Ахмед Абдулла

Багдадский Вор

Achmed Abdullah

The Thief of Baghdad

© Сорочан А. Ю., составление, вступительная статья, перевод на русский язык, 2022

© Абросимова Е. И., перевод на русский язык, 2022

© Издание. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2022

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2022

* * *

Ориентальные фантазии на черно-белом экране

В 1924 году на экраны Америки вышел фильм «Багдадский Вор». Ныне без этой картины Рауля Уолша нельзя представить себе историю кинематографа, да и весь ориентализм XX века без этой ленты выглядел бы совершенно иначе. Множество ремейков (самый популярный и самый вольный – звуковой фильм 1940 года), множество подражаний, огромное количество романов и рассказов, вдохновленных образом таинственного Востока, который был условно и в то же время убедительно воссоздан на экране.

Историю о воре, который полюбил дочь багдадского халифа, придумал выдающийся актер Дуглас Фэрбенкс, который ознакомился со сказками «Тысячи и одной ночи» и нашел в классической книге подходящий сюжет. Фэрбенкс находился в зените славы – артистичный, эффектный, подвижный, он, как писали критики, двигался на экране «кошачьей походкой и постоянно пребывал в движении». Разумеется, эта пластичность помогла актеру в комедийных ролях. Отход от комедии начался в «Трех мушкетерах» (1921). А в 1922 году Фэрбенкс сыграл Робин Гуда в одноименном фильме и обнаружил для себя настоящее золотое дно в фильмах плаща и кинжала. Однако ему не хотелось полагаться только на искусство трюка, и арабская фантазия стала для актера идеальным вариантом продолжения карьеры. Впрочем, сам Фэрбенкс признавался, что источник его вдохновения – не столько восточные сказки, сколько немецкий фильм Пауля Лени «Восковые фигуры»; в эпизоде с пещерой Аладдина Фэрбенкс отыскал нужные детали и ключ к развитию сюжета.

Над сценарием по наброску Фэрбенкса работали Лотта Вудс (она же писала сценарий для «Мушкетеров», да и в дальнейшем вплоть до 1929 года сотрудничала с Фэрбенксом) и уже завоевавший известность ориентальными рассказами и романами экзотический и загадочный Ахмед Абдулла. В истории нашлось место революционным спецэффектам (ужасные монстры, ковер-самолет, человек-невидимка…) и роскошным декорациям. Конечно, это не совсем восточная сказка, но во всяком случае – настоящая феерия в жанре фэнтези: зрители не ожидали ничего подобного, да и Фэрбенкс больше ничего подобного не создавал.

Сам актер считал эту работу своим величайшим достижением и всячески подчеркивал уникальность «Багдадского Вора» во время работы над фильмом. Он утверждал, что производство обошлось в фантастическую сумму – 2,5 миллиона долларов. На самом деле, как стало известно после разбора архива Фэрбенкса, денег потратили куда меньше – чуть более миллиона.

Но результат оказался впечатляющим – роскошные фантазии Фэрбенкса и Абдуллы воплотились на экране. Съемки привлекли огромное внимание – на площадке появились многие знаменитости, в их числе бейсболист «Бэйб» Рут и балерина Анна Павлова. За двадцать восемь недель Фэрбенкс не только проделал множество трюков, но и использовал огромное количество революционных техник. В одной из сцен авторы предвосхитили «Кинг-Конга». Когда появлялась гигантская обезьяна, стражников изображали дети. А когда обезьяны в кадре не было, роли играли взрослые. Таким образом обезьяна нормального размера выглядела намного крупнее; сходные трюки проделывали и в сценах с упомянутым культовым монстром. В своих мемуарах режиссер Рауль Уолш утверждал, что придумал иллюзию волшебного ковра, наблюдая за строительными работами в Лос-Анджелесе: там он увидел сталевара, едущего верхом на балках, которые поднимал огромный кран. Уолш установил аналогичный кран на сцене и добавил подвесной шкив, ковер с вплетенными в него стальными ремнями и множество тонких проводов. Подходящие ракурсы камеры и монтажные приемы обеспечили последние штрихи в этих запоминающихся эпизодах. Биографы Фэрбенкса раскрыли и особенности трюков в сцене с подводным царством и с огромными горшками… Теперешних зрителей вряд ли удастся этим удивить, а вот богатство фантазии по-прежнему впечатляет: великолепный дизайн (ворота Багдада поистине незабываемы!), тысячи статистов, поразительно быстрая смена трюковых сцен и неукротимое воображение создателей фильма – вот слагаемые успеха «Багдадского Вора».

Фильм занимает девятое место в списке десяти величайших картин жанра фэнтези. В июне 2008 года он был включен в список лучших картин Американского киноинститута (немых фильмов в этом списке всего два – вторым стали «Огни большого города» Чарли Чаплина). В 1996 году «Багдадский Вор» был внесен в Национальный реестр фильмов Библиотеки Конгресса – теперь культурное, эстетическое и историческое значение жанровой картины признало и научное сообщество. Фильм давно перешел в общественное достояние, но в два с половиной часа не уместились многие находки соавторов, и далеко не все литературные идеи удалось воплотить на экране.

Поэтому роман Ахмеда Абдуллы (который, строго говоря, не является новеллизацией сценария) заслуживает читательского внимания. Писатель показал, как восточная фантазия может стать частью «западной» культуры и при этом сохранить ориентальную ауру. В книге мы погружаемся в чужой мир, но мир этот полон смутно знакомых образов и идей, намеков и подсказок. Легенды и предания Востока и Запада сплетаются в сложный узор, похожий на рисунок на персидском ковре…

И как ни странно, за полтора десятка лет работы в Голливуде (Абдулла писал сценарии с 1920 по 1935 г.) писатель не утратил способности удивляться и открывать новое. Это ощущение чудесного отразилось не только в повести «Зачарованная жизнь» и в некоторых более поздних рассказах, но и в одном из самых странных и необычных сценариев, который основан на событиях подчеркнуто бытовых и рядовых.

Этот сценарий лег в основу фильма «Чанг: легенда диких краев» (1927). Работали над этой картиной создатели «Кинг-Конга» Мэриан Купер и Эрнест Шэдзак. История о бедном фермере из Северного Таиланда, каждый день сражающегося за выживание в джунглях, могла показаться вполне банальной. Но реальность, грубая и жестокая, подчас разрушает вымысел и создает особую магию. Режиссеры старательно фиксировали жизнь дикой природы, непрофессиональные актеры подвергались реальной опасности, а зверей (тигров, леопардов, медведей) убивали на самом деле. В наши политкорректные времена этот фильм был бы попросту невозможен. Однако в 1928 году он стал одним из самых кассовых проектов в кинематографе. И до сих пор противиться магическому очарованию «Чанга» невозможно. Недаром в 1929 году фильм выдвинули на «Оскар» в номинации «Уникальная постановка», и, наверное, недаром с 1929 года премий в такой номинации больше не присуждали.

Впрочем, в книге Ахмеда Абдуллы, предлагаемой ныне вашему вниманию, мы видим, что «сказочная» сторона ориентализма притягательнее «бытовой» – и на экране, и в литературе…

Александр Сорочан

Багдадский вор

Глава I

В пестрых хитросплетениях анналов Востока история Ахмеда эль-Багдади, «Багдадского Вора», как называли его в древних хрониках, история о поиске счастья, о приключениях, подвигах и любви с течением времени стала казаться чем-то гомеровским, чем-то эпическим и мифическим, чем-то туго сплетенным с золотой тенью пустыни, как по стилю, так и по сюжету.

Об этих происшествиях говорило с гордостью все его племя, Бенни Хуссаниа, грубое, мчащееся по пустыням племя бедуинов, наделенное слабыми представлениями о чести и могучей жаждой наживы, уставшее от бесплодных арабских песков и стремившееся к удовольствиям восточного базара и рыночной площади – да, это был человек, взращенный городом. Об этом говорили со смесью страха и зависти к Почетной Гильдии Багдадских Воров, где когда-то он был весьма почитаемым человеком. История широко распространилась вместе с черными палатками кочевников от Мекки до Джедды и дальше, с шепотом загорелых, сморщенных старушек, которые сплетничали, варя кофе к завтраку, или качали вздувшиеся шкуры на коленях, пока масляные валики не пожелтеют и не вспенятся; она срывалась с потрескавшихся от солнца губ погонщиков верблюдов, с лживых губ сухопутных торговцев и купцов; эта история достигла Сахары на юге, зеленой, каменной Бохры – на севере, резных Ворот Дракона – в Пекине, золотых гор Индостана – на юго-востоке и северо-востоке, прекрасных, душистых садов Марокко – на западе; болтливые старцы обсуждали ее, словно переваривая храбрые подвиги прошлого во вьющемся синем дыме своих кальянов.

– Wah hyat Ullah – Бог жив! – Так начиналось их повествование. – Этот Ахмед эль-Багдади – каким энергичным парнем он был! Бегал, как олень! Карабкался, как кошка! Крутился, как змея! Атаковал, как ястреб! Чуял, как собака! Убегал, как заяц! Он был скрытен, как лиса! Цепок, как волк! Храбр, как лев! Силен, как слон во время спаривания!

Или, держа травинку между большим и указательным пальцами, другой старец восклицал:

– Wah hyat hatha el-awd wah er-rub el-mabood – жизнью этого стебля и благословенного Господа! Никогда во всем исламском мире не жил никто, равный вору Ахмеду по могуществу и гордости, размаху и изысканному изяществу воровства!

Или, возможно:

– Wah hyat duqny – честью моих усов! Однажды, о правоверные, это случилось в Золотом Багдаде! Так и было, да буду я есть грязь, да не буду я отцом своим сыновьям, если я лгу! Но однажды это на самом деле случилось в Золотом Багдаде!

А затем полная, подробная история. И чудесный финал.

* * *

Тем не менее настоящая причина этой истории была довольно проста. Все сводилось к похищению полного кошелька, страстной тяге голодного брюха к еде и дерганью волшебной веревки, которая была соткана из волос краснолицей ведьмы из сомнительной секты; местом действия была площадь Одноглазого Еврея – причины, почему она так названа, скрылись в туманах древности – в самом центре Багдада.

В южном конце площади располагалась мечеть Семи Мечей, возвышающаяся на широких мраморных ступенях, возносящая вершину своих широких ворот в форме подковы на пятьдесят футов вверх; ее стены обвивали волнообразные арабески желтого и волшебно-зеленого цвета, выделявшиеся в голубом блеске неба; ее одинокий минарет был восхитительным – заостренным и снежно-белым. На востоке решетки базара Торговцев Красного Моря рассекали солнечные лучи, касавшиеся ковров и шелков, медных сосудов и драгоценностей, тонких бутылочек духов, инкрустированных золотом, скрывавшиеся в изменчивых сарабандах теней, розовых, фиолетовых, сапфировых и изумрудных. На севере проспект, усаженный деревьями, вел к дворцу Халифа Правоверных, который врезался в горизонт с невообразимой непринужденностью шпилей, минаретов и сторожевых башен. На западе тесное переплетение узких мощеных улочек покрывало землю; из лабиринтов арабских домов с плоскими крышами и матовыми стенами составлялись улицы, но во внутренних двориках цвели пальмы, оливы и розовые кусты. Также здесь располагался тусклый, извилистый Базар Гончаров, нубийцев цвета сливы, привезенных из Африки в качестве рабов, а немного дальше находилось кладбище, поросшее берберийским инжиром и украшенное крошечными каменными чашами, наполненными зерном и водой для перелетных птиц, по мусульманской традиции.

В самом центре площади Одноглазого Еврея играл сонными серебристыми струями большой фонтан. И здесь, на каменной плите, немного в стороне от фонтана, лежал на животе вор Ахмед, положив подбородок на руки; солнечные лучи согревали его голую, загорелую спину, его темные глаза метались во все стороны, как стрекозы, пытаясь отличить богатых и беззаботных горожан, которые могли пройти в пределах досягаемости его проворных рук и кошельки которых можно было легонько срезать или сорвать.

Площадь, улицы и базары были битком набиты людьми, не говоря уже о женах, детях и тещах людей и приехавших из провинции двоюродных сестрах. Сегодня был праздник – канун Lelet el-Kadr, Дня Чести, годовщины события, когда в 609 году Коран был явлен пророку Мухаммеду.

Итак, толпы собирались повсюду: представители половины восточных рас, арабы, сельджуки и османы, татары и сирийцы, туркмены и узбеки, бухарцы, мавры и египтяне; тут и там встречались люди с Дальнего Востока; китайцы, индусы и малайцы, странствующие купцы, приехавшие в Багдад, чтобы обменять продукты своих родных стран на то, что могли предложить арабские рынки. Все они веселились по вечному восточному обычаю, блистательно, экстравагантно и шумно: мужчины, важные и напыщенные, теребили свои украшенные камнями кинжалы и сдвигали свои огромные тюрбаны под немыслимыми углами; женщины поправляли тончайшие вуали, закрывающие лица, которые вовсе не нуждались в этом; маленькие мальчики решали, могут ли они ругаться эффектнее и громче других мальчишек; девчонки соперничали друг с другом в ярких оттенках платьев цвета анютиных глазок и в истреблении приторных сладостей.

Там были кофейни, полные мужчин и женщин в шелковых, цветных, праздничных одеждах, слушающих певцов и профессиональных рассказчиков, курящих и болтающих, глядящих на жонглеров, метателей ножей, шпагоглотателей и танцующих мальчиков. Там были харчевни и лотки с лимонадом, киоски с игрушками и карусели. Там были медведи, обезьяны, факиры, гадалки, скоморохи и представления «Панча и Джуди». Там были странствующие дервиши – проповедники, воспевающие славу Единого Аллаха, пророка Мухаммеда и сорока семи истинных святых. Там были колоколообразные палатки, где золотокожие, татуированные бедуинские девы выводили трели песен пустыни под аккомпанемент бубнов и пронзительный писк труб. Там было все, что делало жизнь жизнью, включая огромное число ухаживаний – восточных ухаживаний, которые откровенны, прямы и неделикатны на западный вкус.

Также, конечно, на улице звучало множество криков.

– Сладкая вода! Сладкая вода порадует твою душу! Лимонад! Лимонад здесь! – кричали продавцы этой роскоши, звеня медными чашками.

– О нут! О зерна! – кричали торговцы пересохших зерен. – Хороши для печени – желудка! Точат зубы!

– Пощади, о моя голова, о мои глаза! – стенал крестьянин, опьяненный гашишем, которого полицейский в тюрбане хлестал со всей силы кнутом из шкуры носорога по дороге в полицейский участок; жена крестьянина следовала за ними с громким плачем:

– Yah Gharati – yah Dahwati! О ты, моя Беда – О ты, мой Стыд!

– Благословите Пророка и дайте дорогу нашему великому паше! – восклицал задыхающийся чернокожий раб, который бежал рядом с коляской вельможи, когда она пересекала площадь.

– О дочь дьявола! О товар, на который уходят деньги! О ты, нежеланная! – кричала женщина, отдергивая свою крошечную дочку с дерзкими глазками от малиновой бумаги, которой был оклеен лоток с сахарными конфетами. В следующий миг она ласкала и целовала девочку. – О мир моей души! – ворковала она. – О главная гордость дома моего отца, хоть и девочка!

– Смерть – это темнота! Хорошие поступки – это лампы! – вопила слепая нищенка, грохоча двумя сухими палками.

Один встречал и приветствовал другого со всей экстравагантностью Востока: люди бросались друг другу на грудь, опуская правую руку на левое плечо, сжимая друг друга, как борцы, то и дело прерывая объятия и изъявления радости, а затем нежно прикладывая щеку к щеке, ладонь к ладони, одновременно издавая громкие, чмокающие звуки множества поцелуев.

Кроткие, заспанные и обходительные, они впадали в ярость из-за каких-то воображаемых оскорблений. Их ноздри дрожали, и они ярились, как бенгальские тигры. Затем лились потоки нецензурной брани, аккуратно подобранные фразы плутовских поношений, которым славится Восток.

– Олух! Осел! Христианин! Еврей! Прокаженный! Свинья, лишенная благодарности, понимания и правил хорошего тона! – слышались слова престарелого араба; длинная белая борода придавала ему вид патриархального достоинства, противоречивший нечестивым ругательствам, которые он использовал. – Нечистый и свиноподобный чужеземец! Да будет твое лицо холодно! Да осквернят собаки могилу твоей матери!

Раздался вежливый ответ:

– Подлейшая из незаконнорожденных гиен! Отец семнадцати щенят! Продавец свиной требухи!

И затем финальная реплика, растянутым, медленным голосом, но истекающая всем ядом Востока:

– Эй! У твоей тетки с материнской стороны не было носа, о ты, брат шаловливой сестры!

Затем физическое нападение, обмен ударами, кулаки машут, как цепы, пока ухмыляющийся, плюющийся полицейский в малиновом тюрбане не разнимет участников сражения и не шлепнет их с веселой, демократичной беспристрастностью.

– Hai! Hai! Hai! – засмеялись зрители.

– Hai! Hai! Hayah! Hai! – засмеялся Багдадский Вор; и в следующий момент, когда пузатый, седобородый ростовщик остановился у фонтана и нагнулся, чтобы отхлебнуть глоток воды, сложив руки, проворные пальцы Ахмеда опустились, сплелись, немного потянули и вылезли с тугим кошельком.

Еще одно незаметное движение проворных коричневых пальцев; пока тело Ахмеда лежало неподвижно и пока глаза оставались невинными, как у ребенка, кошелек шлепнулся в мешковатые штаны из фиолетового шелка с серебристыми вставками, которые были собраны у лодыжек и которые вор приобрел только прошлой ночью – не заплатив за них – на базаре Персидских Ткачей.

Минуту за минутой он лежал там, смеясь, наблюдая, обмениваясь шутками с людьми в толпе; и многие из тех, кто останавливался у фонтана, чтобы попить или посплетничать, оставляли добычу в широких штанах Ахмеда.

Среди этой добычи были такие вещи, как: изящный платок, звенящий чеканным серебром и украденный из шерстяных складок бурнуса неповоротливого, задиристого, угрюмого татарина; звенящий пояс, украшенный рубинами и лунным камнем, с талии одной из любимейших черкесских рабынь халифа, которая шла по площади мимо фонтана в сопровождении дюжины вооруженных евнухов; кольцо из мягкого, чеканного золота, украшенное огромным сапфиром, с окрашенного хной большого пальца посещающего Стамбул франта, которому Ахмед, чтобы чужестранец не запачкал свое парчовое одеяние, помог попить воды, за что его изысканно отблагодарили:

– Пусть Аллах вознаградит тебя за твою доброту!

Но гораздо более существенной наградой стало вышеупомянутое кольцо.

Ахмед уже хотел прекращать работу, когда с базара Торговцев Красного Моря вышел богатый купец, Таджи Хан, хорошо известный по всему Багдаду из-за его богатства и экстравагантности – экстравагантности, необходимо добавить, которую он сосредоточил на своей собственной персоне и на наслаждении своими пятью чувствами; процветания он достиг с помощью чрезвычайной нужды, от которой страдали бедные и убогие, одалживая деньги по завышенным ставкам, беря в залог коров и нерожденных телят.

Он шагал жеманно, над его злым, скрючившимся, старым лицом смехотворно возвышался кокетливый тюрбан светло-вишневого цвета, его скудная борода была окрашена в синий цвет краской индиго, его острые ногти были вызолочены на щегольской манер, его худое тело было укрыто зеленым шелком, и он держал в костлявой правой руке большой букет лилий, который то и дело нюхал.

Ахмед все это видел, и все это ему не нравилось. Более того, он увидел высовывающийся из-за поясного платка Таджи Хана округлый вышитый кошелек. Толстый кошелек! Богатый, набитый кошелек! Кошелек, перемещение которого было бы одновременно и правильно, и нечестиво!

– Мой – во имя щетины красной свиньи! – подумал Ахмед, когда Таджи Хан проходил мимо фонтана. – Мой – или не смеяться мне больше никогда!

Его рука уже опустилась. Его проворные пальцы уже изогнулись, как знак вопроса. Кошелек уже легко скользил из-за поясного платка Таджи Хана, когда – позвольте вам напомнить, что Ахмед распластался на животе, а его голую спину согревало солнце, – назойливый москит приземлился на его плечо и больно его укусил.

Он пошевелился, изогнулся.

Его тонкие и длинные пальцы соскользнули и дернулись.

Таджи-хан, почувствовав рывок, посмотрел и увидел свой кошелек в руках Ахмеда.

– Вор! Вор! Вор! – закричал он, цепляясь за Ахмеда и не выпуская кошелек. – Отдай его мне!

– Нет! Нет! – возражал Ахмед, потянув кошелек и быстро перебросив его в левую руку. – Это мой собственный кошелек! Я не вор! Я честный человек! Это ты, ты сам вор! – И, обращаясь к людям, которые начали собираться в толпу, он продолжал гневно, с выражением поруганной невиновности: – Посмотрите на Таджи Хана! Этого угнетателя вдов и сирот! Этого идолопоклонника нечестивых богов и собирателя огромных процентов! Он обвиняет меня – меня – в том, что я вор!

– Ты и есть вор! – взревел купец. – Ты украл мой кошелек!

– Это мой кошелек!

– Нет, мой… О отец дурного запаха!

– Козел! – раздался ответ Ахмеда. – Козел с запахом похуже козлиного! Злоупотребляющий солью! – И он спрыгнул с выступа, встретившись с врагом лицом к лицу.

Стоя там, в ярком, желтом солнечном свете, балансируя на голых пятках, готовый либо драться, либо бороться, в зависимости от случая, он представлял собой прекрасное зрелище: скорее низкий, чем высокий, но с идеальными пропорциями, от узких ног до кудрявой головы, с прекрасными, широкими грудью и плечами и крепкими мышцами, переливавшимися, как проточная вода. Там не было вашей неуклюжей, вялой, перекормленной нордической плоти, напоминающей жирный, розово-белый сальный пудинг; это было гладкое, безволосое тело, наделенное силой мужчины и грацией женщины. Лицо было чисто выбритым, за исключением дерзких маленьких усиков, которые дрожали от хорошо разыгранного гнева, когда он осыпал оскорблениями заикающегося от ярости Таджи Хана.

Толпа смеялась и аплодировала – так как у Таджи Хана было немного друзей в Багдаде, – пока в конце концов гигантский, чернобородый капитан стражи не проложил себе путь сквозь толпу.

– Тише, вы оба, боевые петухи, – угрожающе прогремел он. – Это Багдад, город халифа, где вешают мужчин в цепях на воротах Львов за слишком громкий крик на рыночной площади. А теперь… тише, тише… в чем проблема?

– Он взял мой кошелек, о защитник справедливости! – причитал Таджи Хан.

– Кошелек никогда не принадлежал ему, – утверждал Ахмед, смело демонстрируя обсуждаемую вещь и высоко ее поднимая. – Это самая драгоценная реликвия, завещанная мне моим покойным отцом – да пребудет его душа в Раю!

– Ложь! – воскликнул второй.

– Правда! – настаивал Ахмед.

– Ложь! Ложь! Ложь! – Голос купца достиг безумной высоты.

– Тише, тише! – предупредил капитан и продолжил: – Есть только один способ разрешить это дело. Кто бы ни владел этим кошельком, ему известно его содержимое.

– Мудрый человек! – заметила толпа.

– Мудрый, как Соломон, царь Иудейский!

Капитан дозора беззастенчиво принял лесть. Он выставил свою огромную бороду, как таран; поднял волосатые, жилистые руки.

– Я воистину мудр, – спокойно признал он. – Пусть тот, чей это кошелек, скажет, что в нем. А теперь, Таджи Хан, так как вы утверждаете, что это ваш кошелек, полагаю, вы скажете мне, что его содержимое – это…

– С удовольствием! Легко! Без труда! – раздался ответ торжествующего купца. – В моем кошельке три золотых томана из Персии, один сколот с края; яркий, резной, серебряный меджиди из Стамбула; восемнадцать разных золотых монеток из Бухары, Хивы и Самарканда; кандарин в форме башмака из Пекина; горсть мелких монет из земли франков – да будут прокляты все неверующие! Дайте мне кошелек! Он мой!

– Секундочку, – сказал капитан. Он повернулся к Ахмеду: – Теперь скажите вы, что находится в кошельке.

– Что ж, – сказал Багдадский Вор. – Он пуст. В нем совсем ничего нет, о великий владыка! – И открыв кошелек и вывернув его наизнанку: – Вот доказательство! – Но он держал свою правую ногу очень ровно, чтобы украденные деньги, которые он опустил в мешковатые штаны, не гремели об остальную добычу, тем самым не выдав его.

В толпе раздался смех. Буйный, преувеличенный, высокий, восточный смех, теперь он заглушил слова капитана:

– Вы сказали правду, молодой человек!

Мужчина нагло и бесстыдно подмигнул Ахмеду. Год или два назад он взял взаймы у Таджи Хана некоторую сумму денег, и первого числа каждого месяца выплачивал высокие проценты и существенные взносы, и, благодаря неким чудесным расчетам, был не в состоянии уменьшить основную сумму.

Он обратился к купцу с сокрушительными, сухими словами:

– Помни, о хранитель, которому пророк Мухаммед – благословения и мир ему! – завещал честность как очаровательную и важную добродетель! Нет-нет… – отмахнулся он, когда Таджи Хан хотел взорваться потоком горьких возражений. – Помни, более того, что язык – враг шеи!

С такой загадочной угрозой он важно ушел, тыкая наконечником сабли в каменную мостовую, в то время как Багдадский Вор оскорбительно «показал нос» разъяренному купцу и повернул на запад через площадь к базару Гончаров.

Ахмед радовался себе, солнечному свету и всему миру. У него были деньги! Деньги, которые будут с радостью приняты его дружком – стариком, который впервые посвятил его в уважаемую Гильдию Багдадских Воров и научил его трюкам и принципам древнейшей профессии.

Сегодня Ахмед стал вором более великим, чем его бывший учитель. Но он все равно любил его, некоего Хассана эль-Турка, прозванного Птицей Зла из-за его тощей шеи, когтистых рук, носа, похожего на клюв попугая, и маленьких, фиолетово-черных глаз; и он все делил с ним.

Да, Хассан эль-Турк порадуется деньгам и другой богатой добыче.

Но близился полуденный час, а Ахмед еще не ел. Его желудок ворчал и урчал протестующе, с вызовом. Потратить деньги на еду? Нет! Только если ему не удастся ничего раздобыть!

– Мне нужно руководствоваться чутьем! – сказал он сам себе. – Да! Я должен следовать этому умному чутью, которое, за исключением моих рук, мой самый лучший друг в мире. Веди, чутье! – рассмеялся он. – Вдох! Запах! След! Покажи мне дорогу! И я, господин, буду тебе благодарен и награжу тебя ароматом еды, которая будет щекотать мое нёбо и раздует мой ссохшийся живот!

Итак, нос втянул воздух и показал путь, и Ахмед последовал через площадь Одноглазого Еврея, сквозь плотный клубок маленьких арабских домиков, которые сбежались, словно дети для игры, а над вершинами крыш блестело небо, которое было открыто едва ли на три ярда, крыши иногда встречались, и луковичные, фантастичные балконы, казалось, переплетались, как парусные судна без оснастки в малайской гавани; наконец, в месте, где переулки превращались в еще одну площадь, ноздри задрожали и расширились, и владелец носа остановился и встал прямо, как маяк в бухте.

Откуда-то долетал восхитительный, соблазнительный аромат: рис, приготовленный с медом, бутонами розы и фисташками, утопленный в щедром потоке очищенного масла; мясные шарики, сдобренные шафраном и маком; баклажаны, ловко нафаршированные изюмом и тайными приправами с островов Семи Фиолетовых Журавлей.

Ахмед посмотрел в направлении, которое указывал нос.

И там, на перилах балкона «ласточкино гнездо», высоко на стене гордого дворца паши, он увидел три больших фарфоровых чашки с дымящейся едой, которые толстая нубийская повариха поставила, чтобы немного охладить.

Ахмед посмотрел на стену. Она была крутой, высокой, прямой сверху и снизу, без какой-либо точки опоры. Но он карабкался, как кошка. Правда, чтобы добраться до этого балкона, ему были нужны крылья, и он засмеялся:

– Я не птица, и, да поможет Аллах, я еще не скоро стану ангелом!

И затем на опустевшей площади он услышал два шума, соединяющихся в симфонию: мужской храп стаккато и меланхоличный, пессимистичный крик осла. Он осмотрелся и слева от себя увидел огромного татарского разносчика – должно быть, он весил более трехсот футов, – который спал на солнце, сидя на гигантских ляжках, скрестив ноги; его необъятный живот покоился на толстых коленях, а огромная голова в тюрбане подпрыгивала вверх-вниз, и он громко храпел, приоткрыв рот, в то время как в нескольких футах от него стоял крошечный белый ослик с фруктовыми корзинами, пустыми, не считая трех испорченных дынь; ослик ревел в небо, несомненно жалуясь на свою скуку.

– Шкив! – подумал Ахмед. – Послан самим Аллахом, чтобы помочь мне подняться на тот балкон!

Через несколько секунд Ахмед размотал тюрбан с головы татарина, повесил на нее дыню, забросил один конец за перила балкона, а когда ткань вернулась к нему в руки, ловко подсунул ее под колени спящего мужчины, а затем привязал к седлу ослика.

– Встань, ослик! – нежно кричал он. – Встань, маленький друг, и возвращайся в свой хлев – к богатой, зеленой еде! Встань!

И ослик, ничего не имея против, бойко побежал иноходью в том направлении; татарин, с дергающейся тканью на коленях, проснулся, увидел, что ослик рысью убегает от него, пошел за ним вперевалку, громко крича:

– Эй, ты! Подожди секунду, длинноухий!

И так, цепляясь за тюрбанную ткань, как за веревку, используя бегущего иноходью ослика и идущего вперевалку коробейника, как шкив, Ахмед поднялся к балкону легко и с удобствами; он, не теряя времени, ел, набивая рот большими глотками, не забывая о приправах.

Ахмед пробыл там недолго, и вскоре какое-то волнение заставило его посмотреть вниз. За углом он увидел индийского колдуна, окруженного толпой мужчин, женщин и детей; колдун величественно шагал по улице. Мужчина был чрезвычайно высоким, истощенным, бородатым и голым, за исключением алой набедренной повязки. Рядом с ним бежал вприпрыжку мальчик, а двое других слуг шли следом; один нес плетеную корзину и связку мечей, а второй – свернутую в кольцо веревку.

Дойдя как раз до балкона, индус остановился и обратился к толпе.

– Мусульмане, – сказал он, – позвольте мне представиться. Я, – объявил он без всякой робости, – Викрамавата Свами, йог, величайший чудотворец Индостана. Нет никого в Семи Известных Мирах, кто бы приблизился ко мне в мастерстве белой или черной магии! Я – широкое море самых чудесных качеств! Я – как меня уверяли честные и незаинтересованные люди в Китае, Татарии и землях мордатых монголов – сокровище из чистого золота, горсть рубинов, изысканный стимул для человеческого мозга, отец и мать потаенной мудрости! – Он дал знак своим помощникам, которые положили корзину, мечи и веревку на землю, и продолжил: – Если вам нравится мое колдовство, да будут ваши руки щедрыми! Так как (бесстыдно противореча предыдущему заявлению) я просто бедный и скромный человек, с семью женами, у которого семь раз по семнадцать детей, и все требуют еды!

Он нагнулся и открыл корзину.

– Эй! – закричал он на мальчика, который вслед за этим запрыгнул в корзину, где свернулся, как котенок.

Индус закрыл ее, поднял мечи и засунул их со всей силы во все стенки корзины, пока толпа смотрела на это, чрезвычайно заинтересованная.

Ахмед на балконе тоже смотрел. Он был доволен и всем миром, и собой больше, чем когда-либо. Что ж, у него были деньги, несколько драгоценностей, изобилие еды – тут он взял еще одну горсть, – а теперь представление: все бесплатно, только проси и бери!

– Hayah, – сказал он сам себе, сидя на балконных перилах и жуя с наслаждением. – Жизнь прекрасна, а тот, кто работает и старается, – дурак!

Глава II

На улице индус продолжал колдовать. Он положил сухое семечко манго на землю так, чтобы все видели. Трижды он провел над ним руками, бормоча мистические индийские слова:

Bhut, pret, pisach, dana,

Chee mantar, sab nikal jana,

Mane, mane, Shivka khahna…

И семечко манго взорвалось, оно росло, оно выстрелило в воздух, расцвело, дало плоды. Он снова взмахнул рукой, и – смотрите! – манго исчезло.

Колдун попросил мальчика подойти. Он прошептал тайное слово, и внезапно сверкающий хайберский меч оказался в его правой руке. Волшебник поднял меч высоко над головой. Он ударил изо всей силы. И голова мальчика покатилась по земле; брызнула кровь; зрители были ошеломлены, они переводили дух, как маленькие дети в темноте. Затем индус снова взмахнул рукой, и появился мальчик, голова сидела на его шее, улыбка играла на губах.

Так фокус следовал за фокусом, толпа аплодировала, содрогалась, смеялась, болтала, удивлялась, пока в конце концов индус не провозгласил величайший из своих фокусов – фокус с магической веревкой.

– Веревка, – объяснил он, разматывая ее и раскручивая в воздухе с резким звуком, – сплетена из волос краснолицей ведьмы, принадлежащей к сомнительной секте! Во всем мире больше нет такой веревки! Посмотрите, о мусульмане!

Свист! – он подбросил веревку в воздух, прямо вверх, и она осталась прямой, без поддержки, вертикальная, гибкая, как тонкое дерево; ее верхний конец остановился у балконных перил и замер прямо перед Ахмедом, который едва сдерживался: руки у него чесались. Почему бы, думал он, не позаимствовать эту волшебную веревку? Какая помощь для Багдадского Вора!

Индус хлопнул в ладоши.

– Hayah! Ho! Jao! – выкрикнул он.

И внезапно мальчик исчез, испарился в воздухе, пока зрители смотрели в изумлении с открытыми ртами.

– Hayah! Ho! Jao! – повторил волшебник; дрожащий крик благоговейного восторга послышался в толпе, когда люди увидели, высоко на веревке, появившегося из ниоткуда, исчезнувшего на время мальчика, карабкающегося, как обезьянка.

В следующий миг он соскользнул вниз и ходил в толпе, прося бакшиш, которым был щедро одарен; и даже Ахмед был готов подчиниться импульсу и уже нащупал в мешковатых штанах монетку, когда хриплый, гортанный крик ярости заставил его быстро обернуться. Там стояла, словно тучная богиня гнева цвета сливы, нубийская повариха, которая вышла из внутренней части дворца. Она увидела чаши с едой; увидела, что нечестивые руки побаловались с их содержимым; увидела чавкающего, жующего Ахмеда и, сложив два и два, пошла на него, размахивая тяжелым железным ковшом, как боевым топором сарацин.

Ахмед думал и действовал быстро. Он оттолкнулся от балконных перил, прыгнул прямо на волшебную веревку, схватился за нее; и так он качался в воздухе, повариха выкрикивала проклятия сверху вниз, индус вторил им снизу.

И надо упомянуть – в пользу Ахмеда или к его стыду, как вы предпочитаете, – что он отвечал им обоим, беспристрастно, бранно, с энтузиазмом: оскорбление за оскорбление и проклятие за проклятие.

– Вернись сюда, о сын безносой матери, и заплати за то, что ты украл! – кричала повариха.

– Спускайся, о верблюжье отродье, и будешь жестоко избит! – кричал волшебник.

– Я ничего не буду делать! – смеялся Багдадский Вор. – Здесь хороший воздух, приятно и отлично! Я здесь, и здесь я останусь!

Но он не остался. В конце концов индус потерял терпение. Он сделал еще один магический пасс, прошептал еще одно секретное слово, и веревка подалась, согнулась, покачнулась из стороны в сторону и упала, Ахмед растянулся на земле. Почти мгновенно он встал, его проворные пальцы вцепились в веревку. Но рука индуса была так же быстра, как и рука Ахмеда; и они стояли и тянули за веревку, толпа смотрела на них и смеялась, когда внезапно издалека, оттуда, где мечеть возвышала минарет из розового камня, наполовину скрытый фаянсовой черепицей темного желто-зеленого цвета, послышался голос муэдзина, призывавшего к полуденной молитве, успокаивая волнение:

– Es salat wah es-salaam aleyk, yah auwel khulk Illah wah khatimat russul Illah – да прибудет с тобой мир и слава, о первенец созданий Бога и сонма апостолов Бога! Спешите к молитве! Спешите к спасению! Молитва лучше, чем сон! Молитва лучше, чем еда! Благословляйте своего Бога и Пророка! Придите, все правоверные! Молитесь! Молитесь! Молитесь!

– Wah khatimat russul Illah, – бормотала толпа, повернувшись в направлении Мекки.

Они падали ниц, касаясь земли ладонями и лбами. Индус присоединился к ним, горячо молясь нараспев. Ахмед тоже пел, хотя и не так горячо. На самом деле, механически, автоматически кланяясь в сторону востока, пока губы воспроизводили слова молитвы, блуждающие, непокорные глаза заметили волшебную веревку, лежавшую между ним и индусом. Тот, занятый молитвами, не обращал на нее внимания. Мгновение спустя, взвесив свои шансы, Ахмед поднял веревку и быстро убежал за согнутыми спинами молящихся. Он помчался по лабиринту из маленьких арабских домиков. Он увеличил скорость, когда вскоре после этого он услышал вдалеке шум погони, так как индус, закончив молитву, заметил, что его драгоценная веревка украдена.

– Вор! Вор! Ловите вора! – Крик возрастал, набухал, распространялся.

Ахмед бежал так быстро, как только мог. Но его преследователи неуклонно следовали за ним, и вор начал беспокоиться. Только вчера он видел, как другого вора публично били жестокими кнутами из кожи носорога, которые превратили спину мужчины в пунцовые лоскуты. Он содрогнулся от этого воспоминания. Он бежал, пока его легкие не начали разрываться, а колени не начали подкашиваться под ним.

Он повернул за угол улицы Мясников, когда показались преследователи. Они увидели Ахмеда.

– Вор! Вор! – отражались крики, резкие, мрачные, зловещие, пробирающие до костей.

Куда он мог повернуть? Где спрятаться? И затем он увидел прямо напротив необъятное здание; увидел в тридцати футах над собой манящее открытое окно. Как до него добраться? Безнадежно! Но в следующий миг он вспомнил о волшебной веревке. Он сказал тайное слово. И веревка раскрутилась, пронеслась со свистом, встала прямо, как копье, и он полез вверх, переставляя руки.

Ахмед добрался до окна, залез внутрь и втянул веревку за собой. В доме никого не оказалось. Он прошел по пустым комнатам и коридорам, вышел на крышу и пересек ее, перепрыгнул на вторую крышу и пересек ее, третью, четвертую, пока наконец не скользнул в люк и не оказался – в первый раз в своей грешной жизни – в мечети Аллаха, на потолочных стропилах.

Внутри, прямо под ним, высокий мусульманин с добрыми глазами и в зеленом тюрбане обращался к небольшой группе приверженцев.

– Во всем есть молитва к Аллаху, – сказал он, – в жужжании насекомых, запахе цветов, мычании скота, дуновении ветра. Но ничего нельзя сравнить с молитвой человека честного и смелого. Такая молитва означает счастье. Счастье надо заслужить. Честная, храбрая, бесстрашная работа означает величайшее счастье на земле!

Мнение, прямо противоположное жизненной философии Ахмеда.

– Вы лжете, о священник! – закричал он со стропил и соскользнул вниз, глядя на святого мужа наглыми глазами и делая высокомерные жесты.

Верующие издали яростный рев, словно дикие животные. Были подняты кулаки, чтобы закрыть этот богохульный рот. Но священник спокойно поднял руки. Он улыбнулся Ахмеду, словно лепечущему ребенку.

– Вы… э-э-э… уверены, мой друг? – спросил он с легкой иронией. – Вы знаете, вероятно, лучшую молитву, радость более великую, чем честную, смелую работу?

– Знаю! – ответил Ахмед. На секунду он смутился от твердого взгляда священника. Тень нелегкого предчувствия охватила его душу. Что-то сродни трепету и страху коснулось его спины холодными руками, и он был пристыжен этим чувством; он заговорил более нахально и громко, чтобы спрятать этот страх от самого себя: – У меня другое убеждение! Я беру то, что хочу! Моя награда здесь, на земле! Рай – это мечта для дураков, а Аллах – просто миф!

Разъяренные верующие снова двинулись на него. Святой муж снова заставил их отойти простым жестом. Он заговорил вслед Ахмеду, который хотел уйти из мечети.

– Я буду здесь, брат, – сказал он. – И буду ждать тебя, если тебе потребуется моя помощь – помощь моей веры в Бога и Пророка!

– Мне потребуешься ты? – издевался Ахмед. – Никогда, священник! Hayah! Может ли лягушка простудиться?

И, звонко смеясь, он ушел из мечети.

Десять минут спустя он добрался до жилища, которое делил с Хассаном эль-Турком, по прозвищу Птица Зла, своим другом и партнером. Это было уютное, удобное, секретное, маленькое жилище на дне заброшенного колодца, и там он делил добычу под восхищенным взглядом друга.

– Поднимись, Птица Зла. Я принес домой сокровище. Это волшебная веревка. С ее помощью я могу взбираться на высочайшие стены.

– Люблю тебя, мой маленький гоголь, моя маленькая веточка душистого сассафраса! – пробормотал Птица Зла, лаская щеку Ахмеда старой, когтистой рукой. – Никогда не бывало такого умного вора, как ты! Ты мог бы украсть еду из моего рта, и мой живот не понял бы! Золото… драгоценности… кошельки… – он играл с добычей, – и волшебная веревка! Что ж, в будущем не станет стены слишком высокой для нас, крыши слишком крутой и… – Он прервался.

Заброшенный колодец располагался всего лишь в нескольких шагах от внешних ворот Багдада, и громкий голос потребовал у охраны открыть их:

– Широко откройте ворота Багдада! Мы носильщики, принесшие драгоценные вещи для украшения дворца! Завтра прибудут женихи, чтобы свататься к нашей царственной принцессе!

* * *

Халифом в те дни был Ширзад Кемал-уд-Довле, двенадцатый и величайший из славной династии Газневидов. Он был правителем от Багдада до Стамбула и от Мекки до Иерусалима. Его гордыня была огромной, и, несмотря на его арабский титул халифа, он гордился такими великолепными турецкими титулами: Imam-ul Muslemin – первосвященник всех мусульман; Alem Penah – Прибежище Мира; Hunkiar – Человекоубийца; Ali-Osman Padishahi – король потомков осман; Shahin Shahi Alem – король Правителя Вселенной; Hudavendighar – приближенный к Богу; Shahin Shahi Movazem ve-Hillulah – король королей и тень Бога на земле.

Зобейда была его дочерью, его единственным ребенком и наследницей его великого королевства.

Что касается ее красоты, шарма и исключительного очарования, то до нас дошла сквозь серые, колеблющиеся века чертова дюжина свидетельств. Если верить им, можно сделать вывод, что по сравнению с ней Елена Троянская, за которой отправили тысячи кораблей, была просто гадким утенком. Мы выберем, тем не менее, со всей осторожностью самое простое и наименее витиеватое из мнений того времени, которое содержится в письме некоего Абдул Гамида эль-Андалуси, арабского поэта, который, посещая по своим особым причинам молодую черкесскую рабыню из гарема халифа, случайно заглянул в щель парчовой занавески, которая отделяла комнату рабыни от комнаты принцессы, и увидел Зорейду. Мужчина описал свое впечатление брату-поэту в Дамаске; он изрек следующее:

«Ее лицо так же чудесно, как луна на четырнадцатый день; ее черные волосы, словно кобры; ее талия – это талия львицы; ее глаза – фиалки, пропитанные росой; ее рот, словно багровая рана от меча; ее кожа – это душистый цветок чампака; ее стройные ноги – сдвоенные лилии».

Письмо продолжается легкими восточными преувеличениями: Зобейда была светом очей автора, душой его души, дыханием его ноздрей и – в арабском языке нет похвалы более высокой – кровью его печени; в письме упоминались довольно интимные подробности. Черкесская рабыня, когда увидела, как желание появляется в глазах поэта, захотела сразу же выцарапать эти глаза, и араб снова спустился на землю, написав:

«Никогда во всех Семи Мирах, Сотворенных Аллахом, не жила женщина, достойная касаться тени ноги Зобейды. Брат мой! Как парадные одеяния – она воплощенное богатство; как время года – весна; как цветок – персидский жасмин; как певица – соловей; как аромат – мускус, смешанный с янтарем и сандалом; как существо – воплощенная любовь».

И письмо, сегодня ставшее желтым, потертым и жалким, продолжается в таком духе еще несколько страниц. Посему неудивительно, что слава Зобейды распространилась по всему Востоку, как искра по пороховому складу, и было много претендентов на ее маленькую, хорошенькую ручку, не говоря о великом королевстве, которое она должна была унаследовать после смерти отца. И важнейшими из них стали три самых могущественных монарха Азии.

Первым из них был Чам Шен, принц монголов, царь Хо Шо, правитель Ва Ху и священного острова Вак, хан Золотой Орды, происхождение которого можно проследить до самого Чингисхана, величайшего завоевателя с равнин Центральной Азии, который держал под каблуком весь север и восток, от озера Байкал до Пекина, от мерзлой арктической тундры до влажных малярийных рисовых полей Тонкина.

Вторым был халиф Масур Насир-уд-дин Надир хан Кули хан дуранийский, принц и король Персии, шах Хорассии и Азербайджана, хан кизилбашей и отдаленных татар, глава мусульман-шиитов, всегда побеждающий лев Аллаха, завоеватель России и Германии до Одера, воин ислама, атабек над всеми казаками и потомок пророка Мухаммеда.

Третьим был Бхартари-хари Видрамукут, принц Индостана и Юга от Гималаев до мыса Кумари, потомок Ганеши, бога мудрости с головой слона, по линии отца и матери – немного более скромной – потомок от внебрачного союза Пламени и Луны.

Все трое собирались прибыть в Багдад на следующий день; поэтому рабы, слуги, дворецкие и евнухи дворца халифа суетились, хлопотали, кричали, бегали, потея и ругаясь, взывая к Аллаху в пылу подготовки к приезду царственных гостей; и шум достигал внешних ворот.

– Откройте! Откройте, о стража стен! Мы носильщики, которые принесли редкую еду и вина для завтрашнего празднества!

* * *

Ахмед услышал шум и крики и повернулся к Птице Зла.

– Пойдем, о зловонный попугай моего сердца! – сказал он, взбираясь по веревочной лестнице, которая вела к выходу из заброшенного колодца.

– Куда?

– Во дворец!

– Во дворец?

– Да, – ответил Багдадский Вор. – Я часто мечтал увидеть его изнутри. Держу пари, там есть добыча, достойная моих ловких пальцев и хитрых мозгов.

– Несомненно! Но они не впустят тебя!

– Они могут!

– Как?

– Есть идея, Птица Зла! – И когда второй начал спрашивать и спорить: – У меня нет времени объяснять. Пойдем. И не забудь свой черный плащ из верблюжьей шерсти.

– Сегодня не холодно.

– Я знаю. Но нам понадобится плащ.

– Зачем?

– Подожди и увидишь, о сын нетерпеливого отца.

Они выбрались из колодца, побежали по улице и прямо за углом догнали процессию носильщиков, которые двигались по широкому проспекту, обсаженному деревьями, ко дворцу халифа. Их были сотни и сотни. Большинство составляли смуглые, кудрявые, татуированные рабы из Центральной Африки, они неутомимо шагали, качая бедрами и длинными телами, отличавшими все их племя, держа свертки, тюки, корзины и кувшины на своих курчавых головах; арабские надсмотрщики скакали со всех сторон и подгоняли отстающих узловатыми кожаными кнутами. В конце проспекта, окруженный гигантским садом, утопающим в цветах, возвышался дворец, словно огромная печать из мрамора и гранита. Высоко поднимаясь ровными ярусами, изгибаясь внутрь, словно темнеющий залив, взметнув каменные зазубрины острых, похожих на крылья зубчатых стен, увенчанных на севере и юге над двумя кубическими гранитными башнями, с орудийными башенками, шпилями и куполами, дворец уходил за горизонт невообразимой лавиной квадратной, фантастически раскрашенной кладки. Центральный вход преграждала дверь – почти прозрачная, но крепкая, почти неразрывная сеть – из плотно сплетенных железных и серебряных цепей; дверь поднялась, когда капитан привратников увидел подходящих носильщиков и махнул своим вооруженным помощникам в тюрбанах.

Носильщики проходили внутрь поодиночке, вдвоем и по трое. Последним шел высокий негр, который нес глиняный кувшин, наполненный цветочным ширазским вином. Но – подождите! – приблизился еще один носильщик. Не негр, а гибкий араб, голый по пояс, на ногах у него были шелковые мешковатые штаны, он нес на голове небольшой сверток, в котором был черный плащ из верблюжьей шерсти.

Как только он дошел до порога, узкие глаза капитана превратились в щелочки. Он быстро махнул своим помощникам, которые опустили железную дверь.

– Впустите меня! – просил молодой носильщик. – Впустите меня!

– Нет, нет! – засмеялся рыжебородый пузатый капитан. – Нет, нет, моя умная базарная гончая!

– Впустите меня! – повторил тот. – Впусти меня, о гора свиной плоти. Я несу груз драгоценного винограда из Бохры для завтрашнего торжества!

Капитан снова засмеялся.

– Душа моей души! – сказал он. – Твой виноград – занятный виноград. Смотри! Он движется, как будто живой! Hayah! Hayah! – Подняв копье и проколов сверток, который от этого задергался, запищал, громко заверещал: – Гроздь винограда с человеческим голосом! Ценный виноград, в самом деле! Самый удивительный и неповторимый виноград из творений Аллаха!

– Тьфу! – сплюнул с отвращением Багдадский Вор.

Он опустил сверток, откуда, отбросив плащ из верблюжьей шерсти, выбрался Птица Зла, энергично растиравший бедра там, где они ударились о тротуар, и громко причитавший.

– Дорогой мой, – снисходительно продолжил капитан. – Дворец халифа – не самое лучшее место для грабителей.

– Как ты смеешь…

– Я вижу это по твоим глазам, – прервал его капитан. – Забавные глаза – да! Привлекательные глаза – да! Но не честные глаза! И поэтому, – донеслось загадочное предупреждение, – будь добр, подумай о судьбе осла!

– Какого осла, о пузатый бандит?

– Осла, который путешествовал по миру, ища рожки, и потерял ушки! Берегись, друг мой! Весь день дворец стерегут солдаты халифа. И всю ночь! Посмотри, – он указал на железную сеть двери, – ты видишь эти ловушки, эти канавки, гроты и клетки? В них содержатся ночные стражи: полосатые тигры-людоеды из Бенгалии, черногривые нубийские львы и длиннорукие, зубастые гориллы из дальних лесов! Берегись, моя умная базарная гончая!

– Это была твоя вина, Птица Зла! – повернулся Ахмед к своему другу, когда капитан ушел. – Почему ты пошевелился, как только я пересек порог?

– Я не мог не сделать этого! Меня укусила блоха!

– А теперь тебя лягнет мул! – Ахмед поднял правую ногу.

Птица Зла быстро отскочил.

– Подожди! Подожди! – умолял он. – Подожди ночи! Тогда мы поднимемся по стенам!

– Невозможно, дурак! Они слишком крутые!

– Ты забыл о волшебной веревке!

– Правильно – во имя ногтей Пророка! Ночью с волшебной веревкой.

Итак, настала ночь, сомкнувшись над головой, как темный купол из темно-зеленого нефрита, украшенного мерцающей сетью звезд, набросив на спящий Багдад коричневую, спутанную пелену тишины. Ахмед и Птица Зла тихо шли вперед, волшебная веревка висела на левой руке первого. Они достигли дворца. Он уносился под темный навес неба фантастическими фиолетовыми контурами, пронзенными то тут, то там, где слуги все еще выполняли какую-то позднюю работу, сияющими лучами света. Они остановились в тени внешней стены, которую на высоте двадцати с лишним футов венчала искусно сделанная балюстрада из резного, украшенного лепниной мрамора. Они ждали, слушали, вдыхали ночной воздух. Они слышали, как капитан ночной стражи делает обход, когда наступила полночь, слышали топот его сапог, слабый лязг стали, свист его изогнутой сабли, скоблящей по каменным плитам. Эти звуки стихли. Раздались другие – голоса диких зверей, которые охраняли дворец, рыская и крадясь по саду: вибрирующее рычание львов, начавшееся глубоким басом и закончившееся пронзительным, терзающим дискантом; сердитое шипение и отхаркивание, как у гигантских кошек, огромных, красноватых бенгальских тигров; чириканье и свист – нелепое по сравнению с их размером – длинноруких горилл.

Ахмед распутал веревку.

– Звери и ятаганы охраняют дворец. Ты слышишь? – прошептал Птица Зла.

– Конечно.

– Но… львы и тигры…

– За внешней стеной – я заметил это сегодня днем – на расстоянии нескольких футов есть вторая стена, широкий выступ с дверью. С вершины внешней стены я легко могу перепрыгнуть на выступ и одурачить этих зверушек из джунглей. Затем через дверь, и – что касается всего остального – мне придется положиться на свой нос, пальцы, и удачу.

– Да защитит тебя Аллах! – набожно пробормотал Птица Зла.

– Аллах? Ба! – усмехнулся Багдадский Вор. – Моя собственная сила и ум защитят меня! Жди здесь, о древний козел моей души. Через час я вернусь с королевским выкупом, спрятанным в моих штанах.

