кровь Эшби. Знаю, что у нас есть шанс и им грешно будет не воспользоваться.

Ник вздохнул и продолжил:

– Я ведь хотел тебе рассказать. Хоть кому-то рассказать. А потом подумал, что ты любила отца. Пусть вы и не общались в последнее время, но ты его все равно любила. И с моей стороны непорядочно разрушать эту любовь. Простишь?

Прощу.

Женщинам ведь положено. А я женщина. Пусть бесхозяйственная и бестолковая, но все-таки женщина. У меня даже кулинарная книга под кроватью имеется. И салфетка. Недовязанная.

Эпилог

Воробьи разошлись. Чирикали, суетились на подоконнике, пихая друг друга. Их громкие голоса пробивались сквозь преграду оконного стекла, и Милдред подумалось, что ей нравится просто сидеть. Смотреть. Слушать эту нелепую воробьиную ссору.

– Если еще пару минут проторчишь тут, то он тебя точно бросит, – проворчала кузина, в очередной раз поправляя прическу. Хотя что там поправлять?

Волосы, залитые лаком, стали жесткими и чужими.

А фата? У Милдред, верно, рассудок помутился, если она согласилась на фату.

– Не бросит. – Она сдула кусок белой ткани, который норовил прилипнуть к носу.

И поднялась.

Платье было узким и тесноватым. И… и определенно помрачение… куда ей белое? Белый – символ невинности, а в ее-то возрасте… но Луке понравится.

Наверное. Или точно? Ему, кажется, нравится все, что Милдред делает.

– Ты себя в зеркало видела? – Клео сама от зеркала отступила. Не без сожаления. Обернулась. Взбила локоны, поправила розовый бант и платье тоже. Розовое. У подружки невесты должно быть именно розовое платье.

Милдред подавила тяжелый вздох. Поэтому и согласилась.

Ради нее. И ради родственников, которые приехали вместе с тетушкой. И ради тетушки тоже. Она стала тише и казалась почти нормальной. И так радовалась, выбирая что салфетки, что цветы, что прочие глупости, в которых смысла не было. Но… ей они необходимы.

А Милдред потерпит.

– И все-таки он страшный, – прошептала на ухо кузина. И Милдред за руку взяла, не иначе как со страху.

– Он замечательный.

– Но все равно страшный.

Очередной черный костюм шел Луке еще меньше, чем предыдущие, как-то удивительно подчеркивая несообразность его фигуры. Пиджак делал плечи совсем уж необъятными. Отчего ноги казались короче, а руки длиннее.

И белый воротничок подчеркивал темноту кожи.

Взгляд мрачный. Очки на носу.

И Милдред поняла, что улыбается, а он, поймав ее улыбку, улыбнулся в ответ. И стало вдруг неважно, что платье узкое и тесное, что фата падает на глаза, а голова чешется от лака.

Гости. Родственники. Тетушка с кружевным платком. Кузина, которая строит глазки кому-то из отдела и явно намеревается провести веселый день, а если и повезет, то и ночь… Это все не имеет значения.

– Ты красивая. – Лука протянул руку, и Милдред оперлась на нее. – Не передумала?

– Не дождешься, – ответила она шепотом.

– Это хорошо. А то мне сказали, что красть невест больше не принято. Дурной тон.

– Неужели?

– К сожалению…

Слухи, конечно, пошли. Сперва был шепоток за спиной, потом начались насмешки, порой неприкрытые, а те перешли в разговоры, за которыми появились завуалированные предложения. Закончилось все парой сломанных ребер.

И беседой с мистером Боуменом, который удивленным не выглядел.

– Женитесь, – сказал он. – Или уматывайте.

– Куда?

– Куда хотите. В полиции вон люди нужны. А тебя, девочка, органы нацбезопасности просят… очень им твоя работа понравилась.

Лука помрачнел. И сказал, что жениться давно согласен.

У него имелась квартирка, но крошечная и совершенно непригодная для двоих. А Милдред и вовсе жила в тетушкином доме.

Но сейчас это тоже не имело значения.

Была церковь. И молитва. Орган. Хор. Ощущение света и драконы на витражах. Больше они не казались ни жуткими, ни пугающими. Напротив, теперь под крыльями их было спокойно.

Был поцелуй.

И аплодисменты. Поездка по городу. Ветер, что норовил содрать фату, а вместе с ней и волосы. Лука, мрачно заявивший, что лысая жена ему без надобности, а потом долго выбиравший из этих волос сто одну шпильку.

Торжественный ужин. Тосты. Танец.

И желание сбежать, которое крепло с каждой минутой. Когда оно стало почти невыносимым, Милдред спросила:

– Может, ты меня все-таки украдешь?

А утром он сказал:

– Мне тут предложили возглавить отделение в Тампеске. Там порядок надо навести. Многое после внутренней проверки вскрылось, да… Ты как?

Он смотрел с тревогой. И…

Почему бы и нет?

В органах нацбезопасности, конечно, обещали многое, но и потребуют они не меньше. А Милдред устала. Она только сейчас и здесь начала понимать, насколько устала. И что по сути никогда-то не жила просто для себя. Чтобы вот так проснуться и лежать, разглядывая своего мужчину.

Рисуя на подушке узоры. Вытаскивая крохотные перья и не думая о чужом безумии. Об очередном чужом безумии.

– Возьмешь? – Она положила голову ему на плечо.

А кошмары больше не снились. То ли потому, что Милдред знала, как оно все случилось. То ли просто она больше не спала одна.

– Без тебя не поеду.

– Тогда поедем со мной. – Она прилепила перышко на его плечо. – Знаешь, все будут говорить, что я получила место, потому что сплю с начальником.

Лука помрачнел. А она не удержалась и щелкнула его по носу:

– И, видит бог, будут правы…

Над его чувством юмора следовало бы поработать. Но… потом, в Тампеске… город не такой маленький, но и не слишком большой. Кажется, от слишком больших городов Милдред тоже устала.

– Идем. – Томас тянул меня за руку, и я шла, хотя идти с закрытыми глазами по горной тропе – так себе удовольствие, мягко говоря, ниже среднего. Нет. Он не позволит мне споткнуться или упасть, это я уже знала и даже привыкнуть успела к всеобъемлющей его заботе. – Уже недалеко… вот тут, осторожно…

Пахло камнем.

Дождем, что прошел недавно, а воздух еще не успел растерять всю влагу. Она пропитала пески и запуталась в паутине.

– Вот тут… стой. Можешь снять повязку, – разрешил Томас, но меня не выпустил.

Стоит за спиной. Держит за плечи. И страхует. И оберегает. И… как-то его порой слишком уж много, а самое отвратительное, что я привыкла.

И уже не помню, каково это – чтобы одной.

Повязку я стянула. Проморгалась и увидела дракона.

Лютый замер на краю скалы, распластав крылья. И черная чешуя его поблескивала на солнце. Поднимались иглы гребня, казавшиеся полупрозрачными, будто выточенными из вулканического стекла. Желтые глаза смотрели смиренно.

И в то же время с насмешкой.

– И? – я обернулась на Томаса.

Вряд ли он собирался показать мне дракона. То есть дракона тоже, но их я каждый день видела.

– Подойди поближе, – разрешили мне. И Лютый подобрал крылья. Повернулся. И тогда…

– Нет, – покачала я головой. – Нет, нет и нет…

– Неужели совсем не тянет?

Томас меня знал.

Тянет, еще как тянет… сон возвращается, и в нем я снова и снова поднимаюсь к небу, к тому, которое черное, и в этой черноте бултыхается огненный шар солнца.

А потом…

Но я здравомыслящий человек. Я понимаю, что сон – это сон, а реальность – она другая. В реальности драконы неуправляемы, и даже если позволят напялить на себя вот эту сбрую, еще не значит, что не сорвут ее в полете.

Или… чего похуже.

– Ты ведь смелая. – Томас подталкивал меня к дракону. – И умная.

– Именно поэтому я и говорю, что нет!

А ведь он уже испробовал.

Сбруя не выглядит новой. И на седле потертости… то есть я предполагаю, что эта кожаная нашлепка на драконьем загривке и есть седло. А ремни для фиксации ног… только их две пары.

– Поверь. – Томас развернул меня и заглянул в глаза. – Просто поверь, что тебе понравится.

И я поверила.

Потому что он, зараза, и меня изучил. И потому что я дура влюбленная. И потому что сны. Лютый. Солнце. Небо ясное-ясное, прозрачное, как вода в Чертовой бухте. А главное, сердце мое так колотится, что вот-вот остановится.

Томас подсадил меня в седло и пристегнул. Ремней было много. Пожалуй, даже слишком много.

– На самом деле с ними не так и сложно договориться, – он устроился сзади, и я выдохнула, как-то чувствовать за спиной пропасть и живого человека – это две разные вещи. Очень разные вещи. – И у тебя самой вполне получится. Потом.