Он подбросил веревку в воздух. Произнес секретное слово. Веревка повиновалась. Она встала прямо. Минуту спустя, карабкаясь дюйм за дюймом, Ахмед поднялся на вершину внешней стены. Он посмотрел вниз, в плоские изумрудно-зеленые глаза тигра, который присел, размахивая хвостом из стороны в сторону, несомненно думая, что перед ним поздний ужин, предложенный самой судьбой. Затем, измерив на глаз расстояние до выступа, Ахмед обманул и тигра, и судьбу, перепрыгнув аккуратно, гибко и безопасно. Он открыл дверь, расположенную на уступе, и оказался в пустом зале. Так, мягко, осторожно, тихо, босыми ногами, он прошел через комнаты и снова через комнаты. Там никого не было. Некоторые из них под качающимися потолочными лампами пылали грубыми, негармоничными цветами; другие были тусклых, мрачных тонов, которые растворялись друг в друге; коридоры, поддерживаемые колонами, чьи вершины были сделаны в форме лотосов или увенчаны фантастичными, горизонтальными элементами, переходящими в подобие всадников или боевых слонов.

В конце концов он зашел в огромную, продолговатую комнату. Здесь не было мебели, кроме высокой курильницы на витой золотой подставке, испускающей спирали пахучего, молочного дыма, нескольких больших, окованных железом сундуков и ящиков и множества шелковых подушек; три громадных дворцовых евнуха, одетых в желтую газовую ткань, под которой хорошо была видна коричневая плоть, храпели так громко, что могли разбудить мертвого.

По зуду ладоней и виду ящиков Багдадский Вор понял, что попал в сокровищницу халифа. И, пока три евнуха продолжали спать сном, как праведным, так и неправедным, он подкрался к одному из сундуков; тот оказался заперт; тем не менее оказалось, что ключ к нему был крепко привязан к поясному платку одного из евнухов, поэтому снять его было невозможно; затем, аккуратно, медленно, дюйм за дюймом, вор подвинул сундук по полу, наконец, не разбудив спящего, он смог подтянуть ключ к замку.

Он повернул ключ. Замок открылся. Ахмед поднял крышку, заглянул внутрь, подавил крик, выражавший приятное волнение.

Там, внутри, мерцающей массой лежали драгоценности со всех уголков Азии: яшма из Пенджаба, рубины из Бирмы, бирюза из Тибета, сапфиры и александриты с Цейлона, безупречные изумруды из Афганистана, фиолетовые аметисты из Татарии, белый хрусталь из Мальвы, ониксы из Персии, зеленый и белый нефрит из Сямыня и Туркестана, гранаты из Бундельханда, красные кораллы из Сокотра, жемчуг из Рамешварама, ляпис-лазурит из Джаффры, желтые бриллианты из Пунаха, розовые бриллианты из Хайдарабада, лиловые бриллианты из Кафиристана, черные агаты с прожилками из Дянбулпура.

«Если бы мои штаны были достаточно велики, чтобы все это вместить! – подумал Багдадский Вор. – Что бы взять первым?»

Только он решил начать с роскошной нитки одинаковых черных жемчужин и уже взял ее в руки, но внезапно приподнялся, прислушавшись. Так как не очень далеко он услышал жалобные, минорные наигрыши однострунной монгольской лютни; услышал высокий, мягкий голос, певший монгольскую песню:

На пагоде изысканной чистоты

Каждый день я слышу звон

Драгоценного нефрита моей потерянной любви.

Посмотрев из резного, широкого окна

Пагоды изысканной чистоты,

Я вижу незапятнанные воды моего горя,

Текущие на мрачных волнах.

Я вижу блуждающее облако моей родины, Монголии,

Над шпилем пагоды изысканной чистоты

И диких гусей Татарии, летящих над дюнами…

Глава III

– И диких гусей Татарии, летящих над речными дюнами… – дрожал голос, легкий, как пушок семян чертополоха.

Это был голос Лесной Воды, которую пленили семь лет назад в битве под одетыми в сталь бивнями боевых слонов, когда халиф Багдада отправился на восток, чтобы сразиться с растущей угрозой хана Средней Орды. Дочь монгольского принца, Лесная Вода никогда не забывала степей и снежных пиков своей далекой родины, всегда ненавидела эту западную страну ислама страстью тлеющей и неумирающей. Она принадлежала к личной обслуге принцессе Зобейды, и ее обязанностью было играть и петь каждую ночь, пока ее госпожа не уснет.

Как и сегодня.

Ее голос дрожал:

На пагоде изысканной чистоты

Мои мысли странствуют —

Странствуют за Жемчужные Ворота…

Она оборвала песню на высокой ноте. Она посмотрела на принцессу, которая лежала на покрытой балдахином тахте, повернулась к Земзем, еще одной рабыне, арабке, полностью преданной своей госпоже, приложила палец к губам.

– Принцесса, Рожденная Небесами, спит, – прошептала она, и две рабыни на цыпочках вышли из комнаты; звуки лютни и песни становились тише и тише:

Посмотрев из резного, широкого окна

Пагоды изысканной чистоты,

Напрасно я ищу очертания

Белого Нефритового Дома…

Дрожащие звуки удалились, и Ахмед встал, держа нитку жемчуга в руке.

«Очаровательно! – подумал он, так как он неплохо разбирался в музыке. – Посмотрим, достаточно ли я, Багдадский Вор, ловок, чтобы украдкой взглянуть на певицу!»

Ахмед вышел из зала. Он вскочил по лестнице, обходя огромного нубийского охранника, который сидел на одной из ступенек и крепко спал, скрестив свои обезьяньи руки на рукоятке двуручного меча; Ахмед следовал за звуками музыки, пока не достиг еще одной лестницы, которая спускалась в продолговатую комнату в легких изгибах блестящего, оливкового мрамора; склонившись над балюстрадой, он увидел прикрытую тонким шелковым пологом дремлющую Зобейду.

* * *

Это случайность? Или это было послание Кисмет, судьбы?

Древние арабские записи, которые донесли до нас историю о Багдадском Воре, хранят молчание на этот счет. Но они рассказывают, что в этот миг, тотчас же, немедленно и окончательно, Ахмед забыл певицу, ради которой покинул сокровищницу; он видел только спящую принцессу, думал только о ней. Это лицо, похожее на цветок, притягивало его как магнит. Он перепрыгнул через балюстраду, приземлился на ноги мягко, как огромный кот, подошел к тахте, посмотрел на Зобейду, вслушался в ее легкое дыхание и испытал новое чувство, странное чувство, сладкое чувство, огромное страстное желание, но все же немного горькое, с сильной болью тянущее его сердечные струны.

Любовью с первого взгляда лаконично называют это древние записи.

Но, чем бы это ни было, любовью с первого взгляда или любовью со второго взгляда – он и правда посмотрел во второй раз, и глядел долго, глядел страстно, не способный оторвать глаз, – ему показалось внезапно, что они одни, она и он, одни во дворце, одни в Багдаде, одни во всем мире. Полог, который нависал над тахтой, казалось, до краев полнился каким-то подавляющим очарованием таких диких и простых вещей, как красота звезд, ветра и цветов, чем-то, чего его сердце подсознательно и напрасно жаждало всю жизнь; по сравнению с этим прежняя жизнь вора была просто серым, жалким, бесполезным сном.

Едва осознавая, что он делает и почему, Ахмед присел у края тахты. Едва осознавая, что он делает и почему, небрежно отбросив ожерелье, ради которого он преодолел так много опасностей, он поднял один из крошечных, вышитых тапочек принцессы. И прижал его к губам.

В следующий миг Зобейда слегка пошевелилась во сне. Одна тонкая белая рука соскользнула с края тахты.

Багдадский Вор улыбнулся. Подчиняясь безумному, непреодолимому импульсу, он склонился над маленькой ручкой.

Он поцеловал ее. Поцеловал ее так нежно… Впрочем, недостаточно нежно. Ибо принцесса проснулась. Она испуганно закричала и села, отбросив шелковое, подбитое покрывало в сторону. Ахмед быстро упал на пол; на его счастье, покрывало спрятало его, окутав своими тяжелыми складками, полностью скрыв от взгляда принцессы и также от взгляда рабынь, которые прибежали на крик госпожи, и евнухов, и нубийского охранника, который ворвался, сжимая изогнутые сабли в мускулистых руках и озираясь в поисках злодея.

Они осмотрели всю комнату, но ничего не нашли, а Ахмед скрючился под покрывалом, неподвижный, тяжело переводя дыхание.

– Должно быть, Рожденной Небесами это приснилось, – сказала монгольская рабыня принцессе, которая настаивала, что кто-то коснулся ее руки, и наконец ей удалось убедить Зобейду снова закрыть глаза.

Но главный евнух прошептал нубийцу, что и в самом деле, должно быть, вор проник во дворец, так как один из сундуков с драгоценностями открыт; и три евнуха, нубиец и арабская рабыня отправились на тщательные поиски в других комнатах в этой части гарема, в то время как Лесная Вода осталась, еще раз начав свою жалобную монгольскую песню:

На пагоде изысканной чистоты

Сердце мое вздыхает… вздыхает о яркой луне

Над татарскими степями…

И постепенно Зобейда снова заснула.

Лесная Вода наклонилась, чтобы поднять покрывало. Затем, внезапно, она застыла от испуга и подавила крик, который появился на ее губах, когда коричневый кулак, в котором был сжат кинжал, вынырнул из шелковых складок и низкий голос прошептал предупреждение:

– Спокойно, сестренка! Повернись! Медленно-медленно повернись!

Когда кинжал кольнул ее кожу, она повиновалась и повернулась на каблуках в другую сторону.

– А теперь медленно иди! Вон к той двери! Не поворачивайся и не смотри! Медленно! Медленно! Мой нож жаждет твоей крови!

Она была беспомощна. Повинуясь движениям колючего кинжала, она отвела Ахмеда к узкой двери, расположенной в дальней стене. С помощью маленькой диванной подушки, которую он поднял по пути, он прижал рукоять ножа к дверному косяку и быстро убрал руку так, что острие оружия слегка уперлось в голую, гладкую кожу рабыни. Она не ожидала этого фокуса и осталась неподвижной, в то время как вор медленно повернулся, чтобы сбежать. Но прежде чем уйти из комнаты, он решил, что еще раз взглянет на спящую принцессу. Ахмед поспешил к тахте. Он посмотрел на Зобейду, которая мирно спала. Он снова почувствовал, как любовь охватывает его душу, словно могучими крыльями; и он наклонился… когда внезапно:

– Hai! – Сдавленный крик предупредил его, заставил встать и повернуться. – Hai! Hai!

Снова крик. Ибо Лесная Вода раскрыла фокус с ножом. Она кричала, прося помощи. Из соседней комнаты уже донеслись торопливые шаги и гул голосов.

Багдадский Вор рассмеялся. Он поднял маленькую туфельку Зобейды. Он забыл про волшебную веревку и жемчужное ожерелье. Он побежал к окну, выпрыгнул из него, приземлился на дерево недалеко от садовой стены. Дерево изогнулось под его весом, и, используя его как катапульту, он перелетел через стену и упал на землю на улице, недалеко от того места, где его ждал Птица Зла.

– Ох! – азартно воскликнул тот позже. – Какую добычу ты принес? Жемчуг? Бриллианты? Красные-красные рубины?

– Нет, – ответил Багдадский Вор. – Я обрел куда более великое сокровище! Намного более ценное, чем все драгоценности в мире!

– Сокровище – где оно? Покажи его мне!

– Не могу!

– Почему? Где оно?

– Оно здесь! – ответил Багдадский Вор, высоко поднимая маленькую туфельку. – Оно здесь! – продолжил он, касаясь своего лба. – Оно здесь! – заволновался он, приложив руку к сердцу.

И, не желая говорить больше, Ахмед ушел прочь в фантастическую, пурпурную ночь; Птица Зла последовал за ним, озадаченный, ошеломленный, размышляющий, пытающийся понять загадочные слова вора.

– Оно здесь! – вторил он. – И здесь? И здесь? Но… где… где… где… во имя Вельзевула, отца лжи и блох?

Они пришли к заброшенному колодцу.

– Где… где? Скажи мне – где оно?

Ахмед не ответил. Он лежал на своей койке, он не мог заснуть, он смотрел в темноту, тихий, размышляющий, угрюмый. Мелодия восточной ночи умирала с рассветом. И утром, тихий, размышляющий, угрюмый, он лежал на уступе рядом с фонтаном на площади Одноглазого Еврея, едва замечая праздничные толпы, которые заполнили улицы Золотого Багдада, чтобы приветствовать трех великих принцев, которые прибывали сегодня в качестве претендентов на руку Зобейды.

Тогда Птица Зла, увидев своего друга мечтающим и равнодушным к добыче, которую он мог получить с помощью своих ловких пальцев, внезапно открыл все ответы.

– Оно здесь – и здесь, здесь – и здесь! – рассмеялся он. Он обратился к Ахмеду: – Скажи мне, ты влюбился?

– Да! – подтвердил Ахмед. – Безнадежно!

– Безнадежно?

– Да!

– Почему? Кто она? Это Айша, дочь богатого производителя седел? Или Фатима, первенец сирийского ювелира? Или она, вероятно… Wah! – Птица Зла прервался. – Просто скажи мне ее имя. Я сам буду сватом. Я знаю толк в этих вещах. Итак, кто она?

– Это Зобейда, дочка халифа! Аллах… – вздохнул Ахмед. – Она недоступна, как воздушные цветы!

– Она редкая драгоценность, моя любимая птичка. Она за пределами твоей досягаемости, принц воров. Но нет в мире ничего недоступного, – сказал старик, который нежно любил юношу в глубине своего сурового старого сердца.

– Нельзя поймать райский ветер голыми руками! Нельзя ловить луну, отраженную в воде!

– А почему нет? Она принцесса, так? И что? Однажды принцессу украли из дворца из-под самого носа ее отца, великого халифа Гаруна эль-Рашида.

– Как это сделали? – спросил Ахмед.

– Они пробрались во дворец и с помощью едва различимого египетского средства усыпили ее и похитили. Съешь лекарство. Выпей его. Или просто вдохни. Оно усыпит тебя – сделает беззащитным. Я достану для тебя это лекарство. Сегодня. Сейчас. Потом мы проникнем во дворец…

– Проникнем во дворец? Как? – спросил Багдадский Вор.

– Ahee! – засмеялся Птица Зла. – Почему любовь делает своих жертв такими беспомощными, такими глупыми, абсолютно глупыми?! – Он замолчал, так как услышал громкий звон и стук серебряных литавр и бычий рев длинных труб. – Послушай литавры, – продолжил он. – Глашатаи возвещают о прибытии царственных женихов к городским воротам. Сегодня день рождения нашей принцессы, и царственные женихи съехались со всего Востока, чтобы добиться ее руки. Пойдем! Нам нельзя терять времени. – Он взял Ахмеда за руку, и они побежали через площадь. – Я пойду и достану снадобье. Тем временем ты пойдешь на базар Персидских Ткачей и проверишь: может, твои руки не так мечтательны и бесполезны, как голова? На этом базаре сонных купцов твои ловкие пальцы могут обеспечить нас царственным одеянием. Ибо нам нужно дорогое одеяние. Вышитые плащи! Роскошные туфли с золотыми нитями! Великолепные тюрбаны! Несколько красивых украшений! Прекрасное оружие! И – пока я не забыл – сходи в караван-сарай татарских торговцев! Достань нам коня и осла…

– Зачем… зачем? – вопрошал Ахмед.

– Чтобы достичь невозможного! Воздушных цветов, веревок из черепашьего волоса, рогов на голове кошки… и руки принцессы Зобейды! Торопись, торопись! И жди меня через час у Ворот Львов!

Они убежали, пока – бух! бух! бу-у-ух! – стучали вдалеке литавры, пока принцы Азии проезжали по многолюдным улицам Багдада; Зобейда наблюдала за ними из своего зарешеченного окна.

* * *

Ранним утром, когда Лесная Вода выскочила из комнаты, преследуя некую тайную и давно обдуманную цель, Зобейда позвала Земзем, свою верную арабскую рабыню.

– Земзем! – сказала принцесса. – Я боюсь будущего. Аллах! Аллах! Что мне готовит будущее?

– Спросите Терию, бедуинскую предсказательницу, – предложила Земзем. – Она прочитает историю вашей судьбы по движущимся пескам.

Они послали за Терией, которая пришла, присела на балконе принцессы, высыпала горсть песка из Мекки на фарфоровый поднос, и к этому времени Лесная Вода вернулась со своей таинственной прогулки и стала напряженно наблюдать за происходящим – дула на него, пока медленно, постепенно золотые песчинки не приняли форму розы.

– Рожденная Небесами! – сказала предсказательница. – Знаки ясны. Они означают: ты выйдешь замуж за того жениха, который первым прикоснется к розовому дереву в твоем саду – огромному, пунцовому розовому дереву прямо под твоим окном, – его Аллах Всемогущий назначил твоим мужем!

Теперь, когда ворота открылись, чтобы впустить трех принцев, глаза Зобейды с тревогой устремились к розовому дереву – розовому дереву, которое определит ее судьбу, розовому дереву, росшему прямо на тропинке, по которой должны пройти ее женихи по пути от внешних ворот к широкой входной двери дворца.

Раздалось громкое мычание и рев, когда огромный белый слон прошел сквозь ворота, неся на спине сидящего в золотом паланкине высокого мужчину, одетого в великолепный костюм из серебряной ткани; на руках его были драгоценные браслеты, мерцающие ожерелья из жемчуга и лунных камней свисали до его поясного платка, обнаженный, прямой шестифунтовый клинок покоился на его коленях. Впереди и позади него следовали конные слуги, все потрясающе одетые, с бородами, окрашенными в красный цвет хной или в синий цвет краской индиго, завитыми и разделенными надвое у коричневых щек так, что напоминали бараньи рога.

Глашатай халифа повернулся к багдадским сановникам, офицерам и священникам в зеленых тюрбанах, предводителям племен, и министрам королевского двора, и богатым, толстым купцам, которые заполнили сад.

– Принц всея Индии! – объявил он чистым, звенящим голосом, взмахивая посохом с алмазным наконечником. – Правитель Юга! Потомок множества индостанских богов! Победитель своих врагов! Двоюродный брат Вишну, Шивы и Брама! Он, чей дворец, как говорят, светится малиновым блеском сотен тысяч рубинов!

– Ох, – прошептала Земзем в ухо Зобейды. – Он богат, могущественен и славен!

– В самом деле! – Зобейда посмотрела через мраморный экран, который закрывал окно. Она внимательно рассматривала лицо принца. Она поморщилась. – Нет, нет! – продолжила она. – Он мне не нравится, несмотря на все его рубины! Он смотрит сердито. Он кажется надменным… и холодным… и строгим… и неприступным! – Она подняла сложенные руки. – О Аллах! – пылко взмолилась она. – Аллах, сделай так, чтобы он не трогал розовое дерево!

И Аллах услышал ее молитву. Внезапно слон вильнул и повернул в другую сторону. Зобейда счастливо рассмеялась, затем посмотрела на ворота, когда глашатай объявил о появлении принца Персии, окруженного конными худыми, закованными в броню воинами, в то время как сам правитель роскошно полулежал в шелковом паланкине между двумя лохматыми двугорбыми верблюдами, время от времени опуская свою пухлую, унизанную кольцами руку в драгоценную шкатулку за розовыми и розово-красными леденцами.

– Он не тронет розовое дерево, – с облегчением выдохнула принцесса.

– Халиф Мансур Насир-уд-дин Надир хан Кули хан дуранийский, принц и король Персии. Принц Персии, чьи отцы сражались у Фейхоо пятьсот лет назад, – кричал глашатай, – шах Хорассии и Азербайджана, хан Кизилбаши и…

– Ах! Земзем! Посмотри на него! – воскликнула Зобейд, пока глашатай продолжал перечислять грандиозные титулы. – Разве он не похож на свинью… с его толстыми, розовыми щеками… толстым, розовым носом-кнопочкой… его коротким, круглым телом? А его маленькие усики! Это же в точности вьющийся свиной хвостик…

То было нелестное, но правдивое описание. Ибо, несмотря на своих жестоких предков, этот принц Персии променял их удаль на удовольствия пиршественного стола и проявлял доблесть, управляясь со сталью, только разрезая сочные бараньи суставы; его не интересовали головы врагов; древние арабские хроники рассказывают, что требовалось трое сильных мужчин, чтобы поднять его на трон, и семь ярдов ткани, чтобы сделать платок для его огромного живота.

«Его ужин, – говорилось в древней хронике, – состоял из гуся, фаршированного уткой, фаршированной курицей, курицей с перепелом, перепелом с голубем, голубем с жаворонком и жаворонком с устрицей. Его жажда была достойна шотландских варваров, о которых наши путешественники слагали фантастические сказки. Он выглядел, по мнению обычного наблюдателя, как огромный воздушный шар, наполненный семьдесят раз по семьдесят фунтов жиром и колыхающейся плотью…»

Заявление, с которым Зобейда согласилась.

– Воздушный шар! – воскликнула она. – Ах… он толстый и крупный, как будто питался салом! Ах… Аллах… сделай так, чтобы это гора жира не тронула мое розовое дерево!

Но опасность этого была невелика. Даже если бы принц этого пожелал, даже если бы он знал о пророчестве предсказательницы, его огромный вес не позволил бы ему нагнуться с паланкина и дотронуться до ароматного розового дерева.

– Слава Единому Аллаху! Он не коснулся розового дерева, – воскликнула Зобейда, пока без ее ведома Лесная Вода, в проницательный разум которой проникла некая идея, выскользнула из комнаты по тайной лестнице в сад, где через несколько минут, пряча лицо под вуалью, смешалась со свитой Чам Шенга, монгольского принца, который как раз в это время въезжал на территорию дворца с помпой и церемониями.

Чуть ранее в этот день она встречалась с монголами. Ибо ее душа горела от ненависти к арабам, мусульманам, которые поработили ее, и она желала и надеялась, что Чам Шенг, ее земляк, женится на Зобейде и после смерти халифа раздавит Багдад под монгольской пятой.

Сие желание, между прочим, совпадало с желанием самого Чам Шенга.

Он во всем отличался от принца Индии и принца Персии. От последнего, со всем его нелепым видом и неприкрытой чувственностью, с какой-то мягкой, простодушной любезностью, и первого, с его решительным, богоподобным благородством. Но монгольский принц был вполне земным; он обладал огромной, беспощадной волей, жестокими амбициями, громадной энергией и силой. Не раз он говорил Вонг К’аю, своему доверенному советнику, человеку, получившему образование во дворце Августа и обретшему мудрость в татарском городе Пекине:

– Багдад – могущественный город. Он должен стать моим. Я беру то, что хочу. Боги нашей династии направляют нас. Я войду в Багдад как жених. Я возьму Багдад, женившись на принцессе или, если это не получится, с помощью стратегии и несвятой троицы – интриг, терпения и силы.

– Возможно, – сказал Вонг К’ай, – такова воля многих благословенных богов.

– Такова моя собственная воля, дурак! – усмехнулся принц. – Моя собственная воля сильнее, чем воля всех богов, сложенная вместе!

Когда рано утром Лесная Вода посетила монгольский лагерь, она заверила Вонг К’ая, что, оставаясь монголкой до мозга костей, она сделает все от нее зависящее, чтобы содействовать монгольскому принцу. Теперь она снова оказалась здесь; смешавшись со свитой и подойдя к Вонг К’аю, Лесная Вода прошептала ему секрет розового дерева и пророчество предсказательницы.

– Эти арабы, – сказала она презрительно, – суеверны. Они верят в такие знамения.

– Десять тысяч раз «спасибо»! – ответил Вонг К’ай. – Изысканные и очаровательные дары достанутся тебе, когда Чам Шенг воткнет штандарт Золотого Дракона с Пятью Когтями в стены Багдада! – И, войдя в паланкин принца, он передал своему хозяину сообщение рабыни: – Божественное Величество, суеверие принцессы сосредоточено на ее розовом дереве. Постарайтесь дотронуться до него.

Паланкин был огромен. Он возвышался на мраморной платформе, спереди и сзади к нему вели широкие лестницы, сотня краснолицых воинов несла его на своих плечах; он напоминал китайскую пагоду, увенчанную остроконечным куполом. Стены пагоды были сделаны из малахита и яшмы, резные сплетенные спирали напоминали цветки сливы и тростники, шатаемые ветром; золотой купол украшали кристаллы, слоновая кость, белый и зеленый нефрит, турмалин и агаты в форме огромных, извивающихся драконов. Паланкин окружали татарские, монгольские и маньчжурские всадники, каждый ехал под флагом, окрашенным в соответствии с его племенем или кланом. Там было знамя Белого Тигра, знамя Красного Тигра, Лазурного Дракона, Пурпурного ярлыка, Возвышенного Союза и сотен других; и превыше всех остальных знамен выделялись, поддерживаемые двумя желтокожими священниками, знамя Будды Западного Рая и знамя Будды Света Безмерного.

Итак, процессия вошла во двор, пока глашатай халифа объявлял царственного гостя:

– Чам Шенг, Великий принц монголов, король Хо Шо, хан Золотой Орды, хан Серебряной Орды, Правитель Ва Ху и острова Вак.

– Рожденная Небесами! – закричала Земзем. – Посмотрите, посмотрите…

– Ох!

Паланкин остановился. Его передняя дверь широко распахнулась; медленно, величественно глазам собравшихся предстала высокая, худая фигура, облаченная в малиновый атлас с вышитым на правом плече золотым драконом с пятью когтями, с резным нефритовым скипетром в левой руке; Чам Шенг сошел по лестнице в сад.

Когда Зобейда увидела его, она содрогнулась. Его лицо было маслянисто-желтым, с высокими скулами; в его узких, фиолетово-черных глазах был жестокий, бесстрастный свет, как у человека, который видел слишком много опасности, смерти и разрушений и никогда не чувствовал жалости, стыда и печали.

– Ох, ужасно! – рыдала Зобейда. – От него у меня кровь стынет в жилах!

И она дрожала, словно в лихорадке, пока пронзительный, торжествующий смех Лесной Воды переходил в кашель, пока тонкая, ироничная улыбка изгибала ее бескровные губы, а принц монголов, как будто бесцельно, по неосторожности, с медлительным достоинством, присущим его народу, повернулся к розовому дереву.

– О Аллах! Помоги мне, Всемилостивый Аллах! – раздались рыдания убитой горем Зобейды. – Пожалуйста! Пожалуйста! Не позволяй ему трогать розовое дерево…

Но молитвы позабылись, страх отступил в тот самый момент, когда глашатай халифа возвестил о прибытии еще одного жениха, и она посмотрела в сторону внешних ворот.

– Как… – удивленно сказала Земзем. – Я думала, только три принца будут свататься к вам! И вот едет четвертый! Кто бы это мог быть…?

– Кто бы это мог быть? – вторила Лесная Вода с гневным подозрением.

– Кто бы это мог быть? – вторили любопытные в саду.

– Кто бы это мог быть? – спросил Чам Шен Вонг К’аю громким голосом.

– Кто бы это мог быть? – спросила Зобейда со странным, сладким чувством, проникшим в глубину ее сердца.

И глашатай дал ответ:

– Ахмед, принц Морских Островов и Семи Дворцов!

– Во имя Превосходного Будды! – прошептал Чам Шенг своему доверенному слуге. – Нет такого ранга или титула!

И он отвернулся от розового дерева, так и не коснувшись его, чтобы посмотреть на Ахмеда, который ехал к дворцу, великолепно сидя на украденном снежно-белом жеребце, великолепно одетый в украденную парчу, вышитую золотом, великолепно вооруженный украденным ятаганом и боевым топором; за ним следовал Птица Зла, сидящий, словно обезьяна, на крошечном сером ослике; его наряд был чуть менее богат, чем у Ахмеда. Последний превосходно управлял лошадью, отпустив повод и свесив ноги в длинных стременах, изящно покачиваясь в седле. Он высоко держал голову; когда он рысью прискакал под окно Зобейды, она улыбнулась.

– Ах! – сказала она Земзем. – Посмотри, как он едет… и правда принц! Это он сделает меня счастливой. Аллах поможет ему коснуться розового дерева, как он уже коснулся моего сердца!

Лесная Вода стояла рядом с госпожой. Она была озадачена: кто этот принц Островов? Где она его видела?..

В саду Вонг К’ай шептал своему хозяину, что он скоро разберется с рангами и титулами нового жениха; но тем не менее…

– Пожалуйста, о Великий Дракон! Помните пророчество предсказательницы! Помните об арабских суевериях! Тот, кто первым коснется розового дерева…

– Да, да! – ответил Чам Шенг.

Он ступил вперед; и пораженная от ужаса Зобейда смотрела, как он поднимал худую желтую руку, чтобы сорвать один из цветков.

В этот самый момент в небесах, в Седьмом Зале Благословенного, ангел Свитков, Чернокрылый Ангел Судьбы, услышав немые молитвы Зобейды к Аллаху, решил вмешаться. Он вмешался, приказав крошечной пчеле, которая пила нектар в сладком центре розы, полететь, жужжа коричнево-золотыми крыльями, и опуститься на руку монгольского принца до того, как он коснется цветка, чтобы больно ужалить его и заставить отступить на несколько шагов. Мгновение спустя – возможно, для большей верности – ангел Свитков приказал той же маленькой пчелке перелететь с руки Чам Шенга на спину коня Ахмеда. Конь испугался. Он брыкался и вставал на дыбы; и, прежде чем Багдадский Вор смог натянуть уздечку и удержать коня, тот выбросил седока из седла, запустил его в воздух по дуге, и вор упал в самую гущу ветвей розового дерева.

Принцесса успокоилась.

– Во имя Аллаха! – воскликнула она. – Смотрите! Он коснулся розового дерева!

– Коснулся? – добавила Земзем, повторяя смех своей госпожи. – Нет… он почти сломал его!

Ахмед воспринял случайность с высшим спокойствием. Он спокойно сорвал одну из роз, воткнул ее в свой пояс и легко спрыгнул с дерева на землю недалеко от Чам Шенга, который тихо сказал ему с горькой иронией:

– Как было бы трагично, о великий принц Островов, если бы вы погибли и… ах… ах… положили бы конец вашей, несомненно, древней и прославленной династии!

Он отвернулся, когда Птица Зла отвел своего друга в сторону.

– Ты должен быстрее украсть ее. Монгольская свинья подозревает тебя, – прошептал он. – Поторопись, душа моей души, и укради принцессу. Вот! – вложил он маленькую стеклянную бутылочку ему в руку. – Это лекарство. И… вот… возьми эту тряпицу. Брызни несколько капель лекарства на нее, и…

– Нет, нет! – прервал его Багдадский Вор. – Я брызну снадобье на розу – розу судьбы…

Он открыл бутылочку и пропитал пунцовый цветок коварной египетской жидкостью.

Глава IV

Тридцатью минутами ранее, когда принц Индии въезжал в сад, Птица Зла спрашивал рабыню с золотой кожей и дерзкими глазами, как дойти до заднего хода комнаты принцессы Зобейды. Он использовал свои методы, сочетая взяточничество, лесть и – несмотря на его отнюдь не восхитительную внешность – явные, скорее даже наглые заигрывания.

– Скажи мне, Усладительница Душ! – шептал он ей. – Когда церемонии закончатся, я должен увидеть тебя! Да! Должен! Ибо ты бутон для тюрбана моего сердца! Мне бы хотелось стать твоим возлюбленным, о маленькое, нежное существо! Я бы хотел соединить твои губы с моими! Скажи мне, куда идти, о луна моего восторга!

Она рассказала ему; и теперь он следовал ее указаниям, ведя Ахмеда за угол главной садовой дорожки к стене, увенчанной парапетом, который окружал балкон и был весь покрыт цветущей виноградной лозой.

– Я буду ждать внизу, – сказал он. – Если кто-нибудь приблизится, я свистну дважды, как цапля. Поторопись!

Багдадский Вор полез наверх, используя виноградную лозу, как веревочную лестницу, достиг парапета, перепрыгнул через него и оказался рядом с Зобейдой, которая, услышав шум и ощутив странное предчувствие, вышла на балкон. Они встретились. Он молчал. Безмолвно он предложил ей розу, пропитанную снадобьем. Она взяла ее. Она хотела вдохнуть ее запах, и тут, опустив руку, тихим голосом она задала вопрос:

– Ты любишь меня, принц Островов?

Она стояла, не двигаясь, ее глаза лучились, ее губы разомкнулись: она казалась ожидающей, и радостной, и немного испуганной. Он подошел на шаг ближе. Он ощутил волшебство ее красоты, само ее присутствие, и подавляющая все нежность затопила его сердце.

– Да… да… – сказал он. – Я люблю тебя.

– Как сильно ты любишь меня, принц Островов?

– Я люблю тебя… ох… всей душой! Чтобы удержать тебя, я бы бросил петлю через далекие звезды. Я бы отдал тебе все, что у меня есть, всего себя, все, чем я буду, и это не измерит и тысячной части моей любви к тебе.

– И я, – прошептала она, – люблю тебя! – Она показала на пески Мекки: – Видишь, Аллах предсказал тебя с розой.

Она была готова поднести цветок к лицу, и тут внезапно отвращение охватило Ахмеда. Да, сказал он себе, он любит ее. Она нужна ему. Он хочет ее. Он не может жить без нее. Жизнь без нее будет, словно соль, словно боль, горькой как желчь. Но она должна отдаться ему по собственной воле, не с помощью интриг, замыслов, обманов и хитрого египетского снадобья. Он едва не признался, сказав ей: «Я никто! Я Багдадский Вор!» Но слова не шли с губ. Стыд душил его. Он притянул ее к себе. Как бы случайно, когда его пальцы играли с ее нежными пальцами, он вынул розу из руки принцессы и спрятал ее в свой поясной платок. Почти в тот же миг он отпустил девушку. Он бросился обратно к парапету.

– Нет… нет, – заикался он; и, как тысячи влюбленных с начала творения Аллаха, как тысячи влюбленных до конца творения Аллаха, он сказал слова, такие обычные, такие банальные, такие избитые и, как он чувствовал и понимал, такие правдивые: – Я не достоин тебя, Зобейда! Не достоин тебя!

Он перепрыгнул через парапет и, быстро спустившись вниз, достиг земли.

Когда Птица Зла увидел его одного, без принцессы, он взмахнул руками – зло, нетерпеливо.

– Где она? – спросил он. – Ты не дал ей снадобье?

– Я не смог, – ответил Ахмед.

– Почему?

– Ты… ты не поймешь!

– Я не пойму? Расскажи мне! Расскажи мне!

– Хорошо. Это было неправильно. Я не стал использовать лекарство, потому что я люблю ее!

– Ты глупец!

– Несомненно! Мы должны уйти отсюда.

И Ахмед развернулся, чтобы уйти из сада, из дворца, из Багдада. Но было слишком поздно. Так как едва он завернул за угол главной дорожки, как там появились, чтобы встретить его, несколько офицеров, которые почтительно приветствовали гостя и вежливо сказали:

– Мы везде вас искали. Халиф Багдада ожидает царственных женихов. Будьте добры, пройдите с нами, о принц Островов!

* * *

Так Кисмет увлекла Багдадского Вора в свой беспощадный водоворот, в то время как Зобейда, лукаво смеясь над тем, что она считала застенчивостью возлюбленного, и любя его еще сильнее благодаря этому, отправляла сообщение своему отцу, что она решилась:

«Четыре принца Азии просят моей руки. Один приехал из Индии. Он потомок многих богов его народа. Но должна ли я выбрать его по праву рождения? Второй приехал из Персии. Его богатство, словно пески в пустыне. Но должна ли я выбрать его по праву богатства? Из далекой, желтой Монголии прибыл третий. В битве за ним следуют миллионы закованных в броню всадников. Но должна ли я выбрать его по праву власти? Есть и четвертый принц. Я ничего не знаю о его богатстве, могуществе или родословной. Но я люблю его и выбираю его, как, согласно незапамятной традиции, все представители моей расы выбирали тех, кого они любили, как и ты, отец мой, многие годы назад выбрал мою мать – да парит ее душа в Раю!»

И, сидя на украшенном павлинами троне в огромном зале приемов, халиф Багдада улыбнулся, когда подумал о сообщении своей дочери.

* * *

Зал приемов выглядел как огромный квадрат. Стены, высотой в двадцать футов, были покрыты кремовой и белой эмалью, искусно смешанной со сверкающе-белым природным лаком, и перекрыты серебряной паутиной арабесок, такой же изысканной, как тончайшее кружево. Верхняя часть стен, выше широкой полосы цитат из Корана, вырезанной из черного мрамора, представляла собой вереницу, панораму фресок – воплощение, итог всей гордой истории ислама. От сотен хрустальных канделябров исходил потрясающий ослепительный свет, ловя яркое трепетание военных знамен в дальнем конце зала, где присели главы далеких племен, озаряя шелковые халаты багдадских сановников, которые, скрестив ноги, сидели на подушках слева от павлиньего трона в пурпурном, синем, желтом и красном блеске тюльпанов, вонзая золото и серебро в великолепные одеяния трех принцев – не забывая и четвертого, самозваного принца Островов, – которые стояли прямо перед повелителем Багдада.

Принц Индии высоко держал голову. Он был потомком богов, кровным двоюродным братом Вишну Создателя, Шивы Хранителя и Дурги Разрушителя. Он был уверен в своей судьбе. Зобейда будет принадлежать ему. Как может быть иначе?

Принц Персии набивал рот засахаренными фиалками. Он был богат. Ни одна женщина не может противостоять богатству. Да поможет Аллах, думал он, и эта нежная, маленькая Зобейда будет слаще, чем все леденцы, которые он проглотил за свою жизнь, и между тем отправил в рот еще одну конфету.

Принц Монголии казался непроницаемым, как золотая статуя. Он завоюет принцессу, несмотря ни на что. Если не сегодня, то завтра. Он был монголом. Он пришел с холодного, жестокого, каменистого севера. Он сильнее, чем воля местных богов, сильнее даже, чем воля Высшего Божества Гаутамы Будды.

Только принц Островов был мрачен. Стыд жег его мозг и душу, как раскаленное острие бура. Он не смотрел вверх, не обращал внимания на Птицу Зла, который стоял позади него, нашептывая ему в ухо.

Глашатай объявил:

– Единственный, Священный, Родовитый – халиф Багдада.

Халиф встал.

– Такова древняя традиция моей семьи, – сказал он. – Когда царственные женихи из дальних концов земли сватаются к дочери правителя Багдада, она может следовать велениям своего сердца. Сегодня прибыло четверо женихов. Я польщен. – Он изящно поклонился. – Моя дочь видела их с балкона. Принцесса, согласно этой древней традиции, выбрала мужчину, которого она любит. Ему она шлет свое кольцо как знак. Пусть ее кольцо будет возложено на руку избранного.

И он отдал глашатаю, который подошел к нему, узкую золотую полоску, украшенную огромными, кроваво-красными жемчужинами в форме двух соединенных сердец.

Раздался громкий стук серебряных литавр, рев длинных труб, волнение знамен, пока глашатай спускался с трона. Глашатай прошел мимо принца Индии, принца Персии, принца Монголии. Он остановился напротив принца Островов, горячо его поприветствовал и надел кольцо на палец Ахмеда.

– Выбор моей дочери и наследницы Багдада, – объявил халиф. – Слово сказано. Если кто-то против, скажите об этом сейчас. Когда лунные лучи коснутся кипариса, обручение завершится празднеством.

Раздались аплодисменты, разорвавшие тишину. Сановники, предводители далеких племен, священники и купцы, рабы и евнухи, которые набились в зал из сада, смеялись и кричали.

Все новые и новые тосты, громогласные и торжественные, звучали в зале. Но слышались и ворчливые, и горькие слова, ибо три принца жаловались и возражали, что выбор был явно несправедлив.

– Как? – вопрошали они. – Зобейда выбрала не меня, потомка богов; не меня, чьи богатства неисчислимы; не меня, за которым в битве следуют миллионы воинов? Послушай, послушай, Родовитый… – Шумно галдя, они окружили халифа, который сошел с павлиньего трона.

Но правитель Багдада улыбнулся. Он погладил свою длинную белую бороду и сказал, что выбор был окончательным.

– Друзья мои, – умолял он, – не поступайте как непослушные дети. Я гарантирую – ибо я гордый отец, – что во всей Азии нет женщины, равной Зобейде по красоте, обаянию и другим достоинствам. Но воистину, не оспаривайте указания судьбы! Не выражайте недовольство победой принца Островов! Будьте великодушны! Пойдите и утопите свои печали в звонких кубках и обильной еде!

И, пока они продолжали протестовать и ворчать, он отвел их в банкетный зал, где был приготовлен великолепный пир.

Ахмед воспользовался всеобщим волнением и восхищением, чтобы выскользнуть незамеченным в сад.

– Куда ты идешь? – спросил Птица Зла, следовавший за ним по пятам, как верный пес.

– Подальше отсюда!

– Но… принцесса Зобейда…

– Я не унижусь до обмана и лжи…

– Тьфу! – усмехнулся старик. – Кот ест тысячу цыплят, а затем идет в паломничество по святым местам! Ты же вор!

– Я знаю! И я украду все… все, включая зеленую мантию и бриллиантовую корону пророка Мухаммеда! Но я не украду сердце той, которую люблю!

Он бежал по садовой тропинке, и внезапно, минуя мраморную беседку, он услышал тихие слова, обернулся, посмотрел и увидел ее, Зобейду, которая направилась прямо к Ахмеду.

– Мой господин, – сказала она, – слуги доложили мне, что ты покинул зал и ушел в сад. Ты пришел, чтобы увидеть меня, найти меня, не так ли? Ах, я знала! И я пришла, чтобы увидеть тебя, найти тебя…

Она попыталась поцеловать юношу. Но он отвернулся. Он уронил кольцо ей в руку. Затем простыми словами он поведал ей правду:

– Я не принц. Я меньше, чем рабы, которые служат тебе, никто, жалкий изгой. Я вор.

– Вор… – повторила Лесная Вода, которая незамеченной следовала за своей госпожой и пряталась в густых деревьях.

Она сразу же вспомнила, где и когда видела Ахмеда. Итак, он был грабителем, который прошлой ночью вошел в комнату Зобейды, который угрожал ей клинком и скрылся через окно.

Она быстро побежала обратно во дворец. Она разыскала Вонг К’ая, доверенного советника, и рассказала ему все, что узнала. Вонг К’ай не терял времени. Он вошел в банкетный зал. Прошептал Чам Шенгу на ухо:

– Ахмед – вор, который прошлой ночью ограбил дворец.

Принц ответил:

– Она еще не замужем. – И встал.

Он обратился к халифу.

– О могущественный халиф, – сказал он, – воистину грязному осквернению подвергся ваш древний, благородный дом! Герб Багдадского халифа запятнан. Этот Ахмед – который зовет себя принцем Островов, которому ваша дочь пообещала руку и сердце, – не кто иной, как самозванец, обычный вор, чье королевство – это базар и рыночная площадь и чье богатство – это содержимое чужих карманов! – И, пока халиф, запинаясь, отвечал, что он в это не верит, что это невозможно, монгол продолжил: – В этом нет сомнения. Одна из рабынь принцессы узнала его. И вдобавок он сам не посмеет это отрицать.

Халиф повернулся к своим вооруженным слугам. Он трясся от ярости.

– Этот Ахмед, который называет себя принцем, найдите его! Приведите мне этого вора! – прогремел он.

Тотчас же слуги, солдаты и евнухи разошлись по дворцу и саду, а в садовой беседке Ахмед умолял Зобейду простить самонадеянность его любви во имя величия этой любви.

– Я увидел тебя прошлой ночью, – сказал он. – Я был вором, который зашел в твою комнату. И я… ох… я ничего не мог поделать. Я беру то, что хочу. Я хотел тебя, я попытался тебя взять. Жизнь без тебя… да… словно беззвездная, дождливая ночь! Я жаждал тебя! Я так жаждал тебя! Это словно шепот всех лет творения – без начала и без конца. Но… когда я держал тебя в руках… все изменилось. Зло во мне умерло. – Он заметил слезы, сверкающие в ее глазах. – Я могу вынести тысячу испытаний, вытерпеть тысячу смертей, но не твои слезы. Пожалуйста… пожалуйста… прости меня…

– Ахмед! – прервала она его. – Багдадский Вор! Я люблю тебя! Да, ты вор! Но… – Ее голос дрогнул. – Но это не уменьшает мою любовь к тебе, не меняет ее. Вот! – Она надела кольцо на его палец. – Возвращайся ко мне… в любой день! Я буду ждать тебя, пока…

– Пока…?

– Пока ты не вернешь добро, которое есть в тебе: храбрость, великолепие, честность, превосходство, порядочность! Я истинно верю тебе, дорогой.

И внезапно она замолчала, повернулась и прислушалась, так как издалека донеслись звон стали и лихорадочные крики:

– Этот арабский принц – простой вор! Найдите его! Выследите его!

– Быстро! – воскликнула она. – Прячься! Если они обнаружат тебя со мной, то будут беспощадны.

Но было слишком поздно. Солдаты уже заполонили беседку. Ахмед защищался, храбро сражаясь. Меч скакал в его руке, как разумное существо, освобожденное из драгоценных бархатных ножен, отражающее чахлые лучи умирающего солнца так, что лезвие блестело от кончика от основания, как цепь бриллиантов. Он наскакивал на них, топая ногами, с резким, гортанным арабским боевым криком, его оружие танцевало сарабанду. Но силы были неравны. Удар боевого топора по рукоятке меча лишил Ахмеда защиты. Солдаты обрушились на него, как стая гончих на оленя, и потащили к халифу.

– Правду! – вопрошал тот. – Кто ты?

– Я вор! – ответил Ахмед, и улыбка исказила его губы при воспоминании, что Зобейда любит его, несмотря на то, кем он был.

– Пес! – яростно взревел халиф и сильно ударил Ахмеда в губы. – Сын собаки с собачьим сердцем! Какое мучение придумать тебе? Ах, посмотрим, как тебе понравится песня кнута! – Он повернулся к слугам: – Высечь его! Честные жители Багдада, вот вор, который будет высечен. Пусть все воры боятся! Двадцать и четыре удара плетью за кражу моего самого ценного сокровища.

Мгновение спустя Ахмед был связан. «Вжик, вжик, вжик!» – взлетали цепы из кожи носорога, рассекая воздух с победным, мстительным звуком, извиваясь на его спине, превращая ее в ободранную, кровоточащую массу. И все равно он улыбался; все равно он думал о Зобейде, о ее словах: «Я люблю тебя! Я буду ждать тебя! Я истинно верю тебе!» Наконец халиф, увидев улыбку на его лице, разразился громким, жестоким смехом.

– Ах! – сказал он. – Мы превратим твою наглую улыбку в гримасу боли. Посмотрим, каким пыткам мы тебя подвергнем. – И, когда монгольский принц что-то прошептал ему на ухо, он снова рассмеялся. – Ты прав, Чам Шенг! – продолжил он. – Потрясающая, свежая, великолепная идея! И правда достойный монгол! – Он повернулся к рабам: – Бросьте это вора к обезьяне! Пусть его разорвут на куски. Посмотрим, сможет ли он ограбить обезьяну, или, вероятнее, горилла окажется лучшим вором – выцарапает глаза и язык нашего умного вора, разорвет его на части!

И они потащили его из зала к подземной клетке, где днем держали огромного зверя.

Земзем подслушивала. Она побежала к Зобейде и все ей рассказала. Принцесса пребывала в глубокой печали и отчаянии. Но теперь, как зачастую бывает, она вытерла слезы. Ибо, хотя она была мягкой, эмоциональной, обычной женщиной, она забывала о мечтах и обращалась к действиям, когда встречалась с серьезной опасностью. Так случилось и сегодня. Она должна спасти своего возлюбленного. Она знала, что о силе не стоит говорить и что невозможно спорить с отцом и умолять его. Оставалось одно оружие: взятка. Она сняла с шеи нить из пятидесяти бесценных, прекрасно подобранных черных жемчужин, распустила ее и отдала сверкающую темным светом горсть Земзем.

– По жемчужине каждому солдату из охраны! – сказала она. – Пусть Ахмеда безопасно проведут через секретную дверь на улицу!

Земзем поспешно убежала. Солдаты из охраны подчинились охотно и с радостью. Они сами были рабами, в их сердцах не было злобы или ненависти, они по-настоящему восхищались Багдадским Вором. Кроме того, им досталось сокровище, по бесценной жемчужине для каждого, и никакого риска попасться. Разве кто-нибудь узнает об этом? Они не скажут; принцесса не скажет; Ахмед не скажет; горилла не сможет сказать! Итак, они быстро и тайно провели Ахмеда потаенной тропой в небольшой, обнесенный стеной сад с резким запахом календулы и едкой, назойливой сладостью красного жасмина, затем по подземному ходу, который тянулся почти милю, и через хитроумный, прикрытый травой люк на пустую, безлюдную улицу. Напоследок ему пожелали:

– Да защитит тебя Аллах, о Багдадский Вор!

И там он сидел, наедине с телесной болью и болью душевной, пока солнце не умерло в медно-коричневой дымке и на западе не вырос месяц, вонзающий свои тонкие рожки в сердце мужчины, бесстрастного, спокойного, безразличного.

Там он сидел всю ночь, доколе ветер не прогнал сумерки на восток и небо не окрасилось нефритово-зеленым цветом раннего утра; доколе вместе с солнцем, поднимающимся все выше и выше, со стороны дворца не разнесся громкий рев труб и стук барабанов; вскоре после этого Птица Зла, который спасся с помощью одного из солдат, присоединился к другу и рассказал ему, что произошло.

Оказалось, что после разоблачения вора халиф пошел к дочери и потребовал:

– Выбери другого мужа! Я приказываю!

Зобейда решительно настаивала: несмотря ни на что, она любит Багдадского Вора, и наконец ее отец, потеряв терпение, сказал, что он сам выберет ей мужа из трех принцев, и ушел от нее в ужасной ярости. Затем Зобейда поняла свою беспомощность. И она повернулась к своим рабыням, Земзем и Терии, которые находились в комнате.

– Что мне делать? – спросила она.

И снова Терия, предсказательница, рассыпала горсть марокканского песка. Снова золотые песчинки постепенно сформировали силуэт, напоминающий розу.

– Рожденная Небесами! – воскликнула она. – Надежду свою не теряй. Посмотри! Роза остается, и выйдет из этого что-то хорошее. Это точно. Тот, кто первым коснулся розового дерева, и будет твоим мужем!

– Но… что мне делать?

– Не предавай пески Мекки. Отложи исход. Ты должна выиграть время!

И Зобейде пришлось пойти к халифу, поприветствовать его, расцеловать его руки и вымолить прощение.

– Отец мой, – просила она. – Я сама не знаю, что у меня на уме.

– Очень хорошо. Я сам сделаю выбор за тебя.

– Нет-нет! Оставь решение Кисмет, Судьбе!

– Как, дочка?

– Прикажи трем принцам уйти, пошли их в дальние земли на поиски какого-нибудь редкого сокровища. По прошествии семи лун позволь им вернуться. Тот, кто принесет сокровище более редкое, будет моим мужем. Тем самым он заслужит мою любовь!

Халиф одобрил предложение дочери, как и три принца; и теперь под громкий рев труб, битье барабанов и трепетание знамен они покидали Багдад, согласившись вернуться в конце седьмой луны.

Тем не менее утром его предсказательница, находясь в трансе, сделала заявление, которое глубоко озадачило халифа:

«Три жениха выходят из ворот,

Но четверых судьба ее ведет».

Принц Индии, ехавший в своем золотом паланкине на спине слона, слегка улыбнулся. Он был уверен в поисках, уверен в их исходе. Боги и предки помогут ему.

Улыбался, полулежа на носилках, и принц Персии, такой же самоуверенный, как и первый. Его богатство неописуемо. Зобейда хотела редчайшее сокровище мира? Очень хорошо. Он найдет его. Он купит его, даже если это будет стоить доходов тысяч городов.

Улыбался, наконец, сидя в своем паланкине, и принц Монголии. Но по лучшим, более разумным причинам, чем первые двое; он говорил Вонг К’аю:

– Теперь, когда я увидел принцессу, у меня есть еще одна причина завладеть Багдадом. Многие торговцы, купцы и погонщики верблюдов каждый день уходят из моей страны в землю арабов. Многие придут за следующие семь месяцев. Я пошлю солдат в облике носильщиков, несущих дары. Оставайся и ты здесь, в Багдаде, чтобы контролировать их, чтобы обучать их, подать им сигнал, если придет время. Создай мне армию в стенах города. Ибо те, кто придет сюда в течение следующих семи месяцев, будут моими лучшими воинами, скрытыми под масками слуг. Редчайшая вещь в мире? Да, я буду искать ее! Но если у меня не получится, у меня все равно останется куда более редкая вещь – сила! Мы завоюем Багдад, несмотря на его толстые стены! Мы завоюем его изнутри, когда мирные монгольские торговцы сменят свои шелковые халаты на кольчуги, счетные книги – на щиты из кож буйволов, а перья и чернила – на пики и ятаганы!

Итак, три принца оставили Багдад, пока Птица Зла нашептывал на ухо Ахмеду:

– Принцы вернутся на седьмой луне с сокровищами. Тот, кто принесет самое редкое, женится на принцессе. Пойдем, если ты все еще хочешь украсть ее. Посмотри! За тобой тайная дверь. Она помогла тебе выбраться. Несомненно, она поможет тебе снова попасть внутрь и найти дорогу через туннели с тиграми. Но, – рассмеялся он, – в этот раз тебе не понадобится египетское лекарство. Принцесса любит тебя. Она пойдет с тобой по собственной воле.

– Я ее не достоин!

– Глупец! Глупец! Глупец!

Но Ахмед не ответил. Он ушел, чувствуя боль в сердце и душе; в древних арабских хрониках отмечено, что, когда он шел, с ним случилась странная вещь.

«Ибо, – гласят древние хроники, – когда Багдадский Вор повернул на площадь Одноглазого Еврея, ему внезапно показалось, будто загадочная сила появилась из ниоткуда, громко трепеща крыльями, словно крыльями его души, его собственной души, мучимой, страдающей, пытающейся выбраться из клетки бренной плоти. Неуклонно эта сила призывала его, неотразимо, непреодолимо, пока – он не знал, как и почему – он не оказался в той самой мечети, где всего несколько дней назад бросил вызов Аллаху и пророку Мухаммеду – мир ему! И где имам – да ходит он вместе с благословенными в Седьмом Зале Рая! – подошел к нему и радушно принял его во имя пророка Мухаммеда – мир ему!»

Тем не менее надо заметить, что Птица Зла подругому взглянул на все дело:

– Став лилейно-белым, теперь он идет плакаться в мечеть. Ба!

Священник улыбнулся, когда узнал Ахмеда, а затем принял серьезный вид, когда увидел его раны:

– Ты ранен!

– В сердце и душу! – ответил Ахмед, не думая о своих телесных страданиях.

– Ты выглядишь обеспокоенным и пораженным горем, – мягко сказал имам. – Расскажи мне, брат мой. Возможно, я смогу тебе помочь.

– Я ищу.

– Ищешь что?

– Недостижимое.

– Нет ничего недостижимого.

– Я люблю принцессу.

– Тогда стань принцем. Аллах заставил душу твою возжаждать счастья, но его надо заслужить. Нет ничего недостижимого, – повторил святой муж, – если воля твоя останется сильной, а сердце – чистым. Тем не менее, если ты твердо решишься, я помогу тебе.

– Моя воля сильна, – сказал Багдадский Вор. – Но сердце мое нечисто.

– Тогда ты должен очистить его.

– Как?

– Пылью и грязью страданий и терпения! Чистой волей храбрости… честностью… добрым стремлением… верой в Господа Бога! Вооружившись смирением, ты сможешь возвести могучую крепость.

– Научи меня, о святой муж!

– Научу, брат мой!

И тогда, когда Ахмед рассказал ему всю историю своих грехов, свой любви и своего отчаяния, имам сказал:

– Пойдем со мной, и я поставлю твои ноги на тропу, которая ведет к сокровищу, о котором можно только мечтать.

И он привел его к восточным воротам Багдада и дал ему меч.

– Отправляйся в паломничество! – сказал он. – Твой путь к счастью будет долгим и трудным. Ты должен быть храбрым. Терпение тебе понадобится и мужество. Да, терпение, мужество и сильнейшая вера в мире! Ступай на свой путь терновый. Знай же, пожирающее пламя, отвратительные чудовища и разные формы смерти преграждают тебе дорогу. В конце пути – если твое сердце очистится от всех грехов – серебряный сундук, в котором хранится величайшее волшебство в мире. Теперь иди! Иди вперед. Возьми в свои руки судьбу. Найди сундук. Заслужи его. И возвращайся!

Ахмед поцеловал руку имама. Затем взял кольцо, которое дала ему Зобейда, и, опустив меч, разрубил его надвое. Одну половину он надел на палец, отдав вторую половину имаму.

– Пошли это той, – сказал он, – которая уже хранит мое сердце!

И Багдадский Вор оставил родной город в поисках своей души.

Глава V

В десяти милях к востоку, в дне ходьбы от Багдада, находился оазис Терек эль-Бей и самый большой караван-сарай в пустыне. Зелено и мирно, в тени огромной, серой горы известняка, которую словно бросила сюда игривая рука Титана, располагался он под прямым углом к желтому прибою пустыни, где стояли bayt esshaar, войлочные палатки кочевников, черные, как шатры кедар в еврейском Писании. До этого места принцы доехали вместе. Здесь, подняв прощальные бокалы и произнеся лживые речи, три принца попрощались друг с другом, ибо здесь сухопутная дорога, ведущая из Багдада, расходилась в три стороны.

– Великие владыки Азии, – отдал честь соперникам принц монголов, – удачи вам, второй, по сравнению с моей! Встретимся здесь в конце седьмой луны. – А верному придворному прошептал: – Пошли шпионов за каждым из моих соперников.

Одна дорога тянулась на восток, точно на восток, как прямая линия, пересекая великую пустыню Арабистана, где пески рождают золотые космические, вечные века, и упиралась в мыс Рас Муссендом, который скалистой лавиной ниспадает в Персидский залив, где быстроходные арабские судна с квадратными парусами уходят в Карачи, индийский порт. Отсюда узкая тропа, извивающаяся, как яркая серебряная змейка, по охровым плодородным равнинным землям, ведет к Пури, древней столице, основанной самими богами, где принц Индии намеревался посовещаться со Свами Харидат Рашид Лаллом, ученым брахманским священником, который считался святым, человеком мудрым, как безбрежное море.

Припомним современный и, несомненно, правдивый индуистский текст: «Свами был отцом и матерью всех знаний. Он написал научный труд о метафизических различиях между Веществом и Невеществом, когда молоко матери еще не обсохло на его губах; на свой четвертый день рождения он удивил и восхитил родителей и заставил отцов и матерей других мальчиков-брахманов завидовать, запомнив и рассказав девяносто девять тысяч стихов Священных Вед; ему стали ведомы сокровенные тайны вечных и бесконечных принципов еще до того, как ему исполнилось одиннадцать; когда ему было двенадцать, он написал критическое исследование о ведущих индуистских критических комментариях, каковые имели отношение к буддийским критикам синтоистской критической школы; он считался равным одиннадцати сотням и семнадцати младшим богам до того, как у него начали расти усы».

Посему неудивительно, что принц Индии, который ехал на своем слоне на восток, иронично улыбался, думая, насколько глупы были два других принца в стремлении соревноваться с ним в поисках величайшей редкости на земле.

Принц Персии выбрал вторую дорогу: на север по снежным твердыням Кавказа, затем на юго-восток, в предгорья Луристана, где под тропическим солнцем скалы кажутся сияющими грудами топазов, а выжженные хребты – резными массами аметиста и румяного кварца. Здесь дорога поворачивала на восток, огибая желтые поля и пунцовые розовые сады Кермана, чтобы найти свою цель в Ширазе. Здесь, на обширном базаре бадахшанийских купцов, можно было купить все ценное и великолепное, что когда-либо прибывало как из Азии, так и из земель европейских варваров. Яйца феникса, зубы дракона и зеленые алмазы из Лунных Гор были здесь совершенно обычным зрелищем, которое не вызывало ни малейшего волнения.

Также здесь обитал некто Хаким Али, родителями которого считались архангел Израфил и вампирша из пустыни Курдистана. Никто не знал, насколько он стар: некоторые говорили, что ему тысяча лет, в то время как более консервативные люди определяли его возраст семью веками. Но все соглашались, что, несмотря на одеяние и образ жизни нищего, ничто под солнцем не скрывалось от его глаз.

С ним и решил посоветоваться принц Персии; так же, как и его брат из Индии, он злонамеренно смеялся, ибо ему было немного жаль незадачливых соперников.

Принц Монголии выбрал третью дорогу, длинную, холодную, трудную дорогу на северо-восток, путешествуя на бактрианских верблюдах, лохматых татарских лошадях и белых северных оленях по мрачным, негостеприимным степям Туркестана и Сибири, быстро продвигаясь по замерзшей черной грязи Внешней Монголии, поднимаясь и спускаясь по сверкающему снегу Соленых Гор, которые казались тайными и хмурыми, как гигантские брови какого-то древнего языческого бога; наконец, после короткой остановки в его столице Хан Балай – татарском городе, который китайцы называют Пекин, – принц отправился к далекому, загадочному остову Вак, который, будучи отделен от маньчжурского побережья узким каналом, сиял, как драгоценность дымчато-фиолетового и тускло-оранжевого цвета.

Он тоже был уверен в исходе своих поисков. Ибо в тайном замке на острове Вак жил тунгусский целитель, который открыл – другие говорят, сотворил собственными руками – какой-то ужасный фрукт, который содержал в своей сердцевине мгновенную власть над жизнью и смертью… Без сомнения, сие сокровище было таким необыкновенным и причудливым, что по сравнению с ним все находки других принцев покажутся хрупкими и бесполезными детскими игрушками.

И принц Монголии улыбнулся, как и двое других. Но у его сардонического веселья была и иная, более разумная причина. Ибо он оставался чрезвычайно практичным мужчиной. Он предпочитал двойную уверенность, а лучше даже тройную. Так что, не удовлетворившись сокровищем острова Вак, не удовлетворившись своим планом послать монгольских воинов под маской мирных торговцев в Багдад в случае, если все пойдет не так, как должно, он отдал приказы свои шпионам неотступно следовать за принцами Индии и Персии и немедленно докладывать ему все, что бы они ни выяснили.

Он даже не думал о самозваном принце Островов, Багдадском Воре.

Принц представлял, что к этому времени Ахмед был убит, съеден и переварен гориллой халифа. И даже если бы он знал о побеге Ахмеда, то не стал бы беспокоиться: Ахмед, одиночка, вор, отверженный; все люди против него, а у него нет ничего, кроме меча, небольшой сумки с едой и, возможно, слабой надежды; идущий по горькому, тернистому пути, покоряя сначала себя, а потом величайшее сокровище на земле!

Трудным, трудным было начало пути Ахмеда.

Ибо дорога вела его по Долине Семи Соблазнов, где даже меч не мог ему помочь, где не было для него иного оружия или щита, кроме сердца.

Эту долину населяли духи тех, кто погиб, уступив одному из семи соблазнов, семи смертных человеческих грехов. Эти духи ползали по земле, как черви, или летали на черных крыльях среди деревьев, в то время как скелеты, чьи заплесневелые желтые кости, державшиеся на кусочках обугленных сухожилий, следовали за ними, как убийцы за своими жертвами. Воздух был наполнен их пронзительными и жалобными криками и время от времени душераздирающими воплями облегчения, когда души, наказание которых подошло к концу, перевоплощались по воле Аллаха в новые тела, чтобы еще раз вернуться к земному существованию, еще раз столкнуться с семью соблазнами и, возможно, выйти победителями на следующей дороге жизни. Также здесь скакали злобные карлики и ведьмы со сверкающей голубоватой кожей и кроваво-красными глазами; как гоблины, они кричали в небеса, и крики напоминали и уханье совы, и лай гиены, и длинный, дикий вой шакала. То были духи, которые родились дважды, дважды поддались соблазну и теперь были обречены жить в долине три сотни и семь вечностей.

Более того, там обнаружилось множество других видений и звуков, которые древний арабский летописец отказался описывать «из-за страха, – говорит он, – что я могу остановить сердце читателя своими рассказами!»

Но Ахмед прошел невредимым по Долине Семи Соблазнов с помощью молитвы и веры – веры в Аллаха Единого, которая медленно росла в глубине его души. И к тому времени, как он покинул равнину и взобрался по склону Холма Вечного Огня, Холма Гордости, он отбросил свои прежние беззаконные страсти, как змея сбрасывает кожу весной, и начал признавать, что был Господин могущественнее, чем его собственная воля, лучше и благороднее, чем его собственные желания.

И когда он достиг внешней, сияющей красным светом стены Холма Вечного Огня, Холма Гордости, он возблагодарил Создателя, прокричав: «Allahu Akbar! – Бог велик!» и «Subhan ‘llah – пою хвалы Богу!» И Ахмед дал торжественный зарок: если он пройдет невредимым через опасности этого приключения, в будущем он станет повиноваться пяти главным повелениям учения пророка Мухаммеда: он будет повторять свои ежедневные молитвы Аллаху; будет соблюдать месяц Рамазан с должной тщательностью, станет поститься в течение тридцати дней с восхода до заката; он будет давать подаяния нищим; он будет жить чистой жизнью; и он предпримет хадж, паломничество в Мекку.

Он улыбнулся, немного застенчиво, немного робко, когда вспомнил свое хвастовство, что Аллах – всего лишь миф и что человек стоящий берет все, что пожелает, не спрашивая ни у кого позволения.

– Allahu Akbar! – Бог велик! – повторил он, когда Холм Вечного Огня, Холм Гордости, предстал пред ним в ореоле гигантского пламени.

К этому времени принц Персии, отправившийся на поиски редчайших сокровищ, подъезжал ближе к базарам Шираза, откинувшись по привычке на взбитые шелковые подушки своих носилок, щедро опуская в рот леденцы и засахаренные фисташки, сонно слушая свернувшуюся у его ног маленькую рабыню, которая убаюкивала его афганской любовной песнью:

Когда я посмотрел в темные глаза твои,

Больше не смог я забыть прекрасные глаза твои.

Или то глаза ястреба? Павлина или сокола?

Ласковой антилопы? Как глядят глаза твои?

Словно агнцы, таятся на пастбище,

В тени твоих локонов…

Как солдат стоит, копье держа в руке,

Так стоят длинные ресницы вокруг глаз твоих.

Как у пьющего вино, одурманена жизнь моя…

Будь они священниками, или дервишами, или отшельниками…

Сердцами они питаются, эти жестокие глаза твои.

На что бы ты ни кинула взор, посмотри на меня,

О Фатима! Пока силу хранят глаза твои…

И носилки – к этому времени принц заснул и громко засопел носом, гортанно и хрипло сопровождая нежное пение маленькой рабыни, – достигли базара Бадахшанских Купцов; принц продолжал спать и храпеть, несмотря на крики и возгласы ликования, несмотря на то что дюжие солдаты, предшествующие носилкам, дерзко и грубо вопили, расчищая путь:

– О твоя направо! – кричали они, колотя в землю длинными палками с медными наконечниками. – О твоя налево! О твое лицо! О твое ухо! О твоя пятка! – По названным частям азиатской анатомии они наносили удары. – О твоя назад, твоя назад, твоя назад! Дайте дорогу, продавцы нечестивой гадости! Дайте дорогу, прокаженные сыны темнокожих отцов!

Но, несмотря на солдатские оскорбления, купцы, знавшие, что принц экстравагантен и любит транжирить деньги, столпились у носилок, толкая и пихая друг друга, показывая свои сокровища – драгоценности, парчу, вышивки, духи и дорогостоящие редкости, – касаясь маленьких, толстых ножек храпящего правителя, громогласно возвещая, что он должен взглянуть, коснуться, купить:

– Взгляни, Защитник Жалких! Всего лишь тысяча персидских золотых монет за этот бесценный изумруд! Взгляни! Безупречный и вырезанный в форме кашмирского попугая! Всего тысяча золотых монет, и я теряю деньги на сделке – да не буду я отцом своим сыновьям!

– Взгляни, о Рожденный Небесами! Розовый турмалин из Татарии размером с мою голову! Прикосновение к нему всенепременно излечит лихорадку, расстройство пищеварения и боль скорбящих сердец! Назови меня евреем, христианином или банным слугой, если я лгу!

– Посмотри, посмотри, посмотри, о Великая и Изысканная Луна! Посмотри, о Владелец Весов Благожелательности, наделенных Силой Твоих Рук! Эта парча… посмотри, посмотри… ее соткала дочь короля Германии в качестве выкупа за отца, плененного в битве! Бриллианты, которыми она покрыта – посмотри, посмотри, – это слезы, застывшие по воле Аллаха, которые она пролила, пока ткала необыкновенную ткань!

– Посмотри!

– Купи!

– Посмотри!

– Купи!

Тягучая, сменяющаяся симфония становилась все более пронзительной, и принц, наконец разбуженный этим шумом, сел, открыв глаза, потер их и отделался от купцов обещанием взглянуть на их товары в другой раз. Сегодня он занят. Ибо он ожидал Хакима Али, изувеченного нищего, будто бы потомка архангела Израфила и курдистанской вампирши, которого уведомил о прибытии принца быстрый гонец, скакавший впереди каравана.

Хаким Али, несмотря на свое – по меньшей мере – своеобразное, смешанное происхождение, был добрым, истинно персидским патриотом и страстно желал сделать все, что было в его неосвященной силе, дабы помочь своему владыке, так как он знал бесценный секрет. Сейчас он прибыл, изувеченный, нагой, за исключением нищенской набедренной повязки, на руках двух рабов. Внешность его казалась не очень располагающей. Его глаза были желтыми в зеленую крапинку, волосы – рыжими, а лицо – коричневым, неприятным, напоминающим цветом, текстурой и очертаниями пересушенный кокос. Его тело было истощенным и костлявым, как бамбуковая рама, и от своей матери, курдской вампирши, он унаследовал птичьи когти, которые занимали место рук и ног. Также от нее он унаследовал аккуратный, пушистый маленький хвостик, очень похожий на козлиный, которым мотал из стороны в сторону, чтобы отгонять мух и москитов, и который использовал, чтобы делать жесты, для которых обычным людям потребны руки.

И он яростно жестикулировал хвостиком, когда принц рассказал ему о Зобейде и своей подавляющей любви к ней.

– Ба! – воскликнул Хаким Али. – Твои слова, словно ветер в ушах моих! Лично я не одобряю женщин. Господь Бог сотворил их только для того, чтобы помешать нам вести существование очаровательное и приятное, каковое мы могли бы вести в ином случае.

– Ты не любишь женщин?

– Я не интересуюсь ими. Семь веков или около того я был убежденным холостяком.

– Но, – возразил принц, – я-то люблю ее.

– Разве пророк Мухаммед – да здравствует он! – не говорил, что Аллах не оставил бедствия более губительного для мужчины, чем женщина? – ответил Хаким Али благочестивой цитатой.

– Несомненно, Пророк – да будь он благословен! – прав, но все равно я люблю Зобейду. Ради одной ее бесценной реснички я готов совершить множество грехов. И еще я хочу, чтобы она стала моей женой.

– Во имя моего хвоста! Почти женское рассуждение! – нетерпеливо воскликнул Хаким Али, почесывая нос левым задним когтем. – То есть совсем не рассуждение!

Но принц Персии был настойчив. Он умолял Хакима Али помочь ему отыскать величайшее сокровище, самую экзотичную редкость на земле, и наконец добавил:

– Нет цены, которую я бы не заплатил за нее, включая годовые доходы всего моего королевства и все сокровища моей древней династии!

Хаким Али рассмеялся.

– Мой господин, – ответил он, – тебе не придется заплатить и одной миллионной доли этого.

Он показал своим хвостиком на базарную будку, где были сложены в кучу для продажи персидские, бухарские и турецкие ковры, ценные шелковые шедевры ткацкого искусства, сверкающие обжигающе-малиновым, вишнево-красным и нежным сиреневым, как одушевленное пламя, змеино-зеленым и изумрудно-зеленым с желтым, как цветущий виноград, и мертвым золотом осенних листьев, с черным и серебряным, как горячая летняя ночь, которая осветилась молнией, и нежно-желтым, как рассада гороха.

– Ковры? Ба! – возразил принц. – У всех в мире есть ковры.

Хаким Али снова рассмеялся. Он указал на угол, где лежал, беспечно и небрежно отброшенный, потертый, изношенный, дешевый квадратный коврик со светлой бахромой.

– Посмотри на него! – сказал он.

– А что в нем такого?

– Купи его. Десяти золотых монет будет достаточно.

– Зачем мне его покупать?

– Потому что, – Хаким Али понизил голос, – нет ничего более редкого в Семи Мирах, Созданных Аллахом.

И когда сделка была завершена через мажордома принца, который, кстати, сторговался с продавцом ковров на шесть монет серебром и удержал двадцать пять процентов из этой суммы на свою личную комиссию, Хаким Али прошептал принцу на ухо секрет ковра:

– Эти глупые бадахшанские купцы не ведают ни его ценности, ни его сокрытой тайны. Понимаешь ли, – ровным, свистящим шепотом произнес он, – это волшебный ковер Исфахана – летающий ковер Исфахана! Величайшая редкость на свете.

– Что? – прервал его принц, в голосе коего зазвучало волнение. – Ты же не имеешь в виду, что он на самом деле…

– Да! Это я и имею в виду! В этом нет сомнения! Это и правда волшебный ковер! Встань на него! Сядь на него! Присядь на корточки! Затем скажи ковру, куда ты желаешь отправиться! И – вжик, вжик, вжик! Как стрекоза, он поднимется в воздух, он пройдет сквозь воздух, высоко вверх, над крышами, над облаками, и понесет тебя туда, куда ты приказал. Хай-хо-хи! – рассмеялся он мстительно, торжествующе. – Долгие годы он лежал на этом базаре, чтобы все глупцы мира плевали на него и вытирали об него ноги. И никто не знал! Никто не знал!

– Благодарю тебя, благодарю тебя! – воскликнул принц, пока слуги укладывали волшебный ковер на носилки. – Назови свою награду!

– Не благодари меня – пока! – усмехнулся Хаким Али. – Ибо, несомненно, с помощью этого ковра ты женишься на Зобейде.

– Поэтому я и благодарю тебя!

– За это тебе не следует меня благодарить! Женщина? Во имя Аллаха! Разве не сказано, что женщина – причина печали в любви, как и в ненависти? Разве не сказано: «Среди философов китаец; среди зверей лиса; среди птиц галка; среди людей варвар; и среди всего мира женщина – самая лукавая»? Разве не сказано, более того: «Песня – красота жаворонка, хорошие манеры – красота уродливого мужчины, прощение – красота набожного, и красота женщины – это добродетель, но где нам найти добродетельную женщину»? Вах! – выкрикнул он. – Я всегда считал самок всех видов ходячими, двуногими вредительницами, чья миссия на земле подобна миссии москитов. – Тут он отогнал прочь москита своим хвостиком. – Сделать наше существование не таким счастливым! Нет, нет, мой господин! Не благодари меня!

И Хакима, который все еще смеялся, унесли рабы, а принц Персии, полулежа на носилках, покинул Шираз.

Он был безмятежен и счастлив. Конец первой луны, а он уже обрел сокровище, с помощью которого он завоюет руку принцессы. «Что ж, – подумал он, – он может не спешить возвращаться в Багдад, можно остановиться на пару месяцев в Кермане. Ибо как раз начался сезон, когда созревали фиолетовые сливы и фиолетовые дыни Кермана! Ах! – Он причмокнул своими пухлыми губами. – Баранина, фаршированная орехами и изюмом и зажаренная; переполненное блюдо слив; бутылка золотого хакетианского вина и дыня – возможно, две дыни – на десерт! В самом деле, этой жизнью стоит жить!»

Он заснул, в то время как маленькая рабыня, свернувшись у его ног, напевала веселую, шепелявую афганскую любовную песню, в то время как шпион монгольского принца, который наблюдал за всем случившимся, быстро скакал на север, чтобы доложить новости своему господину.

* * *

Он продолжал скакать по неровным, жестким гребням гор, через узкие долины, граничащие с карликовыми маковыми полями, по огромной, серой плоскости нагорной пустыни, которая была покрыта широкими пластами туфа, сияющими, как зеркала; он спешил дальше, скупо отмеряя часы отдыха, проведенные в лагерях и городах по пути, пуская свою лохматую лошадь галопом, независимо от того, насколько неровной и крутой была дорога, хорошо зная, что монгольский принц, хоть и жестоко наказывает тех, кто не подчиняется, щедро вознаграждает тех, кто повинуется и служит честную службу.

И – ироничный поворот судьбы! – не ведая этого, шпион проскакал недалеко от Холма Вечного Огня, Холма Гордости, где Багдадский Вор встретился со своим вторым тяжелым испытанием.

Этот холм – неправильное название – был на самом деле огромным ущельем, расщелиной между высокими черными стенами, и в центре его стоял огромный, кипящий каменный котел, возможно, в три мили в ширину, питаемый гордостью неправых людей и падших ангелов.

Трудной была дорога по ущелью для ног Ахмеда. Пока он с трудом шел наверх, его легкие стучали, как барабан, все сильнее и сильнее; жар от котла, когда Ахмед подошел к нему, сочился по ущелью, как по дымоходу, и опалял лицо, увеличивая искушение вернуться, прекратить это паломничество. Стоила ли Зобейда, его любовь к ней и ее любовь к нему ужасных страданий плоти и души? Разве что-то под этим небом стоило этого?

«Вернись, о глупец! Вернись! – шептал ему разум. – Вернись в Багдад! На базаре и рыночной площади тебя ждет жизнь легкая и обильная! Зачем стремиться к недостижимому?»

Но пока его мозг рассуждал, душа молилась, сначала машинально, затем страстно, пылко, пока – смутно, постепенно – он не начал постигать, что Аллах был чем-то более великим, более неизмеримым, более обширным, одновременно более беспощадным и добрым, чем ему казалось до настоящего момента. В воле Аллаха было что-то (Ахмед это знал и чувствовал), что придавало единство, согласованность и смысл всему, даже страданиям и мученичеству, и однажды он сможет уцепиться за это что-то, за Бесконечность, с помощью веры и смутно, но по-настоящему и в самом деле увидеть сияющий лик Бога.

Его мозг рассуждал:

– Вернись, о глупец!

Его душа говорила:

– Иди по дороге! Ибо все от Бога – ты сам, твоя слабость, твоя сила, твоя любовь к Зобейде, твоя вера, твои сомнения!

Так, вместе с пониманием полного всемогущества Бога к Багдадскому Вору пришло смирение – шаг за шагом он приближался к кипящему котлу, и его плоть страдала все сильнее от могучего, жестокого, неутолимого жара, и соблазн вернуться, прекратить паломничество окончательно испарился, увял, исчез, осталось только серое воспоминание; и в конце концов он достиг котла, посмотрел вниз и содрогнулся.

Вокруг обода котла вилось пламя, словно крапчатые, пятнистые, святящиеся рептилии, словно кобры с капающими губами, окрашенные багровым и алым кровью жертвы; пламя вилось вокруг душ неправых людей и падших ангелов с разрушительным жаром пылающих тел, очищая покрытых струпьями духов в суровом испытании, а дым, синий, черный, серый – так грехи этих душ освобождались от чистой, духовной материи, – свивался в мрачные, гротескные, зловещие гирлянды. Дальше, в центре котла, пламя возносилось на тысячи футов в высоту в муках и страдании, тут и там расплавляя скалы, разрывая их на куски так, что они падали вниз с громким рокотом, словно открывая черные гибельные провалы. А пламя все еще взмывало вверх, распространялось, закручивалось, разветвлялось, красное, синее, желтое; и когда чернокрылый ангел Смерти бросал еще одну душу, полную гордости и несправедливости, в котел, всегда разносились оглушительные крики и визг, и пламя выстреливало выше, еще выше.

Ахмед смотрел. Он не отводил взгляда. Как он мог это пересечь? Казалось, можно только переплыть это пламя, как реку. И снова соблазн коснулся его. Он вернется. Он слишком слаб, чтобы перенести это испытание.

Любопытно, что одновременно с этой мыслью, с самим осознанием своей слабости, что-то укрепляло его решимость и в то же время закаляло силу воли. Ибо едва он признал свою слабость, его гордость умерла; когда его гордость умерла, его смирение возросло; когда его смирение возросло, его вера в милость Аллаха укрепилась; и когда его вера укрепилась, он увидел, сначала неясно, а затем более и более четко, что из океана огня выступают камни, камни, казалось, нетронутые кипящим, шипящим водоворотом огня, – «камни Веры», как именует их древняя арабская хроника. Первый камень был всего в нескольких футах от края. Ахмед смерил расстояние глазами. Да, сказал он себе, прыгнув высоко и прямо, он мог достичь его. И снова он посмотрел в пылающее море. За первым он увидел второй камень, словно небольшой островок с плоской вершиной; за вторым – третий, четвертый, пятый, целую цепь камней; и на противоположной стороне котла он увидел сверкающий, как святой серебряный Грааль сквозь багряную завесу огня, прозрачный поток воды, который струился из базальтовой стены – «поток божьего Милосердия», согласно древнему манускрипту, который донес до нас историю Багдадского Вора.

Ахмед стремился к прохладе этого потока. Стремление росло. Он решился. Он рискнет отправиться в путешествие по ненадежному мосту из камней. Он прошептал короткую, пылкую молитву:

– El-hamdoo ‘lillahi Rub el-alamin – да будет вся слава Богу, Господу Миров!

Затем он прыгнул с края со всей своей гибкой, чистой, молодой силой – прыгнул высоко и прямо, без тени страха в сердце. Он приземлился на первый камень, немного вздрогнул, затем удержал равновесие; его проворные голые пальцы вцепились в скользкий камень.

И снова он пробормотал молитву:

– Yah abeyd Ullah, la ilah ill’ Ullah, wahed Ullah – истинно я заявляю, что нет Бога, кроме Господа Бога – единственного Господа Бога!

Снова он прыгнул, пока пламя вздымалось под ним жестокими и красными языками, не замечая огня, просто не замечая. Так он достиг третьего камня, четвертого, пятого, и с каждым сильным, наклонным, прямым прыжком его уверенность становилась сильнее, пока наконец он не оказался на противоположной стороне котла, где окунул лицо, руки и душу в прохладную, исцеляющую воду «потока божьего Милосердия».

Все равно, благодарный, униженный, сбросивший свою гордость, как запачканную тюрбанную ткань, он все еще оставался прежним Ахмедом, веселым и радостным, с постоянной шуткой на устах, вечной насмешкой в сердце; и, оглянувшись на кипящий, шипящий водоворот огня, он сказал:

– Если бы принцу Персии пришлось перепрыгнуть через этот котел, то – клянусь зубами и честью! – его жирное тело расплавилось бы и испарилось бы на небо, как гора сала, шкворчащая на гигантской сковороде. Если бы принцу Монголии пришлось это предпринять, то – хайа! – его гордая и надменная душа накормила бы это пламя так, что оно воспарило бы до самого Седьмого Зала Благословенного, где пророк Мухаммед – хвала ему! – сидит на своем семиступенчатом троне славы. И я сомневаюсь, что божественные предки индийского принца сильно ему помогли бы. Решительно, неплохо быть вором – по крайней мере, исправившимся вором!

Весело рассмеявшись, он покинул ущелье Холма Вечного Огня, Холма Гордости, и твердо пошел вперед, пока в начале третьей луны не натолкнулся на мудрого отшельника – отшельника в самом деле такого мудрого, что он один в этой части мира – возможно, во всей Азии – знал все о изъянах лошади, рассуждениях кошки, громе облаков, поступках женщин и грядущей удаче мужчин.

– Я ищу волшебный сундук, который лежит за вон тем горизонтом, – сказал Ахмед и поведал о своих поисках.

Отшельник ответил Ахмеду:

– Опрометчивая юность! Сотни лет я ходил по этой земле. Многие следовали той тропой – и никто не вернулся. Ты на верной дороге, но тот будет владеть сундуком, кто первым пересечет Долину Чудовищ и Сад Зачарованных Деревьев. Что касается последнего, – сказал отшельник, – твое остроумие и одаренность помогут тебе, а с первым – твоя сила, твоя смелость, твой меч.

Ахмед улыбнулся.

– Хорошо, – ответил он, – что я потерял свою гордость, пересекая Холм Вечного Огня. В противном случае я мог бы сказать: в том, что касается остроумия и одаренности, базары заточили мои мозги до острия иглы, в то время как моя сила и смелость – во имя Аллаха и во имя Аллаха, – скромность не позволяет мне сказать тебе правду о них!

Затем он снова стал серьезным. Ибо ему показалось, как будто из дальних далей, перекрывая расстояние, послышался голос Зобейды, побуждающий его, говорящий ему: «Я люблю тебя, Ахмед! Я верю тебе истинно! Я буду ждать тебя!»

Голос пришел к нему вместе со всепроникающим чувством сладости и мира. Он пришел с веянием жасмина и запахом бархатцев, тихим звоном далеких серебряных колокольчиков и приглушенным рыданием однострунной гитары. И на самом деле в этот самый момент высоко в комнате башни гарема Зобейда думала о Багдадском Воре. Она смотрела из окна на восток, где в движении сумерек сбившийся в кучу, припавший к земле Багдад накалялся до красно-коричневого, затем охлаждался до ровного, чистого серого цвета.

– Верни мне моего любимого, о Аллах! – Такая молитва слетала с ее губ. – Добрый Аллах! Верни его мне! Я люблю его… как же я люблю его…

Глава VI

В описании приключений принца Индии во время поисков величайшей редкости на земле мы сталкиваемся не с отсутствием, а с изобилием, многословным, необычным избытком величественного материала, в котором нам приходится отделять плевела от зерен и наоборот. Ведь современные работы индусских поэтов, теологов и историков, написанные на самом классическом и самом изящном санскрите, насчитывают более семи тысяч огромных томов, витиеватых и причудливых, поражающих восточной манерой выражения и иллюстрированных бесчисленными очаровательными миниатюрами. Поэтому, прочитав и переварив каждый из них, мы решили привести здесь только краткое изложение самой короткой из этих работ, которая начинается набожно и церемонно:

«Rung ho! – Приветствуем богов! Приветствия и коленопреклонения Сурье, Солнцу; Ваю, Ветру; Яме, Судье Душ; Варуне, Регенту Воды; Притви, Земле; Лакшми, раздающей Богатство!

Приветствия всем домашним богам!

Приветствия также Вишну, Шиве и Дурге!

Приветствия, наконец, Брахме, величайшему из богов! Да будет его могущество прославлено и слово его возвышено! Ибо именно он выделил человека по разуму, именно он украсил его наружность великолепной формой и потрясающей фигурой, и именно он осветил его внутренний мир светом знаний. Человек получил этот счастливый дар – способность с чистым мнением и проницательным отражением лицезреть чудеса Всемогущества и тайны создания и знать, что парчовая поверхность Дня, окрашенная блестящими и разноцветными группами, и славная завеса Ночи, украшенная светом многих звезд, остается непроницаемой без мудрого Устроителя и предотвращающего Созидателя…»

Подлинный текст на санскрите вьется примерно на три сотни страниц, чтобы вернуться на землю описанием встречи в Пури, древней столице Индостана, принца Индии и ученого брахманского поэта Сами Харидат Рашида Лалла.

Последний, выслушав просьбу своего владыки, немедленно поджал язык, отделил душу от тела и вошел в транс, который длился семь дней и семь ночей. Затем, вернувшись в наш мир, он объявил, что он обдумал вопрос женитьбы принца, и процитировал Шастры, Индусское Писание:

– «Та, которая ведает своих предков по отцу или матери не менее, чем до шестого колена, подходит мужчине высшей касты для женитьбы. Беря жену, пусть он старательно избегает следующих семей, даже если они и высокой касты, богаты зерном, скотом или золотом: из семьи, которая пренебрегла предписанными религиозными обязательствами; которая не произвела детей мужского пола; у которой густые волосы на теле; у чьих сыновей синие глаза той, которая сквернословит». – Свами остановился, затем, слегка улыбнувшись, продолжил: – Раджа! У меня есть подходящая жена для тебя. Она очень образованна и из хорошей семьи. Ее кожа золотого цвета, ее прекрасный маленький носик, как цветок кунжута. Ее глаза большие, как большой лист лотоса. Ее губы красны, как свежие листья мангового дерева; ее зубы, словно гранатовые семечки; ее походка ровна, как у пьяного слона. Она честнейшая среди честных. Повторюсь, она из прекрасной семьи. На самом деле она моя дочь. Женись на ней, мой господин, и будь счастлив!

– Проклятье на твою дочь и ее отца! – нетерпеливо воскликнул принц. – Я же сказал тебе – разве нет? – что я хочу жениться на принцессе Зобейде!

– Она арабка, мусульманка, чужеземка, язычница, каннибал священной коровы!

– И каннибал моего сердца! Она поглотила его – во имя Шивы! Я люблю ее!

– Боги приказали, чтобы…

– Боги могут приказывать тебе, а не мне, делать или не делать определенные вещи, – горделиво прервал его принц. – Я их потомок, я их ровня.

И когда поэт продолжил спорить и умолять, принц воскликнул:

– Прикрой свои губы, пока зубы не простудились! А теперь поведай мне то, ради чего я приехал сюда, дабы посоветоваться с тобой. Величайшее сокровище на земле – где мне его найти?

Затем Харидат Рашид Лалл продолжил излагать возражения и цитировать длинные отрывки из Индусского Писания в поддержку своих доводов; в конце концов принц потерял терпение и приказал своим раджпутским рабам ударить по подошвам священных ног Святого Мужа палкой. Так они и сделали, подвязав его, как свинью, ногами вверх, отпотчевав его бамбуковыми шестами с пылом и энтузиазмом, так как они никогда не любили святого, ноющего, проповедующего и указывающего на грехи и ошибки других людей. После этого подошвы его ног порезали на кусочки и болезненно изранили, убедив его, что владыка имел в виду то, что сказал. В итоге святой муж втер мазь в свои раны, вошел в еще один транс, который длился семнадцать дней и семнадцать ночей, очнулся, нарисовал совершенно новый, малиновый знак касты на лбу и объявил, что, несмотря на то что он по-прежнему не одобряет решение раджи, он добился успеха, обнаружив то, чего требовал гость:

– Редчайшая и чудеснейшая вещь на земле! Левый глаз богини Дурги, в который можно видеть, словно высеченное стальным зубилом, все, что происходит в любой части земли!

– Например, – спросил принц, – смогу ли я прочитать в нем, что делает Зобейда в этот самый момент?

– Конечно, о раджа!

– Очень хорошо. Где статуя Дурги?

– Далеко, далеко на севере! В тысяче миль отсюда. За Сулеймановой Цепью. В земле языческих афганцев! В джунглях, немного к западу от города Кандагар!

* * *

Рано утром принц Индии отправился на север в сопровождении многолюдной свиты из солдат, рабов и носильщиков, не забыв взять с собой семь тамильских колдунов. Ибо Свами предупредил его, что ему придется пересечь болото, населенное духами и омерзительными сверхъестественными созданиями.

Они поднялись на Сулейманову Цепь и в конце второй луны достигли болота в джунглях. Его охранял йог, защитник болота, одетый только в вековую грязь; он сидел на земляном холмике, барабаня по черепу и непрерывно восклицая.

– Ho, Hali! Ho, Devi! Ho, Doorga! – молил он три ужасных воплощения богини разрушения.

Но принц Индии не остановился, чтобы спорить с ним. Одно слово палачу в алом одеянии, свист двуручного меча – и голова йога покатилась по земле, как перезрелая тыква, в то время как принц и его свита входили в мрачное болото.

Предупреждение Свами оказалось верным. Ибо болото населяли все ужасные создания индуистского ада. Там были огромные козлы с тигриными когтями и плоскими, матовыми змеиными глазами, одержимые душами тех, кто убил брахманов; существа с телами людей и лицами верблюдов, мартышек и бородавочников, населенные душами тех, кто отрицал богов; гигантские, отвратительные, извивающиеся зеленые черви, содержащие души священников, которые ели мясо или пили перебродившие напитки; кровососущие летучие мыши, которые при жизни украли собственность храмов; беспокойные духи тех, кто женился на женщинах низшей касты; тени, по которым неверно исполнили погребальные обряды; рыдающие, плачущие, стонущие души, только прибывшие из пыток Tamisra, Ада Внешней Темноты, и Usipatra Vana, или Мечелиственного Леса. Здесь были трупы и скелеты, оживленные злодейками Daginis, Yoginis и Shankinis, танцующими в пугающем шумном веселье, и тысячи других ужасных явлений.

Семь тамильских колдунов пытались избавиться от них – молитвами, заклинаниями и заговорами, сжиганием секретного ладана и битьем в дьявольские барабаны; в конце концов они преуспели. Сверхъестественные создания исчезли в могучем порыве ревущего желтого ветра; и принц Индии со своей свитой продолжали путешествие в поисках редкого сокровища, пока наконец не достигли места рядом с Кандагаром и статуи Дурги, богини разрушения.

Одинокий, величественный и мрачный, посреди гноящихся, миазматических джунглей, возвышался полузабытый идол на квадратном пьедестале, на котором была представлена панорама всех индостанских пестрых мифов, легенд, вер и суеверий: от Chhadanta Jataka, истории рождения Слона с Шестью Бивнями, прекраснейшей из всех индийских легенд, до древней истории Kaliya Damana, в которой рассказывается, как Кришна одолел гидру Калию; от ярких рисунков Рамы, Шивы и Лакшми, медитирующих в своих лесных кельях, до изображения Бхагиратхи, умоляющего Шиву разрешить реке Ганг пасть на иссохшуюся землю из его спутанных волос.

Сама статуя была огромной, она возносилась более чем на двести футов и была вырезана из единого куска сияющего, черного базальта – им предстала богиня с пухлыми, кроваво-красными, чувственными губами, которые изогнулись в жестокой улыбке; с ее шеи и ушей свисали двойные кушаки человеческих черепов; в ее вьющихся волосах были кобра, русалка из реки Ганг, человеческий скелет и полумесяц. У нее имелось шесть рук. Одна из них держала меч, вторая – голову бородатого мужчины, истекающую кровью, третья – барабан, а четвертая – огонь, в то время как оставшиеся две руки были пусты и подняты, чтобы благословлять верующих. У ног статуи лежали принадлежности для жертвоприношения – посуда для сожженных даров, светильники, кувшины, ладан, медные чаши, гонги и ракушки.

Так, в своем уединенном доме в джунглях, как и по всей Индии, в сотнях храмов от снегов Гималаев до влажных запахов мыса Кумари, возвышалась Дурга, Великая Мать, символ похоти и разрушения, это невыразимое воплощение тайн и жестокости жизни!

Принц посмотрел на идола. Он пробормотал молитву:

– О Шестирукое Почтение! О Мать всех духов – Алайас, Гумас, Байталс и Йакшас ужасных форм! Благослови меня, о Дурга! О Смашана Кали!

Снова он взглянул на статую. Ее правый глаз, выточенный из базальта, был выкрашен в ярко-желтый. А левый, отличимый даже с расстояния, оказался огромным кристаллом, в котором отражался танец облаков.

– Это волшебный кристалл! Волшебный шар! Величайшая редкость в мире! Сокровище, с помощью которого я добуду себе принцессу Зобейду и Багдад!

На миг он ощутил некое опасение. Должен ли он рисковать? Должен ли он уродовать Дургу, Великую Мать, ужасную богиню Разрушения? Должен ли он вырвать у нее этот чудесный глаз?

Он быстро преодолел этот страх. Вырезав глаз, он возьмет Багдад и весь Арабистан в свою власть – во власть, таким образом, индийских богов – и самой Дурги. Да, Дурга поймет.

Но прежде чем послать наверх человека, чтобы вырезать глаз, принц решил умилостивить богиню должным поклонением. Он поговорил со своими жрецами и колдунами; и вскоре после этого началось поклонение согласно древним обрядам, с процессией индусов, продвигавшейся по лесу и джунглям к идолу; они пели, играли на музыкальных инструментах, эсрайе, ситаре и табле, несли качающиеся лампы, которые пронзали желтыми и золотыми точками зеленый мрак джунглей; другие несли венки из орхидей и миски, наполненные молоком, фруктами и сладостями.

В конце процессии шел сам принц. Справа от него шагал жрец высокого сана, облаченный в белое одеяние, а справа – еще один песнопевец, качавший плоскую ладанную горелку на серебряной цепочке.

Он крутил ее кругами, и от нее поднимался длинными, медленными потоками ароматный, разноцветный дым, качаясь и сверкая, как расплавленное золото, пылая всеми оттенками насыщенного, полупрозрачного желтого янтаря и топаза, полыхая от застывшего малинового накала до густого, металлического синего, затем дрожа яшмовым и опаловым пламенем, как гигантская радуга, выкованная в жаре чудесной печи. Вверх взмывали потоки дыма, разрываясь плавучими клочьями полупрозрачной завесы, разливаясь по джунглям и цепляясь к деревьям, кустам и статуе Дурги.

Процессия двигалась прямо к идолу; люди кланялись с вытянутыми руками, складывали свои подношения к ногам Дурги и воспевали свои литании, объединяя усилия и повышая голоса, постепенно превращая невнятный шум в слова, пока не прозвучал весь гимн, вся мелодия, вся молитва, перемежавшаяся гулким стаккато барабанов:

– Эй, Кали! Эй, Деви! Эй, Дурга, Дурга, Дурга! Ты, кто держит меч в лотосе, как в руках, чье искусство неустрашимо, чье искусство черно, как облака, чья форма ужасна, кто живет в сожженных землях…

Голоса стихли, сменившись ровным гудением и шепотом. Затем начались стенания барабанов и тарелок, раздался пронзительный, оглушительный писк тростниковых флейт, и снова загремел хор, в то время как от ладана исходило плотное облако надоедливого, мертвенно-сладкого дыма, словно неосязаемый туман ужасных суеверий, – душа древней индусской веры обретала душистую, воздушную форму:

– …не колет это оружие; не горит этот огонь; не течет эта вода; не сушит этот ветер – Дурга, Дурга! О вечная устрашительница твоих врагов – всепроникающая и постоянная! Неизменная, да, неизменная, неявная, неузнаваемая ты…

Голоса молящихся достигли ужасной, немыслимой, замораживающей душу высоты. Они рвались наружу с густым, почти осязаемым жаром:

– Приветствуем, Мать! Приветствуем, богиня тысячи имен! Ибо уничтожительно искусство твое, Кали! И продолжение твоего искусства воплощает Йони! Твое искусство, Мать Вселенной, в святой реинкарнации Джаган-Матри! Как Парвати ты защищаешь горцев, и твое творение также Сати, Тара и сама Бхаивана, супруга Шивы! Эй, Кали! Эй, Деви! Эй, Дурга! Помоги нам пересечь Вайтарами, страшный поток смерти! Помоги нам преодолеть ужасы внешней тьмы Тамисры, через мечелиственный лес Усипатра Вана!

Затем жрец высшего ранга поднял руки, чтобы наступила тишина; и он взорвался монотонным пением, чем-то средним между словами и мелодией:

– Приветствую, Мать! Приветствую, шестирукая богиня ужасной формы, вокруг шеи носящая нить из человеческих черепов, как драгоценный кулон! Приветствую, пагубное и благословенное изображение разрушения! Слушай мою мантру!

– Эй, Кали! Эй, Самашана Кали! – молились, монотонно пели и стонали верующие.

Некоторые почти обезумели от восторга, и при каждом ударе кто-то из них вскакивал с гортанным криком, качаясь на открытом пространстве перед пьедесталом, вертясь по спирали и танцуя перед усмехающейся, черной статуей с ужасными жестами – под мрачный, парализующий грохот барабанов, тарелок и тамтамов – и в красных, парящих венках ладанного дыма. Наконец все молящиеся достигли полного физического истощения, и церемония подошла к концу.

В окружении принца находился молодой брахман из Мадраса по имени Ашока Кумар Митра. Этот юноша происходил из очень ученой и очень хорошей семьи. Он достиг абсолютной чистоты жизни и ума и был таким примерным, что даже отказывался смотреть на свою собственную прабабушку, уродливую, скрюченную старушку, пока ее лицо не покроют плотной вуалью; его характер был безупречным, а честь – незапятнанной; его благотворительность достигла такого размера, что сам он использовал только одну сотую часть своего дохода, а все остальное делил в равных долях между святыми нищими, одну половину байрагис, или попрошайкам Вишну, вторую половину саньясис, или обмазывающимся пеплом почитателям Шивы. Ему принц приказал взобраться на статую и достать левый глаз из каменной ниши.

– Ибо, – добавил он, – твое прикосновение так же чисто, как твое сердце. Твое прикосновение к Дурге будет нежным.

Юноша дрожал от страха.

– Рожденный Небесами! – ответил он. – Я боюсь.

– Боишься? Чего, могу я узнать?

– Вынуть глаз – ох! – было бы величайшим оскорблением богини!

– И это все? – беспечно улыбнулся принц. – Не бойся. Дурга – моя двоюродная сестра. Я сам отпускаю тебе все грехи.

Но Ашока Кумар Митра все еще колебался, и принц начал терять терпение – которое всегда было небольшим, – когда священник высокого сана прошептал ему на ухо:

– Ты не можешь этого сделать, мой господин.

– Во имя Шивы! – воскликнул принц. – Есть ли во всем Индостане раджа, так же, как я, окруженный возражающими, спорящими, ноющими, противоречащими, проклятыми дураками? Почему я не могу этого сделать?

– Потому что, – жрец указал на мрачную, жестокую статую, – Дурга еще не успокоилась.

– Мы молились ей. Мы поклонялись ей в соответствии с надлежащими обрядами.

– Знаю. Но она требует жертву.

– Мы предложили ей молоко, цветы, фрукты и леденцы.

– Сейчас месяц паломничества, Рожденный Небесами, – возразил высший священник. – В этот месяц Дурга требует кровавую жертву, которая будет сладкой для ее ноздрей!

– Хорошо, – сказал принц. – Я принесу ей жертву, когда вернусь в Пури. Я сожгу для нее тридцать белых овец, тридцать черных овец, тридцать дев и семь юношей-брахманов из хороших семей. Клянусь! – Он поклонился Дурге. – А теперь, – повернувшись к Ашоке Кумар Митре, – полезай наверх, мой мальчик. И не бойся. Ты не согрешишь. Я отпускаю тебе грехи!

Трудно сказать, что заставило юного брахмана повиноваться. Возможно, он поступил так потому, что верил в божественное родство; возможно, с другой стороны, он начал действовать потому, что сразу после этого принц сделал характерный жест в направлении палача в красном одеянии. В любом случае юноша полез наверх, забрался на пьедестал, вскарабкался на огромные ноги идола, залез на левое колено, откуда, медленно, осторожно, с опаской, достиг огромных, изогнутых окружностей бедер, дотянулся и ухватился за одну гигантскую руку и использовал ее как лестницу, достиг руки, которая держала голову бородатого мужчины, истекающую кровью, сел на палец на несколько секунд, чтобы отдохнуть и отдышаться.

Внизу принц ободрял его добрыми словами; юноша неистово трудился несколько минут, пока не вынул глаз. А затем – был ли это страх мести богини или обыкновенный приступ головокружения? – внезапно он издал крик ужаса. Его ноги соскользнули. Его колени дрогнули. Он потерял равновесие. Он попытался уцепиться за что-то; не сумел – кристалл, который он держал прижатым к груди, упал, описав фантастическую дугу, на землю в двухстах футах ниже; тело рухнуло вниз с тошнотворным стуком и треском.

Тишина. Тишина, исполненная абсолютного ужаса. Юноша был мертв.

Затем священник разразился громким монотонным пением и вознес благодарственную молитву:

– Эй, Деви! Эй, Дурга! Эй, Самашана Кали! Ты услышала мою мантру! Ты приняла жертву! Да будет имя твое благословенно, Великая Мать!

Он быстро склонился над мертвым. Проворными, опытными пальцами он раскрыл вену и пролил немало крови в чашу для подношений. Он пролил кровь у ног идола, пока верующие молились и монотонно пели и пока принц поднимал кристальный глаз, который не разбился, несмотря на падение с высоты.

Принц высоко поднял его.

Он заглянул в его молочную белизну. Величайшее сокровище в мире, торжествующе подумал он, вполне стоит смерти тысяч молодых брахманов! Сокровище, с помощью которого Зобейда достанется ему! Затем, подумав о ней, принц произнес ее имя. Он обратился к кристаллу:

– Скажи мне, волшебный кристалл, что сейчас делает Зобейда!

Вмиг шар затуманился, чтобы мгновение спустя стать похожим на яркую, цветную миниатюру, показывающую Зобейду на балконе ее комнаты, смотрящую лучистыми глазами вдаль – глазами, полными желания, любви и веры.

«Во имя Шивы! – подумал раджа, который всю свою жизнь был высокого мнения о себе. – Разбивательница Сердец думает обо мне!»

Его бы ужасно шокировало, если б он сумел прочитать слова, которые беззвучно повторяли губы Зобейды: «Ахмед! Ахмед! Душа моей души! Ах… мой Ахмед… как я хочу быть с тобой… чтобы помочь тебе… помочь тебе в твоих поисках!»

И в самом деле в тот миг Багдадскому Вору была крайне необходима помощь.

Ибо он собирался пересечь Долину Чудовищ, Долину Злых Мыслей, где все плоды зависти, ревности и дурных желаний, порожденных человеческим разумом со времен, когда Бог сотворил Адама из глины, смешанной с водой, и Еву из изогнутого ребра Адама, ждали путешественника в засаде – доколе злоба не исчезнет из его души, а зависть и недоброжелательность – из его сердца.

В этой долине опасности всех видов были так же многочисленны, как волосы на хвосте синемордой виндхьянской обезьяны. Здесь были скользкие камни, древесные завалы и бездонные пропасти, стремительные потоки, несущиеся в руслах из черного камня; и не было другого пути, кроме узкой тропинки через подлесок, едва различимой, погруженной ядовитым дыханием джунглей в тусклую, вонючую грязь, которая пузырилась и засасывала – казалось, тянулась за теми, кто посмел нарушить ее грязное уединение. Ахмед сжал меч и собрал всю свою волю. Он пошел вперед.

Колючие лианы, словно тросы, низко свисали с деревьев и били его по лицу; они раздвигались перед ним с тихим, булькающим звуком, когда Ахмед отбрасывал их в стороны кулаком или кончиком меча; они смыкались за ним, как будто джунгли расступались на несколько секунд, чтобы пропустить его вперед и неторопливо, презрительно, непобедимо преградить ему путь, если он попытается вернуться.

Внезапно наступила темнота. Она пришла с темными грозовыми облаками и яростными, багровыми, разветвленными языками молнии. Вокруг Ахмед слышал ночные крики диких животных, топот гигантских слонов, ужасный смех грязных пятнистых гиен, вой тигров, шипение кобр и хныканье диких собак, бегущих по следам добычи.

Страх накрыл его, как мокрое одеяло. Он думал о принце Индии, принце Персии и принце Монголии. Думал о них с завистью в сердце и злобой в душе. Они сильны. Они могущественны. Они богаты. У них тысячи и тысячи вооруженных слуг и мудрецов, которые повинуются каждому их желанию, в то время как он был один во всем мире, никто не мог протянуть ему руку помощи.

– Аллах! – воскликнул он. – Как я завидую им!

И едва с его губ сорвались эти слова, в тот же миг темноту расколол надвое невероятный луч дрожащего желтого света, и он увидел прямо перед собой огромное чудовище.

Оно возвышалось над ним, как гора. По форме это был дракон, покрытый зеленой стальной чешуей, могучий хвост его был усеян лесом копий, гигантский, бездонный рот, украшенный тройным рядом зубов, острых, как кинжалы, сочился кровью и черным ядом; все восемь когтистых лап дракона были достаточно большими, чтобы разорвать слона на куски, словно мышь, и вырвать банановое дерево с корнем, будто это небольшой сорняк.

Тварь увидела Ахмеда и бросилась к нему большими, неловкими скачками, выдыхая столбы дыма и огня из ноздрей.

Багдадский Вор был готов развернуться и убежать. Но он передумал. У него не осталось ни единого шанса на спасение. Дракон бы догнал его в один скачок, проглотил бы его за один вдох.

Хорошо, сказал он себе, это безнадежно, но, по крайней мере, можно умереть, сражаясь. И он ринулся на зверя, выставив меч, промахнулся, проворно отпрыгнул в сторону, чтобы увернуться от когтей чудовища, ринулся снова, снова промахнулся, снова отпрыгнул в сторону.