Сомневаюсь.

Я, конечно, ненормальная, если согласилась, но не настолько ненормальная, чтобы повторять.

– Поехали, – Томас хлопнул Лютого по шее, и огромные крылья взметнулись, сминая воздух. А я вспомнила, что, согласно всем законам физики и биологии, драконы летать не должны.

Но земля ушла из-под ног, а небо бросилось навстречу. Оно влепило пощечину горьким ветром, заставив захлебнуться. И крик умер, а сердце все-таки остановилось, правда, ненадолго. Оно застучало с новой силой. Быстрее и еще быстрее.

Почти как…

Море внизу. Сизый ковер, на котором крошками проступают острова. Лютый поднимался выше.

Он видел китов.

И косаток, которые сопровождали стаю, надеясь на добычу. И серебристый рыбий косяк, что растянулся по дуге, спеша убраться подальше в море. Он видел лес, оседлавший горы. И пустыню, что подобралась к самому подножию. Скалы в ней.

Город. Игрушечные дома. И игрушечный корабль. И это все вдруг стало моим. Выше. И еще.

Солнце. Ветер. Холод, который исчез, стоило дракону дыхнуть огнем. Пламя прокатилось по шкуре, слегка коснувшись и меня, но оно не было горячим, напротив, согревало. И выходит, вот оно зачем нужно по-настоящему.

Я рассмеялась.

От переполнявшего счастья. Оттого, что мир остался внизу, а мы вот-вот достигнем небосвода, и как знать, не проломим ли его, выпуская звезды на свободу. Я подняла руки. И закричала.

А Лютый ответил долгим ревом. И я поняла, что ему тоже нравится, что он слышит мой восторг и принимает его. Разделяет.

А потом, когда звезды по ощущениям стали близко, на расстоянии вытянутой руки, Томас сказал:

– Выйдешь за меня замуж.

И это не было вопросом.

– А если нет?

Кольцо так и лежало под стопкой носков, и мы оба делали вид, что еще слишком рано, что еще не готовы, что меня вовсе не раздражают шепотки и насмешки, и девушки, у которых тысяча и одно дело в офисе шерифа, и их матушки, шипящие ядом. Сочувствие девочек-егерей, которые почти не говорили на английском, но обожали мою матушку, полагая ее едва ли не святой, а меня считали полной дурой, потому что только дура не станет привязывать к себе мужчину. Особенно такого. И мне приходилось делать над собой усилие, чтобы не заорать от злости.

Чтобы притворяться, что я всем довольна. Но…

– Лютый, – Томас похлопал по чешуе, – она нам отказывает.

Лютый рыкнул.

Дыхнул огнем. И сложил крылья. Мы замерли на долю мгновения, а потом море прыгнуло навстречу. И мой крик, отраженный небосводом, все-таки расколол его. Мы падали. Сначала медленно, но с каждой секундой все быстрее. И гладь морская перестала быть гладью.

И…

– Согласна! – завизжала я, прижимаясь к драконьей спине, дрожа одновременно и от страха, и от восторга. – Проклятье… я согласна!

Он раскрыл крылья у самой воды. Еще немного, и мы бы коснулись ее, но мгновение – и ветер выгибает кожаные паруса. Я почти слышу, как трещат от натуги драконьи кости, и замираю в ужасе: что, если Лютый не рассчитал? Что, если наш вес окажется той песчинкой, которая…

Брызги в лицо.

Вода горькая. И холодная. Но я могу дышать, и мы поднимаемся ввысь. А от Лютого доносится волна легкой обиды. Он сильный. И знает, что делает. Точно знает. Он не ошибется.

Мужчины. Что с них взять… вот Гранит наверняка будет куда более сговорчивым и осторожным. Эта мысль заставляет опомниться: я не собираюсь повторять это безумие. В ближайшем будущем.

– С пастором я уже договорился. – Томас первым сполз с драконьей спины и подал мне руку. – Твоя матушка возьмет на себя подготовку. Ник предложил усадьбу, он заказал украшения и все такое…

– То есть все продумали?

Ноги слегка затекли.

Но в крови бурлило небо, и обиды я почти не ощущала. Может, взрослею?

– Если ты не хочешь…

А ведь отступит.

И забудет про пастора. Про усадьбу и украшения. Поговорит с матушкой, не позволив ей устроить скандал, вернет все как было, но надо ли оно мне?