– Хай! – издал он гортанный боевой клич. – Хай!

И постепенно, пока он сражался, зависть и злоба в его сердце начали исчезать и появилось какое-то высшее, безрассудное, яркое мужество – вовсе не мужество отчаяния.

Он подпрыгнул, оттолкнувшись двумя ногами от земли, и ударил мечом изо всей силы. Дракон фыркнул, несомненно удивленный тем, что этот маленький человечек посмел противостоять ему и дать бой; зверь отступил на шаг.

Ахмед рассмеялся.

– Свинья! – закричал он на дракона. – Бородавка! Еврей! Христианин! Нечистый и нелепый прыщ! Подойди и дерись!

Зависть в его сердце угасала и угасала, он шел в атаку, сражаясь по освященной веками традиции арабских мечников, сгибаясь почти вдвое, прыгая гибкими, быстрыми кругами, выполняя различные движения и рассчитанные выпады, скача вперед, как обезьяна, и назад, как жаба, ударяя мечом по жесткой шкуре чудовища так, что она гремела, как барабан.

– Хай! Хай! Хай!

Что ж, подумал Ахмед, он мог быть действительно доволен собой! Ба! – со всем своим могуществом и богатством три принца Азии никогда бы не смогли сражаться так, как сражается он. Завидовать им? Во имя Пророка – пусть они завидуют ему! И, как только его разум постиг и усвоил эту мысль, острие меча тотчас же отыскало незащищенное место между зелеными стальными чешуйками чудовища. Лезвие вонзилось в тело, клинок резал, рубил; и дракон с громким жалобным ревом завалился набок, выдохнул последний столб дыма и огня и умер.

– Во имя Пророка – приветствую его! – сказал Багдадский Вор самому себе, совсем не скромно. – Вот что творит животворящий полумесяц!

Он пожал правую руку левой и поздравил себя с победой. Он презрительно пнул дракона по ребрам, вытер меч пучком травы, покинул Долину Чудовищ, Долину Злых Мыслей и, сделав резкий поворот, достиг входа в Сад Зачарованных Деревьев, Сад Мудрости и Ума.

Глава VII

Сад оказался приятным и очаровательным местом.

Здесь были темноокрашенные деревья тамала, поросшие серым и серо-синим мхом, служившим неким дополнением к багровому великолепию фиговых и перечных деревьев, зеленому и изумрудно-зеленому изобилию пальм и величественным аллеям смоковниц. От ствола к столу, словно мосты для крошечных болтливых красных обезьянок, протягивались жесткие стебли мягких, как воск, орхидей; а земля представляла собой богатую мозаику алых цветов ашока, бледно-пастельных синих клитерий, оранжево-желтых, как полная луна накануне сбора урожая, даксов, белых, как снега Гималаев, мидхав, фиолетовых звездообразных цветов и душистых водопадов красного и белого жасмина. Дальше тропинки тесно укрывали светло-лиловые ползучие растения, золотые, тяжелые цветки манговых деревьев и огромные, душистые гроздья соцветий чамбела.

Ахмед уловил и звуки. Нежное, тихое жужжание пчел, выполняющих свою работу среди цветков; время от времени приятные звуки птицы кокила или рыдающие, грустные стенания горлицы, глубоко укрывшейся в свое лиственное жилище.

Покой и счастье.

Покой и счастье поселились и в сердце Ахмеда, когда он шел по саду, и песня срывалась с его губ.

А затем почти внезапно, без всякой причины, Ахмед ощутил чувство не совсем ужаса, но неясного беспокойства; в следующую секунду он постиг его причину. Ахмеду казалось: пока он шел, сад шел вместе с ним, все деревья, цветы и кусты, все ползучие растения-орхидеи и мельчайшие травинки двигались параллельно ему. И, упрямо шагая вперед, на самом деле он не продвинулся ни на дюйм.

Может, это работало его воображение?

Он решил это выяснить. Он остановился как вкопанный и уставился прямо на огромную массу пурпурных орхидей в рыжевато-оранжевую крапинку в нескольких футах от него, прямо на высоте глаз. Не отводя от них взгляда ни на секунду, он пошел вперед. Он шел быстро, свободно качая руками и бедрами. Он бежал, быстрее, быстрее и быстрее; и – да, сомнений не было – орхидеи оставались там же, возле его глаз: весь Зачарованный Сад двигался вместе с ним.

И снова Ахмед остановился. Почесал голову, обдумывая, что ему лучше сделать. Повторил опыт с тем же результатом. Снова сад двигался параллельно с ним.

– О Аллах! – воскликнул он. – Что это за чудо?

В следующий миг, будто в ответ, он услышал насмешливый, ироничный смех, исходивший от сучковатого дерева тамала. Дерево смеялось так искренне, что его длинная борода из серого мха тряслась, а листья дрожали и танцевали, в то время как остальные деревья, все цветы, кусты и травинки подхватывали смех безумным хором.

Веселые звуки текли, вливаясь в уши Ахмеда, как бормотание ручьев среди летних полей; и, когда он потряс головой, спрашивая себя, что делать, дерево тамалы, которое засмеялось первым, заговорило на прекрасном, беглом арабском с едва заметным иностранным акцентом:

– Ах… мой Ахмед! Ах… мой умный, умный Багдадский Вор! Посмотрим, так ли обширна твоя мудрость, как наша, столь же остер твой ум, как наш. Посмотрим, сможешь ли ты разгадать секрет Зачарованного Сада. Как, мой дорогой Ахмед, ты собираешься выбираться отсюда? Расскажи мне! Расскажи мне! – И снова дерево рассмеялось громко и насмешливо: – Хо-хо-хо!

– Хо-хо-хо! – вторил ему Зачарованный Сад.

* * *

Почти мгновенно, так же быстро, как тень листа в летние сумерки, Ахмеда посетила мысль.

Ибо, позвольте напомнить, рожденный и воспитанный на багдадских извилистых улицах, зарабатывавший на жизнь на базаре и рыночной площади, ставший одним из выдающихся членов багдадской древней и уважаемой Гильдии Воров, он научился многим хитрым приемам и уловкам, научился думать и говорить быстро, чтобы находить слабые места в уловках многих других людей.

Много лет назад, когда Птица Зла был главным вором, а Ахмед – простым новичком, старик научил его, что в трудном положении молчание было самым острым оружием в мире и что слушающий имел преимущество над говорящим. Ибо чем больше последний говорит, тем больше он запутывается в своей собственной паутине слов, больше беспокоится, чтобы получить ответ, будь это согласие или отказ, от собеседника; в конце концов, если слушающий, несмотря на все искушения, держит язык за зубами, говорящий, скорее всего, потеряет терпение и выболтает все, что хотел скрыть: ценный секрет, сплетню или другую информацию.

– Глупец играет на флейте перед буйволом, – говорил Птица Зла. – А буйвол продолжает сидеть и размышлять.

Ахмед улыбнулся, так как решил применить теорию друга на практике. Первый приступ удивления прошел, и он притворился, что не замечает смеха и шуток дерева. Он наигранно зевнул, потянул руки, как будто устал от ходьбы, и сел в тень говорливого дерева, прислонившись к его стволу, в то время как дерево над ним продолжало тараторить, насмехаться и болтать, как старая дева, кудахчущая над поварскими горшками.

– Как ты собираешься выбираться отсюда? – спрашивало дерево.

Не было ответа. Только громкий, грубый зевок.

– Хо-хо! – насмехалось дерево. – Ты можешь жить вечно в этом саду, пока у тебя не отрастет борода, молодой человек, и не достигнет такой же длины, как мой мох!

И все равно нет ответа. Еще раз Ахмед зевнул, сонно моргнул глазами.

– Вор! – воскликнуло дерево. – Багдадский Вор! Ты слушаешь меня? – И еще более нетерпеливо: – Ахмед! Ответь мне! Ты слушаешь? – И еще более нетерпеливо, с легким рычанием гнева, от которого кора изогнулась, словно шкура старого слона: – Ты оглох? Ответь мне! Я требую ответа!

Ахмед протер глаза.

Затем засвистел, негромко, небрежно, в то время как дерево начало трястись от гнева, заикаться и запинаться:

– Посмотрите на этого глупца! Этого идиота! Этого полоумного! Он называет себя умным! Он хвастается этим! И вот он сидит, тихий, глухой, немой! Во имя Аллаха! И в самом деле глупец! Тот дурак, который постится целый год, а потом разговляется луком!

И все равно Ахмед был молчалив, как пустыня ночью, думая про себя: «Ожидай добра от злого, осуши молоко ласточки, выщипай шерсть с собаки, заставь в песках расти гранаты, выкачай море, положи слона в гнездо колибри, а затем заставь тишину говорить!»

Дерево, совершенно рассерженное, разразилось сильнейшим потоком отборной брани, проклиная предков Ахмеда на семь поколений, проклиная его сомнительных потомков, и завершило речь так:

– Он называет себя арабом! Но я думаю, он лжет! Он не понимает языка Пророка! Он еврей! Христианин! Возможно, китаец! Или африканец с кучерявыми волосами и тонкими косичками! Он глух и нем! Что ж, даже если я прямо сейчас скажу ему, что, дабы выбраться из Зачарованного Сада, ему достаточно просто три раза произнести имя Аллаха и коснуться указательным пальцем левой руки небольшого коричневого пятна, которое скрывает мое сердце, на моем зеленом стволе; даже тогда он не поймет – глупец, идиот, полоумный, тупица, бездарь! Братья и сестры! – Дерево обратилось ко всему саду: – Боюсь, что этот Ахмед останется здесь, пока не умрет! И какой ужасной скукой это будет для всех нас!

– Не беспокойся, о мудрое дерево! – рассмеялся Ахмед, подпрыгнув.

Он поискал коричневое пятно на стволе, нашел его и коснулся указательным пальцем левой руки, три раза произнеся имя Создателя. Затем, в тот же миг, дерево, казалось, изменило форму. Листва осыпалась, как и кора; и на месте дерева появился старик с длинными зелеными волосами, длинной зеленой бородой, зелеными глазами и зеленой кожей. Даже ногти на его ногах были зелеными, и голос его был зеленым, если можно сказать, что у голоса есть цвет, когда он сказал Ахмеду:

– Ты можешь быть глупцом, но я еще больший глупец. Ибо ты одурачил меня своим проклятым молчанием. Посмотри. – Он указал на Зачарованный Сад и на отверстие в стене из деревьев, за которым виднелся солнечный свет. – Ты разрушил чары. Дорога вон там – дорога, по которой ты должен пойти в поисках счастья! Ты показал великую храбрость, но путь все равно труден.

– Найду ли я серебряный сундук на этой дороге, волшебный сундук, величайшее сокровище на земле?

– Не уверен, – ответил старик-дерево. – Ты так далеко зашел. Ты усмирил свою гордость, свою зависть и свою ревность. Ты показал храбрость. Ты принял благословенную веру пророка Мухаммеда – да здравствует он! И… – с несколько неловким смехом добавил старик, – лично я свидетельствую о твоей мудрости и уме. Но я ничего не могу поведать тебе о серебряном сундуке. Тебе придется спросить Старика Полуночного Моря.

– Где он живет?

– Где-то там! Вот карта, которая приведет тебя к Старику Полуночного Моря, – ответил древесный человек, протягивая ему карту, нарисованную на коре, и указывая куда-то на восток.

Прежде чем Ахмед смог задать еще один вопрос, старец снова превратился в дерево – в этот раз в очень молчаливое дерево, такое же раздражающе молчаливое, каким был Багдадский Вор несколько минут назад.

И Ахмед пошел своей дорогой, переживая различные невообразимые приключения, пока наконец не встретил Старика Полуночного Моря – «Моря Смирения с Судьбой», как толкует это древняя арабская летопись.

Но, говоря о смирении с Судьбой, следует учесть, что существовала одна добродетель, которой принцу Монголии решительно не хватало.

– Я и есть моя собственная Судьба! – любил восклицать он; и, наконец, когда дело касалось принцессы Зобейды, он пытался сделать все возможное, дабы это хвастовство стало правдой.

Ибо к этому времени, путешествуя по великой Центральной Азиатской сухопутной дороге под видом мирных купцов, его отборные татарские, маньчжурские и монгольские бойцы проникали в Багдад. Они находили убежище в различных караван-сараях недалеко от дворца халифа – на случай внезапного сбора и нападения. Днем они сидели в своих базарных палатках, обменивая спелые плоды Дальнего Востока на арабистанские шелка, духи и кованую сталь; вечерами они собирались на пустынном кладбище за стенами Багдада, где Вонг К’ай, доверенный советник монгольского принца, который остался в городе, наблюдал за их упражнениями, которыми руководили краснолицые боевые капитаны в серебряных шлемах.

А шпионы, которые наблюдали за принцем Персии и принцем Индии, доносили своему господину, который сейчас направлялся к таинственному и необыкновенному острову Вак, названному так по причине потерявшейся в туманах древности – причине, о которой даже грандиозная и тяжеловесная мандаринская классика, «Книга Желтого Императора», не дает ни малейших сведений.

Принц и его свита сели на корабль на маньчжурском побережье. Прошли два дня качки, вращения и, сказать по правде, морской болезни, ибо корабль крутился в бурном серо-зеленом канале. А затем, однажды утром, солнце встало на востоке за низкими облаками, похожими на пылающую золотом лаву. Внезапно опустился легчайший туман, и с каждой минутой остров Вак все яснее проступал в зоне видимости. Он приближался и приближался, пока принц Монголии, сидевший на верхней палубе, не смог разглядеть его в деталях.

Издалека остров напоминал какую-то деликатную и изысканную живописную работу, написанную мастером-художником династии Минг. Там были очаровательные пагоды, звенящие серебряными и фарфоровыми колокольчиками, дрожащие заросли бамбука, высокие сосны; воды кружились вокруг сплетений высоких тростников; узкие реки пересекали смело изогнутые мосты. Виднелись и яркие признаки жизни: крестьянин пахал свой маленький участок земли; девушка сидела в саду и ткала парчу на станке; ученый у дома размышлял над свитком; старик нес большую связку дров; рыбак качался в своем ялике – и над всем этим распространялось ощущение безмятежности, тихого, интенсивного, никогда не утомляющего труда, разума и умеренности китайцев.

Ибо Вак колонизировали китайцы. В согласии с принципами своего народа, не мечом, а работой и тщанием, они одолели первоначальных обитателей – тунгузов. То племя вымерло. На сегодняшний день остался только один из них, Йуклюк, знахарь; говорили, что ему ведомо о какой-то секретной святыне; ему принц послал сообщение о своем приезде; и прямо сейчас этот знахарь взбирался по лестнице на корабль.

Принц Монголии, который прибыл на остров Вак в поисках редкого сокровища, издал тихий возглас отвращения, когда увидел знахаря. Ибо Йуклюк выглядел как истинный дикарь. Он был высок, худ и темнокож. Его волосы, выкрашенные хной, были тщательно уложены в форме огромного шлема и украшены рогами антилопы. С его плеч свисала великолепная накидка из перьев ястреба. Он носил на ногах скрученные медные браслеты, которые шли от лодыжек до коленей, и широкие медные браслеты на предплечьях. Его голое тело покрывали странные узоры из охры и пурпурной глины, а лицо его было татуировано наподобие дьявольской маски. Бесчисленные ожерелья из бисера колыхались вокруг его шеи. С пояса свисала огромная коллекция колдовских амулетов, которые подскакивали и гремели при каждом его жесте и движении; а с длинной палки в его правой руке свисало нечто, напоминающее высушенный кокос, но при ближайшем рассмотрении оно оказалось человеческой головой, аккуратно закопченной, законсервированной и ссохшейся после того, как были извлечены кости.

Отвратительный дикарь! Но было что-то зловещее, что-то дикое и величественное в движениях его высокого тела. И несколько секунд спустя оказалось, что, несмотря на внешность человека, внутренний человек был и проницательным, и бесстрашным.

– Я слышал, Йуклюк, – сказал принц, – о каком-то страшном фрукте, которым ты владеешь, – фрукте, который дарует мгновенную власть над жизнью и смертью.

– Ты слышал истину, – ответил знахарь.

– Я хочу этот фрукт. Принеси его.

– Нет!

– Нет? – Принц поднял бровь. – Ты имеешь в виду – ты отказываешься подчиняться?

– Точно! – Йуклюк скрестил руки на своей широкой груди.

– Ты осознаешь, – проговорил принц, – что означает отказ?

– Смерть?

– Правильно, собака! Но ах, – с тонкой, жестокой улыбкой, – медленную смерть – смерть длительную и забавную. Забавную я имею в виду с точки зрения зрителя.

– Я не боюсь смерти. Как и пыток.

Оба мужчины замолчали. Они уставились друг на друга, как два фехтовальщика. В конце концов принц склонил голову.

– Ты сказал правду, – сказал он. – Ты не боишься. Убить тебя было бы бесполезно. Пытать тебя означало бы тратить время. С другой стороны, я хочу волшебный фрукт. Мне он нужен. Я намереваюсь получить его. Скажи мне – сколько ты хочешь?

– Фрукт не продается. Золото не имеет для меня цены.

– Я могу сделать тебя герцогом Вака.

– Меня не интересуют титулы. Я, – гордо выпрямился Йуклюк, – знахарь! Какой титул может быть больше?

– Мой, возможно, – улыбнулся принц.

– Возможно! – раздался высокомерный ответ.

Принц рассмеялся.

– Во имя Будды! – сказал он. – Ты мне нравишься.

– И ты мне нравишься, о Великий!

И оба мужчины действительно так думали. Оба рассмеялись.

– Может, ты отдашь мне фрукт из любви ко мне? – предложил монгол.

– Я не люблю тебя достаточно для этого.

– Тогда как я могу тебе отплатить? Что я могу сделать для тебя? У каждого человека есть своя цена. Какова твоя? Чего ты хочешь?

– Я хочу жену, – раздался простой ответ Йуклюка. – Я хочу детей – предпочтительно мужского пола. Ибо я последний из своей расы. Со мной – если у меня не будет детей – тунгусская нация прекратит свое существование.

– Что ж… тогда… почему ты не женился?

– Во всем мире не осталось ни одной тунгусской женщины.

– Женись на китаянке. Некоторые из них довольно привлекательны, и все они покорны.

Глаза знахаря полыхнули ненавистью.

– Эти китайские свиньи смотрят на меня свысока, – сказал он. – Они не отдадут мне одну из своих женщин.

– Я отдам приказ. У тебя будет дюжина китайских жен, если ты пожелаешь.

– Великий! – ответил Йуклюк. – Добра из этого не выйдет. Ты можешь приказать – да, и они подчинятся. Но они будут обращаться со мной, как и всегда, и моя жена, несмотря на родство с ними, будет отверженной среди них.

– Что мы можем сделать? – озадачился принц.

– Есть только один выход.

– Расскажи о нем!

– Ты Великий Владыка, Великий Дракон, Верховный и Изысканный Великий! Если бы женщина твоей крови стала моей женой, даже самые гордые из этих китайских свиней начали бы пресмыкаться предо мной и целовать мои ноги!

Принц Монголии молчал. Его не оскорбило такое требование. Что ж, подумал он и тонко улыбнулся, его отец был господином множества жен. У него самого двенадцать жен, семнадцать сыновей, девять дочерей. Он сам – «по причинам мира и политического единства», как говорится, – обезглавил своих братьев, когда взошел на трон. Но он сохранил жизнь сестрам. Ибо они были ценными пешками, предметами политической торговли, их можно было отдавать в жены вождям, ханам и младшим князьям, которые жаждали сияющей славы императорского родства. И как раз представился такой случай!

Он повернулся к знахарю.

– Моя самая младшая сестра станет тебе прекрасной женой, – сказал он. – И ты, несомненно, сделаешь меня прекрасным шурином.

– Да, – улыбнулся Йуклюк. – В течение часа я принесу тебе волшебный фрукт жизни и смерти.

– Дружеские и изысканные благодарности!

* * *

Они сошли на берег.

В нескольких милях в глубь острова располагались обширные руины, которые до китайского вторжения были главным храмом – скорее группой храмов – тунгусского племени. Репутация руин была настолько ужасна, что даже китайцы, самые практичные и нерелигиозные из людей, отказывались обрабатывать эти земли, строить на них дома и даже ступать на них.

Изогнутая лестница вела в ущелье. Следуя за Йуклюком, принц Монголии осторожно пробирался вниз, ибо между мраморными ступенями были большие трещины и щели, где фиговые и баньяновые семена находили прибежище среди плит и за долгие века вырастали, становясь огромными, корявыми деревьями, которые поднимали каменные плиты, как играющие дети поднимают горсти песка.

В конце концов они достигли дна ущелья.

– Осторожно! – предостерег Йуклюк. – Ступайте легче. Ибо здесь мирно живет змеиный народ.

В следующий миг тихое, низкое шипение, которое ни с чем невозможно спутать, послышалось почти прямо под ногами принца. Сразу же сверкнул его меч и опустился со свистом стали. Голова змеи с глухим стуком упала на плоский камень слева.

Посреди руин когда-то находилось искусственное озеро, запруженное каменными насыпями.

Но насыпи раскрошились и развалились. Уровень воды поднялся. В нижней части долины красношеие журавли устроили себе гнезда в полузатопленных аркадах храма, а тупоносые крокодилы с маленькими глазками тыкались в изогнутые, сломанные столпы.

Они шли по крутой тропе, где дикие павлины ходили с гордым видом по просевшим крышам домов, раскрывая свои хвосты в золотом великолепии солнца, а бесчисленные синие голуби с желтыми хохолками порхали и ворковали. Маленький мангуст сидел в пустом окне нежилого дома, глядя на них и почесывая свои крошечные, пушистые ушки.

Казалось, что здесь, в городе исчезнувшей тунгусской расы, мир остановился, что он не двигался и не хотел слушать, как столетия бесцельно улетают вдаль на пыльных крыльях.

Они шли мимо пустых беседок, мимо сломанных ширм из розового и зеленого мрамора, наполовину утопающих в грязи, мимо латунных, утыканных шипами ворот, петли которых были съедены ржавчиной, мимо стен, облепленных перьями и заросших травой, мимо небольших усыпальниц, которые были украшены рисунками и покрыты мозаиками, мимо скопищ буйной растительности, что росла между квадратными, массивными камнями мостовой, расщепляя их, как спелые кокосы.

Знахарь остановился напротив большого здания, выступающего из отвесной скалы.

– Мы пришли, – сказал он. – Здесь мои предки, прежде чем они утонули в помоях этих китайских свиней, молились своим богам и творили свое древнее ремесло. Здесь я, последний из своей расы, унаследовав ремесло предков, сотворил своими собственными руками, мозгами и душой волшебный фрукт, который убивает – и который дарит жизнь! Нет, – поднял он руку, когда монгольский принц захотел последовать за ним через порог. – Жди здесь. Внутри небезопасно.

Он вошел в храм и вернулся через несколько минут, неся небольшой предмет, привязанный к длинному бамбуковому шесту.

– Я даю это тебе, Великий, – торжественно изрек знахарь. – Пусть он принесет смерть твоим врагам! Пусть он вернет жизнь – возобновив жизнь, вытекшую из моих чресл, – моей расе, когда твоя сестра, моя будущая жена, выносит моих детей! Пусть это будут мальчики! Пусть их будет так же много, как волос на моей голове!

Принц Монголии взял шест и посмотрел на волшебный фрукт. Он был круглым, размером и формой похожим на яблоко, но сделан был из вещества, которого принц не узнал, сочетающего мерцание и блеск отполированного золота, мягкую текстуру мандаринского бархата и ледяной холод мерзлого снега. Цветом он походил на туманное белое пламя, увенчанное золотистым мерцанием, и он источал сильный, тяжкий запах.

– Как его использовать? – спросил принц.

И тогда знахарь показал ему, что на одной из сторон яблока находилась крошечная зеленая точка, похожая на крошечную иголку, а на другой стороне такая же точка, но пурпурного цвета.

– Прикосновение к зеленой точке, чтобы она царапнула кожу быстрым, перекрестным движением, означает смерть. Прикосновение к пурпурной точке тем же движением означает жизнь.

– Жизнь? – спросил принц. – Кто бы ни умер и по любым причинам?

– Нет. Я не могу вернуть жизнь тем, кто умер от меча, от ран или от увечий. Но средство дарует жизнь тем, кто умер от болезни, или отравления – любого отравления, – или от прикосновения к зеленой точке яблока. Пойдем! – засмеялся знахарь. – Давай испытаем это милое маленькое яблоко!

Они покинули руины и вернулись в гавань, где у края воды рыбачил китаец. Мужчина занимался своим уловом. Он не слышал ни шагов позади себя, ни шепота принца:

– Вот твой шанс, Йуклюк! Этот рыбак!

Последний бесшумно подошел к рыбаку; он вытянул шест и быстро и внезапно оцарапал голое плечо мужчины зеленой точкой волшебного фрукта.

Китаец почувствовал царапину, представил, что это москит укусил его, поднял руку, чтобы прихлопнуть насекомое. Затем, с поднятой рукой, он рухнул, как будто пораженный молнией. Он лежал, застывший, одеревеневший, безжизненный, и принц Монголии увидел, что тело постепенно стало раздуваться и приобретать ужасный, серо-зеленый цвет, как будто человека убила бубонная чума.

– Ох! – спокойно улыбнулся принц. – Одним китайцем в мире меньше!

– Еще нет! – рассмеялся Йуклюк.

Снова он вытянул шест; снова поцарапал плечо рыбака, но в этот раз пурпурной точкой. И сразу же серо-зеленый цвет кожи сменился здоровым румянцем, раздутое тело приобрело свои обычные пропорции, и мужчина сел, оставшись невредим, за исключением огромного страха, который захлестнул его душу и заставил его бежать так быстро, как могли его ноги.

– Величайшая редкость в мире, – признал принц Монголии. – В этом нет сомнения. Куда более редкая и ценная, чем летающий ковер принца Персии, более чудесная, чем индийский кристалл! И все же… – Он запнулся, замолчал.

– И все же – что? – спросил знахарь.

– Подумает ли так Зобейда?

– Как она сможет устоять, Великий?

– Есть красота и романтика в ковре, который может разрезать небо, как ласточка; красота и романтика есть и в хрустальном шаре, который отражает пестрые сцены жизни. Но есть ли красота в этой… вещи, которая дает жизнь… да… но которая также дает смерть? Зобейда – женщина, она мягкосердечна. Мысль об этой мрачной вещи может заставить ее содрогнуться. Возможно, она станет бояться и ненавидеть ее – и бояться и ненавидеть дающего эту вещь.

– Несомненно, – прозвучал наглый ответ Йуклюка, – тебе повезло, что я буду членом твоей семьи. Мой мозг станет большим подспорьем тебе на долгие годы. Великий – он понизил голос, – используй это волшебное яблоко!

– Использовать его? Что ты имеешь в виду?

– Пошли доверенного гонца в Багдад как можно быстрее. Несомненно, среди слуг принцессы есть тот, чьи руку можно умягчить золотом.

– Да. Есть Лесная Вода, монгольская рабыня, которая хорошо мне служит.

– Хорошо. Передай ей сообщение, чтобы она отравила свою госпожу.

– Отравить ее? – Даже монгольский принц содрогнулся от такого предложения. – Зачем? Зачем мне нужна мертвая женщина?

Йуклюк улыбнулся, как он мог бы улыбнуться в ответ на лепет ребенка.

– Она будет отравлена медленно, – продолжил он. – Так, чтобы ко времени, когда ты приедешь в Багдад, она оказалась у порога смерти. Затем ты с помощью этого волшебного яблока вернешь ее к жизни. И не возникнет вопросов, кто из трех принцев принес величайшую редкость. Сама жизнь? Есть ли лучший подарок на земле?

Принц рассмеялся.

– Изысканные и гармоничные благодарности, – ответил он. – Я в самом деле рад, что ты теперь мой шурин. Твое время и таланты впустую растрачиваются на острове Вак. Как только я вернусь из Багдада со своей невестой, я назначу тебя Главным Судьей Императорского Окружного Суда, премьер-министром, Уравнителем Буддийской Веры, Начальником Императорских Евнухов и Рыцарем-Командующим Ордена Дракона с Пятью Когтями.

В тот же день в Багдад послали гонца с необходимыми инструкциями: «Спеши в Багдад. И в конце седьмой луны отдай приказ отравить принцессу». А принц с остальной свитой вернулся на материк на следующий день. Они путешествовали быстро, на перекладных лошадях и верблюдах, к месту встречи с остальными двумя принцами в Терек-эль-Бей. Ибо наступал конец пятой луны, и времени оставалось мало.

Глава VIII

Ахмед тоже путешествовал быстро; путешествовал на восток, всегда на восток, навстречу восходящему солнцу мира, восходящему солнцу его души. Конец пятой луны, говорил он сам себе, и его цель еще не видна. Он шагал по трудной, долгой дороге. Его душа следовала туда, куда вели ноги. Сильные потоки страстных желаний накатывали на него, как порывы сильнейшего ветра. То было путешествие тела, но то было и путешествие его духа. То были приключения тела, но то были и высокие, величественные приключения духа.

Все дальше и дальше с каждым днем он уходил от земли, которую знал прежде; от жизни, которой жил прежде. Все глубже и глубже он продвигался в гигантскую, космическую волшебную страну, где постепенно начинал постигать внутренний смысл ее символов, уроков и тайн. И все же, оставив позади весь ранее известный и осмысленный опыт, вступив в эту обширную и неведомую область духа, он ощутил энергию более значимую и тонкую, чем та, о существовании которой знал раньше; он начал видеть себя целым и соразмерным, он нашел свое место на более обширной шкале времени – на тех часах, где месяц мог показаться мимолетной, ничтожной секундой, а тысяча лет могла сокрыться в тени, как один день.

И все же, двигаясь вперед, он никогда не забывал о Зобейде. Мысль о ней жила в голове Ахмеда, как странное, дикое очарование, которое его окутывало, как сладкий и легкий поток, бегущий по склону горы.

Но в сердце рождалось сомнение – вернется ли он к ней когда-нибудь?

Пять месяцев уже прошли и никогда не вернутся, и он начал бояться судьбы, сомневаться в исходе, стремиться к покорности.

Покорности судьбе!

И он вспомнил, что сказало дерево в Зачарованном Саду: ему придется посоветоваться со Стариком Полуночного Моря – Моря Покорности Судьбе.

И он двинулся дальше.

В долине поднялся туман. Над туманом небо казалось плотным и тяжелым, оно приобрело ровный стальной цвет и оставалось чистым, только несколько облаков болезненного оливково-зеленого цвета протянулись с севера на юг; они казались суровым препятствием, которое Ахмед должен преодолеть, чтобы отправиться в неизвестное. Он полуобернулся и бросил взгляд через плечо. Там, позади него, росли горы. Они пели целыми днями, а ночами шептали хвалы Аллаху, жизни, зеленым звездам. С другой стороны тех гор была жизнь, которой он жил прежде. Теперь он уходил от нее в неизвестность, в долину, которую заливало красное и золотое пламя солнца, в которой сквозь туман сияли яркие изменчивые краски.

Что-то в этой туманной долине тревожило его; это глубоко проникало в его душу. Он торопился – торопился к пределу окончательно зрения и понимания.

Пока он спускался в долину, туман постепенно поднимался. Солнечные лучи дрожали на листьях, словно ноты, качающиеся на ветру ночи. Внезапно, когда Ахмед обошел гигантскую скалу, он увидел, как долину рассекает надвое сверкающая поверхность: огромное озеро открывало свое пространство яростному лику солнца. На плоском, однообразном пляже на многие мили тянулись заросли кустарника, редкие, серые, сухие, как китайские акварели; вдалеке они сливались с желтым прибоем. Дальше на западе тянулся длинный язык песка, и стройные покачивающиеся пальмы оставляли неизгладимые следы на открытом лазурном пространстве. Признаков жизни не наблюдалось, ни жужжания насекомых, ни кружения и полета птиц; только в нескольких футах от берега в хрупкой лодчонке качался бородатый старик, бесцельно орудуя одним овальным веслом и почти не двигаясь с места.

Здесь было одиноко, безумно одиноко, как будто миру пришел конец и не осталось ни прошлого, ни будущего. Одиночество завладело душой Ахмеда. Ему нужно было утешение, успокоение человеческого голоса. Поэтому он закричал старику в лодке:

– Эй, ты! Эй, ты!

Не было ответа; Ахмед повысил голос:

– Эй, ты! Скажи что-нибудь! Эй, ты, ты, в лодке, белобородый старик! Ты мусульманин или неверующий, человек или призрак?

А старик по-прежнему молчал, продолжая бесцельно грести. Ахмед, терзаемый безумным одиночеством, сел около берега, утомленный телом и душой. Небо над ним рдело розовым, дрожало, пылало, тонуло в рокоте надвигающегося вечера. Блуждающий ветер взбалтывал и встряхивал водные испарения, которые покрывали поверхность озера.

– Ох, Аллах! – молил Ахмед. – Научи меня покоряться Судьбе – Судьбе, дыханию твоей Божественной Воли!

Сон одолел его.

Когда он проснулся, была ночь – ночь полная, непроглядная, кромешная, с единственным лучом лунного света, который резко очерчивал силуэт старика, все еще бесцельно плывшего на своей хрупкой лодке – казалось, он не сдвинулся ни на дюйм. И тогда Ахмед поверил, что это и был Старик Полуночного Моря и что это озеро не что иное, как Море Покорности Судьбе. Он встал. И снова, приложив руки ко рту, он закричал старику, на этот раз повелительные нотки звучали в его голосе, полном вызова и нетерпения:

– Ты ли Старик Полуночного Моря?

Человек в лодке медленно повернул голову.

– Ты угадал! – лаконичный, немного ироничный ответ разнесся по воде.

– Иди ко мне! – закричал Ахмед.

– Зачем это?

– Потому что ты мне нужен.

– Я нужен многим. Я нужен всем. Только четверым с начала творения Аллаха я не был нужен. Первым был Моисей – мир ему! Вторым был Будда – мир ему! Третьим был Иисус – мир ему! И четвертым был пророк Мухаммед – мир ему! – Старик повернулся спиной к Ахмеду и еще больше сосредоточился на своей бесцельной гребле.

– Но, – закричал Ахмед еще громче, – я не могу обойтись без тебя! Я бедный человек, и душа моя в беде!

– Почему ты не сказал этого раньше? – брюзгливо спросил старик. – Я иду.

Лодка быстро двинулась к берегу.

– Залезай, Багдадский Вор! – пригласил он.

– Ох! – воскликнул удивленный Ахмед, когда ступил на планшир. – Ты меня знаешь?

– Конечно, знаю. Я знаю всех. Я ли не Кисмет – сама Судьба? Осторожно! – заметил старик, когда Ахмед занял свое место. – Аккуратнее! Не раскачивай лодку! Это всегда была твоя главная проблема, – проворчал он. – Всю твою жизнь! Ты всегда раскачиваешь лодку! Нет, нет! – Ахмед снова пошевелился. – Сиди тихо! Мне трудно удерживать прямо эту лодку, когда несчетные миллионы глупых, ворчливых, тянущих, ноющих смертных испытывают Судьбу и тянут мою лодку назад своими вечными, глупыми жалобами! Хорошо, – добавил старик, когда Ахмед спокойно сел. – А теперь скажи мне: чего конкретно ты хочешь?

– Я хочу волшебный серебряный сундук.

– Так действуй же. Я не мешаю тебе, не так ли?

– Что ж… но где он?

Старик Полуночного Моря указал на черные, бурлящие, кружащиеся воды.

– Внизу! На дне моря окованный железом сундук, – сказал он.

Ахмед склонился над бортом лодки и посмотрел.

– Я ничего не вижу, – ответил он.

– Конечно, нет. Этот сундук в сотнях морских саженей – на самом дне озера.

– Тогда… как мне достать его?

– Тебе придется нырнуть за ним. Тебе придется прыгнуть в Море Покорности Судьбе.

Ахмед непроизвольно содрогнулся; и Старик Полуночного Моря сжалился над ним.

– Багдадский Вор! – сказал он. – Не бойся. Все, рано или поздно, должно опуститься в воды этого озера. Все мужчины, женщины и дети – даже нерожденные дети. Луна спускается сюда каждое утро, когда идет на убыль, а солнце – каждую ночь, когда оно садится на земле. На дне озера ты найдешь пещеру – пещеру, сделанную из сверкающих слез человеческого горя, с окнами, сделанными из молочно-белых кристаллов и ярко-зеленых изумрудов человеческого смеха, и блестящей красной дверью, подобной огромному рубину, сделанной из крови сердец всех тех, кто любил, и кто страдал, и кто принес многие жертвы во имя своей любви. Если твоя любовь к Зобейде будет достаточно сильной, а покорность воле Бога достаточно искренней, то ты найдешь эту дверь. Ты откроешь ее. И за порогом ты увидишь волшебный серебряный сундук.

– Что в этом сундуке? – спросил Ахмед.

– Очень ценное сокровище. Самое ценное сокровище в мире. Некоторые зовут его счастьем. Но императоры, глупцы и мудрецы называют его честью. Это одно и то же. Кстати, – добавил старик, когда Ахмед встал, готовый нырнуть в озеро, – волшебный сундук завернут в Плащ Невидимости. На твоем месте я забрал бы и плащ. Он пригодится в твоих будущих приключениях. Потом ты должен будешь забраться в Обитель Крылатого Коня.

– Откуда ты знаешь? – спросил Ахмед.

– Конечно, я знаю, о глупец! – хихикнул старик. – Разве я не говорил тебе, что я – Кисмет?

– Прошу прощения, – пробормотал Ахмед удрученно, но вежливо; в следующий миг он отважно прыгнул в воду.

Всплеск – круги расширялись, разрывались, растворялись, – и снова гладкость и безразличие там, где воды сошлись над ним, и внизу, когда он рассекал воду головой на сотни морских саженей, виднелись мириады частиц блестящего золота.

Он нашел пещеру без особого труда. Она сверкала как огромная драгоценность цвета опала, молочно-белая, изумрудно-зеленая и рубиново-красная. Он подплыл к двери, которая была сделана из крови сердец влюбленных, которые страдали и принесли многие жертвы ради своей любви; его собственная любовь была, словно острый ятаган, сжатый в руке, его покорность воле Судьбы росла, росла постоянно, и она защищала его, словно щит из буйволовой кожи на локте.

Он бесстрашно, беззаботно рассмеялся, когда из камней и кораллов на дне озера поднялся скользкий, огромный осьминог, который корчился, шевеля бесчисленными, присасывающимися мясистыми щупальцами. Меч его любви рассекал раздувшееся тело на куски. Щит смирения защищал его от атак. Сила любви открыла ему кроваво-красную дверь. Свет смирения позволил ему увидеть плащ невидимости, в который был завернут серебряный сундук.

Он запихал плащ – тот оказался легким, как пушок семян чертополоха, – в поясной платок и поднял волшебный сундук. Он был небольшим и квадратным. Сундук не казался особенно ценным: просто серебристый ящик, попорченный водой, без узоров или орнамента.

Ахмед снова поднялся на сотни морских саженей, упрямо плывя вверх, шевеля могучими руками и плечами, пока не достиг поверхности озера.

Он осмотрелся.

Старик Полуночного Моря исчез. Как и лодка. Настал день. Солнце метало тысячи острых золотых копий; и когда Ахмед доплыл до берега, он увидел там мерцающую, алебастровую лестницу, ведущую вверх к великолепной башне. «Обитель Крылатого Коня», – подумал он, и его сердце вспорхнуло, поднявшись по лестнице, и на вершине он обнаружил снежно-белого коня, коня с двумя огромными серебряными крыльями, который нетерпеливо бил по земле изящными ногами; конь заржал, когда увидел Ахмеда.

Ахмед, недолго думая, запрыгнул на спину коня.

– Вперед! – крикнул он. – Неси меня на запад – через Зачарованный Сад, Долину Чудовищ, Холм Вечного Огня и Долину Семи Соблазнов!

Конь расправил свои серебряные крылья и поднялся в воздух, и здесь мы можем упомянуть, что арабская летопись, из которой взята эта история, называет этого коня «Крылатым Конем Воображения».

«Ибо, – гласит летопись, – что такое любовь, как не воображение? Разве мы не воображаем, будто тело и душа возлюбленного самые красивые на земле?» Такими, несомненно, были мысли Ахмеда о Зобейде. Но не один он размышлял подобным образом. Во имя зубов Пророка – приветствую его! – я сам, рассказчик этой истории, встретил в Самарканде девушку семнадцати лет, глупую, которая выглядела в точности как откормленная свинья. Также я встретил в Самарканде мужчину, который клялся на Коране, что эта девушка столь прекрасна, что при взгляде на нее луна краснеет от зависти и ревности. Любовь и правда слепа, как новорожденный щенок!

* * *

Но если любовь слепа, как щенок, тогда насколько слепо самомнение? Самомнение трех принцев Азии, снова встретившихся в небольшом оазисе Терек эль-Бей, в караван-сарае в одном дне пути от Багдада!

Из этих трех самомнение перса было самым детским. Он ходил вперевалку по оазису, когда монгольский принц шептал доверенному маньчжурскому писарю из своей свиты:

– Смотрит на весь мир, как помесь борова и павы, унаследовав от первого раздувшееся, расширенное, чрезмерное, неприличное пузо, а от второго – совершенное, хотя и странное тщеславие.

В самом деле этим утром, с помощью многочисленных слуг, рабов, евнухов, мажордомов, парикмахеров, парфюмеров, костюмеров, цирюльников, массажистов, носильщиков тапочек, наматывателей тюрбанов, камердинеров, мастеров по цвету, мастеров по шелку, мастеров по бархату, мастеров по коже, мастеров по железу, при помощи маникюров, педикюров, костоправов и ювелиров, тучный, маленький потомок жестоких индийских воинов постарался стать идеальным принцем и женихом.

Мастера аккуратно брили, красили и пудрили его щеки и подбородок, за исключением милых, маленьких бакенбард, которые завивались как вопросительные знаки. Верные люди подстригали, красили, вощили и душили его усы. Они придавали идеальную форму бровям, выщипывая мелкие волоски вокруг них пинцетом. Они красили волосы принца в великолепный цвет индиго, оставив два длинных, закрученных локона с обеих сторон его лица, словно прекрасную раму к прекрасной картине. Они расширили его зрачки, использовав настой белладонны. Они усилили цвет его губ с помощью сока ореха бетеля. Они набелили его пухлую шею загадочной египетской мазью, ценившейся на вес золота. Они сделали кончики его ушей розовыми, аккуратно оттянув. Они заставили его зубы сиять, втерев медный порошок в корни. Они заострили и вызолотили его ногти на руках и ногах. Они покрасили ладони его рук и подошвы ног в восхитительный и нежный розовый цвет турецкой хной. Они потратили семь часов, накручивая на его пулеобразную голову шелковый тюрбан, в котором сочетались персиково-красный с абрикосово-желтым, небесно-голубой с цветом морской волны и который венчала дивная конструкция из кровоточащих, переплетенных сердец влюбленных. Они облачили тучное тело в золотой халат, вышитый белыми и желтыми бриллиантами, и ворот второго халата, исполненного такого же целомудренного великолепия, был сделан из серебряной ткани с фиолетовыми и розовыми полосками, с вышивкой вокруг сердца из необработанных бриллиантов «Я люблю тебя, Зобейда!» на персидском и арабском языках. Его украшения – кольца на пальцах рук и ног, серьги, кулоны, ожерелья, браслеты и тюрбанные эгреты – казались шедеврами из сокровищницы. Ни разу в жизни не пользовавшись никаким оружием, кроме ножа и вилки и, возможно, изредка – зубочистки, принц навесил на свою внушительную персону несколько опасно выглядящих острых предметов.

Его главный цирюльник сказал ему:

– О Великий Шах! О Лев Аллаха! Мой опыт в жизни – жизни, – ухмыльнулся он, – в поток которой ступали узкие, изящные, очаровательные ноги немногих женщин, – таков: дамы восхищаются воином, героем, гремящим, грохочущим, задиристым, чванливым, сражающимся мужчиной! – Он добавил: – Вах! Волшебный, летающий ковер? Едва ли он вам понадобится. Только ваш вид и фигура – не говоря уже о лице – это величайший, редчайший подарок в мире! Просто посмотрите в зеркало и убедитесь сами!

И принц Персии посмотрел в зеркало – и убедился.

Тщеславие индийского принца, по сравнению с другими, проявилось проще, спокойнее и жестче. Он был двоюродным братом всем богам. Он был перевоплощением Ганеши, бога мудрости, и Шридата, бога удачи, и Майи, богини иллюзии.

Будучи в холостые годы беспутным парнем, любившим вино, женщин и песни, он поклялся тем утром, что как только он женится и вернется из медового месяца, то станет образцовым мужем и образцовым раджой.

– Во имя Дурги, Великой Матери! – воскликнул он. – Во имя Отца Слоновьего Хобота! Я торжественно клянусь, что в будущем я переверну новую страницу! Каждый день своей жизни я буду выполнять надлежащие обязанности раджи, как указано в ведах. Я буду вставать до рассвета и совершать положенные омовения! Я буду поклоняться богам и оказывать уважение брахманам! Я не разрешу моей жене, принцессе Зобейде, противоречить мне! Я буду слушать ее советы, а затем делать противоположное! Я буду судить моих людей согласно шастрам и законам Ману, держа в повиновении похоть, гнев, глупость, жадность, пьянство и гордость! Я не уступлю своему желанию танцевать, петь, играть на музыкальных инструментах, играть в азартные игры и охотиться! Я воздержусь от сна в дневное время, от общества досаждающих достойных мужчин и добродетельных женщин и от бесполезных путешествий! Я буду жить такой примерной жизнью, что будущие историки будут именовать меня Отцом моей страны и Великим Старцем Индостана! И в своих книгах эти историки посвятят пару страниц, возможно, приложение, сладости и красоте принцессе Зобейды, которой я любезно позволил разделить со мной трон и жизнь! Эй, Дурга! Эй, Деви! Эй, Смашана Кали!

Но только тщеславие монгольского принца было оправданным.

Ибо гонцы, с большой поспешностью приехавшие из Багдада, принесли ему новости, что Лесная Вода хорошо выполнила свою работу. Она преуспела, давая медленный яд своей госпоже. И сейчас последняя находилась на пороге смерти. Величайшие врачи, колдуны, религиозные целители, аптекари и пиявочники из Багдада, Дамаска, Константинополя и Каира были призваны к ее ложу. Моисей Маймонид, выдающийся еврейский философ и ученый, совершил длинное путешествие на восток из Мавританского университета Кордовы, где он читал лекции, чтобы добавить к общему совету свое умение и прозорливость; из Виттельсбаха, благодаря любезности канцелярии императора Германии, прибыл известный доктор Йоханнес Эрасмус фон Танихтсгут, чьи познания были настолько велики, что, помимо великих достижений на медицинском поприще, он говорил на семи мертвых языках и ни на одном живом; Святой Отец из Рима отправил праведного и мудрого францисканского монаха, падре Златоуста, великолепного экзорциста, который трижды изгонял Дьявола молитвами и чудесными заклинаниями; Бурбоны Франции прислали M. le docteur Анри Туссена Жемен-Моке, который скрывал свои явные таланты и прозорливую проницательность под жеманными манерами и громадным напудренным париком.

Все эти мудрецы прибыли в сопровождении наставников, преподавателей, математиков, школьных учителей, нянек, менторов, доцентов и помощников. Они привезли огромное количество лекарств, пилюль, инструментов, повязок и научных томов. Приехав в Багдад, они осмотрели Зобейду. Затем тотчас же, по привычке знающих господ и мягких, терпимых ученых по всему миру, они не согласились друг с другом – некоторые даже сами с собой – по отдельным пунктам. Они аргументировали и контраргументировали, упоминали множество логических выводов и сравнений, откровений и традиций, теорий физических и метафизических, аналитических и синтетических, философских и биологических, рациональных и нерациональных. Некоторые, будучи гностиками, видели в каждом опыте сотни вещей, которых они на самом деле не видели. Другие, будучи агностиками, отказывались видеть то, что они видели. Они возбуждались, именуя друг друга дурными словами:

– Глупец!

– Лжец!

– Шарлатан!

– Ненаучный осел!

– Знахарь!

– Обманщик!

– Травник!

– Софист!

– Тупица!

– Беспринципный негодяй!

Оскорбления были густы, как гороховый суп.

Немецкий врач дернул за нос француза, а тот отомстил, вытащив рапиру и болезненно кольнув первого в огромный живот; францисканский падре проклял Моисея Маймонида с помощью свечи и книги, в то время как еврей вернул комплимент черными и таинственными проклятиями из Талмуда и Каббалы.

Все это никак не помогло бедной маленькой принцессе; и даже сейчас люди в замке халифа готовились к торжественным обрядам – рабыни плакали и били себя в грудь; смертные гонги всхлипывали, как потерянные души, заблудившиеся на внешнем ободе Мироздания, а свирели визжали пронзительными, мрачными голосами; мусульманские священники в красных одеяниях и зеленых тюрбанах читали литургию; дым сотен церемониальных костров поднимался в небо плотными столбами и зависал румяными, налитыми кровью облаками над дворцом, сообщая Арабистану, что одна из представительниц правящей династии Багдада возвращалась к Аллаху.

* * *

Принц Монголии знал об этом, и скрытая насмешка звучала в словах, которые он обратил к принцу Персии:

– Итак, великий шах, ты воображаешь, что твой летающий ковер – это величайшая редкость на земле?

– Воображаю? Во имя Аллаха – я это знаю! – ответил тот. Он приказал слугам разложить ковер. – Посмотри! Рассмотри хорошенько! Путешествовать по воздуху по своей воле! Ах… путешествовать… путешествовать… – Он волновался и причмокивал, как делают выведенные из себя толстяки. – Путешествовать! Увидеть все славные, чудесные места! Ароматные поля! Золотые ленты рек! Элегантные пагоды! Горы черные и ляпис-лазурные! Путешествовать – как буду я – рядом со своей любимой, дорогой, зеницей очей моих, моей невестой! Ах! – воскликнул он, обращаясь к принцу Индии. – Разве я не прав?

– Совершенно прав – в некотором смысле, – признал индиец; уверенный в своем успехе, он мог позволить себе быть щедрым. – Путешествие – прекрасная вещь. Мои божественные предки согласны с тобой. – И он процитировал слова Индры, бога воздуха: – Индра – друг тому, кто путешествует. Путешествуй!

Ноги путешественника словно ветви в цветах, и тот, кто путешествует, растет, как дерево, и собирает свои собственные фрукты. Все его заблуждения испаряются, уничтоженные усилиями на дороге. Путешествуй!

Удача человека, который сидит, тоже сидит; она встает, когда встает он; она спит, когда спит он; она двигается, когда двигается он. Путешествуй!

Человек, который спит, словно из Железного века. Человек, который бодрствует, словно из Бронзового века. Человек, который встает, словно из Серебряного века. Человек, который путешествует, словно из Золотого века. Путешествуй!

Посмотри на счастье солнца, которое, путешествуя, никогда не устает. Индра – друг того, кто путешествует. Путешествуй!

– Да, – продолжил индиец. – Путешествовать восхитительно, и твой летающий ковер очарователен. Только… – он замолчал, улыбнувшись, – ты ошибся с выбором спутницы в путешествии, своей невестой.

– Ошибся? – повторил перс.

– Да. Так как – я полагаю – ты имел в виду Зобейду?

– Конечно!

– Извини, – продолжал принц Индии. – Но она не может полететь с тобой!

– И почему нет?

– Потому что она пойдет со мной!

– Да? – злобно переспросил перс. – Так ли это?

– Так! – Индус поднял волшебный кристалл. – Ибо этот… этот шар, который я держу в своей руке, величайшая редкость на земле! Здесь ты можешь прочитать и увидеть все, что где-либо происходит с кем-либо! Подарок самой Дурги – Дурги! – моей восхитительной, божественной, шестирукой родственницы! Посмотри на это чудо! Свет с небес! Легкая и верная удача! Вещь, исполненная бесконечного, неизменного интереса! Необходимая вещь для каждой женатой пары, ибо она раз и навсегда не только изгоняет скуку, но и позволяет мужу видеть, что делает его жена, когда она далеко, и наоборот! – Он повернулся к монгольскому принцу: – Или я не прав, о Великий Дракон?

Монгольский принц неприятно рассмеялся; и ответил он так же неприятно:

– Мудрый мандарин однажды заметил, что можно говорить о меде, но во рту слаще не станет. Лично я думаю, что вы оба не правы. Так как я уверен, что это мое маленькое волшебное яблоко добудет мне руку Зобейды, если… ох… если она и правда собирается сдержать свое обещание!

– Что? – удивленно воскликнул перс.

– Понимаете, – продолжил монгол, – последние семь лун я часто задавался вопросом, не играет ли Зобейда с нами, отправляя нас с невозможными поручениями, так как, в конце концов, она женщина, поэтому наделена неким извращенным инстинктом. А вдруг она не намеревается сдержать свое обещание?

Индиец взглянул на перса, сомнение пустило корни в его разуме, как рис пускает корни в весенний сезон дождей:

– Собирается ли она сдержать обещание? Я хочу знать!

– Я хочу знать! – повторил перс.

– Давайте выясним! – предложил монгол.

– Как?

– О принц Индии, открой это с помощью волшебного кристалла. Ждет ли принцесса, как она обещала? – ответил монгол.

– Почему нет? – согласился принц Индии.

– И правда, почему нет? – повторил принц Персии и живота.

Глава IX

Они столпились у магического шара, напряженно наблюдая, пока принц Индии умолял Дургу заставить благословенное чудо материализоваться. Длинными и пламенными были его заклинания к богине. Не то чтобы это было действительно необходимо. Все, что ему надо было сделать, это сказать кристаллу: «Покажи мне Зобейду!» – и он бы немедленно подчинился. Но здесь он увидел хорошую возможность впечатлить двух других принцев великой значимостью своего божественного родства.

Поэтому он монотонно пел:

– Тебя я молю, о Дурга, о Смашана Кали, о Могучая Правительница Нижнего и Верхнего Небесного Свода! Смотри, я кровь твоей крови и кость твоей кости! Hari Bol! Hari Bol! Hari Bol! Ты Мать Всего Мира, мужчин, женщин, коров и брахманов, а также печали и смеха, света и темноты и Зодиакальных Близнецов! Hari Bol! Hari Bol! Hari Bol! Даруй мне одно благо! Покажи мне, твоему кровному родственнику, и этим двум принцам рядом со мной, хоть они и простые смертные, созданные из пыли, что делает Зобейда в этот самый момент! Эй, Дурга! Эй, Деви!

Тут же волшебный шар затуманился. Задыхаясь, они ждали несколько секунд, а потом что-то – возможно, дух самой Дурги – появилось из ниоткуда и протерло кристалл нежной, гигантской рукой, вызвав водовороты пестрых цветов и переплетение линий и кривых, обрушив их в матовые глубины шара, затем разделив, аккуратно соединив и показав комнату Зобейды в миниатюре.

Они увидели каждую деталь комнаты: стены, украшенные и инкрустированные драгоценными камнями; пол из мраморной мозаики, покрытый тегеранскими коврами из золотых нитей; резную арабскую мебель: огромные серебряные вазы, наполненные множеством цветов – оранжево-пламенными лилиями, темно-красными дамасскими розами и большим количеством пернатых «попугайных тюльпанов» самых экзотичных оттенков, фиолетовых, в белую крапинку, пурпурных, и лиловых, и темных, почти черных. Они увидели огромный туалетный столик, где все вещи выстроились в боевом порядке: держатели для эфирных масел, бутылочки с розовой водой, пудра из сандалового дерева, шафран, мускус. Они увидели собравшуюся у ложа Зобейды огромную толпу мужчин и женщин; среди них был ее отец, халиф Багдада.

Последний склонил голову на грудь. Казалось, его плечи тряслись от сильных рыданий.

– Что случилось? – спросил монгол с хорошо разыгранным удивлением.

Затем, как будто в ответ на его вопрос, халиф на миниатюре повернулся. Они увидели, как слезы струятся по его лицу; и, когда толпа у постели отошла в сторону, они увидели принцессу, вытянувшуюся, бледную, едва дышащую – на пороге смерти, в этом не было сомнений.

* * *

Возможно, в первый раз в жизни перса им завладела идея, не предложенная кем-то другим.

– Быстро! – сказал он. – Расправить летающий ковер. – Затем, сделав это, он наступил на волшебный ковер. – Летим со мной! Поспешим в Багдад! Мы будем там в течение часа!

– Ах! – вздохнул индиец. – Чтобы участвовать в похоронных обрядах!

– Совсем нет! Разве нет у нашего именитого коллеги из Монголии волшебного яблока, которое содержит секрет жизни и смерти? Возможно, он сможет спасти Зобейду – для меня!

– Нет! Для меня! – вмешался индус.

– С помощью волшебного яблока я спасу ее жизнь – для себя! Только лично для себя! – проскользнула невысказанная мысль монгола, когда сам он присоединился к остальным двоим на ковре.

– Hari Bol! Hari Bol! – прокричал индиец.

– Лети! Лети, о волшебный ковер! – закричал перс.

– На запад – быстро! – приказал монгол.

Ковер поднялся с земли и быстро полетел к Багдаду, в то время как внизу, на дороге между тем местом и Терек эль-Беем, в полях, деревнях, пустынях и оазисах, люди в восторге и оцепенении смотрели вверх и видели чудесный летающий ковер, дивясь невероятному диву.

Сотни потеряли сознание от испуга.

Сотни пали ниц и молили Аллаха и пророка Мухаммеда:

– Славим Бога, Господа Миров! Сострадающего, Милосердного, Всемилостивого и Всепонимающего! Тебе мы поклоняемся, и тебя мы просим о помощи! Веди нас прямым путем, путем тех, к кому ты милостив, ни тех, на кого ты гневаешься, ни заблудших!

Молитва звучала везде.

– Судный день пришел! – закричал дервиш. – Смотрите, там, вверху, летит архангел Гавриил, созывая души собраться у трона Аллаха!

– Аллах!

– Аллах!

Волнение росло.

Верблюды разрывали привязи и в панике бежали. Лошади следовали их примеру. Собаки сходили с ума и кусали за ноги первых попавшихся людей. Кошки щетинились, царапались и шипели.

Семь стариков и девять старух умерли от страха.

Девятнадцать маленьких детей заболели коликами.

Всем известный пьяница поклялся, что больше никогда алкоголь не коснется его губ. Известный армянский ростовщик поклялся, что больше никогда не возьмет плату более девяноста девяти сложных процентов в месяц. Известный греческий банкир поклялся, что больше никогда не станет давать ложные клятвы ради угнетения вдов и сирот. Известный еврейский посредник поклялся, что больше никогда не обманет простых мусульманских деревенских жителей, подсовывая им фальшивые монеты. В самом деле, позднее утверждали, что летающий ковер для морального исправления определенных человеческих существ в Арабистане и всем исламском мире сделал больше, чем тысячи законов и тысячи болезненных ударов палками.

Люди внизу были напуганы, как и один из пассажиров волшебного ковра.

Ибо ранее этим утром принц Персии позавтракал весьма обильно, хотя и не весьма мудро, половиной фаршированного гуся, большим пирожным из изюма, утопленным во взбитых сливках, бутылкой ароматного ширазского вина и хорошей тарелкой креветок. Подергиваясь, качаясь из стороны в сторону, ковер плыл в небесах, что не способствовало ни миру в его душе, ни миру в его желудке. Он стонал, дрожал, чувствовал слабость, стал бледно желто-зеленого цвета; он бы свалился с ковра, если бы принц Индии не помог ему.

Он был рад, когда час спустя показались шпили, крыши и крашеные домики Багдада и когда ковер снизился над облаками, влетел во двор дворца и, наконец, приплыл по изогнутой лестнице в комнату принцессы.

Здесь тоже было волнение, удивление, испуг, страх, вопросы:

– Что?

– Где?

– Откуда?

– Почему?

– Как?

– Что ж… мы здесь, не так ли? – ответил принц Персии, его гордость преодолела тошноту, когда он и остальные двое сошли с ковра. – Здесь… чтобы спасти принцессу!

Последовало еще больше беспокойных вопросов:

– Что?

– Как?

– Когда?

Только мусульманские священники продолжали монотонно читать свою горестную, скорбную молитву; избрав раз и навсегда свое призвание, они считали смерть более важной, чем жизнь:

– Urhum yah Rubb! Khalkat, elathi ent khalakta; urhum el-mezakin, wah el-juaanin, wah-el-ayranin! Urhum – urhum y’Allah…

Но монгольский принц прервал их чтение сухими словами:

– Вы торопитесь, мои святые друзья. Принцесса вернется к жизни!

– Кисмет решила, что она должна умереть! – воскликнул один из священников.

– Может быть! – улыбнулся монгол. – Но я решил, что она должна жить!

– Как? – спросил халиф. – Я советовался с величайшими врачами, учеными и профессорами…

– И другими подобными учеными ослами, я знаю, – высокомерно оборвал монгол.

– Сэр! – закричал немецкий профессор, багровея от гнева.

– Сэр! – вторил ему французский профессор.

– Сэр! Как вы смеете? – повторяли другие ученые. Ибо, казалось, они впервые были друг с другом согласны. – Жить принцессе осталось несколько секунд.

Но монгол рассмеялся.

– Узрите это яблоко! – сказал он, высоко поднимая волшебный фрукт. – Величайшую редкость на земле! С его помощью Зобейда снова будет жить!

К счастью, он был монголом, практичным, скорее грубым, и всю жизнь основывался на фактах. Будь он арабом, индусом или персом, сначала бы он совершил полсотни надлежащих обрядов, исполнил бы определенные требования этикета, и к тому времени, когда он собрался бы использовать яблоко, принцесса точно была бы мертва. Но, будучи монголом, грубым Мужчиной на Коне, несмотря на свое великолепное китайское одеяние, он спокойно отодвинул в сторону ученых мужей, философов, нянек, рабынь, священников, колдунов и евнухов, подошел к кровати, без всяких церемоний провел рукой по плечу принцессы и слегка оцарапал ее пурпурной точкой яблока.

Эффект оказался мгновенным. Зобейда села, щеки ее приобрели здоровый розовый цвет, ее глаза стали ясными и яркими, а дыхание – размеренным.

– Я была у порога смерти, а теперь я здорова. Что это за чудо?

– В самом деле чудо! – закричал халиф, бросаясь к ней и целуя ее руку.

– Чудо! – закричали все; песнопения смерти сменились песнопениями благодарности, в то время как монгольский принц, используя волнение, словно укрывающий полог, подошел к Лесной Воде.

– Всевозможные изысканные благодарности! – прошептал он. – Ты хорошо справилась с делом. Я благодарен. Возможно, в будущем, после нескольких лет жизни с Зобейдой, я награжу тебя более изысканно, возвысив тебя до великолепного звания, статуса и титула моей второй жены. Но – прежде всего – я должен жениться на первой жене – Зобейде!

– Конечно, – ответила Лесная Вода. – Как в этом теперь можно сомневаться?

– Никак. Но можно было бы. Я верю в лучшее, но готовлюсь к худшему. Ибо однажды отец сказал мне, что лучше нам позавтракать врагами, чем позволить им позавтракать нами. Поэтому ускользни из дворца, найди Вонг К’ая и прикажи ему: пусть держит воинов наготове. Если они мне понадобятся, я дам сигнал.

– Какой сигнал?

– Три раза я махну платком из этого окна. Тогда пусть они атакуют город и дворец с безжалостной силой. Ах! – Его узкие, косые глаза блеснули, его зубы обнажились в белом, волчьем оскале, внезапно он стал монголом, наездником, налетчиком. – Пусть не щадят ни мужчин, ни женщин, ни детей! Пусть древняя гордость нашей расы станет реальностью, пусть трава больше никогда не будет расти там, где однажды ступили копыта наших лошадей!

– Слушаю и повинуюсь, о Великий Дракон! – торжественно сказала Лесная Вода. – Выжди время. У тебя двадцатитысячное верное войско в этих стенах!

Она низко поклонилась и покинула дворец в поисках Вонг К’ая.

Монгол повернулся и присоединился к остальным двум принцам, которые отвечали на вопросы халифа, на бесконечные «зачем?» и «для чего?», связанные с необыкновенным событием.

– Я благодарен… так благодарен! – восклицал счастливый отец, лаская руку дочери. – Благодарен всем вам!

– Не забывайте, что большая часть ваших благодарностей принадлежит этому маленькому волшебному яблоку! – сказал монгол. – С его помощью я вернул жизнь вашей очаровательной дочери. Жизнь! Величайший подарок в мире! Ах! – Он низко поклонился халифу. – Величайшая редкость в мире! Я нашел ее! Будь добра, о прекрасная Зобейда, прими его в качестве подарка! – Он отдал волшебный фрукт Земзем, преданной арабской рабыне принцессы, и еще раз обратился к халифу: – Я преуспел! Я нашел и принес самое чудесное сокровище на земле! И теперь, согласно обещанию вашему и вашей дочери, я заявляю о своих правах на нее – на мою… мою невесту… мою жену!

– Честно и справедливо! – признал халиф Багдада; но его слова, как и восклицание ужаса и испуга Зобейды, потонули в гневе индийца:

– Что ж, притязания этого монгола абсолютно нелепы! Спас жизнь Зобейды, не так ли? Во имя Шивы! В Индостане вряд ли есть брахман или святой факир, который не знаком с Sanjivnividya – наукой возвращения мертвого к жизни!

– Извините меня, – ухмыльнулся монгол. – Но почему вы тогда не воспользовались этой чудесной наукой?

– Отчасти из-за того, что от волнения и горя я не подумал о ней; отчасти из-за того, что, зная о нашей предстоящей свадьбе с Зобейдой, я не хотел лишать тебя славы как исцелителя… ах! – он улыбнулся как кот, укравший сливки, – будущей королевы Индии. Ибо я заявляю о своем праве на руку Зобейды! Вот! – Он отдал волшебный кристалл Земзем. – Величайшая редкость на земле! – решительно заявил он. – Именно этот редчайший кристалл раскрыл твое отчаянное положение. Без его помощи мы не узнали бы об ужасном положении Зобейды! Она моя… моя… моя!

– Есть смысл в том, что ты сказал, – заметил халиф. Он повернулся к дочери: – Зобейда, я действительно думаю, что он прав и что…

– Подождите секундочку! Нет, подождите секундочку! – прервал его принц Персии. – Занятный волшебный шар и занятное волшебное яблоко! Ценные – я уверен. И еще интересные. Но, во имя бороды Пророка, именно мой летающий ковер доставил нас сюда вовремя, чтобы спасти жизнь принцессы. Вот, – он расстелил ковер у кровати, – величайшее сокровище, редчайший дар в Создании Господа Аллаха! Отдавая его, я заявляю о своем праве на руку вашей дочери, о халиф всех Правоверных!

– Клянусь честью моей бороды, – сказал последний, – перс тоже прав!

– Но, дорогой отец! Я послушная дочь. Однако… я не могу выйти замуж за всех троих, ведь так?

– Едва ли! – заметил халиф.

– Тогда… что мне делать?

– Ты моя! – закричал индиец.

– Моя! – воскликнул перс.

– Моя! Только моя! – прорычал монгол. – Я вернул тебя назад. Никакой другой дар не может сравниться с моим волшебным яблоком. Твоя жизнь принадлежит мне!

– Мне!

– Мне!

Они окружили халифа, галдя, споря, ссорясь, возражая. Они склонились в одну сторону, в то время как принцесса, повинуясь внезапному импульсу, повернулась к Земзем.

– Быстро, – прошептала она. – Пока они не заметили! Попроси волшебный кристалл показать нам, что делает Ахмед.

Земзем сидела, скрестив ноги, у кровати, спиной к остальным, поэтому они не видели, что она делает. Она тихо отдала приказ кристаллу и посмотрела в него. Затем она азартно посмотрела вверх.

– Рожденная Небесами! – донеслось ее бормотание. – Багдадский Вор на пути домой!

– Ох… – Зобейда сдержала восклицание.

– Да. Он летит. Летит по воздуху – верхом на огромном белом коне с сияющими серебряными крыльями! Над долиной он летит… и над горой… и над рекой… и над лесом… и над пустыней! Он летит на запад… домой… в Багдад… верхом на огромном, крылатом коне!

Зобейда громко рассмеялась от счастья. Она позвала халифа:

– Отец! Отец, дорогой!

– Да, доченька? – спросил он, поворачиваясь. – Что такое?

– Я словно… – она снова рассмеялась, – словно ослик между тремя охапками сена, и я не знаю, какую выбрать.

– Не очень лестное сравнение для тебя, – улыбнулся халиф Багдада.

– Боюсь, как и для трех женихов, – продолжала Зобейда, – ибо они изображают три охапки сена. Кто может сказать, какой подарок более редок? Минуту, о принцы! Без кристалла индийца вы бы не узнали о моем положении. Без ковра перса вы бы не добрались сюда так быстро. И без яблока монгола вы бы не вылечили меня. Яблоко – кристалл – ковер. Ни одно из них не является самым редким. Каждое из них оказалось бы бесполезным без двух других. Кого мне выбрать?

– Если ты выберешь одного, другие двое будут возражать, – устало ответил отец. – Они уже оглушили меня своими аргументами и контраргументами, своими обвинениями и контробвинениями. – Он вздохнул. – Ах… я так устал!

– Как и я, – сказала принцесса. – Давайте все пойдем спать. Завтра будет достаточно времени, чтобы все решить.

– В этом есть мудрость! Хорошая идея, дочка! Это лучшее, что мы можем придумать.

Все еще ворча, три принца согласились. Они вышли из комнаты. Но монгол, пожелав доброй ночи Зобейде, на секунду остановился у окна, будто бы желая взглянуть на великолепный вид Багдада, золотого и зеленого в лучах заходящего солнца. Три раза он махнул платком. Он улыбнулся, тонко, жестоко, когда почти мгновенно над башней неподалеку опустился огромный, треугольный, красно-золотой флаг – три раза – как ответ. Он узнал этот флаг. Боевой флаг его народа. Флаг затвердел от золота, и он стал еще тверже от запекшейся крови.

Независимо от завтрашнего решения Зобейда будет принадлежать ему. Скоро наступит ночь. Багдад уснет. И тогда его монгольские воины возьмутся за оружие и пойдут в атаку!

Он снова поклонился принцессе и вышел.

Вместе с Земзем принцесса посмотрела в волшебный кристалл, посмотрела в глубь своего сердца.

Ахмед приземлился недалеко от огромного ущелья. Он слез с крылатого коня.

– Ах! – воскликнула принцесса. – Посмотри, Земзем! Он разговаривает с конем! И… посмотри, посмотри! Кажется, конь отвечает!

– Невозможно! – закричала Земзем. – Я могу вообразить, что Ахмед разговаривает с конем. Но… конь отвечает Ахмеду? Что ж, звучит как сказка. Этого не может быть.

Но, вопреки сомнениям Земзем, так и было.

Ибо древняя арабская летопись говорит: «Когда случается невозможное, оно существует. Камень плавает в воде, когда глаза созерцают это. Обезьянка поет кашмирскую балладу, когда уши слышат это. Только идиоты, старые девы, кошки и ученые профессора дерзают спорить со свидетельствами своих пяти чувств».

В самом деле, достигнув западного края Долины Семи Соблазнов, конь спустился к земле, а когда Ахмед слез, заговорил с ним на чистейшем арабском:

– Я, как тебе известно, Конь Крылатого Воображения. На этой стороне ущелья воображение исчезает, и отсюда на запад, от самого Багдада, начинается иная жизнь и простирается мир реальных фактов. Ранее ты получил несколько уроков, преодолев свою гордость, зависть и ревность, и обрел веру в Аллаха и пророка Мухаммеда – приветствие ему! – как и смирение перед волей Судьбы. Также ты добыл два сокровища, серебряный сундук и плащ невидимости; последний, кстати, как ты скоро убедишься, защищает твою душу от позорной лжи, зависти и ненависти бесчестных людей. Я не могу нести тебя дальше. Ибо я хочу вернуться назад, к берегу Полуночного Моря, где еще один смертный ждет моей помощи в преодолении бездны черных желаний, которую без посторонней помощи, как и ты, он одолел и пересек. Salaam aleykum!

Не дождавшись ответа Багдадского Вора, Конь Крылатого Воображения широко распростер свои потрясающие сияющие крылья, поднялся в воздух по грациозной дуге, повернул на восток, и не осталось ничего, кроме крохотного пятнышка серебра на фоне фиолетового вечернего неба.

Багдадский Вор остался один.

Он чувствовал какую-то боль и одновременно легкость в сердце, некий страх, странное опасение, связанное с тем, что может принести ему будущее. Эти семь месяцев он прожил в нелепом, пестром, изменчивом мире волшебства, где токи первобытной, космической земной жизни тянули его сокровенное «я», меняя части этого «я», меняя саму его душу, давая взамен новую. Теперь эта новая душа Ахмеда, Багдадского Вора, столкнулась со старыми фактами жизни; эта новая душа чувствовала себя чужой среди старых вещей.

Он посмотрел на запад.

Там буковые деревья опускались вниз по склону холмов огромным водопадом зеленой и изумрудной пены, уступавшей место изобилию синих и золотых цветов. За ними тянулась пустыня; и через пустыню вел узкий караванный путь – дорога в Багдад.

Багдад! В сотнях миль от него!

Вместе с этой мыслью пришла острая и горькая боль. Что ж, сказал он сам себе, сейчас практически конец седьмой луны. Завтра последний день. Неужели он преодолел себя только для того, чтобы потерять то, что он любит больше всего на земле, Зобейду? Все равно, хотя боль грызла его сердце и душу, Ахмед склонил голову в знак смирения пред указаниями судьбы и поблагодарил Аллаха:

– Говорят, он Единственный Бог, Бог Вечного! Он не рождает, он не рожден. Нет никого, подобного ему! Истинно говорю, что он Единственный Бог и что Мухаммед – посланник Бога!

Затем он расправил плечи. Сотни миль до Багдада – через пустыню, лес, горы и снова пустыню, – и только один день, чтобы преодолеть это расстояние. Это было невозможно. Но он должен попытаться. Так он вышел в мир фактов. Он ступил на дорогу жизни; жизнь, которая, когда он спускался по склону холма, пульсировала вокруг него, великая по силе, двигаясь быстро, вздымаясь у его ног, рук и сердца, шагая позади и впереди него, побуждая его двигаться дальше.

Он шел в ночи, голодный, утомленный, его ноги воспалились и кровоточили, а потом очень медленно наступил рассвет, пронизав небо фантастическими алыми шипами, и солнце побежало по ободу горизонта, как по морю красного и золотого цвета.

А затем на краю пустыни Ахмед увидел огромные ворота из слоновой кости, стоявшие перпендикулярно тропе. Ворота распахнулись, и из них вышел отшельник, которого семь лун назад он повстречал после того, как миновал ущелье Холма Вечного Огня, Холма Гордости.

Ахмед собирался пойти дальше с коротким: «Salaam aleykum!»

Но отшельник остановил его одним движением худой, испещренной прожилками руки.

– Ахмед! – воскликнул он. – Рад тебя видеть! Рад, что ты пережил чудесное приключение и остался невредим! Пойдем, и проведи некоторое время со старым другом!

Ахмед покачал головой.

– Извини, – ответил он. – Но я адски тороплюсь. У меня есть семь часов, чтобы преодолеть около семи сотен миль. Кроме того, мои ноги горят как огонь. Кроме того, я так голоден, что съел бы тушеного мула. Кроме того…

– Кроме того, ты глупец! – прервал его отшельник.

– Спасибо за комплимент!

– Это не комплимент. Я констатирую факт. Ты Багдадский Вор или нет?

– Ну… когда-то был. А что?

– Я не могу не удивляться, – засмеялся отшельник, – что за всю твою карьеру карманника тебя ни разу не поймали. Что ж, у тебя нет и доли той сообразительности, какой была наделена твоя мать.

– Оскорбления не аргумент. Объясни нормально! – натянуто попросил Ахмед.

– У тебя есть волшебная серебряная шкатулка – я вижу, как она торчит у тебя из-за поясного платка, – и ты даже не подумал использовать ее.

– Использовать ее?

– Да. Открой ее. Ты не знаешь, что внутри?

– Счастье, а также честь, так мне сказали.

– Правильно сказали! Но Ахмед, счастье – это спутник жизни того, кто его заслуживает, как заслужил ты, покорив свое собственное «я». И честь тоже помогает в жизненной борьбе. Честь действительно очень практичная и полезная добродетель. Прекрасные идеалы всегда существуют. Вот где ошибаются циничные философы. Посмотри! – добавил он, когда Ахмед открыл небольшую шкатулку. – Ты видишь крошечные желтые семена?

– Что это?

– Это семена Цветка Невыполнимого, но Праведного Желания. Брось семечко на землю. Загадай желание. И если желание справедливое и правильное, то клуб дыма поднимется от земли в том месте, где семечко коснулось ее, и твое желание тотчас же исполнится. Итак, – он заметил, что Ахмед все еще колебался, – ты мне не веришь? Попробуй! Пожелай! Пожелай хорошенько!

– Хорошо, – ответил Ахмед и, подняв руку к небесам, воскликнул: – Я хочу коня, коня быстрого, как ветер, способного преодолеть расстояние отсюда до Багдада до того, как закончится день. И также я хочу сытную еду. Так как я ужасно голоден!

Он взял одно маленькое семечко, бросил его, и клуб дыма вмиг поднялся над землей, и возник высокий, потрясающий мавританский жеребец с широкой спиной, черный, с белой звездой на лбу, с белыми «чулками», изящными, но сильными коленными сухожилиями, великолепно оседланный и обузданный.

– Во имя Аллаха! – вскричал Ахмед. – Серебряная шкатулка работает!

Он бросил еще одно семечко; поднялся еще один клуб дыма, и из ниоткуда возник стол, покрытый белоснежной скатертью, хрусталем, серебром, фруктами, напитками и блюдами с дымящейся едой.

– Подойди, мудрый человек, – засмеялся Ахмед. – Будь моим гостем! Здесь достаточно еды для двоих!

Они поели. Затем отшельник благословил Ахмеда, который сел на коня, и исчез.

Конь мчался быстрее, чем ветер, быстрее и быстрее – милю за один прыжок, милю за милей, милю за каждое движение великолепного, крепкого тела.

Ахмед скакал так, как никогда не скакал раньше. Сердце его пело. Ибо его судьба полыхала впереди, как Священный Грааль; и – сквозь бархатистое свечение солнца, сквозь фиолетовые тени низких вулканических холмов, которые граничили с дорогой и которые танцевали, как чертенята среди карликовых сабуров, сквозь цоканье танцующих ног жеребца – он услышал громкий призыв к жизненной радости, жизненной работе и к жизненному свершению.

Чем дальше на запад он скакал, тем громче становилась песня радости в его сердце.

«Цок-цок-цок!» – звучал стук конских копыт. Геккон скользнул в заросли кустарника. Низко летящая птица коснулась лица Ахмеда. Солнце пробивало себе путь жестоким, пылающим лучом.

Вокруг имелись признаки жизни. Иногда высоко в опаленном синем небе над всадником пикировал падальщик. Дважды Ахмед миновал татарских погонщиков верблюдов, низких, худых, коричневых, кривоногих мужчин, чьи щеки были перевязаны, как у мумий, чтобы противостоять ударам жгучего песка пустыни, и которые касались своих четок с суеверным страхом, когда дикий наездник проносился мимо – быстрее, чем северный ветер.

Ахмед скакал, склонившись к шее коня, приподнимаясь при каждом прыжке, не отводя взгляда от дороги – милю за шаг, милю за шаг, милю за каждое движение его великолепного, стального тела. И вот, проскакав всю ночь, он увидел вдали в зеленоватом свете нарождающегося дня темную массу, оазис Терек эль-Бей, и Багдад был уже не далеко.

Темная масса становилась все яснее с каждой секундой. Она распадалась на палатки и пальмы; и Ахмед спешился, чтобы произнести утренние молитвы:

– Аллах! Я славлю тебя и благодарю тебя! Ибо ты Господь Бог! Ты…

– Йууу-йууу-йууу! Йууу-йууу-йууу! – сильные рыдания и вопли заглушили его молитву, они повторялись и отдавались эхом по всей пустыне.

Ахмед осмотрелся.

Он увидел на дороге, ведущей от Багдада, огромную толпу мужчин, женщин и детей, спешивших и бежавших, нагруженных домашним скарбом, взявших то, что первым попалось под руку, словно люди, дома которых были охвачены пламенем, взявших бесполезные, нелепые вещи, бьющих себя в грудь, плачущих, вопящих, рыдающих – и спешащих, спешащих, спешащих.

Ахмед остановил одного старика.

– Что происходит? – спросил он.

– Монголы захватили Багдад, – раздался поразительный ответ. – Теперь он в их руках! Они схватили халифа и принцессу Зобейду. Они убивают людей. Они оскверняют стены. Они устроили конюшни в храмах Аллаха. Они распинают имамов. Они грабят и жгут древний город!

– Йууу-йууу-йууу! – Когда Ахмед склонился в сторону Мекки, снова послышались плач и рыдания.

– Прости меня, о Господь Бог, – сказал он. – Ибо этим утром я не могу закончить свою молитву. Мое сердце, душа и кулаки нужны в Багдаде!

Он сел на жеребца и поскакал прочь.

Глава X

Предыдущим вечером, после того как Вонг К’ай ответил на сообщение монгольского принца, опустив багровый треугольный флаг три раза, он дождался темноты. Багдад заснул. Ночь опустилась на спящий город широким плащом густых теней. В черных глубинах неба висели крошечные точки света, которые мерцали холодным бриллиантовым блеском. Базары были закрыты до утра. Так же, как дома и дворцы, лишенные признаков жизни, кроме редких лучиков света, тепло и дружелюбно проникавших сквозь щели или занавешенные окна. Мечети были пусты. На улицах никого не осталось, кроме ходившего кругами стража, качавшего фонарем и стальной пикой; бродячий прокаженный попрошайка рылся в куче мусора; влюбленный возвращался с восхитительного романтического свидания. Еще полчаса – и сторожа уснули у темных задних дверей и проходов, присев поудобнее, положив пики на подтянутые колени; попрошайки найдут убежища в своих шалашах, чтобы поплакаться на жизнь другим попрошайкам; влюбленные вернутся домой спать.

Ни единого звука, кроме неясного движения листьев, тронутых каким-то бродячим порывом ветра.

Черная, тихая ночь смотрела вниз.

А затем, посреди ночи, согласно заранее условленному сигналу, Вонг К’ай поднялся на башню каравансарая татарских торговцев. Здесь в течение многих недель втайне готовили огромный сигнальный костер. Военачальник зажег его. Несколько секунд спустя пламя пронзило бархатистый мрак острым, резким, угрожающим, золотистым клином. Еще секунда – и от минарета мечети Сулеймана Великого взметнулся в ответ сверкающий круг факелов, посылавших в небо потоки искр. В четырех кварталах города другие факелы подхватили сообщение, расколов ночь. Небо стало алым и багровым, как словно волна расплавленного, полужидкого металла, с вкраплениями изумрудно-зеленого и павлинье-зеленого, рассекла тьму. Красный сменился темным пурпуром. Факелы двигались по улицам под стук марширующих ног. Огни казались красными проблесками в огромном, черном опале.

Послышался бычий рев длинных монгольских военных труб, битье барабанов, визг и плач дудок.

Тут и там пробуждались стражи, встревоженные, напуганные, поднимавшие свои стальные пики. Что такое? Пожар? Возможно, ссора пустынных бедуинов, накурившихся гашиша, в каком-то караван-сарае? Бунт? Мятеж?

– Кто идет? – повторяли стражи, когда тени появились на улицах и зазвенела обнаженная сталь.

Они не успели найти ответ. Из темноты позади них – ибо многие часы монгольские воины наблюдали за ними – выпрыгнули другие тени. Блеск изогнутых монгольских кинжалов. Пики беспомощно звякнули о землю. Предсмертные хрипы. Кровь запачкала яркие туники, залила землю.

В следующий миг показалось, что все аллеи, базары и караван-сараи Багдада заполонили плосколицые, желтокожие воины севера и востока, в железных шлемах, кольчугах, вооруженные копьями, мечами и боевыми топорами. Лес копий с овальными лезвиями быстро поднялся на площади Одноглазого Еврея. Другие монголы выскакивали из домов и дворцов, где они выдавали себя за слуг.

Боевые крики звучали все громче – на татарском, монгольском и резком, гортанном маньчжурском.

Отрядами по сто человек, по четверо в ряд, завоеватели уверенно маршировали по Багдаду, покрытые шрамами, иссушенные ветрами, запятнанные кровью множества битв, грязью множества биваков, но в их шагах звенел ритм победы, вымпелы и знамена трепетали живыми, яркими цветами среди ослепительного блеска высоких копий.

Затем, как всегда, почуяв успех и добычу, монгольские отряды ворвались в дома, стуча кулаками в двери, вскрывая замки оружием; мужчины бросались через пороги, чтобы грабить и убивать.

Вонг К’ай быстро переговорил с военными капитанами.

– Час на мародерство! Затем атака на дворец! – улыбнулся он с жестоким весельем. – Диких собак надо накормить, прежде чем дрессировать!

Послышались возбужденные крики и возгласы, ибо окна распахнулись настежь. Хозяева высовывались наружу. Но они быстро прятали головы, так как боевые топоры засвистели в воздухе.

– О Аллах! Что это? Банда грабителей из пустыни, нарушивших закон халифа? Бедуины-налетчики?

– На помощь! На помощь! Солдаты! Стража! Это город халифа! Почему наш сон тревожат ссоры пустынных крыс?

Затем, когда факелы взмыли выше, наводняя улицы морем света, когда воины в кольчугах вторглись в дома, послышалось:

– Ох… во имя Пророка! – монголы! Монголы захватили город! Бог защитит нас!

Багдад содрогнулся. Монголы! Плосконосые, желтокожие всадники севера! Кошмар всей Азии и половины Европы! Бич Божий! Ужасные воины, чьими именами немецкие и российские матери пугают своих непослушных детей!

– Драгоценный Господь Бог! – послышалась беспокойная молитва мусульманского священника. – Против тьмы ночи, когда она настигает меня, и против монгольского бича я ищу помощи Аллаха, Господа Рассвета…

У него не было времени закончить молитву. Приземистый, кривоногий монгольский капитан ворвался в мечеть. Сверкнула его изогнутая сабля. Острие светилось огнем злых страстей. Потом клинок опустился. Он пронзил шею священника с тошнотворным «сви-и-иш-сви-и-иш-сви-и-иш». Имам упал на спину с тихим стоном; его кровь медленно стекала, окрашивая алтарь темно-багровыми брызгами.

Арабские солдаты высыпали из казарм, на бегу поправляя амуницию. Они падали под ударами монгольских пик, как спелая пшеница под серпом жнеца. Бич взметнулся. Ворота содрогнулись. Стены обрушились. Улицы залило кровью. Пламя лизало крыши желтыми языками.

Монголы прорывались по мирному городу под свист мечей, крики и звуки боевых труб, скрежет бамбуковых древков, глухой стук широких лезвий; тут и там словно вздымался алый тайфун разрушения; улицы и аллеи озарялись отблесками кривых ножей; уже примчавшиеся из пустыни, леса и гор ястребы-падальщики описывали круги и опускались на пир, параллельно продвижению монголов на нетерпеливых крыльях; грабили, сжигали, убивали.

«Об этом легко писать, – говорит древняя арабская рукопись. – Ужасная вещь, доступная изображению. Ибо сабля была единственным богом для этих проклятых монголов с собачьими лицами. Да горят их души в нижайших глубинах погибели тысячи вечностей!»

Они грабили, жгли, убивали.

Сокровища разбивали, рвали и топтали, потому что их находили бесполезными или слишком тяжелыми, чтобы унести. Бесценные ковры кромсали. Бесценный фарфор разбивали на куски. Бесценные жизни – детей, поэтов и философов – жертвовали богу сабель. Двери выбивали. Лавки потрошили. Стены сотрясали. Жались в углы напуганные люди, уползали в темноту подвалов раненые, сохранившие жизнь и обезумевшие от мучений и ужаса. На улицах и дорогах чувствовалось зловоние гноившейся плоти, отвратительное, багровое. То, что когда-то было полезной, счастливой человеческой жизнью, обратилось в тошнотворное месиво.

Кругом руины. Храмы Божьи осквернены. Лохматые татарские кони стояли в святая святых. Империя сокрылась в ночи.

Смерть. Пытки. Распад. Святотатство. Так монголы исполняли свою историческую миссию. И высоко в своей комнате во дворце халифа монгольский принц смотрел на обреченный город Багдад и повторял древний хвастливый девиз своей династии:

– Я враг бога, жалости и милосердия!

В то же время на улицах капитаны отдавали приказы прекратить грабеж:

– Во дворец! В атаку! Завтра вы сможете продолжить мародерство!

Монголы еще раз построились военным порядком. По четыре в ряд они катились по улицам Багдада, неустанные, неодолимые, под гром барабанов, бычий рев длинных труб, злобный визг дудок, треск оружия, дикие, гортанные боевые крики – со стремительной, неукротимой энергией, которая возвышала жестокую душу монгольского бича, превращая его во что-то поистине величественное.

Вперед – с лесом пик! Вперед – с ослепительным блеском длинных копий! Вперед – с трепетанием боевых флагов! Вперед – с пламенем, которое лизало базары Багдада, взмывало выше и выше, превращая ночь в светлый день, вспыхивая на стали и железе белыми бликами, мерцая золотом и серебром на острых мечах и броне.

Монголы роились, как саранча. Они убивали всех, кто попадался на их пути. Так узнала их Германия, заплатив за поражение цветом своего рыцарства на полях сражений Восточной Пруссии и Силезии. Так убоялись их Россия и Польша, утонув в кровавой грязи под копытами их маленьких, лохматых коней. Так ослабли от их пагубных ударов Китай, Индия и Венгрия. Так они чертили багровые полосы на половине мира. Так и сегодня Багдад – а с Багдадом весь арабский мир, весь ислам, – казалось, был обречен пасть под их безжалостным игом.

Они маршировали по широкой аллее, которая вела во дворец халифа; маршировали неуклюже – будучи мужчинами, рожденными и взросшими на спинах коней, – но твердо. Громкий призыв рога из слоновой кости пронзал воздух; он повторялся от отряда к отряду; и тотчас они разделялись на три колонны. Одна колонна направилась на запад, чтобы отрезать защитников, если они попытаются отступить или сделать вылазку. Вторая колонна прикрыла фланг у огромного сада, который окружал дворец, устроила живую платформу и лестницу с помощью своих крепких щитов из кожи буйвола; воины вскарабкались на стену и спрыгнули на другую сторону. Третья колонна, составленная из отборных маньчжурских ударных войск, великанов по размеру и силе, направилась прямо к стальным передним воротам. Они поддались под массивными толчками, как будто были сделаны из хрупкого стекла, и страх охватил дворцовых слуг, рабов и евнухов, которые, услышав новости о монгольском нападении, собрались здесь, чтобы дать бой.

Они убежали, побросав оружие, с бешеными криками, давя, давя, борясь, убивая друг друга в безумной спешке отступления. Море черных, коричневых и белых рук безумно, бесполезно наносили удары; голоса ревели в неповиновении, другие голоса умоляли о пощаде; слышались бешеные крики, когда монголы пустили в ход копья, тела падали и исчезали в общей давке.

Личная охрана халифа, состоявшая из благородных арабов, сплотилась. Воины храбро сражались. Но монгольская орда смахнула их в сторону одним презрительным жестом – и убила их тем же жестом! На зубчатых стенах несколько караульных попытались сопротивляться. Их скинули вниз, схватили и пронзили копьями.

Монголы наводнили дворец.

Слишком поздно халиф понял вероломство монгольского принца. Сначала, как и городские караульные, как багдадские граждане, поднятые ото сна, он думал, что это только обычный бунт бедуинов, пустынных жителей. Слишком поздно он все понял, оставшись с горсткой солдат и принцами Индии и Персии, – бедный человек, его дух жаждал битвы, но его плоть явно была слишком велика, – и халиф бросился в комнату монгольского принца, чтобы заставить его заплатить за вероломство жизнью.

Слишком поздно!

На лестнице они встретили авангард захватчиков; все услышали ироничный приказ, который монгольский принц отдал своим воинам, выйдя из комнаты:

– Не трогайте их. Ибо, что касается халифа, я содрогаюсь от кощунственной мысли об убийстве моего будущего тестя. Что касается потомка важных индостанских богов и персидского вместилища для жира, что ж… – Он рассмеялся. – Прежде чем их убить, я запрягу их как коней в мою колесницу победы завтра, когда я с триумфом проеду по улицам Багдада!

К чести перса, нужно сказать, что, несмотря на его страх, он разразился потоком оскорблений, называя монгола всеми дурными именами, которые вспомнил:

– Предатель! Свинья! Монгольский варвар с собачьим лицом! Продавец свиной требухи! Потомок обезьян!

И так далее. Монгол не стал прерывать его. Он подождал, пока нехватка воздуха не заставила перса остановиться. Затем он улыбнулся.

– Ты храбрее, чем я думал, о огромная сосиска! – ответил он. – Хорошо. Твои завтрашние пытки будут длинными, новыми и изысканными, чтобы я посмотрел, насколько ты храбр! Вы двое добавите радости свадебному празднеству, когда вас сварят в масле.

Затем, согласно его приказу, монголы утащили пленников, а принц вернулся в свою комнату, закрыв дверь.

Снаружи донеслись пронзительные крики и вопли, когда монгольские мечи принялись за свою мрачную работу.

Принц улыбнулся. Затем нахмурился. Он хотел остаться наедине со своей гордостью и мыслями. Поэтому он закрыл окно и тяжелые железные ставни. Шумы снаружи стихли. Только смутная память о звуках осталась в скользящих, вибрирующих воздушных волнах – то были шумы очень тихие, очень далекие, совсем не похожие на эхо битвы и смерти.

Теперь в комнате повисла завеса непроницаемой, удушливой тишины. Сокрушительной, нечеловеческой тишины.

Несколько секунд принц стоял практически неподвижно, мысли сверкали и вертелись в его мозгу, покрывая глубокими морщинами желтую, суровую дьявольскую маску, в которую обратилось его лицо.

Затем он подошел к скамеечке, на которой лежал сверток, узкий, квадратный, завернутый в императорский желтый шелк с вышитым драконом с пятью когтями. Он снял ткань, вынул дюжину крошечных, очень тонких табличек из изумрудно-золотого, прозрачного нефрита, инкрустированных золотом и покрытых мандаринскими иероглифами. Эти таблички были родовыми табличками его клана, история которых уходила в тусклые туманы древности, когда его предки еще были дикими пастухами у берегов озера Байкал в Центральной Азии. Поколение за поколением, век за веком, победа за победой (случались и редкие поражения, когда монголов отбрасывали обратно в степи, чтобы они снова вырвались вперед поколение спустя с обновленной силой и дикостью), поколение за поколением история его клана отпечатывалась золотом на гладких нефритовых табличках.

Принц поклонился табличкам – медленно, со всеми надлежащими церемониями. Он наполнил бронзовую чашу черной ладанной пудрой, поджег ее и посмотрел, как ароматный дым свивался в опаловые спирали. С потолочного светильника падал вниз желтый луч света, пронизывая его лицо так же четко, как нож, подчеркивая выступающие скулы, косые, узкие глаза, тонкие губы, подчеркивая каменную безжалостность его черт и какое-то странное, неуместное напоминание о духовном экстазе. Принц посмотрел в дым ладана. Сквозь вьющийся душистый дым он различал зеленый блеск своих родовых табличек; видел там свою цель и цель своего народа – кроваво-красные, волнующие каракули, покрывающие историю всего мира.

Он снова поклонился, скрестив руки на груди. Затем он заговорил. Это была молитва его расы, его племени, его клана, его династии, его самого.

Молитва. И мрачное пророчество!

– До тех пор, пока вода бежит и ветер дует, до тех пор, пока огонь горит и моря бушуют, монгольская раса будет существовать. Она прокладывает свой путь, как челнок, по просторным землям земли, сплетая вечную, неразрывную ткань. Неоднократно в прошлом власть монголов слабела при столкновении с объединившимися силами других рас, хватавших и отбиравших влекущие драгоценности и силы. Неоднократно мы переходили в нападение; мы сбивали оковы; мы порабощали поработителей. Неоднократно в будущем монгольская власть будет отступать при столкновении с объединившимися силами других рас, хватавших и отбиравших влекущие драгоценности и силы. Неоднократно мы перейдем в нападение; мы собьем оковы; мы поработим поработителей… – Его голос становился пронзительным, победоносным. – Мы – желтые, зубастые волки, опора наших матерей! Никогда мы не будем есть грязь, чтобы утолить наше страстное желание! У нас величайшие амбиции, величайшее предназначение, величайшая миссия на земле. Нас очищает свист меча, когда он краснеет. И конец еще не пришел – и не наступит многие века, никогда не наступит. Ибо мы – единственная чистая раса на земле. Наша раса бессмертна, вечна. Империи Германии и России, короли Польши и Венгрии, герцоги Литвы и племен Поволжья, вожди, ханы и принцы половины мира пали под сияющим монгольским мечем. И в будущем короли, народы и республики будут раболепствовать перед нашими кривыми ятаганами и целовать тени ног наших коней. Многократно! Многократно! Ибо мы – сила, энергия и суровая, безжалостная воля. Мы – вечно могучая, вечно возрождающаяся раса. Так мы будем разрывать на куски все сплотившиеся человечество. Все, что построили остальные люди, мы будем снова и снова низвергать. Всех слабых божеств, изобретенных и почитаемых остальным человечеством, мы будем снова и снова подвергать забвению и насмешкам. Ибо мы – Бич Божий!

Он еще раз поклонился нефритовым табличкам; затем повернулся, когда дверь открылась, чтобы впустить Вонг К’ая.

– Родовитый, – произнес этот герой, – Багдад твой.

– Завтра утром, – сказал принц, – я возведу принцессу Зобейду на трон Дракона. Она другой расы. Я знаю. Но монгольская раса сильнее. Мой прадед женился на немецкой принцессе, плененной на войне, но сын от их союза, мой дед, был чистым монголом. Мой дед женился на индийской принцессе, украденной татарскими налетчиками, но мой отец был чистым монголом. Мой отец женился на персидской принцессе, посланной ему как дань от Шаха, но я истый монгол. Я женюсь на арабской принцессе. Но мои сыновья будут чистыми монголами. – Он остановился; продолжил: – Прикажи Зобейде готовиться к свадьбе. Пусть это будет свадьба по монгольским традициям. Даруй каждому моему солдату лошадь, раба и три золотых монеты. Даруй каждому моему капитану девять раз по девять белых жеребцов, девять раз по девять драгоценных жемчужин, девять раз по девять алых халатов, девять раз по девять золотых монет, девять раз по девять рулонов шелка и девять раз по девять рабынь. Накорми астрологов, колдунов, предсказателей и знахарей за мой счет. Пусть звонят колокола, горит ладан и поют песни по всему Багдаду. Проследи, чтобы всех мусульманских священников распяли на алтарях их бессильного Аллаха. Пусть зубы всех христиан и евреев вырвут по одному, чтобы их крики звучали сладкой музыкой. Даруй принцессе Зобейде в качестве моего свадебного подарка королевство Татарию, статус повелительницы клана Внешней Монголии, наместничество Маньчжурии и острова Вак и годовые доходы девятнадцати тысяч деревень и городов России и Сибири. Скажи ей, что я присваиваю ей очаровательный и элегантный титул Образа Десяти Тысяч Поколений Женщин!

– Слушаюсь и повинуюсь, о Великий Дракон! – пробормотал Вонг К’ай и ушел, в то время как принц Монголии подошел к окну и открыл его.

Он посмотрел наружу.

Постепенно мрак ночи рассеивался, костры, разложенные тут и там мародерствующими монгольскими воинами, гасли и дымовая завеса, которая покрывала город, скручивалась в барочные спирали и растворялась в газовых арабесках.

Принц издал чувственный, гортанный возглас триумфа.

У его ног Багдад становился все более и более различимым с каждой минутой. Там растянулись сотни плоских, ослепительно-белых крыш, богато украшенных башен, сказочных башенок и арабских куполов. В лучах молодого солнца покатая крыша мечети в центре города сияла, как оперение гигантского павлина, таинственной смесью синего, зеленого, фиолетового и светло-лилового. Все утопало в щегольских садах, пестревших разноцветными деревьями и кустарниками, с кротонами и манговыми деревьями, с розами и меллингтониями, с пуансеттией и бегонией.

Багдад! Багдад принадлежал ему! Его власть над Аравией и… скоро, скоро… над всем исламским миром! Его владычество над этими высокомерными арабами, этими высокомерными семитами! Его восторг от их горестных рыданий и воплей, которые разносились над городом и дворцом могучими волнами…

* * *

И все же один человек во дворце этой ночью не рыдал и не жаловался. Это была Зобейда, хотя в ее спальне находилось несколько монгольских воинов, наблюдающих за ней из опасения, что она могла совершить самоубийство.

Но у нее не возникло такой мысли. Тесно прижавшись к Земзем, она прошептала ей причину ее безмятежного состояния души.

– Ахмед идет! – сказала она. – Да! Он идет! Я видела это в волшебном кристалле!

– Но он один, Рожденная Небесами! Что может сделать один человек против монгольской орды?

– Ты когда-нибудь любила, Земзем? – улыбнулась Зобейда.

– Ах, да. Три или четыре раза.

– Я тебе не верю.

– Почему нет, Рожденная Небесами?

– Потому что, если ты действительно была влюблена, ты бы знала, что влюбленный может сделать все что угодно – что угодно и все. Спокойной ночи, Земзем!

И она уснула, тихо, бесстрашно, без снов и кошмаров, в то время как на дороге от Терек эль-Бея Багдадский Вор пришпоривал своего огромного жеребца в ночи, в зелени и желтизне раннего утра; наконец прибыв в Багдад, Ахмед громким голосом потребовал впустить его.

Желтокожий, плосконосый воин в железном шлеме появился на стене и посмотрел вниз.

– Убирайся! – сказал он на своем грубом монгольском наречии. – Ворота Багдада закрыты до окончания свадьбы.

– Чьей свадьбы?

– Свадьбы Чам Шенга, Великого Дракона, и Зобейды, дочери халифа.

Мужчина ушел; он вернулся, когда Ахмед, склонившись к коню, колотил в ворота, бил в них рукояткой своего меча, крича громко и нахально:

– Впусти меня, впусти меня, собака, мордатая монгольская свинья! Широко открой ворота Багдада. Эй, там, впусти меня, о уродливый желтый прыщ, лишенный всех достоинств!

Тот грозно поднял свой боевой топор.

– Я даю тебе слово чести, – сказал он. – Сейчас я взаправду предупреждаю тебя. Если ты не уйдешь сию же секунду тихо, как приличный парень, именем моих племенных богов, я…

– Ба! – ухмыльнулся Ахмед. – Бессильные боги – боги твоего клана! Свинские боги свинской расы! Пузатые, желтокожие, узкоглазые, непристойные монгольские боги! Подожди! Придержи руку на секундочку, – крикнул он, когда боевой топор был готов опуститься, рассекая воздух. – Я покажу тебе, что может сделать мой Бог! Аллах, Единственный, Всемогущий! Посмотри, монгольская свинья! Узри благословенное чудо!

И мысль зародилась у него в голове, его пальцы подчинились этой мысли, и Ахмед глубоко опустил их в волшебную серебряную шкатулку, которая до краев была полна крошечными семенами – семенами желаний, семенами с Дерева Праведных, но Невыполнимых Желаний.

Он густо осыпал землю семенами.

Он быстро и горячо сказал:

– О Аллах! Я хочу солдат! Конных, вооруженных солдат! Храбрых мусульманских солдат! Бесстрашных солдат, арабов, турок, мавров и египтян – солдат со всех исламских земель, – чтобы защитить Багдад от монгольского осквернения, чтобы спасти древний город, чтобы спасти Зобейду! Я хочу солдат – бесчисленных, как волны моря, как песчинки пустыни!

И вдруг ухмылка монгольского капитана превратилась в недоверчивый взгляд, в гримасу удивления, страха и ужаса, когда, возникнув из-под земли, как огромные цветы, появилась громадная армия конных мусульманских воинов, воинов дюжины рас, грозно размахивающих своим оружием.

Глава XI

Ветер развеял крошечные желтые семечки, и там, где они падали на землю, мусульманские воины выскакивали из ниоткуда, и небольшие клубы дыма были единственным предупреждением о том, что солдаты появятся. В основном они были конными. Но некоторые явились пешими, а вдобавок там обнаружился великолепный отряд пустынных всадников, сидевших на одногорбых верблюдах, качавшихся на высоких, остроконечных малиновых седлах в такт ходу их скакунов; был виден холодный блеск железа и слышна черная песня войны.

– Allahu Akbar! – кричали солдаты. – Allahu Akbar! Din! Din! Fateh Mohammed!

Они помчались как вихрь, они рубили ворота своими боевыми топорами и расщепляли их; кони и верблюды скакали и вздымались, оружие сверкало на солнце, бурнусы всех цветов развевались на ветру.

– Вперед! – кричали они. – Вперед за веру! Аллах велик! Вперед… во имя Пророка!

Воины ислама! Мужчины великой отваги! Благородные души!

* * *

Благородные души?

Это спорный вопрос.

Ибо древняя арабская рукопись, из которой мы заимствовали историю Багдадского Вора, прерывает здесь повествование, чтобы сделать одно интересное замечание:

«И сегодня потомки этих воинов живут в Багдаде, Дамаске и по всему Арабистану. Многие из них используют фамильные имена Ибн Каббут и Ибн Хура, что означает „Сын Семени“, в доказательство своего необыкновенного происхождения. Те, которые вошли в Багдад с Ахмедом, заняли места мужчин, убитых монгольской ордой. Но, в то время как они стали хорошими солдатами и позднее хорошими мужьями и отцами, мусульманские священники и теологи никогда не были вполне уверены, могут ли они или их потомки претендовать на то, что у них есть душа.

Ибо так задумал Аллах, так подготовил для будущей миссии Мухаммеда!

Адам был сотворен по воле Божьей. Некоторые предания гласят, что голова Адама в его изначальном обличье касалась неба, и также говорят, что Адам был так назван из-за своего цвета, красного, как пшеница; так как пшеница – это „adameh“ в классическом арабском, языке Единого Бога. Сотворение Адама пришлось на пятницу, десятый месяц Mohurrun, одиннадцатый час, восход первого градуса Овна; Сатурн находился в том же созвездии, а Марс в Козероге. Затем Бог попросил ангелов склониться перед Адамом, и все они подчинились, кроме Иблиса, который таким образом стал Шайтаном, Дьяволом, Падшим Ангелом. Затем Бог сотворил Еву. Но Иблис, увидев, что за одно преступление он поплатился всеми заслугами былого повиновения, решил навредить Адаму. Теперь Адам был в Раю, куда Иблис не мог войти. В конце концов, тем не менее, как подробно описано в истории и преданиях, с помощью хитрости и помощи павлина, который стоял на стене Рая как страж, и змея, который был часовым у северных врат, Иблис проник внутрь. Более того, сказано, как Иблис искусил Адама и Еву – это ведомо всему миру – и как Адам, изгнанный из Эдемского сада, воскликнул: „О Аллах! Зачем ты наделил меня душой? Если бы у меня не было души, ты не мог бы ни обвинить, ни наказать меня за то, что я поддался соблазну!“ И затем Адам заплакал – это случилось на горе в Индостане, куда Адам и Ева после Падения были изгнаны из Рая, в пятницу, пятый месяц Nisan, – и из слез, которые он пролил, появились перец, кардамон и корица, в то время как из скорби в его душе возникли облака, сорняки, пустынные шакалы и мусорные вороны.

Не со всеми пунктами этой истории согласны мудрые теологи. Но нет сомнений в том, что Бог дал душу Адаму, и в том, что ради спасения его души Он позднее послал Мухаммеда смертным как своего посланника.