– Нет. – Я попыталась размять затекшие ноги. – Не надо. Я… я и без дракона согласилась бы.

– С драконом оно надежней как-то. – Томас присел рядом. – Погоди, не спеши. Это от нервов. Я после первого раза вообще полчаса стоял. Мышцы судорогой свело.

Он растирал их осторожно.

– Не больно?

Я покачала головой. Нет.

Быть может, я в очередной раз совершаю глупость, но… я хочу ее совершить. И чтобы все было по-настоящему, с церковью, лепестками роз и белым платьем.

– Платье…

– Твоя мама сказала, что позаботится. И что ночевать ты будешь у нее. Приличий ради.

Боль в мышцах отступала. А я закатила глаза:

– Если поутру не появлюсь, знай, она меня прибила… или я ее… или мы друг друга.

Томас усмехнулся:

– Когда-нибудь вы найдете общий язык.

Придется.

Она привозила одаренных девочек и учила их жить среди белых людей, а я – работать с драконами. И поэтому нам приходилось встречаться ежедневно. И держать себя в руках. И просто… просто, наверное, нормальные люди умеют ладить с родителями.

Так что как-нибудь…

Она выбрала белое платье простого кроя, на рубашку похожее, если бы не ткань и вышивка. Серебром по муару, словно ледяные узоры на стекле.

– Ты чудесная. – Матушка обняла меня. – И я горжусь тобой…

Она разобрала косу, чтобы заплести ее вновь, заменив все мои амулеты длиннющей, словно змея, нитью жемчуга. И получилось красиво. Я в жизни не была такой… я даже не знала, что могу быть такой.

– Не бойся, – матушка отступила, оставляя меня наедине с зеркалом, – этот мужчина не опасен.

– А тот?

Жемчугом был расшит и лиф платья. Много-много маленьких жемчужин… и думать не хочу, сколько оно стоит.

– А тот… получил по заслугам.

– Это ведь ты?

Мы были вдвоем в моей комнате. И она отвела взгляд.

– Я читала отчеты. Клайв нашел его в пустыне, уже мертвого. И решил сделать мне подарок. В память о нашем прошлом. И экспертиза подтвердила, что Билли был уже мертв. Передозировка, да. Он ведь был наркоманом… только я подумала, почему тогда в пустыне? Он собрал свои вещи. Мотоцикл… и уехал, чтобы ширнуться? Он предпочитал делать это дома, там всяко удобней.

Матушка молчала.

– Ник его напугал. Но убивать не стал… а вот ты…

– Я предложила ему деньги, чтобы он убрался.

– Сколько?

– Две тысячи. Он взял, но не уехал, а потребовал больше. И сказал, что если я не заплачу, то тебе будет плохо.

Сволочь, что тут скажешь.

– Я пришла… в тот день… и обнаружила его на полу. Жалкий человек, который трясся и говорил, что уберется. Но я знала, ему нельзя верить. Однажды он вернулся бы, чтобы отомстить. Не Нику, он не посмел бы тронуть Эшби.

А вот я – дело другое. Дом на отшибе. Вокруг никого… да и пустыня опять же. Огромное искушение ударить и спрятаться.

– Ник слишком добрый. А я… я не стала рисковать.

– Что ты ему дала?

– Заварила трав. Сказала, что они помогут от похмелья. И ломку снимают. Это простой сбор. Во многом безвредный, если, конечно, выдержать и, как ты изволила выразиться, не ширяться.

Но Билли не удержался. Закинулся дозой или даже половиной.

Что ж…

– Спасибо. – Я улыбнулась матушке и своему отражению.

А она покачала головой:

– Мне следовало бы раньше остановить его. Но… я боялась.

– Больше бояться нечего.

– Именно так. – Она обняла меня и поцеловала в висок. – Но если вдруг…

Трав у нее много.

Правда, не уверена, что они подействуют на Эшби. Зато знаю, что проверять нужды не будет.

А свадьба – это не только мило, но и чрезвычайно утомительно. Куда утомительней полета на драконе.

Примечания

1

Хьюмидор – коробка для хранения сигар. (Здесь и далее прим. авт.)

2

Куру – редкое, неизлечимое и смертельное нейродегенеративное заболевание.

3

В нашем мире это открытие было сделано недавно.

4

Центр по контролю за эпидемическими заболеваниями.

5

Первая поправка к Конституции США является частью Билля о правах. В числе прочих гарантирует свободу прессы.

Content

Карина Демина
Драконья кровь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Эпилог

Примечания