Но воины, которые въехали вместе с Ахмедом в Багдад, были не потомками Адама, а потомками семян. Из-за этого возникает вопрос – были ли у них души или они были просто воплощенными объектами, материализованными силой воображения Ахмеда? Это спорный вопрос, и мы повторяем, что и сегодня многие уважаемые мусульманские теологи отказываются признавать, что потомки этих семян, члены семей Ибн Каббут и Ибн Зура, наделены превосходным и благословенным духом Аллаха…»

Так древняя арабская рукопись продолжается на нескольких страницах. Но мы не хотим сказать, что монгольский капитан каким-то образом интересовался душами солдат, когда, открыв рот, испугавшись, он следил за их ужасным и чудесным появлением у зубчатых стен Багдада.

Он спрыгнул вниз; побежал так быстро, как только мог, распространяя тревогу по всему Багдаду, громко выкрикивая:

– Спасайся, кто может, о монголы! Идет великий маг! Он призывает армии невидимых воинов из недр самой земли!

– Спасайся, кто может! Спасайся, кто может! – доносились повторяющиеся крики, когда мусульманские воины во главе с Ахмедом проехали через ворота.

Они ринулись вперед как крылатые фантомы – старые и молодые; арабы и турки; египтяне, мавры и туркмены; мужчины колоссальных размеров, странные и ужасные существа, сидящие в серебряных стременах, головы отброшены назад, волосы свободно развеваются на ветру, сабли танцуют в воздухе, пики наготове; и небольшие, безбородые юноши, взгромоздившиеся, как обезьянки, на свои высокие седла, но использующие свое оружие с такой же силой и сноровкой, как и старшие товарищи. Над сияющими серебряными доспехами смешались в великолепную радугу их бурнусы, красные, фиолетовые, зеленые, желтые и синие; кавалькада пересекла площадь Одноглазого Еврея, затем перестроилась, чтобы образовать новые, смелые цвета, когда всадники разделились на маленькие группы, несшиеся по улицам и аллеям в погоне за улепетывающими, охваченными паникой монголами, убивая отставших, окружая целые роты желтокожих орд в железных шлемах, предавая их мечу за веру.

– Вперед! Вперед… во имя Пророка!

Дикий боевой клич раздавался повсюду. Усиливаясь, раздуваясь, распространяясь, он эхом несся от улиц к мечетям, от мечетей к домам, от домов к погребам и резервуарам, где жители Багдада прятались в страхе и трепете перед Бичом Божьим. Они слышали; удивлялись; осторожно выходили из своих убежищ; смотрели. Затем, созерцая торжественное наступление освободителей, они поднимали оружие и бросались вперед.

Тут и там они убивали одиноких монголов. Десять минут спустя они были убеждены, каждый из них, что именно их храбрость принесла победу, и они решительно не учитывали того факта, что без великолепного чуда Ахмеда они бы продолжали подчиняться монгольскому игу так же робко, как и прошлой ночью.

Летопись продолжает рассказывать, как жители Багдада неслись вслед за освободителями, убивая раненых монголов, не слишком рискуя своими ценными жизнями.

Они громко кричали:

– Убить монголов! Превратить их в пепел! Разрубить надвое! Изрубить их в кашу! Гнать их прочь! Выпить их кровь! Уничтожить их под корень! Уничтожить их до конца!

Интересно заметить, что те, кто издавал самые громкие и самые чудовищные крики, были мужчинами, которые прошлой ночью, когда монголы атаковали, оставили своих женщин и детей на милость захватчиков, в спешке сбиваясь, как крысы, в подземные убежища.

* * *

Ахмед скакал во главе армии.

– Allahu Akbar! – кричал он. – Бог велик!

– Откройте ворота нашему избавителю! – кричали горожане.

И когда он скакал по широкому проспекту, ведущему во дворец халифа, снова и снова он опускал руки в серебряную шкатулку, рассыпая маленькие желтые семечки по земле; снова и снова появлялись воины, пока их число не сравнялось с числом звезд на Млечном Пути и у монголов не осталось надежды, хотя тут и там они сплачивались и давали бой со всем своим свирепым монгольским мужеством.

Некоторые избежали резни. Они быстро побежали к дворцу и принесли новости. Те распространились, как порох под искрой.

Внизу, в подземной тюрьме, где Халифа Правоверных и принцев Персии и Индостана держали как пленников, стало весело.

– Я всегда знал, – сказал принц Индии, – что мои божественные предки не позволят мне погибнуть! Когда я вернусь в Индостан, я принесу в жертву семнадцать тысяч молодых людей из превосходных семей Дурге, Великой Матери!

– И я, – сказал перс. – Как только я покину эту камеру, пообедаю жареным павлином, начиненным белым виноградом, и тремя бутылками чужеземного вина. Между прочим, – заметил он, повернувшись к халифу. – Теперь, когда монгол в стороне или, по крайней мере, скоро будет в стороне, я желаю подтвердить свое право на руку вашей дочери…

– Вовсе нет! – прервал его принц Индии. – Вовсе нет! Это я…

– Закройте рты, вы оба! – воскликнул халиф, впервые в жизни забыв о царственном воспитании. – Никто из вас не будет моим зятем. Моя дочь выйдет замуж за мужчину, который отвоевал Багдад, и мне все равно, мусульманин он или еврей, христианин или буддист, белый или зеленый, вор или император!

Так беседовали могучие властелины Азии внизу, в камере, в то время как в башне во дворце, недалеко от комнаты Зобейды, Вонг К’ай просил своего господина бежать, пока еще оставался шанс. Но монгольский принц упрямо покачал головой. Он указал на родовые таблички.

– Поставь мою охрану к дворцовым воротам. Моя раса вечна, непобедима! – произнес он с мрачным, зловещим достоинством. – Я не бегу ни от богов, ни от чертей.

– Но даже ты, о Великий Дракон, – умолял Вонг К’ай, – не можешь сражаться с чудесами! Волшебная армия, сотни тысяч сильных вокруг стен. Взгляни! – указал из окна. – Еще больше воинов появилось из-под земли! Твои войска спасаются бегством. Идем! Все еще есть время…

– Нет!

– Пожалуйста, пожалуйста, о Великий Дракон!

И когда в конце концов принц решил воспользоваться советом Вонг К’ая, было слишком поздно. Мусульмане уже наводнили дворцовый сад, расчищая себе путь сквозь сомкнутые ряды маньчжурских воинов, которые храбро сражались. Но у последних не осталось надежды. Большая часть монгольских и татарских воинов разместилась во дворце – только несколько личных слуг принца остались позади – в подкрепление силам маньчжуров. Но шаг за шагом, секунда за секундой лес пик падал под ударами мусульманских мечей; Ахмед всегда был в авангарде, направляя коня в гущу битвы; сабля его кружилась как цеп.

– Великий Хан, все пути к отступлению перекрыты! – причитал Вонг К’ай.

Монгольский принц посмотрел из окна. Он пожал плечами. Повернулся к своим родовым табличкам. Низко поклонился.

– Примите, о духи моих предков, – сказал он торжественно, – мой собственный дух. Сегодня я пересекаю Ворота Дракона. Я признаю поражение. Да, – его голос гордо повысился, – я знаю, что другие из моей расы пойдут за мной, что еще не раз мир содрогнется и падет под монгольским бичом!

Спокойно, неторопливо он обнажил шею и встал на колени.

– Вонг К’ай, – продолжил он, – настал твой черед исполнить прекрасную и почетную обязанность – отрезать мне голову!

– Нет, нет, о Великий Дракон!

– Я приказываю!

Вонг К’ай вздохнул.

– Слушаю и повинуюсь! – пробормотал он.

Он уже обнажил свой кривой меч и был готов опустить его с полной силой, когда дверь открылась и ворвалась Лесная Вода в сопровождении полудюжины солдат, взволнованно крича:

– Ох… слушайте… слушайте! Есть выход! Вы можете спастись! Волшебный летающий ковер! И принцесса…

– Во имя Будды! – воскликнул Чам Шенг. – Ты права! – Он встал и повернулся к охране: – Быстро! Принесите мне волшебный ковер! – И сказал Вонг К’аю: – Я возьму Зобейду с собой. Вместе с ней мы полетим далеко на север, в Монголию, на родину, куда даже эти чудесные воины не посмеют пойти!

В конечном счете Зобейду спасло то, что все происходило в восточном дворце, мусульманском доме, где нет уединения для смеха или горя и даже для отчаяния, где смотровая щель есть в каждой стене, двери, занавеске и потолке, где в каждой комнате есть невидимые наблюдающие глаза и невидимые слушающие уши. Так, если бы лязг стали битвы снаружи не заглушал все остальные звуки, принцесса могла бы услышать шелест шелковых одежд и легкий топот босых ног, если бы Земзем, которая подслушала заговор из соседнего алькова, не прибежала бы к своей госпоже и не рассказала все ей.

Последняя оставалась одна в своей комнате. Ибо несколько секунд назад, посмотрев из окон и увидев своих товарищей, падающих под мусульманскими ятаганами, солдаты, назначенные смотреть за ней, присоединились к соотечественникам в их последней битве.

– Идем! – вскричала Земзем. – Вниз по лестнице и через заднюю дверь в сад – я знаю путь – следуй за мной, Рожденная Небесами!

Она вышла из комнаты и спускалась по лестнице. Зобейда шла в нескольких шагах позади нее. Земзем уже достигла нижнего пролета, когда в другой части лестницы появился Чам Шенг с Вонг К’аем и монголами, которые несли волшебный ковер. Они остановились прямо между Зобейдой и Земзем. Последняя хотела вернуться и помочь своей госпоже всеми силами – и во дворце был не один молодой арабский солдат и слуга, который, при всей романтической предрасположенности, мог немало рассказать об острых, цепких ногтях Земзем, – когда Зобейда дала ей знак двигаться дальше в сад.

Земзем поняла молчаливое сообщение. Боевой топор просвистел мимо ее головы менее чем в дюйме, воткнувшись в стену, тяжелая рукоять из пальмового дерева бешено дергалась из стороны в сторону, как неисправный маятник. К этому времени она наклонилась, преодолела оставшийся лестничный пролет и через заднюю дверь выскочила в сад.

Она направилась прямо в багровую, шумную путаницу, которая царила везде, прямо в гущу битвы, где монголы отчаянно пытались сдержать атаки арабов злым свистом копий, разрезающих воздух кончиками кинжалов, ударами по доспехам и стуком щитов. Земзем завопила, стараясь перекричать дикий, гортанный боевой клич и крики умирающих, когда мечи и копья попадали в цель:

– Ахмед! О Ахмед! Багдадский Вор!

Она увидела его, теперь сражавшегося в пешем строю. Она попыталась проскользнуть сквозь лес кованого железа, чтобы добраться до него.

Наверху Зобейду загнали в угол. Она стояла прямо и гордо. Принц Монголии иронично поклонился и столь же иронично сказал:

– Увы! Необходимо, чтобы ты сопровождала меня без надлежащих свадебных церемоний. Мы поженимся сразу же, как только прибудем в мою страну. Готовься! – Он ступил на ковер и протянул худую, желтую руку: – Будь добра присоединиться ко мне, Зобейда! Я приказываю!

– Нет! – воскликнула она. – Нет!

– Ах! – Он улыбнулся. – Может быть, в самом деле ты не любишь меня?

– Я тебя ненавижу!

– Ненависть тоже приправа к соусу страсти. Идем! – Его голос стал суровее, когда она сделала шаг назад. – Бесполезно сопротивляться, Разбивательница Сердец. Вспомни древнюю пословицу: из яйца, сражающегося с камнем, вышел желток.

– Нет, нет, нет! – закричала она снова.

– Я сожалею, – ответил он, – что мне придется применить силу.

Он отдал приказ монгольским солдатам. Зобейда сопротивлялась. Но она была беспомощна. Они подняли ее на ковер. Они удержали ее.

Принц уже говорил ковру:

– О волшебный летающий ковер, неси нас в… – И внезапно его голос оборвался.

Ибо раздался пронзительный, громкий, победный боевой клич:

– Allahu Akbar! Allahu Akbar!

И в следующий миг невидимые руки возникли из ниоткуда; невидимые руки раскидали монгольских солдат во всех направлениях; невидимые руки ударили Чам Шенга прямо между глаз; невидимые руки подняли принцессу Зобейду и унесли ее из комнаты вверх по лестнице; а с невидимых губ рвался пронзительный, насмешливый боевой клич:

– Allahu Akbar! Allahu Akbar!

Невидимые руки и губы. Руки и губы Ахмеда, Багдадского Вора. Ведь минутой ранее, в саду, Земзем отыскала его в жарком, гремящем лесу бьющихся клинков. Из-под полога свистящих, быстрых алых мечей она кричала ему, и достаточно оказалось только ее первых слов: «Зобейда… Летающий ковер… торопись… о торопись!», чтобы заставить его понять, что случилось.

Он бросился к дворцовым воротам. Гигантский татарский капитан встал прямо на его пути. Снова копье против копья. Выпад и удар против выпада и удара. Умение и сила против умения и силы. Пика метнулась вверх, скользнув от земли с сухим скрежетом бамбукового древка, злобно рванувшись вперед. Багдадский Вор проворно увернулся от опасного удара, в то время как его меч, трижды обернувшись над его головой, опустился, как молния, наискось. Кованая сталь прошла сквозь плоть, мускулы, ткани и кости. Темные пятна крови растеклись гротескными арабесками над туникой, вышитой драконами. Предсмертный хрип вырвался из горла. Ахмед перепрыгнул через упавшего человека; Земзем прыгнула одновременно с ним, словно маленький терьер рядом с худой борзой.

На пороге дворца выстроилась стена из стальных ручных щитов, увенчанная стеной желтых, широкоскульных лиц, стеной сверкающих копий с овальными лезвиями; Чам Шенг поставил сюда свою личную маньчжурскую охрану, чтобы она сражалась за своего господина до последней капли крови.

Их было слишком много для одного человека – если бы он атаковал, то неминуемо потерпел бы поражение.

Ахмед на секунду остановился. Затем он вспомнил о Плаще Невидимости, который он нашел на дне Полуночного Моря, возле волшебной серебряной шкатулки: плащ защитит его от ревности и зависти неправедных.

Он вытащил находку из поясного платка. Быстро набросил себе на плечи. Он все еще видел маньчжурских воинов. Но могли ли они видеть его?

Он задавал себе этот вопрос. И в следующий же миг он узнал ответ. Ибо один из воинов, который хотел ткнуть его своим копьем, бросил оружие и уставился прямо перед собой, открыв рот, в нелепом удивлении.

– Где… почему… как… – запинался он. – Куда он делся?

Он отошел от порога, чтобы искать человека, который чудесным образом растворился в воздухе; Ахмед использовал эту возможность, чтобы проскользнуть во дворец и подняться вверх по лестнице, где – как мы уже говорили – он раскидал монголов, ударил Чам Шенга по лицу, забрал Зобейду с летающего ковра и убежал с ней, неся ее на руках.

Она не видела его. Плащ полностью скрывал его. Но любви не нужны глаза. Каким-то образом, с трепетом и волнением сердца, она почувствовала, кто это, она узнала, и она счастливо рассмеялась, в то время как монголы под руководством принца – их первое удивление и оцепенение миновало – бросились за ними, следуя за звуком мчащихся ног Ахмеда, за звуком громкого смеха Зобейды.

Но в это время их товарищи в саду погибли все до единого под мусульманскими мечами. Арабы наводнили дворец. Послышались удары и звон клинков, и много героических поступков совершили как арабы, так и монголы, и все эти поступки занесены в древние летописи; и наконец – хотя арабские и монгольские историки сообщают об одном и том же исходе битвы, но с тем отличием, что первые утверждают, будто все случилось благодаря их храбрости и вере в Аллаха, в то время как вторые говорят, что их превзошли числом десять к одному, и задаются вполне уместным ироничным вопросом, что бы сталось с их врагами, если бы не волшебные семена Ахмеда, – и наконец арабы победили, а все монголы были мертвы.

Все, кроме двух: Чам Шенга и Вонг К’ая, который своим телом защищал господина.

Мечи уже поднялись, чтобы сразить их, когда раздался громкий голос – это был Птица Зла, старый напарник Ахмеда в мошенничестве и воровстве, который только что появился на месте событий и решительно заявил, что такая смерть слишком хороша для них.

– Вздернуть их! – закричал он.

– Потрясающая идея – во имя Аллаха, во имя Аллаха!

И через одно из окон в верхней комнате просунули длинный, толстый шест и надежно закрепили его, и несколько минут спустя Чам Шенг и Вонг К’ай повисли в воздухе, доколе не умерли.

Таков был конец принца Монголии. Но даже в миг последнего забвения, в то время как его душа уже миновала ворота Дракона, чтобы присоединиться к душам его предков у Семи Желтых Родников, губы, синие, скрученные и сжатые болезненной гримасой, повторяли гордое и хвастливое утверждение его народа:

– Другие люди из моей расы придут после меня! Снова и снова мир содрогнется и падет перед монгольским бичом!

Это хвастовство не услышали, а если услышали, то осмеяли.

– Тигр! – кричала в саду маленькая, золотокожая арабская рабыня, глядя на повисший над землей труп монгольского принца. – Ба! Бумажный тигр с бумажными зубами!

– Слава Аллаху! – монотонно повторяли священники.

– Слава Аллаху! – монотонно повторяли воины.

– В самом деле, слава Аллаху! – повторил халиф Багдада, которого освободили из подземелья, как и принцев Персии и Индии. Он повернулся к мажордому: – Где могучий герой, который избавил нас от монгольского бича?

– Он с вашей дочерью, Рожденный Небесами. Наверху, в тронном зале.

– Попроси его прийти ко мне и принять мои царственные благодарности. Кстати… кто он?

Мажордом низко поклонился, заикаясь от смущения:

– Да простит Рожденный Небесами нижайшего из его рабов. Но человек, который освободил нас от монгольского ига, не кто иной, как Багдадский Вор!

– Больше не Багдадский Вор! – засмеялся халиф. – Наследник трона Багдада и после моей смерти и женитьбы на моей дочери – Халиф Правоверных, Тень Аллаха на Земле, Король Владык Вселенной и Верховный Правитель!

– Наследник трона Багдада! – сказал он, поприветствовав Ахмеда, когда тот вместе с Зобейдой вошел в зал.

Он ошеломил его своей благодарностью, расцеловал в обе щеки, немедленно пожаловав ему различные звания, титулы и великолепные вознаграждения. Придворные и солдаты, священники и принцы Индии и Персии следовали его примеру, целуя его, обнимая его, пожимая ему руки, пока Ахмед, краснея от смущения, не ступил на волшебный летающий ковер, его рука все еще обнимала талию Зобейды.

– Я ужасно сожалею, – сказал он, – но мне придется вас покинуть. Видите ли, несколько минут назад этот достойный человек, – указав на имама в зеленом тюрбане, того самого имама, который послал его в это приключение в поисках жизненного счастья, – соединил Зобейду и меня священными узами брака. А теперь, с разрешения всех вас или без него, мы отправляемся в медовый месяц. – Он повернулся к волшебному ковру. – Лети! – приказал он. – Лети, о ковер!

– Куда? – спросил халиф.

– К луне! К земле счастья, смеха, сладости, любви и маленьких детей!

– Заглядывайте ко мне по дороге, – закричал принц Персии, его сердце потеплело от щедрости, когда ковер взмыл в воздух. – И я приготовлю для вас такой праздник, который войдет в историю!

– Навещайте меня в Пури! – закричал принц Индии, стараясь превзойти перса в щедрости и вытянув шею, когда ковер поднялся еще выше. – И я познакомлю вас с моей божественной кузиной, богиней Дургой!

Но Ахмед, который заслужил свое счастье, как подобает всякому, не ответил. Он помахал левой рукой – правая рука все еще лежала на талии Зобейды, – и летающий ковер унес их из дворца, из сада, из Багдада высоко в воздух, к луне, в их свадебное путешествие, где с ними произойдет множество фантастических и необычных приключений.

«Но это, – гласит древняя арабская рукопись, – совсем другая история».

Во имя Аллаха!

Глава I. Ди-Ди

На мгновение взгляд барона Адриена де Рубе, одетого в легкий шотландский твидовый костюм с изысканной бутоньеркой у воротника, прекрасно подчеркивающий представительные формы тела, держащего в руке трость с золотой ручкой, укрывшего голову шлемом из пробкового дерева, бросавшим большую черную тень на выпуклый лоб и на воинственный хищный нос, курящего турецкую сигарету с вензелем, которая была вставлена в нефритовый мундштук длиною почти в десять сантиметров, чей кончик находился возле его рыжих усов, – барона, который прогуливался своей высокомерной, надменной легкой походкой вдоль главной улицы – зловонной, смердящей болезнями в городе на побережье Западной Африки, как будто он находился в своем родном Брюсселе и шел с фондовой биржи в кафе или из пахнущего сигарами, обшитого красным деревом дома, созданного в неоготическом стиле, на улице Ван Артевельде, – итак, на мгновение взгляд барона Адриена де Рубе упал на Махмуда Али Дауда, который приобрел привычку к самоконтролю, выработанную особыми тренировками на протяжении всей жизни.

– Алла Карим! – пробормотал араб себе под нос, быстро прищелкивая худыми, загорелыми пальцами, чтобы отогнать горбатого джинна несчастья.

Не то чтобы он считался суеверным человеком, но, будучи мусульманином, он прослыл по-настоящему иезуитским противником в духовных и мирских делах. С одной стороны, он не верил ни в джиннов, ни в это щелканье пальцами ради защиты от них, а с другой стороны, он не видел ничего плохого в том, чтобы быть осторожным.

– Доброе утро, барон. – Араб говорил на безупречном французском.

– А-а, да, доброе утро, – последовал небрежный ответ.

Это было полной противоположностью дружескому рвению. Небрежность тоже была своего рода способом легкого самовыражения во время прогулки, так как барону приходилось усердно переносить вес на левую ногу, в то время как правая нога едва касалась земли, и делать вид, что он не замечал Махмуда Али Дауда, пока тот не обратился к нему. Как будто барону было трудно остановиться и поговорить!

Араб покраснел. Он судорожно сжал и разжал руки, которые почти непроизвольно пытались нащупать рукоять кинжала с широким лезвием, скрывавшего свою смертоносную душу в малиновых объемных складках ткани на талии. Казалось, его семитская гордость была задета. Оскорбительные слова застыли на его губах, но с большим усилием он загнал их обратно.

Бизнес! Он вспомнил слова Джеймса Донаки, своего сурового шотландско-американского партнера, его монотонные проповеди о том, что бизнес есть бизнес и не имеет значения, нравится ли тебе человек или нет. Бизнес требует твердой руки, расчетливого ума и правильных слов.

Махмуд Али Дауд сменил свой хмурый взгляд на улыбку.

– Когда вы прибыли, барон? – спросил он. – Я не имел ни малейшего понятия, что Верман уже в пункте назначения.

Он посмотрел на море, где сверкающие клинья солнца, проникая сквозь пальмовые листья, исчезали в волнах, словно золотая кисея. В открытом море не было ни единого судна, кроме того потрепанного норвежского грузового парохода, что пьяно склонился, сбросив оба якоря. Его образ мало напоминал кокетливый силуэт французской канонерки.

– Я не знал, что…

Глубокий смех барона перерос в грохочущие слова; он заявил, что флаг Вермана не появится на горизонте до конца следующей недели, не дав закончить вопрос.

– Мы оставили судно почти на тысячу километров севернее, внизу на побережье Марокко. Оно без конца разгружалось и нагружалось в каждом вонючем порту. Не будь таким нетерпеливым, Дауд. В чем дело? Ожидал какого-то важного письма? – продолжил барон.

– Нет. Но как вы…

– Любопытный парень. Любопытство одна из черт характера, свойственная твоей расе. Вон, посмотри!

И он взял араба за руку и направил большой палец на юго-запад, где солнце оставляет одну за другой ослепительные ленты на окруженной берегами бухте, не очень большие, не слишком глубокие, чтобы дать могучим лайнерам и грузовым пароходам встать на якоря, при этом все же сохраняя довольно много места в уютной, тихой гавани для маленьких белых судов. Там виднелись их аккуратные снасти, изящные дымовые трубы в малиновом ободе и корпуса напротив переливающихся, как аметисты, скал.

– Ох! – Араб глубоко вздохнул. – Вы… Вы правы. Вы приплыли на яхте компании. Вы спешили?

– Возможно.

Бельгиец мягко улыбнулся, в то время как араб посмотрел на него взволнованным, заинтригованным, даже немного нервным взглядом:

– Почему вы не связались с нами? Меня ведь могло здесь не оказаться, так же как и Донаки. Наши условия вовсе не изменились, но…

– Я приехал сюда не для того, чтобы встретиться с тобой или твоим партнером.

– Нет? Всего лишь поездка для приятного времяпрепровождения?

– Собственно, а почему бы и нет? Бизнес – это удовольствие, друг мой, – рассмеялся барон. – А большой бизнес – это самое большое удовольствие в мире. Ты это знал, не правда ли? – И вдруг он продолжил, резко и внезапно заговорив с акцентом: – Особый бизнес! Бизнес, который имеет дело, предположим, с выкупом языческого африканского короля, обменом товаров, например, на золото, каучук или слоновую кость. Прекрасный выбор этого потного, смердящего существа, выпрашивающего товары или защиту компании, организованной на основании правительственной концессии.

– Или Донаки и Дауд, – предложил его собеседник.

Барон де Рубе улыбнулся.

– Мертвые уносят все с собой в могилу, – продолжил он, – и мертвые не могут торговать.

– Вы… Вы слышали… – Араб пришел в восторг.

– Да, разве есть тот, кто мог не слышать эту новость? Мне кажется, что нет ни души во всей Африке, кто не знал бы об этом. Мои посыльные вернулись обратно в Брюссель. Они шептались об этом и делали предположения. О, как ты простодушен, мой маленький Дауд!

Барон говорил слабым, протяжным голосом – голос, как подумал араб, был довольно далек от быстрого, резкого, ломаного и просительного тона, который он слышал несколькими месяцами ранее, когда повстречался с бельгийцем в штаб-квартире иностранной Чартерной компании в Брюсселе, расположенной за шлифованной, стеклянной дверью с выгравированной из золота эмблемой:

Генерал-губернатор господин барон

Адриен Жак Мари де Рубе,

председатель совета директоров

Посторонним вход воспрещен

Так или иначе, тот день в офисе барона ознаменовал вершину карьеры Махмуда Али Дауда. Двадцать лет назад, во времена, когда Чартерная компания довольно сильно разрослась с помощью французского и бельгийского капитала и начала распространять свои сети из Марокко к мысу севернее Тимбукту и южнее, к гигантскому водовороту водопада Мерчисон-Фолс, араб, тогда еще торговый инспектор в компании, был уволен, чтобы дать дорогу некоему юноше, чей отец вложил двадцать тысяч фунтов в фонд компании.

Почти сразу бросок костей судьбы отправил в некое зловонное поселение Конго нашего араба и его будущего партнера по имени Донаки, чья горячая шотландская кровь прекрасно сдерживалась его рождением и воспитанием в Чикаго; а Махмуд Али Дауд, заметим, был серьезным, мрачным, с темными миндалевидными глазами арабом из Дамаска.

Удивительное партнерство!

Один был настоящим шотландцем, непреклонным пресвитерианцем, расчетливым, твердым, но в то же время наполненным нелепым, сентиментальным кельтским мистицизмом, что довольно часто являлось причиной понимания сути вещей и условий даже тогда, когда он действовал в убыток себе. Ограниченный, если речь шла о его собственной морали, и открытый, если начинались заботы о других, он требовал всех денег до последнего цента, руководствуясь не скупостью, а скорее принципом. Более того, это был человек, чьи предшественники в Глазго пожертвовали бесчисленное множество святых вещей в шотландскую церковь во времена Джона Нокса. Другой же чистокровный герой происходил из благородного рода племени аль-Ансари, родственников пророка Мухаммеда, почти на протяжении двенадцати веков являвшихся потомственными хранителями ключей мечети аль-Харам. В этом и был весь араб: жадный, но при этом очень щедрый; с хорошими манерами, но властный; искренний, но в то же время насмешливый; сочувственный своим друзьям и невероятно жестокий к своим врагам; аскетичный, но страстный; скромный, но со сложным характером.

И вдруг – партнеры!

«Донаки и Дауд» – ранее общепринятое сокращение их фирмы Ди-Ди, теперь известное от мыса на севере Марокко и по всем районам от прибрежной полосы широкой, величественной, но медлительной реки, даже до палаток туарегов. Это компания вошла в историю африканской торговли. Ее уважали в Париже, в Лондоне и Нью-Йорке, ее боялись в Брюсселе и Амстердаме, ей завидовали в Гамбурге и Берлине.

«Донаки и Дауд» занимались продажей слоновой кости, страусовых перьев и каучука, золота и четок, ситца и антиминса, корней хинина и орселевого ягеля, канадских каноэ и небольших, тяжелых американских моторных лодок, хлопка, оливкового масла и табака и, по правде говоря, языческих божков, произведенных в Бирмингеме фирмой благочестивых баптистов, а также дешевого ливерпульского джина и некоторых видов оружия, которые не подводили при первом же применении.

Два десятилетия тяжелой, трудной работы – работы на этой черной, зловонной земле Африки, что дает неимоверные сокровища, при этом калеча, давя и убивая. Двадцать лет, за исключением редких деловых поездок в Англию, Францию, Марокко или к мысу, проведены на западном побережье и на смердящих землях, где, по словам сэра Чарльза Лейна-Фокса, губернатора колонии, кладбища были единственными процветающими поселениями.

Два десятилетия изнурительного, душераздирающего соперничества с большой компанией, основным акционером которой был король, главным юридическим советником – премьер-министр, секретарем – епископ, а казначеем – банкир-еврей со старинной фамилией. Агенты, посредники и исследователи были отчаянными обитателями всех семи морей, проницательными, искусными, беспринципными, найденными среди восточных янки, северных англичан, бразильских евреев, португальских метисов, арабов, валлийцев, сицилийцев, армян и шотландцев в Глазго.

Однако Ди-Ди удалось побороть грозного соперника.

На сегодняшний день их фабрики и пристани, станции и складские помещения на всем протяжении реки свидетельствовали о неисчислимом богатстве. Они запустили свою линию колесных пароходов, у них появились собственные сухие доки и ремонтные мастерские. Дважды в год Ди-Ди отправляли быстрые, дорогие зафрахтованные турбинные лодки, чтобы перевести ценный груз в Ливерпуль или Антверпен или даже прямо в Нью-Йорк. Без их участия не проходила ни одна коммерческая или финансовая операция.

Годами ранее они подумывали уйти из бизнеса. Донаки хотел возвести особняк в Чикаго, на Лейк-Шордрайв (он часто представлял себе его внешний вид), – в память о ностальгических мечтах, о тех душных днях, когда снаружи солнечные лучи падали на землю, как блестящие копья, а внутри прямо за закрытыми ставнями из ротанга и бархатным подвешенным одеялом жара как будто окутывала шерстяным одеялом. Махмуд Али Дауд думал вернуться обратно, в родной Дамаск, на свою виллу, светящуюся, как драгоценность, в окружении кустов роз в саду, где росли как минимум еще десять разновидностей финиковой пальмы. Об этом он очень часто говорил.

Они обсуждали с тоской в голосе свой уход из бизнеса, который, в общем, стал уже их судьбой. Донаки и Дауд ссорились и проклинали друг друга год за годом.

Но они решили остаться. Это все Африка. Она своим насыщенным, неуловимым ядом вошла в их души, как наркотик. Они больше не могли жить без нее.

Наших партнеров всегда поджидало что-то новое впереди, прямо за хребтами, реками, водоворотами и водопадами, джунглями и лесами, что-то новое должно, казалось, быть открыто, исследовано, приручено, эксплуатировано и колонизировано.

– Африка, – сказал араб, тем самым напугав своего шотландского партнера, – она как страстная, умная госпожа. Аллах! Она так же умна, как и шайтан, проклятый, каменный повелитель лжи! Ее сладкий поцелуй, ее возбуждающие объятия всегда так манят… манят!

Однажды по всем поселениям разнесется слух о тайном складе слоновой кости на девственной земле недалеко от бассейна реки Лимпопо. На другой день уже зазвучит витиеватый, завуалированный разговор о несметном хранилище золотого песка, награбленного язычниками много столетий назад где-то в деревне близ бухты, начатый арабским курьером. Еще будет история о новой находке месторождения каучука за Кимбеди.

Конечно, Чартерная компания захочет получить несметные богатства. «Волк, бегущий рядом с волком», – последовал комментарий Махмуда Али Дауда. Победа покачивает своим маятником, показывая блеск чистого золота то одной компании, то другой. В результате сегодня брюссельские дворяне во фраках и шелковых цилиндрах улыбаются и потирают руки, а завтра араб будет возносить громкие благодарности Аллаху и Пророку, пока его пресвитерианский партнер станет смотреть на это все странным, но довольно типичным взглядом финансового удовлетворения и духовного неодобрения.

И тогда наконец карьера «Донаки и Дауда» достигнет пика – двойной вершины и двойного триумфа, порожденного логически, должным образом, как и положено в Африке, союзом опасности, безумного случая и хитроумных, запутанных совпадений.

Глава II. Человек из далеких земель

Однажды знойной ночью прямо из джунглей, обнаженный, если не считать окаймленного пурпуром покрывала, с лицом и телом, приобретшими оттенок красного дерева, с густой, золотистой рыжиной, спутанной бородой до груди, с ужасными ранами на лодыжках, прямо из джунглей вышел белый мужчина… или прекрасное подобие белого человека.

Он шел незаметно, его походка была осторожной, что присуще дикарю, воспитанному джунглями, он крался, как собака динго, мимо отдельных домов европейских поселенцев, избегая показываться в свете электрических ламп, которые окружали особняк губернатора; почти бегом он промчался мимо церкви отцов-иезуитов, построенной из красного кирпича, держась ближе к теням рожковых деревьев. Как вдруг желтый квадрат света рассек темноту, хаусский канонир Джонни Мортимер вышел из офицерской столовой и с важным видом отправился отдыхать в комнату в отеле, владельцем которого был Леопольд де Лисбоа де Соуза, португалец с западного побережья. Его присутствие в колонии стало вечным бельмом на глазу всех респектабельных белых и большинства уважаемых чернокожих в маленьком портовом поселении.

Ни для кого не было секретом, что де Соуза совершил почти все возможные преступления в Африке, начиная от торговли рабами, незаконного ввоза оружия, нелегальной скупки алмазов, заканчивая другими, менее заметными проступками, которые тесно связаны с районом святого Жака Марсельского. Но он всегда оставался очень изворотливым. Его ни разу не смогли поймать, хотя и было предпринято довольно много попыток и уловок. А награда за любую информацию, нужную для поимки де Соуза, предложенная сэром Чарльзом Лейном-Фоксом, губернатором колонии, из своего личного состояния, уже около пяти лет оставалась невостребованной.

Стояла непроницаемо-черная ночь. Кислый, лихорадочный запах повис в воздухе, плотно покрывая весь мир, стены и крыши домов. И никто, ни одна живая душа не увидела завернутую в покрывало бородатую фигуру, которая прокралась из джунглей. Никто не видел, как он вошел в заднюю залу Гранд-отеля, даже не слышал, как он покупал еду, питье и опиум. Молчал и де Соуза, который вытащил пару крупных алмазов из леопардового мешочка. Никто его не заметил, кроме М’Кинди.

Это был высохший, татуированный, плосколицый житель Балоло, изгой из своего племени, который оказался здесь по явно неприятным причинам, причинам, о которых еще не написан ни один рассказ, по тем причинам, по которым араб нанял его в качестве шпиона, чтобы собирать скрытую информацию.

Три минуты спустя после того, как человек из джунглей вошел в отель, М’Кинди низко поклонился в гостиной, вытянув руки, перед Махмудом Али Даудом, что было довольно типично для араба, словно и не покидавшего свой родной Дамаск. Под ногами мужчин был блестящий, мозаичный, мраморный пол, на котором лежали маленькие, шелковые, мягкие персидские ковры. В углу стояли высокие подсвечники из дерева с позолотой, в них торчали большие свечи шафранно-желтого, пахнущего воска. Панель из плиток на стенах мягко светилась перламутрово-синим, нефритовым и тусклым оранжевым светом. Крошечные окна были закрыты шторами. В комнате почти не имелось никакой мебели, кроме мастабы, длинной, низкой, покрытой коврами и подушками скамьи, древней мавританской лепнины, огромной, усеянной бирюзой водопроводной трубы и резного, инкрустированного стола из пальмового дерева, на котором лежали личные вещи араба: бутылка святой замзамской воды, кофейные чашки с выгравированными медными ручками, бутылочки с ароматическими маслами, пара случайных книг, небольшой карманный Коран, кусок мягкой бухарской кожи и прекрасная черно-золотая ткань для тюрбана, свернутая как змея.

Дауд посмотрел на М’Кинди слегка покрасневшими от гашиша глазами, когда тот почти бесшумно проскользнул по комнате, ступая по ковру не слишком чистыми ногами, затем присел на пятки, вытянув вверх высохшую, темную руку, церемониально приветствуя хозяина:

– Моя жизнь в твоих руках, о великий! Спокойствие сердца твоего – моя цель, мое довольство!

За этими словами, как правило, следует слезливая просьба о деньгах, табаке или медикаментах.

Вместо того чтобы ответить на приветствие, араб с плетью в руках разразился проклятиями и угрозами, поведав, что случится с поселенцем из Балоло, если тот немедленно не уберет свою «отвратительную, вонючую тень». Дауд выпрямился, огонь зажегся в его глазах, когда он понял, что М’Кинди не заискивает перед ним ради денег, и тот в свою очередь начал разговор:

– Именно сейчас, о великий, он сейчас с португальцем. Они вкушают опиум. И самая большая опасность в алмазах…

– Это правда, жалкая букашка? – спросил Дауд.

– Правда. Клянусь честью матери!

– Ба! Честь твоей матери все равно что позор твоего отца! Твоя мать… Тьфу, – начал было ругаться Дауд, – да пусть свиньи осквернят ее могилу! – Его худая, загорелая, суровая рука нещадно сжала плечо М’Кинди. – Скажи мне правду, жалкий щенок своей матери.

– Это правда, правда! – отчаянно протестовал темнокожий.

Что-то в его акценте, в его испуганных глазах убедило араба, поэтому Дауд решил ослабить свою хватку. Он указал на дверь, на которой сияла большая сапфировая звезда в чеканном окружении свинца.

– Возвращайся в отель, – сказал он, – и наблюдай. Я скоро буду.

– Но, великий… – произнес М’Кинди.

– Что еще?

– Я бедный человек, мои дети голодают…

– Я когда-нибудь забывал заплатить тебе? Иди же, М’Кинди! Иди с миром. Тебе светит награда, если сказанное тобой окажется правдой.

Поселенец из Балоло покинул дом и отправился в беспокойную, темную ночь, пока Махмуд Али Дауд заткнул револьвер Уэлби за пояс, обмотал плеть вокруг запястья и в несколько быстрых оборотов намотал ткань для тюрбана на бритую голову и почти исчез в складках объемного, шерстяного, цвета земли бурнуса. На какой-то момент араб задумался, но затем зашел в соседнюю комнату, принадлежащую его партнеру, которую тот попытался сделать настолько уютной, насколько это возможно, с помощью мебели Гранд-Рапидс, огромного, серо-голубого фабричного акминстерского ковра (кстати, к превеликому сардоническому удивлению араба, который довольно часто предлагал ему достаточно хороший выбор из собственной коллекции отборных персидских и туркменских ковров). Также в комнате имелись: карта Соединенных Штатов, фотография в рамке Теодора Рузвельта, несколько старых американских журналов, разбросанных повсюду, парочка потрепанных томов Роберта Бернса и стихи Леди Нэйрн (чтобы придать этому месту шотландскую атмосферу и колорит).

Донаки посмотрел на своего друга и улыбнулся.

Мужчины были решительно разными: они принадлежали разным расам; отличались их уровень образования, амбиции и стремления, идеалы и мораль, религиозное и нравственное чувства. Но тем не менее они были лучшими друзьями, самыми верными партнерами, даже если иногда казалось, что манера их общения полностью опровергает это.

Джеймс Донаки оглядел своего друга с ног до головы и подмигнул холодным, голубым глазом.

– Куда же ты собрался в такую ночь? – спросил он. – Ты одет, как Соломон, иудейский царь, во всем своем великолепии.

Араб улыбнулся.

Пресвитерианский страх его друга перед красотой и роскошью, абстрактной или даже конкретной, никогда не переставлял забавлять Дауда, поэтому он никогда не упускал возможности поразвлечь своего товарища.

– Я собираюсь найти того, кто… – он осторожно кашлянул, – кто вернулся из далеких земель. В чем я точно уверен. Я обеспокоен.

– Да, это как раз то, что я себе представлял, – последовало ироничное ворчание Донаки. – Царь Соломон собственной персоной! Как там звучало в песне песней Соломона? «Не смотрите на меня, что я смугла, ибо солнце опалило меня». Махмуд, приятель, твое поведение ужасно, оно просто варварское! Когда-нибудь сталь застынет между твоими ребрами. И мне придется искать другого партнера. И будь уверен, я найду того, кто не станет так волочиться за женщинами, как…

Араб рассмеялся гулким, почти рычащим смехом:

– Это все твое воображение, о великий шотландский буйвол. Моя душа белее стены в Мекке. Этот человек из далеких земель не женщина, а мужчина. И мое сердце так сжалось по этой причине. И имя человека… – Он остановился, а затем, уверенный во впечатлении, которое собирается произвести, придал словам акцент внезапно пониженным голосом: – Его имя Дарваиш Уккхаб.

– Дарваиш Укк… – Донаки даже подпрыгнул. – Ты хочешь сказать, что… Но этого не может быть. Это невозможно!

– Все возможно – по воле Аллаха, – последовал несколько наигранный ответ араба. Затем он добавил: – М’Кинди рассказал мне. Он видел, когда тот заходил в заднюю залу Гранд-отеля, слышал, как тот шептался с португальским отцом своих свиней, видел, как он взял алмазы из мешочка – алмазы! Ты знаешь, о чем я, маленький брат!

– Да-да. Но М’Кинди может лгать.

– У него просто нет причин для этого.

– Но почему он тогда просто сообщил тебе информацию без всякой выгоды для себя?

– Потому что она для него ничего не значит. Он даже не знает имени Дарваиша.

– Тогда как…

– Как я догадался? – улыбнулся Махмуд Али Дауд. – М’Кинди описал его. Ошибиться в описании он никак не мог. Это Дарваиш Уккхаб. М’Кинди видел его и алмазы и сообщил мне. В конце концов, этот поселенец из Балоло работает на Ди-Ди.

– Да! Но почему-то в расходных книгах всегда написано, что это личный счет Махмуда Али Дауда.

Араб добродушно рассмеялся:

– Осторожный человек. Но в любом случае Дарваиш здесь. А причины нам предстоит еще узнать. Все же это в интересах наших кошельков, мой дорогой друг. К тому же здесь попахивает происками Чартерной компании. Ты знаешь, что Дарваиш…

– Ты веришь в правдивость слухов?

– Верю ли я? Как я могу сомневаться в этом? Когда за столько лет не бывало никого среди наших и среди людей Чартерной компании, кто смог бы провернуть такое дело и раздобыть пропуск для торговли в Варанге, хотя всегда было достаточно каучука и слоновой кости, а уж тем более золотого песка, чтобы семнадцать раз наполнить семнадцать кругов жадности.

– Я знаю, – прервал Дауд своего товарища, – но для чьей выгоды? Дарваиш и его вонючие варангийские начальники никогда не предпринимали попыток создать свою собственную организацию и собственную торговлю. Там всем заправляет Дарваиш Уккаб по не известной никому причине. А его спутанная желтая борода всегда была прекрасным амулетом. Аллах Всемогущий!

– Но почему он… как…

– Как я узнал, маленький брат? Факт остается фактом: там его слово закон, а его жест – приказ. И теперь, кажется, он здесь, крадется в город во мраке ночи, как собака, которая была хорошо побита колючей палкой и теперь дрожит от страха.

– Чего он боится?

– Чего? Я скажу тебе, мой сердечный друг. Это последний шанс для Ди-Ди завладеть нетронутой землей. А что касается Чартерной компании, то – вах! – Он насмешливо щелкнул пальцами.

– Возможно, ты прав. Попытка не пытка. Я иду с тобой, Махмуд!

– Нет. Я должен пойти один. Помни, что Дарваиш Уккхаб обладает множеством связей. Связей, силу которых я уже испытал на себе. У меня как-то была возможность столкнуться с ним лицом к лицу в Варанге. А что касается Леопольда де Соуза… – Он остановился, задумчиво усмехнулся и продолжил: – Он тоже…

– Я не хочу знать, Махмуд, что связывает тебя и того португальского мошенника. Ты знаешь, что я не одобряю некоторых твоих методов.

– Тогда оставайся здесь в своей благочестивой праведности.

И араб ласково улыбнулся шотландцу, который улыбнулся в ответ.

Глава III. Наварро Д’Албани

Десять минут спустя, в одних носках, держа в руках желтые кожаные тапочки, Махмуд Али Дауд бесшумно ступил на заднюю веранду Гранд-отеля. Затем стальная рукоять кинжала оцарапала стену. Дауд взмахнул кнутом, ударив изо всей силы мускулистой рукой по курчавой голове галла, мальчика-слуги, ночного караульного, чьи очертания неясно вырисовывались в темноте. Мальчик упал, взвыв от сильной боли, но почти сразу же затих, так как он услышал низкий, даже невозмутимый голос араба:

– Тихо, щенок. Молчи, безымянное существо без чести и родословной. А то…

Слабый ответ раздался внизу. Галла поцеловал ноги араба со словами:

– Моя жизнь в твоих руках, великий!

– Да, так и есть. И не забывай об этом.

Даже Донаки, который знал Африку, арабов, а в особенности своего партнера, был бы поражен, увидев подобное.

Не обращая никакого внимания на поклоны мальчишки, Махмуд Али Дауд подошел к запертой задней двери и громко постучал в нее. Он постучал во второй раз. Но ответа не последовало, не последовало ни звука, ни движения, никаких признаков жизни – ничего, кроме темной африканской ночи, которая сгустилась вокруг него, как слизистые щупальца зловонного болотного монстра. Где-то вдали послышался отрывистый звук барабана – сигнал, посылаемый с побережья поселенцам. Дауд взял свой кинжал, осторожно просунул широкое лезвие между дверью и косяком, надавил, нажал и с силой толкнул. И вдруг быстро отпрыгнул в сторону – внезапно внутри что-то ярко блеснуло, нож проскользнул мимо его правого уха и вонзился прямо в дверь.

Араб насмешливо улыбнулся и поклонился со словами «Салам Алейкум».

– Вот так ты встречаешь своего друга? – продолжил он, нащупывая кинжал. – Особенно… – в его словах послышалось угрожающее, кошачье мурлыканье, – особенно такого друга, как я, того, кто держит твою жизнь на острие языка? И помнишь, что говорят про арабов? Мы наделены «языком без костей», извилистым языком, мы болтуны и пустословы. И, возможно, даже самое незначительное мое слово полетит на крыльях прямо к уху начальника колонии, – остановился он, но затем продолжил: – Мой друг, вы опрометчивы, вам недостает осторожности и…

– Замолчи, Махмуд! – прервал его португалец, чья правая рука только что бросила нож; рука застыла в том же положении, как при броске, со слегка согнутыми пальцами, немного раздвинутыми в сторону, он словно остановился, не завершив движения.

– И вправду, дорогой Леопольд, – ответил Дауд, войдя в комнату и плотно закрыв за собой дверь.

Он наблюдал за происходящим яркими, насмешливыми глазами, как детектив, способный к аналитическим умозаключениям, который пытается правильно истолковать ситуацию.

За столом сидел незнакомец, описанный М’Кинди. Он закрыл лицо руками и тяжело вздохнул. Воздух вырывался из легких с отрывистым, сильным звуком, и плечи, с которых соскользнуло одеяло галла, ритмично поднимались и опускались.

– Ты даже не знаешь, как приготовить собственную пилюлю опиума, мой дорогой друг Леопольд, – араб саркастично улыбнулся, – ты слишком тщательно смешал сок мака с соком потерявшего аромат ваточника.

– Ну, – ответил португалец, засмеявшись, – я…

– Я знаю. – Дауд указал на мешочек из леопардовой кожи, в котором находилось несколько дюжин огромных, необработанных алмазов. Они должны были выпасть на пол, когда владелец отеля бросил нож на звук открывающейся двери.

– Ты прав, – согласился де Соуза, на этот раз уже нагло улыбнувшись, – есть причина. И… – жадный блеск появился в его черных глазах, – они мои! Мои! Я…

– Подожди. – Махмуд Али Дауд высыпал камни себе на руку, отдал де Соуза два алмаза, остальные сложил обратно в мешочек, который водрузил обратно на стол. – Вот этого тебе достаточно.

– Нет-нет-нет. Мы можем их поделить! Я был первым, кто…

– Молчи, щенок, – презрительно прервал его араб, – мне не нужны эти алмазы. Я ищу более крупную рыбу. Замолчи! – прогремел голос Дауда, когда португалец попытался протестовать. – И помни, я болтун и пустослов и при этом очень хороший друг начальника. Так что в твоих интересах сказать мне правду. – Араб пристально посмотрел на португальца.

– Что? – Слово слетело с его губ; он казался оскалившейся дикой кошкой, которая боится твердого, безжалостного взгляда больше, чем хлыста укротителя.

– Ты знаешь этого человека?!

– Нет.

Араб подошел ближе. Его глаза сузились. Он выпятил подбородок так, что короткая, хорошо подстриженная борода вытянулась вперед, словно меч. А пальцы крепко сжали рукоять плети.

– Говоришь ли ты правду? – потребовал он ответа у португальца.

– Да-да-да! – Не было никакого сомнения в том, что тот говорил искренне.

– Как же тогда это случилось с тобой? – последовал вопрос.

– Я не знаю. Я знаю только то, что он мне сам сказал. Он слышал обо мне.

– Да разве есть хоть кто-то на западном побережье, кто мог не слышать о тебе? – последовал саркастичный ответ.

– И… – продолжил де Соуза, ответив довольной улыбкой на замечание араба, – он предложил мне эти камни, если я спрячу его здесь, дам ему одежду, затем переправлю его отсюда на первом же судне, но так, чтобы никто ничего не узнал. И… ну…

– Я понимаю. Ты, будучи псом без чести, веры и даже морали, возомнил, что гораздо выгоднее подмешать ему маленькие пилюли опиума, которые были нужны ему, дабы успокоить потрепанные нервы. А затем обчистить его и забрать все, что у него есть?

– Безусловно, – ответил португалец довольно черство.

– Действительно, чего и следовало ожидать! Стервятник вернулся к своей мертвечине, а муха – к навозной куче. Теперь иди. Этот человек – мой друг. Я должен с ним поговорить и выполнить то, чего он хочет. И еще раз напомню, что у меня «язык без костей», а начальник – мой друг. Помни также, что когда англичане сражались с аками, я наткнулся на португальскую свинью, которая продавала украденные ружья и амуницию…

– Да-да. Я помню! – сказал владелец отеля с кривой и нервной улыбкой на лице, покидая комнату, в то время как Махмуд Али Дауд стоял неподвижно несколько минут, затем резко открыл дверь, чтобы убедиться, не подслушивает ли его де Соуза.

Затем вернулся к столу, где сидел человек, погруженный в состояние наркотического опьянения. Он потирал ему глаза, горло и шею, массировал жилистые руки, тянул пальцы один за другим, мял спину до тех пор, пока человек не издал глубокий, булькающий всхлип и не сел рывком, щурясь от света. Мужчины расхохотались и пожали друг другу руки с явным удовольствием.

– Дауд! – почти закричал он. – Махмуд Али Дауд. Мой сердечный друг!

Они обнимались на восточный манер, сжимали друг друга, как борцы, дарили воздушные поцелуи кончиками пальцев, прижимались щекой к щеке, держали друг друга за руки. Затем повторили всю церемонию с еще большей охотой и удовольствием. Наконец они уселись, и араб достал табак и сигаретную бумагу. Двое друзей разговаривали долго, задумчиво, взволнованно, ненадолго прерываясь и приглушая голоса. Их жесты иногда были резкими, странными, в них читались колебания, драма, комедия и великолепные, яркие, нереализованные амбиции прошедшей юности.

Араб обратился к своему другу, назвав совсем другое имя. И оно уже не звучало как Дарваиш Уккхаб.

– Наварро Д’Албани! Душа моей ушедшей юности! Наварро Д’Албани!

Другой, поглаживая желтую, спутанную бороду рукой, негромко рассмеялся.

– Уже двадцать лет я не слышал этого имени, – произнес он.

– Тридцать. Тридцать один или два года, если точнее, – поправил его Махмуд.

– В чем разница? Прошло достаточно времени, чтобы забыть звучание этого имени. Но боги, как же приятно оно звучит!

– Это точно, – вздохнул араб. – Навевает воспоминания из прошлого.

Глава IV. Тени прошлого

И снова воспоминания. Разговоры об ушедших годах, о тех днях, когда Наварро Д’Албани, турецкий еврей из древнего мавританско-испанского рода, чьи предки занимали высокие почетные места в Гранаде во времена халифата Абенсеррах, решил последовать зову своего дикого сердца навстречу приключениям. Поэтому он отправился в Египет, затем в Тунис, Сахару, Судан и все глубже и глубже в сердце Черного континента, туда, куда вели его неисчерпаемая энергия и энтузиазм юности ради добычи, цвета и трепета далеких земель.

Его жизнь была прекрасна, как невероятная одиссея, запутанная, сложная, словно вырванная страница из ненаписанной африканской летописи, которая так и не будет никогда восстановлена. Но закончилась она тогда, когда Махди отправился с юга к вратам Египта с пламенем, факелом и петлей палача под гнусавые напевы мусульман, оставляя свой багровый след по всему Судану.

Именно тогда Наварро Д’Албани, будучи оппортунистом, ради собственной безопасности принял ислам и избрал новое имя – Дарваиш Уккхаб. На самом деле для него это не составляло такой уж большой разницы, как называть бога – Аллахом или Иеговой. И все равно Махди мало доверял этой огромной желтой бороде и этим холодным, ироничным глазам. Многие годы Наварро висел на волосок от смерти.

Однажды его приговорили к казни. Нубийский палач в алом плаще уже обнажил свой двуручный меч, который служил мусульманскому благочестию и на котором было выгравировано имя Аллаха Всемилостивого, и тогда, одетый в шелковый джеллаб зеленовато-лилового цвета, с аккуратно намотанным на голове оранжевым тюрбаном, с торчащей за правым ухом веточкой дикого базилика, Махмуд Али Дауд, юноша двадцати лет, который недавно покинул семью в Дамаске, въехал в лагерь на белом верблюде, за которым шли несколько вооруженных слуг.

По какой-то неопределенной причине, психологической или по той, которая ведома только Аллаху, по причине, связующей семьи, которые когда-то были дружны, а потом разъехались в далекие земли, Дауд вспомнил былые дни: тогда семья Наварро Д’Албани и семья Махмуда Дауда сидели рядом у фонтана со львом в Альгамбре, в Гранаде, потягивая мускусный, душистый кофе. И Махмуд решил последовать прихоти молодости, и, будучи уверенным в своем духовном положении и особом статусе родственника Пророка, он отдал приказ освободить пленника.

В дальнейшем, в течение многих лет, эти двое торговали и соперничали, смеялись, катались верхом и вместе веселились по всей Северной и Центральной Африке до тех пор, пока Наварро Д’Албани не отправился к себе домой в Смирну. Он уехал с улыбкой на губах. Но вскоре, три месяца спустя, вернулся в Африку. Он изменился, стал усталым, жестоким, язвительным, жестким, вечным циником и мизантропом.

Сладость его души превратилась в уксус, мед его слов – в желчь, а любовь к человечеству – в тяжкую ненависть. И не было никакого объяснения, так же как не было такового и у араба при всей его деликатности, при его, возможно, интуитивном, почти женском понимании семитской расы.

А потом однажды… Махмуд Али Дауд очень хорошо помнил ту сцену. Дом в Тунисе, где они жили в то время, с портиками, небольшими мавританскими арками, круглыми, как рог полумесяца, опирающимися на тонкие, изящные колонны из розового мрамора. Журчащий фонтан. Гордый розарий. И его друг, вскакивающий с дивана. Дорогая, с нефритовым наконечником трубка разбивается о землю. Его желтая борода развевается по ветру, как боевое знамя. Он громил все налево и направо… А однажды его друг закричал – внезапно, без причины и предупреждения, – что он уезжает в сердце Центральной Африки. И никогда не хочет больше видеть лицо араба или какого-либо европейца, будь то белый мужчина, или женщина, или пусть даже ребенок. Он собирался связать свою жизнь с чернокожими.

Решительно. И совсем не из-за наркотиков или выпивки. Не было ни споров, ни обсуждений. Он уехал в ту же ночь. Африка поглотила его, чтобы он вновь появился много лет спустя в вестях, дошедших с побережья, – легендарная белая фигура с желтой бородой, чье слово в Варанге было законом, жест – приказом, кому подчинялись с суеверным страхом и кто не позволил ни одному белому человеку приехать в страну, где он правил. Даже несмотря на то, что независимые торговцы и Чартерная компания щедро предлагали ему и золото, и слоновую кость, и каучук, и множество других вещей.

– И даже, – с небольшим упреком сказал араб, – со мной, твоим другом, ты не виделся уже много лет.

Д’Албани улыбнулся.

– Скажи мне, – спросил он, – неужто в память о старой дружбе ты стал писать мне сообщения? Или все дело в твоей жадности и в мечтах о прибыли?

– Я араб, а ты еврей, – ответил другой, – мы понимаем друг друга. И это было и ради наживы, и ради дружбы. Но клянусь Аллахом, в первую очередь все из-за дружбы. Я хотел тебя видеть.

– Помни, я дал клятву, что…

– Да-да, что ты никогда не пожелаешь больше видеть бледнолицего мужчину, или женщину, или ребенка. Но сейчас ты здесь… – И араб выразительно повел худой рукой, указывая на себя.

– Сейчас, – ответил Наварро, – кажется, моя клятва нарушена. И, возможно, боги Авраама и Иакова поймут меня и простят. Теперь я снова среди белых. И в моей душе великий страх, но в то же время не менее великая надежда. – Его голос понизился, и он перегнулся через стол так, что лучи лампы очертили силуэт его лица.

– Скажи мне!

– Надежда – это…

Араб взмахом руки прервал фразу. И рассмеялся.

– Я знаю надежду, – ответил он, – и это женщина. Та же женщина, которая много лет назад, когда ты был в гостях, изменила сердце твое, и поэтому ты отправился в далекие земли. Я давно догадался. Женщина, которая…

– Которая растоптала мое сердце!

– И которая теперь, сквозь многие года, позвала тебя к себе.

– Как ты узнал?

– Разве я несмышленый малый? Когда-то и у меня были женщины, которые использовали мою душу, как ковер для ног: Зулия, Айша, Надья, Солтана, Зора и многие другие, чьи имена я уже забыл, но никогда не смогу забыть слова. Они были все одинаковые… мягкие, шелковые, гладкие… – Он остановился, улыбнулся, вспомнив свое прошлое, затем продолжил: – Но страх… Что это за страх, маленький брат, который послал тебя сюда, украдкой в глухую ночь, как собака, которую избили колючими палками?

– Махмуд! – последовал встречный вопрос. Голос Д’Албани задрожал и повысился до странной, жуткой ноты. – Ты веришь во влияние зла? В колдовство и дьяволов?

Араб не посмотрел на него. Он нервно начал перебирать янтарные четки.

– Мой друг, – ответил он наигранно, – существуют какие-то упоминания в Коране, а также в священном Хадисе о дьяволах-джиннах, об этом мне сказали просвещенные люди. Даже говорят, что царь иезуитов, Соломон Великолепный…

– Давай обойдемся без твоего мусульманского лицемерия. Без твоих теологических фраз и суждений. Я говорю о языческих дьяволах, неграх, амулетах, – его голос понизился, – о заклинаниях.

Они замолчали. Безумная, удивительная тишина Африки окутала их, как промокшее одеяло, как красный туман, как нож, который попал в самое сердце. Вскоре оконная решетка из ротанга с силой распахнулась, и раздалось злобное шипение, напугавшее их. Тропическая жара ворвалась внутрь и коснулась людей своей колючей соленой рукой. Казалось, вся планета уменьшились до размера звездной пылинки, которая кружилась в свете ослепительно-белой луны.

Ночной ястреб издавал мрачный, меланхоличный крик, сидя на одиноком дереве на заднем дворе. Рокот барабана прозвучал где-то на расстоянии, затем прервался в воздухе. Вдали смеялась гиена, словно пела непотребную, прерывистую погребальную песню.

– Веришь ли ты в них? – повторил Д’Албани сквозь стиснутые зубы.

– И да, и нет, – рассмеялся другой.

– Это означает «да»? – последовал новый вопрос.

– Ты когда-нибудь слышал о Мухаммеде Белло?

– Он умер где-то две сотни лет назад или около того. – И снова послышался неприятный смех Д’Албани.

– Ты так думаешь? – спросил другой. – Продолжай.

Заколебавшись на мгновение, Наварро Д’Албани склонил свою голову и заговорил шепотом – быстро, напряженно, беспокойно, – в то время как араб слушал, изредка задавая уместные вопросы, и, наконец, произнес, словно требуя, приглушенным, слегка испуганным голосом:

– Это сейчас с тобой? У тебя?

– Да.

Рука Д’Албани скрылась под одеялом Галлы. Затем он вытащил ее, держа в руке небольшой, круглый, тугой сверток, плотно обернутый слоями обесцвеченного шелка и источавший едкий аромат мирра и нарда.

– Дай это мне, – сказал Махмуд Али Дауд.

– Но, – другой посмотрел на него с выражением облегчения и в то же время со страхом, – я сказал тебе. Ты веришь мне?

– Я верю, – ответил низкий голос.

– Тогда почему…

Араб взял маленький круглый сверток из пальцев Д’Албани и аккуратно пристегнул его к поясу.

– Я должен это сделать, – сказал он, – я должен нести эту ноша добра и зла ради нашей старой дружбы и немного, конечно, ради моей наживы и хорошей торговли. – Он улыбнулся, вытащил кошелек из своего одеяния и протянул его другу: – Здесь около пятидесяти гиней. Этого достаточно, чтобы поехать в Лондон, а оттуда в Стамбул. Там ты найдешь моего друга Хусейна Мабрука, торговца драгоценными камнями в квартале Эйюб, недалеко от мечети Эль-Хаджи Осман, и если ты упомянешь мое имя, то он даст тебе за эти алмазы столько, сколько они действительно стоят.

– Но знахари Варанги, они вскоре узнают об этом и…

– Мой партнер и я будем там до того, как они узнают. А что касается тебя, не бойся. Мы арендовали судно, которое отплывает отсюда завтра рано утром во время прилива. Таким образом, ты в безопасности, если даже – хотя я сомневаюсь в этом – знахари узнают о твоем исчезновении, прежде чем я или Донаки сможем туда попасть. Капитан будет держать язык за зубами и, несомненно, за несколько гиней раздобудет тебе европейскую одежду. Идем.

Алмазы заставили португальца перейти к немедленным действиям. Вернувшись в хижину, где спал его слуга, с помощью проклятий и ударов он набрал дюжину крепких молодых людей. Тихо, но быстро они подошли к воде и погрузились в лодку. Наварро Д’Албани, за которым следовал араб, взошел по трапу.

– Прекрасно, – сказал рыжебородый ливерпульский шкипер, – я буду держать язык за зубами. Одежда? Да не вопрос. У меня где-то в шкафчике лежит мой воскресный костюм. Он твой за четыре фунта стерлингов. Идет? Хорошо. Идем. Идем. Идем.

Час спустя утреннее солнце тропиков ворвалось в ночной туман, разрезая его на кусочки. Порывистый игривый ветер подул с запада. Махмуд Али Дауд вошел в комнату партнера, разбудил его и протянул сверток, который получил от Д’Албани:

– Вот. Это ключ к стране Варанга. Это «Сезам». Путь к богатству, золоту, слоновой кости и алмазам.

Глава V. Амулет варангов

– Эээ… это… что? – Донаки сел и потер свои усталые глаза.

Затем он увидел сверток и развернул его. Внезапно Донаки отбросил его с ужасным отвращением. На него смотрела коричневая, покрытая пятнами человеческая голова, мумифицированная и уменьшенная до одной пятой подлинного размера с помощью тайного способа, который был известен только некоторым африканским племенам и пиратам малайских проливов, хотя в прежние века его также знали южноамериканские индейцы.

– Бог мой! – Голос Донаки дрожал. Его губы и челюсти работали так, как будто он проглотил отвратительный наркотик.

Но отвращение не продлилось долго. Он прожил в Африке уже слишком много лет. Конечно, он еще не был испорчен, но уже – запятнан жестокой рукой. Он принимал близко к сердцу отвратительную, чудовищную ложь этой едкой земли и тьму ее кровавых суеверий. И так, мрачно улыбаясь, он прикоснулся к сморщенной голове указательным и большим пальцами.

– Как зовут этого маленького джентльмена? – поинтересовался он. – И для чего он может быть полезен?

– Его имя, – ответил араб серьезно и почтительно, – Мухаммед Белло. Он считается умершим уже на протяжении двухсот лет. Но его великая арабская душа – да будет же она спокойна в тени сладострастного рая – правит внутренними районами, где он когда-то царствовал как эмир. Он был человеком отважным и сильным в мире голубых холмов и дымящихся джунглей.

– А теперь он, как мы видим, мертв, – прокомментировал другой, – теперь его головы недостаточно, чтобы удовлетворить голод падальщиков.

– Возможно, – Махмуд Али Дауд склонил голову, – но повторю, его душа все еще правит землей варангов, дальней провинцией той огромной империи, в которой он был эмиром при жизни. И варанги все еще чтят его. Его сморщенная голова стала всесильным амулетом поселенцев. И кто владеет этой головой, тот… – Он сделал выразительный жест.

И, отвечая на вопросы своего друга, он изложил весь разговор между ним и Наварро Д’Албани, закончив словами:

– Он не сказал мне, как завладел этой головой, с помощью ли запугивания знахарей или подкупа, играя рука об руку с ними или же убив одного из самых опасных, после того как тот исполнил свое предназначение. Но он добился своего каким-то образом. И ты знаешь, и Ди-Ди знает, все независимые торговцы знают, и Чартерная компания знает, что он преуспел.

– Ты думаешь, что этот амулет в самом деле помог ему…

– Конечно. А как еще может быть? Он был единственным белым человеком в джунглях. А история из его молодости, связанная с женщиной…

– О, пожалуйста, давай не будем об этом. Избавь меня от этой истории.

– Я и не собирался тебе ничего рассказывать. Он решил вернуться на родную землю. Он взял с собой целое состояние. В алмазах. Что касается вождей и этих шаманов…

– Дай угадаю. Он рассказывал им какие-то сказки?

– Да. Ему пришлось уйти глубоко в джунгли, чтобы пообщаться с духом Мухаммеда Белло. Это все, что я знаю. Да, ты и сам прекрасно понимаешь, на что эти дикие чернокожие похожи – наполовину дети, наполовину обезьяны. И они суеверны – пусть Аллах защитит меня от лукавства этих идолопоклонников.

– Было бы справедливее просить Аллаха защитить идолопоклонников от козней мусульман, – сухо прервал его Донаки.

Но Махмуд Али Дауд небрежно продолжил:

– Они зависят от Наварро, владельцы этого амулета. Они свято верят, что дух умершего эмира вошел в этот предмет. Между прочим, сам он, чтобы не пустить других торговцев, распространил легенду, что обладание его головой означало владычество. Голова не должна покидать Варангу, иначе это означало бы великую скорбь, которая спустилась бы на землю, убивая скот, осушая реки, уничтожая поля и оставляя женщин бесплодными. И варанги верили в это. Возможно, даже слишком сильно.

– Слишком?

– Да. Наконец, в силу упрямства, свойственного его характеру, он был твердо уверен, что даже после его возвращения ни один белый человек не ступит на землю варангов. А если и ступит, то этот путь станет самым тяжелым и опасным. Он решил забрать голову с собой. Он так и поступил. Он ушел, и потом, – араб сделал широкий жест, – три дня спустя, после того как он пересек границу, страх пришел к нему, крадучись, ночью, наступая на его душу как черный дьявол неудачи. Страх перед невидимым. Суеверный страх. Страх, что, возможно, легенда стала былью, словно дух ушедшего в мир иной эмира и впрямь охранял Варангу. И физический страх. Он боялся, что знахари и вожди начнут беспокоиться о затяжном отсутствии амулета. Они могли войти в хижину и увидеть, что голова украдена. А потом…

– Ну, что потом?

– Ты ведь знаешь этих варангов. Они никогда не забывают и никогда не прощают. Куда бы ни спрятался Наварро Д’Албани, они все равно нашли бы его и убили. И…

– Да?

– И такова будет наша задача, брат мой, – отправиться в Варангу и вернуть голову назад в тайное место в джунглях до того, как знахари обнаружат пропажу. А потом – да поможет нам Аллах – наступит расцвет Ди-Ди. А что касается Чартерной компании, то они попробуют на вкус горечь зависти и разочарования.

Расцвет Ди-Ди!

Право торговли во внутренних районах! Власть в Варанге! Чартерная компания купается в грязи! Мерцающая, радужная мечта, но она материализовалась!

На следующее утро, без слуг, носильщиков и проводников, они в условиях секретности отправились исполнять свою миссию – так, чтобы ни одна живая душа не смогла об этом узнать. Джеймс Донаки и Махмуд Али Дауд начали свой путь от побережья прямо в дебри. И никогда до самой смерти они не смогут забыть это тяжкое путешествие: неустанный, устрашающий поход по самым страшным местам, два дня по желто-лиловым пескам пустыни, где высоко висело солнце, как медно-красный воздушный шар, потом через густой, нетронутый лес, где огромные черно-зеленые деревья и лианы давали долгожданную прохладу. Они перешли границу, используя обходные пути, чтобы никто из шпионов Чартерной компании не смог их найти, и углубились прямо в непроходимые джунгли. На земле виднелись следы, каждый второй утопал в вязкой, вонючей воде. День за днем, ночи напролет, почти две недели они шли через густые дебри леса.

Наконец, достигнув места назначения, они отыскали храм, находившийся неподалеку от неизвестной реки. Знахари еще не обнаружили кражу Наварро Д’Албани. Один из партнеров, шотландец, каждой клеточкой тела и всеми фибрами своей пресвитерианской души порицал совершаемое действие; второй же, перебирая в руках четки и молясь Аллаху, своими руками водрузил амулет на законное место. Магнетическое очарование коллекции вуду распространилось повсюду.

Затем они, насильно завербовав пару пигмеев, послали их за вождями и шаманами. Они встретились с варангами в полном великолепии. Араб чувствовал себя в своей тарелке.

Изощряясь в семитском красноречии, демонстрируя удивительное знание психологии дикарей, он приукрасил легенду, которую когда-то сотворил Д’Албани, новыми суевериями, бесстыдно вплетая цитаты из своих любимых эзотерических сочинений и собственные интерпретации Корана. Он убедил варангов, что Наварро Д’Албани, известный под именем Дарваиша Уккхаба, оставил свою любимую землю под защитой Ди-Ди. И теперь Ди-Ди являются хранителями амулета; они получили богатство и душу ушедшего эмира.

Итак, торговля.

Торговля систематическая, конструктивная, основательная, прекрасно согласованная на каждом шагу, от причалов пароходов до сухопутных носильщиков, от ткацких станков до оптовых торговцев, от оптовых торговцев до заводских агентов, от заводских агентов до толстой жены вождя, которая ругает своего мужа-воина за покупку двадцати ярдов американской ткани.

Золотой песок и каучук, бивни, шкуры, корни орселевого ягеля и снова, после получения тысячи процентов прибыли от инвестиций, за пределами законов побережья белых людей, четки, ножи и безделушки.

Торговля.

Торговля, которая заставит независимых торговцев позеленеть от злости, а Чартерную компанию приползти к ним в Брюссель на переговоры, после того как Ди-Ди все организует в Варанге, назначив Хендрика Ван Плаатена, могучего бура, их главным агентом; принимая во внимание духовную и финансовую торговую марку, его можно будет называть их полубожественным наместником.

Глава VI. Верный судьбе

Когда Донаки слег с лихорадкой, его партнеру пришлось поехать в Европу на незабываемую встречу с бароном Адриеном де Рубе.

Чартерная компания просит мира! Чартерная компания просит договора! Чартерная компания умоляет разделить драгоценный лакомый кусочек Варанги.

Вначале, конечно, барон был слегка саркастичен, даже, если так можно сказать, вел себя довольно покровительственно. Он попытался снизить цену и принизить качество изделий. Но затем, увидев злобный, издевательский взгляд араба и горсть необработанных алмазов – алмазов Варанги, которые последний достал из кармана с особой осторожностью, – барон изменил свое отношение на дружеское и конфиденциальное. Позже он стал обхаживать араба, а затем и вовсе умолять.

И, как всегда, Махмуд Али Дауд давал твердый ответ: конечно, Ди-Ди будет продавать, возьмет в оборот активы и использует свою прекрасную репутацию, в том числе не забудет про амулет, хранящийся в Варанге, но с условием пятидесяти одного процента общих акций Чартерной компании. Тотальный контроль, иными словами. Могущество.

– Нет-нет! – восклицал барон, при этом взмахивая дрожащими руками. – Сорок процентов!

– Пятьдесят один!

– Сорок два!

– Пятьдесят один!

– Сорок три!

– Пятьдесят один!

До сорока девяти барон повышал свою цену, но сталкивался все с той же каменной, непреклонной стеной, которая все время повторяла:

– Пятьдесят один!

Барон в конце, забыв о своем обычном, хорошем воспитании, начал угрожать Ди-Ди. Окрыленный успехом, Махмуд Али Дауд возвратился на западное побережье, где его настигли неприятные новости. Новости о том, что Ди-Ди пришлось бороться за свое существование. Это пытались сохранить в тайне от всех, кроме самых сокровенных агентов: Гонсалеса, Кинселла, Дюплесси и Шарифа Ансара, ранее слуги араба, метиса-занзибари, который недавно был повышен до позиции субагента из-за своей верности и хорошего знания местности.

Не было никаких оснований полагать, что тайну раскрыли. В противном случае произошли бы изменения, касающиеся отношений двух партнеров с независимыми, когда те случайно могли встретиться на улице, в Гранд-отеле за чашечкой кофе или за игрой в домино. Также начались бы дезертирства в рядах чернокожих. А уважение, так же как и кредиты в Лондоне, Манчестере и Ливерпуле, были бы потеряны.

Нет, подумал араб. Их секрет хорошо охраняем и теперь здесь, сейчас, спустя несколько месяцев, барон Адриен де Рубе уже не тот, каким он являлся тогда в Брюсселе, со своим беспокойным, умоляющим акцентом. Теперь он стал высокомерным и надменным. В своей речи он употреблял насмешливые, невнятные аллюзии.

– Мертвые уносят все с собой в могилу, – сказал он, – и мертвые не могут торговать. – Он добавил, что в Брюсселе курьеры шептались о том, что происходит в стране.

Конечно, последнее было несомненной ложью. Отношение независимых торговцев оставалось все таким же обходительным, а двумя днями ранее Лондонский объединенный банк подтвердил их займ на тридцать тысяч фунтов стерлингов. Но не стоит отрицать одного. Барон узнал, что постигло Ди-Ди в Варанге. Не было никакого сомнения, он приехал на яхте Чартерной компании в самый жаркий сезон в году вовсе не ради «приятного времяпрепровождения».

Что это предвещает?

Что несет этот ветер?

– Аллах Всемогущий, помоги! – набожно бормотал араб.

Спустя несколько минут он встретился со своим партнером в личном кабинете.

Донаки сидел с сигарой в зубах за столом, который был завален корреспонденцией и принадлежностями для верховой езды. Он посмотрел на араба, когда тот вошел в комнату, и интуитивно почувствовал, что у его партнера неприятные новости.

Они прекрасно знали друг друга. Их партнерство за долгие, жаркие, смердящие, желтые африканские годы переросло во что-то гораздо более прекрасное и крепкое, чем просто бизнес ради прибыли. Между этими людьми с разных концов Земли возникла настоящая привязанность; и хотя, оставшись наедине в глиняном домике, окна которого выходили на поросший тростником берег реки, они много и часто спорили – не о принятых решениях, а о разных взглядах на способы принятия этих самых решений, – порой они читали мысли друг друга, словно в открытой книге.

Джеймс Донаки криво улыбнулся и заявил о готовности поспорить на самое дорогое, что его новости окажутся столь же плохими, как и те, которые принес его друг; он указал на голубую полоску каблограммы.

– Пришла вскоре после твоего ухода, – сказал он. – Я все расшифровал.

Его партнер начал читать.

В послании говорилось любезным, приторным и весьма значительным тоном (по четыре и шесть пенсов за слово), что Лондонский объединенный банк весьма сожалеет и так далее, но в случае трехмесячной задержки выплат по доверительному займу на сумму в тридцать тысяч фунтов стерлингов, хотя они понимают, что решение было принято три дня назад, хотя они осознают неделовой подход и так далее, они будут весьма признательны, если и так далее. Если компания Ди-Ди уже воспользовалась ссудой, данную сумму следует перечислить на текущий счет – и еще больше притворных и дорогостоящих и так далее.

– Крысы бегут с тонущего корабля, – заметил шотландец.

– Да, – согласился араб. – А акулы поджидают в глубине темных бурлящих вод крушение корабля, дабы поживиться плотью. Особенно одна из них! Тупоносая! Злобная! Самая опасная! Бельгийская акула! – И он поведал другу о встрече с бароном Адриеном де Рубе.

– Иными словами, – сказал Донаки, – господа из Чартерной компании прослышали о событиях в Варанге. – И он указал в окно на восток, где сначала постепенно, затем резко взмывали холмы, причудливо извиваясь и уносясь ввысь в тяжелое серо-голубое небо. – И они стоят за всем этим, – указал он на каблограмму.

– Может, и не совсем за этим, – ответил араб.

– Нет?

– Нет, – Махмуд Али Дауд понизил голос, – они впереди этого!

– И что это, выражаясь менее метафоричным языком, должно означать?

– Всего лишь очередную мою идею! Лишь смутное подозрение, предчувствие, инстинкт, что Чартерная компания не обязательно услышала о событиях, случившихся с нами в глубине материка.

– Что ты имеешь в виду?

– Я думаю, что именно компания способствовала – ах! – череде несчастных случаев – называй их как угодно, – которые, в свою очередь, послужили поводом для слухов и привели к отказу лондонского банка в выдаче кредита, что может привести, если Судьба будет к нам сурова, а мы недостаточно крепки, к концу существования Ди-Ди.

Донаки покачал головой.

– Нет-нет, – ответил он. – У меня нет ни малейшего желания скрещивать оружие с этой Чартерной шайкой. И все же это невозможно, невозможно, слышишь!

– Для Аллаха нет ничего невозможного, – заметил араб. – Невозможное случается, и тогда оно предстает в виде камня, плывущего по воде; пера, переломившего спину крепкого мужчины; обезьяны, поющей серенаду… Однажды мне даже повстречался честный грек!

Мужчина, сидевший напротив, устало махнул рукой.

– Да-да, – сказал он. – Весьма забавные образы. Но почему? Мы же точно следовали плану Наварро Д’Албани – мы заделали все ямы, запаяли все проклятые внутренние районы плотно, как…

– Нам казалось, что мы это сделали. Но все же факты остаются фактами – три могилы найдены в буше, мой сердечный друг, и барон знает – и одобряет!

– Даже если это так, если предположить, что он неведомым образом обо всем узнал, почему и в чем обвиняешь ты его?

– Я не обвиняю. Я подозреваю.

– Знаю я твои подозрения. И нет, Чартерная компания… они не могли опуститься до…

– Убийства, поскольку, без сомнений, это было убийство?

– Именно!

– Почему нет, мой дорогой брат? Вах! – И в словах араба выразилась вся алчная сущность насквозь прогнивших, разлагающихся Черных земель. – Такова Африка, Африка! Кладбище морали белого человека! Земля проклятого, тонконогого, плоскостопого потомства Хама! Почему бы и не убийство? Ты сам… вспомни, какой стала твоя жизнь под влиянием Африки. И я, когда думаю о годах и грехах, оставленных в прошлом… о… ох… делах… Да заступится за меня Пророк во время Судного дня!

– Да, – признал Донаки. – Я… Я отнимал жизнь, но… не ради наживы… ради выгоды…

И вслед за этими словами – не внезапно, возвышенно, резко, но приземленно, грязно, не то чтобы неожиданно, но как-то случайно – пришла ужасная, ошеломляющая новость; она сорвалась с уст невысокого, кривоногого метиса-занзибари по имени Шариф Ансар, покрытого, словно прокаженный, пылью после трудного, долгого пути; его глаза устало сверкали в глубоких глазницах после скачки по пустыне, пышные щетинистые волосы местами выгорели под безжалостным солнцем материка.

– Дюплесси! – прошептал Шариф Ансар, споткнувшись о порог. Он остановился, дрожа всем телом, глубоко вдохнул и с трудом произнес: – Аллах!

Махмуд Али Дауд подхватил ослабевшего путника и склонился над ним. Ему скорее удалось прочитать, чем расслышать слова, слетевшие с бледных губ Шарифа Ансара.

– Мертв… Дюплесси… так же… уши… прибиты к груди…

И Донаки грозно воздел к небесам кулаки и рассыпался в проклятиях, в то время как араб усадил в кресло мужчину, почти тотчас потерявшего сознание, расстегнул ему рубашку, включил вентилятор и подошел к стене, чтобы внимательно изучить последние страницы календаря, на которых черными маленькими крестиками и именами были отмечены определенные даты.

– Макдональд, – читал он, – Альвенслебен, Мустафа Эль-Туати. Трое самых лучших из нас, лучших из Ди-Ди. И всех убили меньше чем за неделю. И теперь Дюплесси, «Африкандер» Дюплесси…

Он повернулся, посмотрел на товарища и положил руку ему на плечо. Это была твердая, сильная и успокоительная рука, неторопливо и размеренно поглаживавшая вздымающиеся плечи. Араб понимал чувства других: он видел, как в друге закипала чудовищная ненависть, и вспоминал эпизоды из собственной жизни, из прошлого, когда безумие тропиков и последовавшее за этим горькое разочарование, казалось, внезапно выползали из джунглей, из безжалостного сердца обжигающего полуденного солнца, и пронзали его разум острой, сардонической, раскаленной иглой.

– Мой друг, – сказал он, – мой дорогой друг… пойдем…

Донаки не ответил. Он постукивал по полу ногой в приступе нервного беспокойства. Он смотрел прямо перед собой невидящим взором, размышляя о прошлом, об убийствах, о приносящей разочарования работе, о годах, проведенных в напряженной борьбе, о чарующих надеждах, обещаниях, больших амбициях, в итоге превратившихся в огромное достижение, в прочное строение, основой которого послужили кровь, пот, юношеский энтузиазм и стойкая сила мужества: Ди-Ди – уважаемая, вызывающая зависть компания.

А затем он задумался о будущем, представшем перед ним словно прокаженный серый закат, где нет надежды, нет перспектив: будущее Ди-Ди – жалкое воспоминание в устах торговцев западного побережья, злобная, презрительная усмешка на устах отбросов общества, представителей благородных бездельников, выброшенных на берег обитателей дальних морей, которые коротают вечера в баре Гранд-отеля и клянчат деньги на выпивку.

Он с удивлением обнаружил, что его глаза наполнились слезами. Он говорил невнятно, запинаясь, необычайно искренне:

– Господи… помоги, Господи!

– Господь непременно поможет, – мягко сказал араб. – Но он поможет, только если мы сами поможем себе.

И спокойствие снова вернулось к Джеймсу Донаки эхом присущего ему коварного шотландского юмора.

– Ты слишком праведен для мусульманского фаталиста, Махмуд, приятель, – сказал он, усмехнувшись. – Ди-Ди…

– Ди-Ди находится во власти Судьбы, мой сердечный друг, – величественно провозгласил араб.

– Может, и так. Надеюсь, Судьба останется верна своему законному супругу.

И они оба засмеялись.

Глава VII. Милосердие Махмуда Али Дауда

И все же дела, которые привели к насмешкам барона и отказу Лондонского объединенного банка предоставить ссуду, шли дурно; вот уже на протяжении двух долгих месяцев положение не улучшалось.

Все началось два дня спустя после отказа Махмуда Али Дауда принять предложение барона де Рубе и невозмутимо последовавшего встречного предложения о покупке пятидесяти одного процента акций Чартерной компании.

Поначалу страна Варанга казалась подлинной сокровищницей. Под надзором Хенрика ван Плаатена, главного представителя компании, джу-джу из головы Мухаммеда Белло играл роль амулета. Торговля шла гладко и необычайно прибыльно. Слоновая кость, каучук, золото и алмазы. Алмазы текли на побережье столь мощным драгоценным потоком, что даже крупнейшая алмазная корпорация «Де Бирс», расположенная в Кимберли, и Алмазный фонд начали вести дипломатические переговоры с Ди-Ди, намереваясь предотвратить переизбыток товара и падение цен на рынке.

Жители Варанги казались непривередливыми и дружелюбными и искренне верили в языческую легенду, гласившую, что дух покойного эмира Мухаммеда Белло вселился в компанию Ди-Ди и до тех пор, пока зловещий амулет покоился в хижине и регулярно получал анонимные жертвоприношения – благодаря агентам Ди-Ди, казуистически закрывавшим на это глаза, – их краали и скот оставались в безопасности.

– И они так и остались в безопасности! – грустно добавил Джеймс Донаки.

Причиной смерти Ван Плаатена наверняка стал несчастный случай или, скорее, его собственный промах.

У большого, волосатого бура, сильного, надежного и проницательного человека, был лишь один недостаток: как только он возвращался из пустыни и добирался до первых признаков цивилизации и Большой земли, он с внушительным размахом отдавался скандалам и кутежам в течение трех недель, не больше и не меньше.

Однажды, вернувшись из Варанги и привезя с собой синевато-стального цвета алмаз высокой пробы весом в восемьдесят пять карат, который он не пожелал доверить местным посыльным, – алмаз, который впоследствии прославился среди торговцев и во всем мире как Пик Ди-Ди и который после множества романтических приключений, полных кровопролитий и превратностей судьбы, повествование о коих – это уже другая, еще не написанная история, засиял в диадеме миссис Джексон Оберхубер, вдовы известного чикагского экспортера, – Ван Плаатен продолжил свой обычный кутеж и умер, перебрав местного допа и виски, после того как его угасающее воображение заполнило заднюю комнату отеля Леопольда Де Суза изысканной коллекцией желтовато-зеленых слонов и крокодилов изысканного оттенка маренго.

Вместо него был послан Макдональд, затем Альвенслебен, затем Мустафа Эль-Туати. Три человека разных национальностей и нравов: ирландец из Ольстера, датчанин и араб, – но все трое африканцы до мозга костей, хорошо знакомые со страной, обычаями, предубеждениями и суевериями и многообразием странных языков, и все трое – надежные служащие компании Ди-Ди, которые преуспели на многих важных пересыльных пунктах до того, как их послали в Варангу.

И один за другим, менее чем за неделю, они повстречали одинаково жестокую, непостижимую, в некоторой степени издевательскую смерть. Им выкололи глаза, отрезали языки и уши – последние были прикреплены к груди при помощи утыканных шипами веток акации, – словно, по словам Махмуда Али Дауда, таинственный убийца или отряд убийц желали оставить некое зловещее послание или предупреждение посредством подобного убийства.

Сам факт подобного убийства, факт того, что три тела были изуродованы таким образом, немедленно снимал подозрения с варангов. Потому как Сигизмондо Меркадо, наполовину португалец, умелый и надежный сыщик, которого компания Ди-Ди наняла для совершенно секретного расследования, отметил следующее: варанги не уродуют тела, даже тела самых заклятых врагов, считая такое преступление чудовищным богохульством.

Меркадо тщательно изучил места преступлений, однако не нашел следов убийц. Местные жители были шокированы и глубоко опечалены, как и члены компании Ди-Ди, и жаждали получить ответы на все вопросы.

В случае первого убийства, убийства Ангуса Макдональда, его слуги, от хижины которого было рукой подать до здания компании, вспомнили, что слышали в ночь убийства голоса – голос Макдоналда и голос неизвестного. Они видели, как Макдоналд покинул здание, с кем-то оживленно беседуя.

– Они говорили по-английски? – спросил Меркадо.

И ответ был положительным, это был английский или другой европейский язык – для жителей Варанги нет разницы, но они уверены, что это не один из африканских диалектов соседней деревни. Они не смогли ни опознать незнакомца – стояла темная, безлунная ночь, – ни увидеть, был ли он одет в одежду белого человека или в национальную одежду. На следующее утро в миле от месторасположения компании, в подлеске джунглей, они нашли изувеченное тело, а привел их туда лай шакалов.

С помощью особого барабанного кода информация была передана в Ди-Ди. Компания знала о зависти независимых торговцев и Чартерной компании и о том, что последняя могла использовать сведения об убийстве в качестве тонкого острия ножа, при помощи которого она могла бы посеять волнение среди негров и организовать проникновение на рынок Варанги, а потому Ди-Ди постаралась соблюсти секретность и послала Альвенслебена в глубь континента.

Вскоре, во время охоты на бородавочника, смерть настигла и его; и Мустафа Эль-Туати, предостережением которому стала судьба двух предшественников, не смог избежать печальной участи. Дни и ночи напролет он находился под защитой вооруженных негров. И все же однажды в глубине джунглей ассагай пронзил его сердце, а двумя днями позднее, глубокой ночью, могилу раскопали, а тело изувечили так же, как тела остальных жертв.

И, наконец, настала очередь Дюплесси, «Африкандера» Дюплесси, другого такого во всей Африке не сыщешь: специалиста по джунглям и лесам, человека яростного темперамента, похожего на темперамент Махмуда Али Дауда. Дюплесси ушел с улыбкой на губах, со словами утешения, которые нашли отражение в непоколебимой вере в собственные силы.

– Нет-нет! – обратился он к двум оставшимся компаньонам. – Не беспокойтесь обо мне. Я смогу о себе позаботиться. Если кто-то кому-то обязательно отрежет ухо, то это буду именно я.

Его сопровождал метис-занзибари по имени Шариф Ансар, один из самых преданных слуг Ди-Ди.

– Я вверяю под твою опеку Дюплесси-эфенди! – произнес Махмуд Али Дауд, прощаясь с прежним слугой. – Твоя почетная обязанность – защищать этого человека ценой своей жизни!

И они распрощались согласно мусульманским обычаям.

– Не сомневайтесь, – ответил тот. – Мечу, предназначенному для сердца Дюплесси-эфенди, сначала придется пронзить мое сердце. Клянусь Кораном, о шейх!

Сначала дела шли хорошо. Очередная партия алмазов – в целом двести с небольшим карат крупных драгоценных камней – достигла побережья под опекой Дюплесси. Поступило известие об открытии больших залежей превосходной слоновой кости. Стремительно росло производство каучука. Мир и достаток царили в краалях. А затем Дюплесси передал по барабанам, что он и Шариф Ансар возвращаются на Большую землю.

И теперь…

– Расскажи, что произошло, поточнее, мой дорогой друг, – попросил араб.

И в следующее мгновение Шариф Ансар выпрямился, попытался заговорить, но не смог и упал, задыхаясь; из его горла вырвался булькающий звук, и густая черная кровь запятнала изорванный в клочья бурнус.

– Господи, что…

Донаки поднялся, мертвенно-бледный, пока араб разрывал бурнус; под первым ребром Шарифа Ансара обнаружилась рваная рана, с которой соскользнула неуклюже наложенная повязка из тряпья и пальмовых листьев. Он щелкнул худыми пальцами, пытаясь прогнать горбатого джинна поражения.

Затем он выпрямился.

– Донаки, – обратился араб к своему другу, – Шариф Ансар сдержал клятву – в некоторой степени!

– В некоторой степени!

– Да. Поскольку он поклялся, что нож, предназначенный для Дюплесси, сначала пронзит его храброе сердце. Так вышло, что Дюплесси убили первым. Шариф Ансар вернулся, сделав последнее, смертельное усилие, чтобы доставить нам весьма печальные известия.

– Что же теперь? – Джеймс Донаки ударил кулаком по столу. – Что же нам делать? Продать все, чем мы владеем, Чартерной компании, повинуясь их условиям, за жалкие гроши? Возможно ли? Возможно ли?

Он погрузился в молчание. Со стороны реки доносился непрерывный гул грубых голосов местных жителей, высокие, щелкающие, хриплые, местами нечленораздельные звуки, и каждый из них превращался в резкий, бессмысленный гогот и громкий смех – в стаккато, непрерывное подводное течение африканской симфонии.

Донаки резко поднял взгляд и напрягся. Голос одного из аборигенов произнес имя:

– Дюплесси!

В ответ – щелкание, грубое ворчание, взволнованный лепет и снова:

– Дюплесси! Плохой джу-джу…

Щелк-щелк-щелк, громкое всхлипывание, снова лепет. Донаки повернулся к своему компаньону.

– Они тоже… – начал он. – Им, похоже, известно уже… И, – горькая улыбка тронула его губы, – шакалы завыли…

– Ты прав, вой шакалов становится громче, – нравоучительно прервал его араб. – Но, даже если это так, убьет ли это старого буйвола? Аллах! – продолжал он, взяв в руки хлыст и сделав многозначительное движение. – Этим хлыстом я изувечу отвратительную шкуру шакала! А что касается старого буйвола Ди-Ди…

– Ну?

– У него все еще остались достоинство и мощь рогов, чтобы бодать и пронзать, даже убивать в случае необходимости!

Он поднялся и медленно вышел из комнаты; и несколько минут спустя Джеймс Донаки услышал доносившийся со стороны селения, расположенного неподалеку от берега реки, голос компаньона, сначала тихие мелодичные переливы, затем резкое злобное проклятие на арабском, свист хлыста, разрезавшего воздух, взбухшие рубцы на голых лиловых спинах и приказ на галльском.

– Так вот, значит, как, – опустил он тяжелый хлыст, – и так и вот так, о вы, злословные потомки великих негодяев, с которыми вступил я в спор… да, которых я молю остаться верными дому Ди-Ди, что был вам вместо отца и матери эти долгие годы! Договор есть договор… – и вновь свист-свист-свист, и в ответ полные боли стоны и умоляющие голоса, – между вами, псами, и Ди-Ди! Величайший негласный договор, который вы обязаны честно соблюдать! Договор безмолвия – без ответов на вопросы, кто бы ни задал их. Вы не можете уйти, вы несете бремя ответственности за каждого из вас в отдельности, понимаете ли вы, о вы, сыны сгоревших отцов?

– Да-да, о великий, о милосердный! – раздался хор рыдающих голосов.

И араб добавил:

– Воистину велик я! И милостив ко всему свету, но более всего милостив к вам, псы, несмотря на то что вы не заслуживаете моего милосердия!

И снова воздух рассек резкий удар хлыста.

Глава VIII. Сэр Чарльз Лейн-Фокс

Полчаса спустя Махмуд Али Дауд обменивался обычными любезностями и надлежащими восточными приветствиями с сэром Чарльзом Лейном-Фоксом, владельцем колонии и одним из старых друзей Махмуда, в офисе последнего. Сэр Чарльз Лейн-Фокс, во владении которого находились земли многих народов, гордился своей способностью угодить каждому – он был англичанином для англичан, португальцем для португальцев, арабом для арабов. А потому беседа с гостем велась на образцовом арабском, и необычайно арабскими были манеры слуги-галла, который появился, налил в крошечные чашечки густой, терпкий кофе и расставил на низком, инкрустированном мозаикой столике воду с цветками апельсина, сигареты, небольшие кусочки фруктового рахат-лукума с ароматом роз и медовые шарики из миндальной муки и фисташек.

Медленно выпил Махмуд Али Дауд ароматный, обжигающий напиток, произнес вежливое «Во имя Аллаха!», ответил подобающим образом англичанину, изящно вытер расшитой салфеткой пальцы и затем заметил с напускной беззаботностью, что душа откровенна с душой, но голова и руки в ответе за обе.

– Иными словами, – улыбнулся сэр Чарльз. – Вы просите моей помощи?

– Да, мой старый друг, – ответил Махмуд Али Дауд, плавно переходя на английский. – Мне нужна ваша помощь. Я нуждаюсь в ней. В Африке нет вам равных. Хозяин, философ, друг – вроде бы так говорят англичане, – вы способны угодить не только европейцам или арабам, но и – в упрек невозможному – самим местным жителям!

Верно, в упрек невозможному! И это было правдой.

Всему миру было известно, что сэр Чарльз Лейн-Фокс был единственным, кто понимал африканцев – не только их достоинства и недостатки, которые не имели значения, но их тайны – тайны, в которых Британское Королевское общество развития науки, к своему стыду, совершенно не разбиралось, тайны, рассказ о которых в официальном, бюрократическом отчете Министерства по делам колоний выглядит нелепо.

Он жил – и продолжает жить – согласно исключительной теории, что, будучи главой Колонии Имперской Короны, он обязан знать о Черном континенте больше местных жителей – больше конголезских арабов, что в стремлении приобрести такого рода познания он время от времени оказывался во многих отвратительных местах этой гниющей, разлагающейся и тягостной местности, где он служит своей стране из гордости за свою расу и общественные классы.

Вместе с тем жизнь в Африке не лишила его чувства юмора, и именно с этим самым юмором – сухим, слегка задорным, слегка ироничным – он смотрел на араба и благодарил за любезность, добавляя при этом:

– Кажется, я некогда читал о необходимости проявлять осмотрительность, когда арабы становятся слишком красноречивы. Не птичка ли прощебетала мне совсем недавно о скупости, присущей арабам?

– Возможно, – последовал невозмутимый ответ, – вы правы, и именно скупость привела меня сюда. Поскольку, принимая во внимание последние события, само существование Ди-Ди находится под угрозой.

Губернатор рассмеялся.

– Вы шутите, не так ли? – спросил он. – Ди-ди что-то угрожает? Как же? Это все равно что угрожать Старой леди с Треднидл-стрит!

– И все же это правда. Кинжал банкротства уже приставлен к нашему горлу.

Эти слова прозвучали весьма убедительно, и сэр Чарльз вновь стал серьезным. Ди-Ди, несмотря на некоторые упущения, которые были вызваны скорее климатом, нежели чем-либо другим, и на которые мудрый губернатор успешно закрывал глаза, оказывал положительное влияние на соблюдение законов и порядка в колонии.

– Уверен, что все не так плохо, Махмуд, – сказал англичанин.

– Увы! Вам известно, что торговля в Африке зависит от долгосрочного банковского кредита…

– Конечно. И что же?

– Банки прекратили наше финансирование. – Голос араба постепенно понизился. – Финансирование Ди-Ди…

– Нет-нет, невозможно…

– И все же…

– Дело рук недоброжелателей – вероятно, Чартерной компании?

– Это и даже больше и хуже…

– Но почему, почему?

– Причиной тому стали события, которые случились внутри материка – в Варанге. И мы нуждаемся в вашей помощи, сэр Чарльз.

Губернатор был человеком богатым и щедрым.

– Какая сумма вам требуется? – поинтересовался он. – Мне кажется, я могу…

– Нет-нет. Премного благодарен. Но здесь дело в другом. Деньги – пусть и большая сумма – лишь ненадолго решат наши проблемы. Как вы в Англии говорите, капля в…

– Капля в море?

– Верно. Большая торговля нуждается в постоянной поддержке, постоянном, гарантированном финансировании. Видите ли, сами основы нашей компании пошатнулись.

– Дело в большом количестве рискованных операций?

– Нет. Никакого мошенничества. Мы увидели самые прибыльные торговые возможности во всей Африке и ухватились за них в Варанге – в стране, в два раза большей Франции, и богатой. Аллах, она утопает в богатстве! Мы вложили туда все наше влияние, время и массу усилий.

Губернатор наклонил голову. Накануне ему сообщили много нового о Варанге, и на тот момент в его сейфе лежало закодированное сообщение от Министерства по делам колоний, помеченное грифом «Совершенно секретно», в котором говорилось обо всем вышеупомянутом, говорилось о целях и интересах и нуждах Британской империи, о принадлежащей Великобритании сети железных дорог, протянувшейся с запада на восток Африки, и, наконец, о давнем договоре с одной европейской державой, которая намечала границы будущих колоний и сферы интересов, которые необходимо вырезать из огромной туши Африки. Эта европейская держава была настроена дружелюбно. И все же существовали и интересы Британской империи; существовал старый договор, подписанный одним беспечным послом за красным вином и разноцветными рюмками ликеров.

«Варанга, – думал сэр Чарльз, – и непостижимо могущественное влияние Ди-Ди в этой сфере… старый бессмысленный договор… и, поскольку даже самые лучшие стремятся к чему-то, грезы о титулах…»

Сэр Чарльз хранил молчание. Он размышлял. Он пытался развить и собрать воедино хаотичные мысли. В одно мгновение место друга занял практичный дипломат.

– Да-да, – наконец произнес он, подозрительно растягивая слова, что могло свидетельствовать о чем угодно. – Очень интересно, я уверен, мой дорогой Махмуд…

Он продолжал вести себя учтиво, вежливо, дружелюбно. Но произошли едва уловимые душевные изменения, и второй мужчина, семит, тонко чувствовавший глубину души другого, заметил это и спрятал улыбку. Вот уже много лет он следовал непостоянным, постепенно меняющимся правилам европейской игры на африканской шахматной доске, и – повторяя его собственную, весьма метафоричную присказку – когда дело доходило до африканской политики, он «слышал, как кашляет блоха».

Таким образом, несмотря на пользу, которую послание принесло в эти самые пятнадцать минут, кодированное сообщение, доставленное сэру Чарльзу из Министерства по делам колоний, могло с тем же успехом лежать на виду. Араб закурил сигарету и продолжил медленно потягивать кофе; затем, с тщательно изображаемой непосредственностью, он поведал сидящему напротив о событиях, произошедших в Варанге, окончив фразу следующими словами:

– Поэтому я повторяю, нам нужна ваша помощь, чтобы найти убийц и отдать их в руки правосудия. Если мы потерпим поражение, местные жители потеряют доверие, и их сможет переманить на свою сторону…

– Чартерная компания?

– Вы сами это сказали. Так вы нам поможете?

Он был полностью готов к тому, что сэр Чарльз ответит: по роду своего служебного положения он не имеет права вмешиваться.

– Конечно, у вас нет полномочий, – согласился Дауд. – Варанга – страна независимая, во власти местных вождей…

– Под… эээ… опекой Ди-Ди? – осторожно предположил сэр Чарльз.

Араб легонько подмигнул, и губернатор улыбнулся.

– Предположим, что… – помедлил он, поглаживая гладкие, медового цвета усы, и вновь улыбнулся; и тотчас араб понял, что настал подходящий момент, и, будучи готовым ко всему, он раскрыл карты.

– Вы задумывались о влиянии Ди-Ди на жителей Варанги? – спросил он.

– Да.

– А… – араб понизил голос, – все из-за головы – высушенной человеческой головы джу-джу, это очень действенный амулет!

– Влияние…

– Да. Ди-Ди. Но полагаю, Ди-Ди следовало бы окрасить этот старый амулет в цвета Юнион Джека?

– Блестящая идея! Только вышло так, существует некий старый договор, Махмуд, о котором вам ничего не известно…

– О котором мне известно все! – спокойно перебил араб. – Договор с одной европейской державой – державой, которой, между прочим, принадлежит Чартерная компания.

– Верно, – признался сэр Чарльз.

И вновь араб многозначительно подмигнул.

– Ответьте мне, – попросил он. – Разве Великобритания не придерживается нерушимого правила защищать слабые независимые государства против внешней агрессии, а также против безжалостного вмешательства корпоративных интересов, таких как, – пропел он, – Чартерная компания?

– Все верно. Но для того, чтобы столь слабые и независимые государства могли опереться на сильное плечо Великобритании, они должны продемонстрировать… что ж, доводы к существованию, постоянство, уровень развития цивилизации, определенную политическую стабильность – иными словами, нечто, чего едва ли достигли африканские дикари и их вожди.

Последовала пауза. Затем обычное арабское:

– Что вы думаете о моем народе? Разве они – дикари без цивилизации, без выдержки и политической стабильности?

– Нет.

Как говорится, грек услышит грека; и несколько минут они беседовали приятным, неторопливым полушепотом.

Полчаса спустя Махмуд Али Дауд покинул резиденцию губернатора и шутливо поклонился, согласно восточным обычаям, высокому строению, которое казалось серым пятном на желтоватой наготе площади, расположенной рядом с часовней Отцов Иезуитов; в это время сэр Чарльз Лейн-Фокс послал за своим адъютантом и несказанно обрадовал этого веселого молодого бритта, объявив о намерении взять небольшой отпуск.

– На какой срок, сэр?

– Еще не решил. Я уезжаю завтра, Мулинье.

– Отправитесь в Англию, сэр? – осведомился адъютант, в глубине души мечтая о коротких рабочих днях, долгих часах развлечений и джимкане, устроенной в честь розовощекой, с глазами цвета фиалки девушки, недавно прибывшей из графства Суссекс с визитом к своему дядюшке, майору Петерсону из гаусских канониров.

– Нет. Отправлюсь ненадолго в глубь материка, в сафари – большая охота, требующая отваги.

– Надеюсь, вы хорошо проведете время. Будут особые пожелания, сэр?

– Возвращайся через час. Отправь каблограмму в Министерство по делам колоний.

– Закодированную, сэр?

– Да. Но я сам позабочусь о шифре, Мулинье.

– Спасибо, сэр.

И на следующий день, после обеда, морщинистый и краснолицый йоркрширский кавалер, в руках которого находилась судьба Министерства по делам колоний, на Даунинг-стрит, в Лондоне, прочитал каблограмму, скрипя зубами, и заявил, обращаясь к портрету Дизраэли, лорда Биконсфилда: «Ей-богу! Неужели в этой старой проклятой империи все еще остались конструктивные империалисты?» А в это время вдалеке от маленького прибрежного городка на юго-западе Африки – который со стремительной внезапностью тропиков растворялся в пурпурно-сером водовороте джунглей, лесов и колючих кустарников, – покачиваясь, быстрым, широким шагом, поступью человека, не раз преодолевшего долгий путь, шел губернатор.

Он был один, но этот факт не вызвал ни разговоров, ни любопытства. Скитание в одиночестве в глубине материка, без сопровождения носильщиков или оруженосцев, уже давно стало присущей именно ему привычкой.

На второй день путешествия, поздно вечером, он встретил перепачканного пеплом дервиша с курчавыми волосами и диким взглядом – своеобразного мусульманского невежду-священника, который смотрел на путешественника во все глаза из зарослей душистого коричного дерева и возглашал:

– Ассалям алейкум!

– Уаалейкум ассалям! – незамедлительно последовал учтивый ответ.

Негромкий вопрос, ответ, а потом губернатор исчез за небольшим навесом из пальмовых листьев, прекрасно гармонировавшим с густым подлеском, и несколько мгновений спустя показался вновь в священной небрежности, уже в качестве истинного собрата первого дервиша.

– Сэр Чарльз… – начал первый дервиш.

– Больше не сэр Чарльз! Отныне я Хаджи Отман ибн Отман Эль-Йезди, человек весьма образованный, хорошо сведущий в Коране и Хадисе, последователь великого святого Абу Ханифа и твой брат по общине Махмуд!

– Ох… Махмуд? – улыбнулся другой.

– Да. И тебе вовсе незачем менять имя. Оно весьма распространено среди вас, арабов, как фамилия Кэмпбелл в районе Северо-Шотландского нагорья.

И, правильно выговаривая носовые, гортанные звуки и тем самым немного шокируя араба, англичанин нараспев произнес шахаду. «Ля иляха илля-ллаху Мухаммадан расулюллах – Ля иляха илля-ллаху Мухаммадан расулюллах», – повторял он с возрастающим религиозным рвением; а через день или два, далеко за северо-восточными границами владений имперской колонии, он вошел в хижину одного из вождей Варанги, который приветствовал дервишей учтивым поклоном и оглушительно громким звоном и бряцаньем медных украшений.

Для дикарей – которые, быть может, являются самыми терпимыми людьми на земле – праведник есть праведник, будь то мусульманин, или христианин, или иудей, или буддист, или шаман; а потому вождь принял их с уважением, подал им угощение и изо всех сил постарался ответить на все вопросы.

Глава IX. Слово из ниоткуда

И оказалось, что у двух странствующих дервишей накопилось очень много вопросов, у них были длинные языки, даже по меркам словоохотливых арабов. Их интересовали события, произошедшие в деревнях, на пастбищных полях, в пустыне и городе, в лесах и джунглях, болотах, в краалях и за их пределами и в хижинах вуду; разговоры и белого человека, и черного, и метиса.

Их интересовало все, о чем они спрашивали, все о каждом вожде и шамане, каждом жителе и пастухе; день за днем они продвигались все дальше в глубь материка. Местные жители охотно отвечали на вопросы, ни о чем не подозревая, их это даже немного забавляло – все потому, что со времен завоевания конголезскими арабами им было известно, что любопытство и жажда новостей были преобладающими пороками среди потомков Сима.

Таким образом, постепенно отсеивая информацию, расспрашивая осторожно, каким бы ненасытным ни было их любопытство, араб и англичанин – первый старался ради собственной выгоды и выгоды своего спутника, второй – во имя чести Британской империи, но все же оба, так или иначе, ради цивилизации и мира, – обнаружили едва уловимый след, который не указал им ничего поразительного или совершенно нового, но подтвердил интуитивное подозрение Махмуда Али Дауда, что за всеми бедами стоит Чартерная компания.

Их первое открытие оказалось весьма досадным. Они выяснили, что никто не попытался похитить амулет, посредством которого Ди-Ди оказывала религиозное, политическое и коммерческое влияние на всю страну.

С другой стороны, неведомым убийцам, по-видимому, наверняка было известно о существовании амулета и его внушительном влиянии.

Почему же его не попытались похитить, избавиться от него, полностью скопировать прием, благодаря которому Ди-Ди достигла всего, что имеет?

Тут араб и англичанин совершенно разошлись во мнениях.

Первый полагал, что амулет оставался в святой неприкосновенности в силу психологических причин, демонстрации военной силы, которой он был окружен, поскольку почетный караул варангов вокруг хижины был усилен самыми лучшими и надежными африканцами из верных сторонников из племени Бакото и Багавельз и Баноного, вождем которых был Мкинди, изгнанный из Балоло, первый принесший весть о приходе мистического Дерваиша Уккхаба, он же Наварро Д’Албани; сэр Чарльз Лейн-Фокс, напротив, объяснял отказ от кражи джу-джу хорошо спланированным ходом Чартерной компании.

– Итак, – произнес он, – дикари – народ простой. Дикарь понимает силу, но он далек от интриг, от тайн и загадок. Захват амулета или его кража, потому что кража тоже в некоторой степени есть сила… о… это могло лишить амулет религиозной ценности. Но если им завладеет Чартерная компания при помощи тайных, хитроумных манипуляций и интриг, что ж, мой дорогой Махмуд, это дало бы европейцам огромное преимущество.

Как бы то ни было, несмотря ни на что, факт остается фактом, и голова джу-джу по-прежнему покоилась на почетном месте в священном храме посреди джунглей, а ее слепые глаза все так же смотрели на вселяющее страх собрание амулетов вуду, которые верующие разложили вокруг.

Затем они узнали о недовольстве варангов, разгоравшемся день ото дня, словно порох от искры. Оно было направлено не столько против Ди-Ди; скорее оно казалось тревогой – или даже смутным беспокойством, поскольку оба компаньона пользовались уважением среди местного населения, – о божественной репутации и судьбе фирмы.

– Да! – как заметил М’пва, один из великих вождей Варанги, которого они расспрашивали, перебрав однажды вечером пальмового вина. – Мы не сомневаемся в доброте, и честности, и справедливом отношении Ди-Ди ко всему нашему народу. Они были для нас отцом и матерью, утренней росой, и согревающим солнцем, и живительной, живительной влагой в сезон дождей…

Он что-то неразборчиво пробормотал, замялся, всхлипнул, отвернулся от двух странников и пошевелил угли загрубевшей подошвой ноги, чтобы огонь разгорелся ярче, сильнее, ослепительнее. Он вдруг поежился, резко оглянулся, и араб, многозначительно подмигнув англичанину, прошептал:

– Наконец-то близится начало завершения головоломки, по скользкому следу которой мы шли долгие дни!

И вождь заговорил осторожно, отрывисто, тихим, но все же резким, неожиданно сильным голосом:

– И теперь…

И снова вождь что-то неразборчиво пробормотал и помедлил, снова вздрогнул, снова оглянулся на темные стены хижины, где мерцающие языки пламени рисовали тени на еще более темных тенях, затем улыбнулся, сверкнув желтыми глазами подобно чудовищу.

– И что же теперь? – тихо отозвался Махмуд Али Дауд.

M’пва пожал массивными плечами. Он отвел взгляд от гипнотизирующих глаз араба, ощутив себя в их власти, подобно птице, околдованной взглядом змеи, – глаз, пронизывающих насквозь, в глубине которых скрывалась печаль дикаря. Затем вождь внезапно заговорил, будто принимаясь за неприятную работу, которую все же необходимо выполнить.

– Я расскажу вам, – произнес он. – Возможно, вы двое сможете помочь и дать совет… вы двое, будучи благочестивыми…

– Весьма благочестивыми! – прервал его сэр Чарльз Лейн-Фокс, как всегда сохраняя серьезность.

– Мы заключили союз, – добавил Махмуд Али Дауд, дабы не остаться в тени; он завидовал красноречию товарища так, как способен завидовать араб, – не только с силами добра, но и с Масбутом, Дьяволом, Великим Дьяволом, Прародителем Обмана и Смятения, Повелителем Кромешной Тьмы! А теперь, – его ласковый голос зазвучал угрожающе, – поведай нам всю правду, о великий вождь!

– Да будет так. Мир царил на земле нашей, и достаток, и благополучие. И затем пришло слово…

– Откуда? – вмешался араб.

M’пва обреченно взмахнул рукой.

– Из ниоткуда, – ответил он, – из-за кустарников, болот, лесов, джунглей…

– Может быть, слово из рокота барабана? Из разговоров в краалях…

– Слово отовсюду… – снова обреченный взмах руки и блеск белых, испуганных глаз, – слово отовсюду, царящее везде. Мужчины ли собрались в хижине на совет, женщины ли судачили за готовкой еды, умлинос ли варили лекарства, но слово возникло здесь, оно разрасталось, тянулось и раздувалось, словно огненный змей, в огне, в огне… Словно огненный змей, в огне… – повторил он, и араб вспомнил синоним сверхъестественного на языке Варанга; тем временем англичанин начал терять терпение.

– Ты что, старуха, – сказал он, – старая дева, годная лишь вытирать носы да чистить горшки, попусту болтать, словно восточный ветер, от которого нет толка? «Слово пришло», говоришь, «пришло»! Говоришь, слово было повсюду, царило везде. Но откуда, и почему, и куда? Говори прямо, вождь!

Вождь поднялся, пересек хижину и отдернул красную шерстяную ткань, закрывавшую проход. Он гордо указал в ночь, где удивительную тишину тропиков внезапно пронзили звуки джунглей и леса: ехидные крики большой обезьяны с собачьей мордой; рык охотящейся львицы, перерастающий из гортанного, рокочущего баса в неожиданно пронзительное сопрано; ехидный гомон и свист бесчисленных мартышек; злой, прерывистый лай вонючей пятнистой гиены, учуявшей зловоние падали; хруст бородавочника, неуклюже пробирающегося по подлеску; испуганное дрожание птичьих крыльев перед смертельной хваткой ястреба.

– Спросите… их, – сказал он. – Я понятия не имею!

Он говорил с наигранной простотой, по-своему несоизмеримо печальной, ощущавшейся в вездесущей драме, в смутной тревоге и меланхолии тропиков, и гости осознали, что он поведал им правду.

– Нет! – повторил он. – Я понятия не имею. Мне лишь известно, что слово пришло, что слово было здесь и там, и оно было повсюду, царило везде, куда бы ни шли люди! Никому не удалось сбежать от него! Оно настигло всех! Оно звучало повсюду, да, повсюду!

И он продолжал говорить, что слово, которое было повсюду, царило везде и пришло из ниоткуда, из джунглей, лесов, лугов и неба, возвещало странные вещи; странные вещи – хотя он выразился иначе: требующие мужества, зловещие, непостижимые для ума дикарей, испугавшие народ Варанги, предоставляя их бурному воображению рисовать картины необъяснимого и тревожного будущего, дурное предчувствие неведомой кончины, – которые, раз эта мысль настолько прочно укоренилась в их сознании, казалось, коварно скрывались за каждым событием, происходившим в глубине материка.

Эти вещи заставили сэра Чарльза Лейна-Фокса резко вскинуть голову, а Махмуда Али Дауда, суеверно следовавшего обычаям, быстро щелкнуть пальцами и коснуться голубых лазуритовых четок, висящих на шее.

И оказалось, что слово, которое «было повсюду и царило везде», звучало и продолжает звучать: душа Мухаммеда Белло, покойного эмира, иссушенная голова которого оберегала страну, была недовольна нынешним положением в Ди-Ди; вождь ищет новое пристанище в другом теле; он, похоже, собирался переселиться, готовился, шепотом подсказал англичанин арабу, перевоплотиться, подобно бессмертной душе Гаутамы Будды или Шакьямуни Будды, которая постоянно ищет и находит новый телесный сосуд, чтобы вновь творить многочисленные чудеса.

– Несомненно! – раздался искренний ответ.

– И, – последовал вопрос, – варанги вполне довольны Ди-Ди?

– Почему они должны быть недовольны? Многое сделала Ди-Ди для жителей краалей! Без злых намерений, без плохих деяний! Милосердно… и…

– Верно! О том же мне поведали накануне. И все же почему дух Мухаммеда Белло недоволен Ди-Ди? Это несправедливо, необоснованно и…

– Да-да! Но и это тоже объясняло слово, которое существует повсюду и царит везде! – Вождь усиленно пытался выразить странные, непривычные идеи на простом местном диалекте, в котором не хватало слов даже для зачатков подобных мыслей. – Вы слышали о… – озадаченно помедлил он, сильно нахмурив лоб от напряжения. И нерешительно продолжил: – О прошлых жизнях? Прошлые жизни… о… те же люди… в других телах… часто, часто, давно, столько раз, сколько лучей в полуденном солнце?

– О чем ты говоришь, M’пва? – с легким раздражением спросил араб; но ласковый голос англичанина внезапно его прервал:

– Продолжай, M’пва. Я понимаю!

– Прошлые жизни! Другие тела! Ан’ква! – раздалось щелканье. – Ан’ква!

И снова озадаченное, невинное выражение лица, которое нелепо контрастировало с охрово-белой полосой на приплюснутом носу и покачивающимися перьями, неведомым образом приделанными к его маленькой, курчавой макушке; снова неясный, беспомощный жест.

Вождь пошевелил почти угасшие угли пальцами ноги, взметая в воздух серую пыль теплой золы.

И снова молчание и всхлипы – и:

– Молвило слово, которое царит везде и повсюду, что существует награда за добродетели прошлой жизни… награда в этой жизни… ах…

И снова молчание, нетерпеливое ворчание араба, шепот англичанина: «Т-с-с! Попридержи коней!»; и вождь продолжил, с трудом выражая непривычные мысли, почти физическая боль отражалась в твердом, полном тревоги взгляде.

– Кара за грехи, совершенные в прошлых жизнях… кара в этой жизни! Э-э… замкнутый круг… как змея, проглотившая собственный хвост… э… – Он замялся, замолчал, неуклюже поднял и опустил мускулистые руки.

– Возможно, – тихо подсказал сэр Чарльз, – круговорот жизней… круговорот хороших и плохих поступков, М’пва?

– Да, да, да!

В словах негра слышалось облегчение вместе с удивлением, и безграничным уважением, и восхищением.

– Вы воистину один из самых благочестивых людей! – продолжал вождь. – Ученый и мудрый человек. Ничто не скроется от ваших зорких глаз. Круговорот жизней – вечные расчеты и итоги хороших и плохих деяний! Так, именно так молвит слово, которое царит везде, везде и всюду! Кара за все грехи в прошлых жизнях… совершенные в прошлых жизнях Ди-Ди! Теперь за это, в этой жизни, горькая расплата…

И пока M’пва продолжал бубнить, часто вздыхая и останавливаясь и беспомощно жестикулируя, повествуя о том, как «слово, которое царило всюду», объясняло загадочные убийства агентов Ди-Ди и их изуродованные тела – все было подстроено так, чтобы объяснение звучало правдоподобно; в общем, наконец, люди Варанги, несмотря на всю любовь и уважение к Ди-Ди, стали бояться, что их постигнет участь компании, и потому они с нетерпением ждали другого обещанного «слова», которое бы объяснило, как дух великого Мухаммеда Белло покинул Ди-Ди для переселения. Пока араб терпеливо слушал, время от времени грозно выкрикивая «Бисмиллях!» и «Айвах!» и «Аллах керим!» и «Иншаллах!», сэр Чарльз Лейн-Фокс обдумывал одну теорию.

Он изложил эту теорию час спустя, когда он и Махмуд Али Дауд снова были в дороге, на последнем отрезке пути к храму в джунглях. В небе луна ехидно и враждебно щурила красное затуманенное око. На ними возвышались густые заросли, словно живое существо, наделенное сознанием собственного могущества, поглощающее вдали, в темной, спутанной массе подлеска, следы двух людей, шипящее, словно злые мысли, словно гнездо, полное ядовитых змей, надвигающееся, словно безжалостный противник в тесной толпе гигантских деревьев, возносившихся на огромную высоту в сплетении веток и необузданных, причудливых ползучих растений…

– Отвратительные, дикие, беспощадные! – пробормотал араб, отодвигая колючую лиану. Он ощущал себя одиноким, маленьким и подавленным.

Англичанин невесело усмехнулся.

– Не очень-то, на мой взгляд, подходящие условия для успешной проповеди священных идей буддистского мудреца! – произнес он, растягивая слова.

Араб резко остановился – внезапно они вышли на поляну, где лунный свет и отголосок закатного солнца, догорающий на далеком, безмолвном западе, отражались в изорванной яме, образованной недавно прошедшими дождями.

– И что это означает, мой собрат по вере? – осторожно и равнодушно спросил он упрямого, меркантильного спутника, делового человека, который подчинил воображение здравому смыслу.

Глава X. Эмиссар

Сэр Чарльз Лейн-Фокс улыбнулся.

– Вы, мусульмане, – начал он с раздражающей научной точностью, о которой араб порядком был наслышан, – весьма прагматичны даже в вопросах религии. Вы практичны, настойчивы, решительны…

Махмуд Али Дауд нетерпеливо повел плечами и что-то раздраженно пробормотал.

Но англичанин продолжал невозмутимо говорить, что – совершенно верно! – все мусульмане похожи, все братья в глубине души.

– Не важно, – вещал он, – солдаты вы, или моряки, или священники, или исследователи, или торговцы, или тому подобное. Вы все праведники, проповедники, рожденные, чтобы обращать в свою веру. Вы проповедуете этим африканцам простое, легкоусваиваемое вероисповедание. Вы не даете им ни раскалывать теологические орехи, ни верить в исключительные чудеса и прочую мистическую чепуху. Все, о чем вы их просите, это надлежащим образом подготовиться к принятию ислама, перестать убивать детей, прекратить идолопоклонство и упорядочить процедуру развода.

– Благодарю за добрые слова, – с иронией ответил араб. – Но… – Он вопросительно приподнял брови.

– Мы, христиане, – монотонно продолжал другой, – тоже довольно практичный народ. Наши миссионеры, как и ваши, проповедуют то, что доступно этим дикарями. Однако христианство можно проповедовать, и его уже давно успешно проповедуют в Африке. В отличие от ислама христианство не пытается грубо вмешиваться в основные моральные принципы племен и их врожденные понятия о плохом и хорошем и…

– Бисмиля-я-ях! – громко прервал его Махмуд Али Дауд. Он воздел руки к небу. – Я восхищаюсь твоей мудростью! Я восхищаюсь твоей образованностью! Я признаю тебя мудрецом среди многих мудрецов. Но…

– Но, – невозмутимо продолжил англичанин, – говоря о третьем учении – об учении владыки Гаутамы Будды…

– Кто же о нем говорит?

– Я, мой нетерпеливый друг! Я сказал, что это, – он указал на странную тишину джунглей, постепенно окружившую поляну, словно непреодолимая стена, – что все это едва ли рациональная и подходящая среда для тайных учений Будды…

– Конечно же! А кто здесь проповедует буддизм?

– Кто? Как же, человек, люди – или скорее Чартерная компания, – те, кто пытается привить варангам идею о буддистском воплощении и переселении душ, о грехах, совершенных в прошлых жизнях и влекущих наказания в этой, о круговороте событий – о безжалостном, вечном колесе, к которому привязаны все человеческие жизни! Идея, которая подрывает непоколебимую стойкость Ди-Ди, которая объясняет убийство ваших агентов, которая в итоге приведет к тому, что амулет из головы Мухаммеда Белло будет искать новую обитель… эээ… возможно, в жирном, отвратительном теле барона Адриена де Рубе. И, – взволнованно продолжил он, – это же очевидно, не так ли? Все, что мы узнали сегодня и что так чертовски долго пытался объяснить вождь на своем неуклюжем диалекте… послушай, да это же буддизм – настоящий, в чистом виде, – и он проповедуется настойчиво. Разве ты не понимаешь, Махмуд?

– Понимаю. Но…

– Но?

– Барон де Рубе – добропорядочный католик! – воскликнул араб. – И члены Чартерной компании… среди них есть протестанты, и мусульмане, и православные, и евреи. Даже – да пошлет Аллах на них проклятие – атеисты! Но буддисты – это невозможно! Буддисты… в Африке… работающие на Чартерную компанию? Это как поймать рыбу на вершине горы или достать из воды лунное отражение!

– Буддизм – единственная вера, которая говорит о переселении душ, о метемпсихозе, – настаивал англичанин, – о круговороте вещей! Тот, кто стоит за вашими бедами, тот, кто втайне плетет интриги, нашептывая и распространяя слухи, куда бы он ни пошел, и наверняка активно подкупая шаманов, распространяет слово все дальше… как вождь Варанги назвал это? Ах да! «Слово царит везде и всюду», он…

– Этот человек весьма умен! Но он не буддист! Нет! – Араб упрямо покачал головой. – Буддист… что ж… всего лишь означает, что это был китаеза, или япошка, или, например, сиамец. А я знаю всех в Чартерной компании. Среди нет ни единого узкоглазого…

– Махмуд! – улыбнулся англичанин. – Ты меня иногда разочаровываешь. Ты говоришь: китаеза? япошка? узкоглазый?

– Ну и что?

– Вздор! Ведь он может оказаться белым человеком, шотландцем, или англичанином, или американцем, насколько мне известно…

– Как… тогда…

– Чартерная компания набирает людей на службу со всех концов Земли из-за бескрайних морских просторов, верно?

– Верно. Служащие не связаны контрактом.

– Точно. Отсутствие контракта. Пираты. Скитальцы со всех концов Земли. Наверняка среди них может быть кто-то, кто давно жил на Дальнем Востоке – в Китае, например, – кто-то, кто ознакомился с вечным учением Будды…

Внезапно араб прервал размышления англичанина:

– Вот оно, о Аллах! Вот оно! Уизерспун! Так его звали на побережье – «Глостер» Уизерспун!

– Ох, тот старик с козлиной бородкой, который столь колоритно сыпал ругательствами, который работает в Чартерной компании на протяжении трех лет и прибыл с юга после, скажем, нескольких невероятных приключений?

– Это он, – сказал араб. – Раньше он – как говорят англичане – был американским шкипером… был замешан в китайской контрабанде… затем работал на китайское правительство…

– Откуда тебе это известно? – поинтересовался сэр Чарльз.

– Из его собственных уст, – ответил Махмуд Али Дауд. – Он много рассказывал о Дальнем Востоке. Также, – и его тонкие, чувственные губы изогнулись в ухмылке, – были и другие рассказы. Истории об Африке. Быть может, правдивые истории о самом «Глостере» Уизерспуне. Истории, которые он так и не поведал мне…

– Конечно, не поведал! – сказал сэр Чарльз. – Я знаю. Печальные, жестокие, кровавые истории. Истории о преступлениях, и грабежах, и убийствах… отбросах страстей белого человека, свершенных под южными звездами… ох, – он вздохнул, – истории, правдивость которых трудно доказать и…

Он умолк.

В душе он был простым человеком, который, по возможности, ставил банальную благопристойность жизни превыше Великой хартии вольностей, превыше нужд и обязательств и замысловатых интересов стремительно разрастающейся империи. И все же в прошлом нередко случалось, когда в пользу последней он был вынужден позабыть о первой, когда под гнетом гордыни и расового тщеславия он был вынужден закрыть глаза на то, что он, с некоторым мрачным пафосом, называл «отсутствием частной совести в тени Даунинг-стрит».

Подобным образом он поступил и с Чартерной компанией, с их представителями, с людьми, подобными «Глостеру» Уизерспуну.

Согласно исчерпывающему отчету африканцев, именно рекомые представители скрывались за всеми последними преступлениями, однако это никак невозможно было доказать. Но происходил постоянный обмен международными телеграммами. Зародился страх возникновения международных конфликтов и разногласий. И еще оставались власть иностранных канцелярий, и правящие династии, и фондовые биржи.

Уизерспун! Эта простое, честное имя из Новой Англии фигурировало в некоторых секретных документах, хранившихся в личном сейфе сэра Чарльза Лейна-Фокса – с датами, и именами, и небольшими черными крестами.

А теперь…

Махмуд Али Дауд читал душу англичанина, словно открытую книгу.

– Вероятно, на этот раз… – весьма осторожно начал он, – если Уизерспун действительно тот, кого мы ищем…

– Если? О Небеса! В этом нет ни тени сомнения. Я вдруг вспомнил, что он просил у меня от имени Чартерной компании специальный торговый пропуск для въезда на территорию Французского Конго. Это случилось вскоре после вашего отъезда в Брюссель для деловых переговоров с бароном де Рубе. Территория Французского Конго пролегает к северу и северо-западу от Варанги и напоминает руку, изогнутую в локте, а люди из Чартерной компании просто не разлей вода с местными вождями. В торговом отношении перекрыть поток драгоценностей из Варанги через Французское Конго было бы делом проигрышным. Слишком длинный, слишком окольный путь. На триста миль вперед раскинулся дикий, почти непроходимый лес, и им предстояло пересечь три крупных реки. Но это вполне подходящее место, чтобы начать среди африканцев отвратительную пропаганду, чтобы посеять «слово, царящее везде и всюду». Разве ты не видишь? Все беды начались с того дня, когда ты отклонил предложение барона. Он обо всем сообщил на побережье – все сходится, Махмуд!

– Тогда… что ж… если мы сможем это доказать…

– Даже если так… – вздохнул сэр Чарльз, – вероятно, интересы империи снова возьмут… – Он замялся, помедлил, затем продолжил с неожиданной горечью в голосе: – Компромисс! Всегда есть компромисс! Девиз Великобритании! Компромисс! Сделка!

– Весьма выгодная сделка, – улыбнулся араб, – для империи!

– Не говоря уже о Ди-Ди! – добавил губернатор, возвращаясь к привычному хорошему расположению духа.

Глава XI. О чем говорили барабаны

Некоторое время они брели, тщательно обдумывая сложившуюся ситуацию.

– Нужно ковать железо, пока горячо! – наконец произнес англичанин.

– Согласен! – отозвался второй, добавив восточную метафору: – Одна голова хорошо! А две – моя и ваша – вах!

И когда показались первые лучи солнца, золотые и алые, опутывая джунгли изысканным пурпурным кружевом тумана, рисуя на поляне, среди пучков травы, крошечные тени и подбираясь к волнистым верхушкам деревьев в дикой пурпурной сарабанде из ярких пятен, путешественники развязали заплечные мешки, достали ножницы и бритвы, достали складные зеркала и другие туалетные принадлежности, казавшиеся неуместными в загнивающем сердце Черного континента, разделись, избавились от поношенной одежды дервишей, которую носили, умылись, затем облачились в одежду, которую достали из мешков: Махмуд Али Дауд – в свободные хлопковые рубашку и брюки и легкий длинный бурнус, подходящий к большому, отделанному бахромой головному платку, куфие, прикрепленному к голове при помощи акала, сплетенного из верблюжьего волоса, и обмотанному вокруг лба, так что тело и лицо были хорошо защищены от солнечных лучей; сэр Чарльз Лэйн-Фокс – в плотно прилегающую кремового цвета форму, обшитую золотым галуном, которую он носил по долгу службы и которую он вслух проклинал.

– Черт подери! – воскликнул он, влажными пальцами застегивая ремень. – Я считаю, что вполне приемлемо служить на благо империи и даже умереть за нее на поле боя. Но почему, во имя всех святых, я непременно должен подвергнуться параличу, и тепловому удару, и всем десяти казням египетским просто потому, что предки мои посчитали эти узкие брюки и рубашку подходящей одеждой, несмотря на климат?

Махмуд Али Дауд рассмеялся, и они продолжили путь. Англичанин все сыпал проклятиями, потел и нервно теребил обшитый золотом галун; араб легко шагал в прохладном и удобном одеянии Сима.

* * *

Несколько часов спустя в одном из краалей Варанги, на окраине территории, прилегающей к священному храму в джунглях, в полумиле от главной конторы Ди-Ди, барабаны передавали странное сообщение в сторону сверкающего запада, через поселения, через реку и лес и джунгли, к побережью; там сигнал был принят и расшифрован местным специалистом по барабанному коду, нанятому Чартерной компанией, и передан за завтраком барону Адриену де Рубе. Новость заставила его резко вскочить и опрокинуть чашечку горячего кофе на свои безупречно белоснежные льняные брюки.

– Nom d’un nom d’un nom! (Черт возьми!)

Барон выругался на французском, и фламандском, и английском, ударил ни в чем не повинного слугугалла, которому не посчастливилось оказаться рядом, и устремился, забыв шляпу и пальто, к главной конторе Чартерной компании, где он созвал всех руководителей отделов на срочное, закрытое, полностью конфиденциальное собрание:

– Бейкер! Мэйлерэнд! О’Тул! Али Отмэн! Люберзак! Ван Раатл!

Они пришли по первому зову, выслушали новости и замолчали от досады и изумления; Ван Раатл наконец выразил царящее в воздухе настроение в одном слове:

– Черт!

Потому что неумолкающие барабаны продолжали рассказывать, как сэр Чарльз Лейн-Фокс снова совершил невозможное. Пока местные слухи, распространяемые адъютантом губернатора, который действовал согласно неукоснительным инструкциям, свидетельствовали, будто он охотится на крупную дичь недалеко от границы, сам губернатор эффектно и неожиданно появился посреди жаркого сердца Африки, в обители священного амулета.

Подобно падающей звезде, сгорающей на небосводе, он обрушился на изумленных варангов, но не как усталый путник, а как имперский дипломат, эффектный в своей кремовой форме из льняной ткани и золотом галуне, воплотивший в себе всю пышность, и великолепие, и величие империи, которой он служил; он явился в сопровождении – били барабаны – Махмуда Али Дауда и сказал, что пришел, ибо «слово, которое царило везде и всюду», повелело ему и…

На этом, как старательно ни прислушивался специалист по барабанному коду к звуковым волнам, терявшимся, словно точки азбуки Морзе, в непрестанной какофонии Африки, лае собак, визгливом гоготе прислуг и капризных выкриках женщин, склонившихся над котелком с едой, песнь барабана растворилась в воздухе.

– Что, черт возьми, все это значит? – взревел барон. – Ну, Уизерспун! – В этот момент седой шкипер из Глостера, накануне вернувшийся с материка с отчетами о превосходно идущих делах, вошел в помещение. – Что все это значит, ты…

Он повернулся к Люберзаку, который оставил почетный пост в Министерстве иностранных дел в Париже ради должности особого советника по международным связям в Чартерной компании.

– Что ты думаешь об этом? – спросил он.

Люберзак погладил шелковистую бородку:

– У сэра Чарльза на этой территории нет никаких полномочий…

– Почему?

– Согласно старому соглашению между Англией и…

– Сэр Чарльз еще не нашел способ обойти договор.

– Нет, пока нет! – вмешался Мэйлерэнд, язвительный уроженец Парижа.

– Но enfin (в конце концов), – воскликнул барон, – между Англией и… нет разногласий… нам было бы известно…

«Бу-у-у-у-у-ум!» – барабаны запели вновь, намекая – удар, удар, двойной удар, – что рассказ еще не окончен, что впереди ожидались более значительные вещи, поскольку сэр Чарльз Лейн-Фокс в этот момент созывал вождей и шаманов на официальную аудиенцию. Он достал из мешка – сообщали барабаны – небольшой шелковый флаг, высоко поднял его – это был Юнион Джек!

Биение барабанов стихло вновь, и барон так сильно сжал кулаки, что побелели костяшки пальцев.

– Нет-нет! – закричал он. – Сэр Чарльз не может так поступить!

– Опрометчиво, не так ли? – улыбнулся Ван Раальт.

– Верно. Старый договор накладывает ограничения – и большие ограничения. Страна Варанга находится под нашим влиянием…

– Но, – сказал Люберзак, – видите ли, страна все еще остается независимой.

– Верно. Но в старом договоре четко прописано, что если эта территория будет аннексирована – любой европейской державой, – именно у нас есть преимущества, право первого выбора… – Он понизил голос. – Вот что, Люберзак! Каблограмму в Париж… Пошлите в двух экземплярах в Амстердам и Брюссель! Я покажу сэру Чарльзу, что к чему!

Несколько минут он диктовал текст, пока за тысячу миль отсюда в этот самый момент сэр Чарльз Лейн-Фокс, рядом с которым под ухмыляющимся джу-джу из головы Мухаммеда Белло стоял Махмуд Али, заканчивал свое обращение к шаманам и вождям Варанги, которые вздымались вокруг него, словно волны темного моря; вожди, одетые в варварские регалии, обозначавшие их касту и ремесло, с обмазанными охрой телами, густо покрытыми белым и красными полосами лицами, с причудливо зачесанными волосами, с гремящими на предплечьях медными браслетами, с покрывавшими ноги от ступней до лодыжек, плотно обхватывающими медными спиралями, – вожди слушали гостя.

– Итак, – сказал он. – О вожди и umlinos народов Варанги, слово, что царит везде и всюду, вновь изрекло правду. Нет сомнений, много грехов совершил Махмуд Али Дауд в прошлых жизнях…

– Но не будем говорить об этом! – пробурчал неугомонный араб.

– И теперь, – продолжал англичанин, – нет сомнений, что, сохраняя связь с безжалостным круговоротом бытия, ему придется искупить грехи прошлого в настоящей жизни. Сначала его постигло наказание, суровое, уничтожительное наказание – убийство и изувечение тел агентов Ди-Ди, крах деятельности Ди-Ди. Теперь слово, что царит везде и всюду, принесло одному из ночных стражей весть об ином наказании, Махмуду Али придется ответить за свои поступки, вскоре его настигнет самое тяжелое бремя, самое мучительное из оков рабства, и имя ему – Высшая Власть.

Да, так молвило слово, царящее всюду, – ему придется склонить свою гордую голову под тяжестью бремени! Он должен стать вашим султаном, вашим эмиром, вашим благороднейшим слугой. О мужи народов Варанги! Все несправедливости он превратит в справедливость! Справедливость, милосердие и процветание принесет он. Он будет служить вам день и ночь, и эта служба станет для него самой тяжелой работой. Он послужит вам верой и правдой, как несколько веков назад служил Мухаммед Белло, великий правитель, священная голова которого оберегает вас. Да! Дух Мохаммеда Белло покинул сердце Ди-Ди. И теперь он вошел в сердце Махмуда Али Дауда. И, – он снова взмахнул шелковым Юнион Джеком, – представляя Британскую империю, я торжественно клянусь, страна моя будет честно защищать права этой новой страны, этого нового султаната под правлением эмира Махмуда Али Дауда!

Шесть недель спустя сэр Чарльз Лейн-Фокс уединился для беседы с двумя компаньонами Ди-Ди и бароном Адриеном де Рубе.

– Барон, – начал он, – меня не заботит, каким образом вы добились примирения с людьми на родине, как сдержали беспорядки, в которые были вовлечены и вы, и Министерство иностранных дел, и Министерство по делам колоний, и другие. Я повторяю, я решительно не отступлюсь от своей позиции…

– Но… сэр Чарльз, договор!

– Согласно договору, в случае окончательного раздела африканских богатств Англия откажется от всех притязаний на Варангу…

– И?

– А нет никакого раздела богатств! Англия не захватывала ни единого квадратного дюйма Варанги. Варанги по своей доброй воле объединили племена в султанат, назначили араба, благородного человека, в качестве своего эмира. Взамен нынешний эмир попросил нас… – он кивнул Махмуду Али Дауду, тот кивнул в ответ, – защитить страну от иностранной агрессии. Повинуясь традициям империи и морали, мы не смогли отказать!

– Я… я… – взревел барон.

– Постойте! – продолжал сэр Чарльз. – Если вы, между прочим, пожелаете плести интриги направо и налево, причинить вред мне, Великобритании, новому эмиру, что ж, лично я должен быть этому рад…

– Рад? – Барон де Рубе был весьма удивлен. – Отчего же?

– Потому что хоть раз я буду вынужден не считаться с интересами империи, последовать зову совести, отдать, – его громкий голос сменился ласковым шепотом, – отдать в руки правосудия или палача некоего «Глостера» Уизерспуна, агента Чартерной компании. И возможно, барон, возможно, во время суда обнаружится, что вы собственной персоной… о… пособник убийства нескольких агентов Ди-Ди… нечто в этом роде. Всего доброго, барон! Махмуд, вы тоже уходите?.. И вы, Донаки? Хорошо. Заходите снова в любое время.

На улице араб схватил барона за руку.

– Барон! – сказал он. – Я – человек немногословный. Мне отвратительны переговоры. Мое первое предложение все еще в силе. Я и мой компаньон… мы охотно обменяем наши африканские владения…

– Махмуд… Что? – вмешался Донаки.

– На пятьдесят один процент акций Чартерной компании. Контрольный…

– Контрольный? Что ж, – сказал барон, порой проявлявший едкое чувство юмора, даже если оно было направлено на него самого, – теперь у вас есть контроль! Тотальный контроль! Контроль за торговлей по всей Африке! Почему бы и нет? Приходите в контору, и мы подпишем документы…

– Во имя Аллаха! – почтительно воскликнул араб.

Тайна говорящих идолов

– Трижды боги позвали меня по имени, – сказал араб.

– Ложь! – возопил знахарь. – Убить его! Убить…

Африка окружала их – черная зловонная рука, щедро дарящая золотом и драгоценностями. Но и давая, она душила и сокрушала.

Они страшились и ненавидели Африку, но и любили ее. Любовь их была сильнее, чем любовь к женщине, и непобедимее, чем любовь к золоту. Они любили ее, как курильщик опиума любит тягучий маковый нектар, что успокаивает его и, успокаивая, убивает.

Такова была Африка.

Она не была бы Африкой, если бы, помимо прочего, не свела вместе этих двоих. Странной парой были они – Джеральд Донаки, чья суровая шотландская кровь с грехом пополам усмирялась лишь тем обстоятельством, что он родился и воспитывался в Чикаго, и Махмуд Али Дауд, угрюмый темноликий араб из Дамаска.

Арабом он был во всем – алчный и вместе с тем щедрый; учтивый, но властный; искренний, но заносчивый; сострадательный, но хладнокровный и жестокий; сдержанный, но страстный; простой, но многоликий.

Их фирма, «Донаки и Дауд», была известна от Кейптауна до Конго. Слава ее простиралась в глубь мрачного континента, вдоль длинной сонной реки, и достигала даже черных шатров туарегов. Она вошла в историю африканской коммерции, ее уважали в Париже и Лондоне, ее боялись в Брюсселе, ей завидовали в Берлине.

«Донаки и Дауд» торговали слоновой костью и страусиными перьями, каучуком и золотом, бусами, ситцем, камедью, краской, хинином, а также, чего греха таить, смеющимися идолами с западного побережья, сделанными в Бирмингеме, ящиками дешевого ливерпульского джина и ружьями, которые взрывались на третьем же выстреле.

Вдоль всей реки выставляли напоказ свое богатство их фабрики, пристани, порты и склады. Их пароходы ходили до самого водопада Виктория. Дважды в год стремительные и дорогостоящие крейсеры возили ценные грузы в Бремен и Ливерпуль. Повсюду «Донаки и Дауд» успели оставить след – на юге их владения простирались вплоть до Матабелеленда, на севере – до границ французского протектората в Марокко.

Они могли бы продать свое дело по любой или почти любой цене крупной королевской компании, с которой сражались на протяжении десяти лет и в итоге пришли к вполне удовлетворительной ничьей, и вернуться с набитыми кошельками домой: Донаки – в свой дворец в Чикаго, о котором он с ностальгией вспоминал, когда воды реки поднимались высоко, а температура – еще выше, и который он наконец-то увидел бы наяву, а не в грезах, а Махмуд Али Дауд – в свою уютную виллу в Дамаске с роскошным садом и десятком разновидностей финиковых деревьев, о которых он так любил поговорить.

– В моем саду – все финиковые деревья Арабистана, – говорил он своему товарищу, прищелкивая языком. – Желтые и ароматные финики аш-Шелеби с маленькими косточками, финики Ажва, которым Пророк – мир ему! – дал особенное благословение, финики аль-Бирни, о которых говорится: «Разлука с ними суть болезнь, а в них болезни нет».

И тогда они начинали говорить о том, как продадут свою компанию и вернутся домой.

Они говорили об этом в жаркие сезоны, когда огромное и безмолвное солнце нависало над ними, подобно некой ненавистной и неумолимой силе, когда все богатства Африки казались лишь проклятым наследством, ценой которому были страдания, что человек не в силах вынести. Они говорили об этом в сезоны дождей, когда дождь падал на землю с грохотом, образуя пар и затапливая все вплоть до предгорий, когда поля обращались в грязь, когда вода озера сгущалась до мерзкой коричневой слизи, когда великая река воняла, точно труп некоего невообразимого и отвратительного зверя.

Они говорили об этом с тоской в голосах. Год за годом они ссорились и проклинали друг друга, и год за годом они оставались.

Такова была Африка. Ее сладкая отрава проникла в их души, и теперь они не могли без нее обойтись.

Донаки вздохнул и посмотрел на товарища.

– Послушай, Махмуд, – жалобно сказал он. – Грейнджер уже третий за последние три месяца, кто пропал там. Третий, черт побери! А бросить этот порт мы не можем – это же лучший порт на всем проклятом нагорье! Та, другая, компания сразу же за него ухватится. Они уже сто лет пытаются там обосноваться. Оттуда мы получаем столько же слоновой кости, сколько из остальных речных портов, вместе взятых. Ну хорошо, допустим, не слоновой, а мамонтовой, но покупателям-то какая разница? Слоны и мамонты так похожи.

Пока он говорил, араб пересчитывал резные деревянные бусины на своих четках. Когда Донаки закончил, Дауд поднял глаза:

– Можно послать Уоткинса. Уоткинс – надежный человек. Он хорошо справился в порту на побережье и знает язык. Или Пальмьера, хитрого бельгийца. Он хорошо знает Конго.

Донаки ударил по неровному, потрескавшемуся от жары столу волосатым кулаком:

– Да это же убийство чистой воды, Махмуд! Они пропадут, пропадут, как и остальные.

Араб склонил голову:

– Все мы подвластны року. Возможно, буш их поглотит.

Донаки яростно прервал его:

– Буш? Буш? Ты хочешь сказать…

Его собеседник поднял тонкую смуглую руку:

– Тише, друг мой. У нас нет доказательств. Кроме того, дать имя тому, чего нет, плохая примета. – Он резко щелкнул пальцами, чтобы отвадить беду.

– У нас есть доказательства, что трое наших наместников пропали один за другим, – громко и сердито отозвался Донаки.

Араб улыбнулся:

– Что нам с тобой до того, друг мой? Мы им платим? Мы платим им хорошо. Если находятся глупцы, что продают дьяволу душу, те же глупцы могут продать нам тело. Они знают, что у порта плохое имя, но тем не менее многие готовы туда направиться. – Он указал на гору писем на столе: – Ты читал, что они пишут? Они хотят пойти. Пусть идут. Среди желающих есть даже представители компании. У нас широкий выбор. Мы можем послать кого угодно.

Донаки гневно посмотрел на товарища:

– Мы все равно будем убийцами.

– Откуда ты знаешь, что остальные были убиты?

– Боже милостивый! Откуда я знаю? Не могли же они зайти в буш и пропасть без следа просто ради развлечения, правда?

Его собеседник улыбнулся.

– Аллах керим! – сказал он набожно, замолк и снова принялся перебирать четки.

Донаки поднялся и передвинул кресло, в котором сидел. Но лучи солнца проникали во все щели и трещины их мазанки, и во всей просторной, квадратной комнате не осталось ни одного уголка, куда не падали бы узкие полоски света.

Ослепительно-желтый поток света будто бы пронзал жестяную кровлю. Он причинял боль глазам, заставлял сморщивать лица и утомлял мозг.

Пейзаж, который открывался за усаженными мухами окнами, был красив. Под солнцем тропиков покатые кровли складов, колокольня миссионерской церкви и хижины туземцев, похожие на ульи, пестрели всеми оттенками пурпурного, зеленого и синего, подобно хвосту огромного павлина. Небо, напоминавшее чашу, покрытую эмалью, было почти безоблачным. Редкие узорные облака походили на арабески, нарисованные пурпурными чернилами на забытом золотом византийском пергаменте.

А вдалеке, по ту сторону сверкающей реки, выделялась мрачная черная полоска леса.

Но Джеральд Донаки не видел всей этой красоты. Он ощущал лишь безжалостно душащую его руку Африки, лишь ее зловоние.

А затем его мысли, конечно же, вернулись к порту у буша в большом бассейне Л’Попо, за триста миль вверх по реке.

Это был, безусловно, самый важный порт на возвышенности, принадлежащий Ди-Ди, как обычно называли их фирму по всему побережью. Он уютно устроился в конце небольшого речного залива, где вода глубока и можно было надежно встать на якорь примерно за пятьдесят миль к югу от водопада. Этот порт был достаточно безопасен на протяжении всего года и поэтому стал основный центром всей торговли на возвышенности.

К северу от порта лежали густые черно-зеленые леса, они же – лучшее в Африке место для добычи слоновой кости. Ее бесконечный и драгоценный белый поток шел от поста к побережью, а оттуда – в Ливерпуль и Бремен. Туземцы были некрещеными, неиспорченными и дружелюбными и никогда не доставляли ни малейшей проблемы.

Хендрик дю Плесси, огромный волосатый бур из провинции Наталь, работал там уже несколько лет и извлекал из порта немалые доходы. Раз в год он, как часы, спускался по реке в городок на берегу и там на протяжении трех недель гулял и буйствовал с молодецким размахом.

Но чуть больше четырех месяцев назад на своем последнем пиру он перебрал бренди – это-то его и убило.

Тогда Донаки и Дауд послали вверх по реке, одного за другим, трех наместников – Фута, Бенцингера и Грейнджера. Все трое были урожденными африканерами, знатоками местности и туземных языков, и все проявили себя с самой лучшей стороны в других важных портах. Поэтому Ди-Ди и сочли их работниками, заслуживающими доверия, которых можно отправить в большой бассейн Л’Попо.

Но за последние четыре месяца все трое, один за другим, исчезли, как будто Африка их проглотила. Ни записки, ни следа.

Они просто сгинули в никуда.

Они не могли уйти в буш по собственной воле – на то у них не было причины: все их ведомости и счета были безупречны. Они не могли уйти на охоту, поскольку были зрелыми мужчинами и успели пресытиться убийством животных. У них не было личных врагов, и они никогда не ссорились с дружелюбными и довольными жизнью туземцами.

Они исчезли.

Гонцов и разведчиков из числа туземцев посылали во все концы. После того как пропал третий, Грейнджер, с побережья выписали следопыта высшего сорта – хитрого мулата-португальца, но он также не смог ничего поделать.

Тогда Джеральд Донаки сам отправился вверх по реке. Он задавал вопросы, обещал взятки и награды, прочесывал мили леса вокруг, вторгался в туземные краали, угрожал, обвинял, запугивал.

Но чернокожие, очевидно, вовсе не были виноваты в исчезновении трех его наместников. Он не нашел ни следа.

Тем же утром он, изнемогая от жары и гнева, вернулся с одной лишь неудачей. А неудачи он переносил плохо.

Донаки снова ударил кулаком по столу:

– Скажи-ка мне, Дауд, что нам делать?

– Выход у нас всегда есть. Мы можем продать наше дело королевской компании.

Донаки засмеялся, но его смех был грубым и невеселым.

– Продать? В таком состоянии? Не разгадав эту тайну? Пока я жив, этого не будет. Я не позволю этому проклятому континенту победить меня.

Араб пошел в угол и налил себе воды.

– Во имя Аллаха, милостивого, милосердного, – торжественно и набожно сказал он, прежде чем опрокинуть стакан. Затем он повернулся к товарищу и сказал: – Ты точь-в-точь как все прочие христиане, что вечно сражаются с собственным упрямством. К чему? Какая в этом выгода? А если выгоды нет, то какая слава? К чему сражаться с Судьбой? Так уж Судьба рассудила, что тот, у кого хорошая голова, становится почитаемым и богатым беем, а тот, у кого хорошие ноги, становится пастухом. У нас с тобой хорошие стада. Мы богаты. Давай продадим наше дело и вернемся каждый в свою страну.

Но Донаки не отвечал. Он молча сидел, недовольно нахмурившись и глядя перед собой.

Уже целый час с широкой веранды вокруг дома доносилась беспрестанная невнятная болтовня резких и грубых голосов туземцев. Это молодые слуги говорили друг с другом, время от времени срываясь в пронзительный бессмысленный смех.

Донаки не обращал внимания на шум – он слушал его уже двадцать лет. Этот шум был частью его жизни, частью каждого его дня, частью Африки. Он смирился с ним так же, как смирился с жарой, лихорадкой, летучими и ползучими тварями и громом деревянных барабанов по ночам, что передавали сообщения из деревни в деревню.

Но вдруг он поднял глаза, насторожился и прислушался.

Туземец произнес название порта выше по реке:

– Великий бассейн Л’Попо. – И повторил восхищенным шепотом: – Великий бассейн Л’Попо!

Донаки повернулся к товарищу:

– Они тоже…

– Да, – прервал его араб, завершая его мысль, а заодно и его фразу. – Они тоже говорят о тех трех, что пропали. История о них ходит по всей местности. Барабаны разнесли весть по всем деревням. И тем не менее, – Дауд усмехнулся и указал на гору писем на столе, – и тем не менее, многие жаждут занять это место.

Внезапно болтовня снаружи прекратилась и наступила резкая пауза. Затем один голос заговорил на том же местном диалекте, что и остальные, но с другим акцентом. Его речь была напряженной, он говорил, по-видимому, о чем-то загадочном и важном, но говорил так тихо, что мужчины, сидевшие в доме, не могли разобрать слова.

И снова наступила полная тишина, лишь мухи жужжали.

Затем тот же тихий и напряженный голос заговорил снова.

– Махмуд, ты слышишь? – спросил Донаки. – О чем болтает этот проклятый туземец?

Араб встал, знаком показал другу, чтобы тот сидел тихо, бесшумно, потому что был обут в домашние туфли, подошел к двери и прислушался.

Снова снаружи загудел тот же низкий взволнованный голос, но на этот раз в потоке слов удалось разобрать одно: «Умлино». И вскоре снова: «Умлино».

Несколько минут араб внимательно прислушивался, затем подошел поближе к товарищу:

– Они говорят о новом умлино, о новом могущественном знахаре. – И добавил, точно вспомнив что-то важное: – Будь прокляты все неверные!

– Кто говорит?

– Новый мальчишка, тот плосколицый отпрыск неудобосказуемых свиней, что называет себя Макупо.

– Ах да, паренек из буша, который носит кирпично-красное покрывало и синие бусы.

– Он самый.

– Какое отношение он имеет к знахарям? И как, черт побери, умлино связан с исчезновением трех моих наместников?

Теперь загремел голос Донаки, охваченного неожиданной вспышкой гнева:

– Я научу этого шарлатана, как мутить воду среди моих слуг! Позови-ка его, Махмуд. – Донаки схватил со стола короткий хлыст из шкуры единорога: – Я научу этого безмозглого туземца…

Дауд толкнул товарища обратно в кресло и обратился к нему со спокойной уверенностью в голосе и ощущением собственного превосходства во взгляде из-под тяжелых век:

– Я отправлюсь на север и раскрою эту тайну. Тише, друг сердца моего, помни, что гласит пословица: «На губах лжеца – золото, на губах заблудшего – страсть». Тише!

Донаки посмотрел на него и устало сказал:

– Махмуд, но я ведь только что оттуда вернулся.

Араб присел рядом с ним и ответил:

– Да. Но когда ты уходил, среди наших чернокожих не ходили слухи о знахарях на севере, о великих умлино, что способны творить множество чудес. Я слышал, что они говорят там, – он указал на веранду, – да будут прокляты все неверные!

Донаки засмеялся:

– Старик, я уважаю твои старинные магометанские предрассудки. Но ты прекрасно знаешь – у этих дикарей что ни день, то новый знахарь или еще какая-нибудь погремушка.

– Знаю, – согласился тот. – Но я также знаю Африку. Наши слуги – из племени варанга, не так ли? Скажика мне, друг мой, что мальчишкам из племени варанга до умлино из племен, что живут вверх по реке? Разве одни тотемы дружат с другими тотемами на этой языческой земле? И что нашим варанга до плосколицего поросенка с севера, что носит красное покрывало и синие бусы? Что ты мне на это скажешь? И что ты скажешь, если я спрошу тебя, какая связь может быть между одним племенем чернокожих и другим, которые враждовали веками?

– Лишь одна связь, Махмуд, – общий враг.

– У них нет врагов. Это мирная и изобильная земля. И все же между различными племенами может быть и другая связь – чудо. А творит это чудо всегда умлино – великий знахарь. Я слышал рассказы, что умлино – это всегда человек с большими устремлениями и мечтами о завоеваниях, крови и империи. Как Кхама, что созвал южные племена, или Лобенгула, о котором рассказывают буры, или Чакка, что грабил фермы английских колонистов еще до того, как я появился на свет.

Донаки слушал его внимательно и взволнованно.

– Ты думаешь, речь идет о заговоре? О бунте?

– Нет. Лишь о зарождении чуда и рассказах о нем. Пока, – добавил Дауд со странным ударением на последнем слове. Он помолчал, затем продолжил: – Я отправлюсь к большому бассейну Л’Попо. Я расследую исчезновение наших троих наместников. Я буду следить, как зарождается чудо. И, с помощью Аллаха, мое предприятие увенчается успехом. – Дауд улыбнулся.

Донаки была знакома эта странная улыбка. В прошлом она была предвестницей разных событий: выгоды, приключений, зачастую смерти, – но всегда успеха. И поэтому сейчас Донаки показалось, будто он почувствовал прохладное дуновение воздуха после долгого, душного и безрадостного дня.

– Когда ты отправляешься? – спросил он.

– Сегодня.

– Но это же невозможно! – ахнул Донаки. – Пароход отплывает самое раннее в субботу утром.

– Я пойду по суше.

– Но почему? Ради Бога, почему?

Араб улыбнулся:

– Потому что на нашей веранде варанга говорят с плосколицым поросенком с севера. Потому что барабан говорит с барабаном. Потому что там, в верховьях реки, зарождается чудо. Не задавай вопросов, друг мой, время не ждет. Я возьму Макупо с собой.

Донаки потрясенно на него посмотрел:

– Макупо? Паренька с севера? Господи, но ты же ему не доверяешь!

– Именно поэтому я возьму его с собой. – Араб поднялся. – Нет времени объяснять. Пора готовиться к походу. Я хочу, чтобы ты сделал для меня лишь одно.

– Все, что скажешь, Махмуд.

– Не позволяй слугам говорить никому, что я ушел на север. Не позволяй им говорить, что я взял с собой Макупо. Не позволяй им передавать вести каким-либо образом.

– Как я, черт возьми, это сделаю? – раздраженно ответил Донаки. – Как я запрещу этим сорокам болтать?

– Лучше всего было бы убить их. Но ты – христианин и американец, – усмехнулся Махмуд Дауд. – Ты презираешь разумные и действенные методы. Поэтому иди к Латробу, комиссару полиции, и потребуй, чтобы он арестовал слуг сегодня, за час до того, как я уйду. Расскажи комиссару столько, сколько пожелаешь или сочтешь нужным, главное – чтобы слуги молчали, пока я не вернусь. Я не желаю, чтобы в мое отсутствие рассылали вести. Я не желаю, чтобы от деревни к деревне стучали деревянные барабаны.

– Но почему?

Араб сделал величественный жест – больше чем жест, па, которое рассекло воздух, подобно драматической тени:

– Потому что я знаю Африку. И потому что я хочу предотвратить рождение чуда.

Он покинул комнату величественным, пружинистым шагом, негромко напевая себе под нос.

Донаки смотрел вслед Дауду, смотрел, как он двигается среди варанга, сидящих на корточках на веранде, и грациозно лавирует среди мусора, переполнившего двор.

Донаки еще долго слышал слова и высокую мелодию его песни. Это была веселая песнь дамасских базаров. Дауд часто пел ее, когда был возбужден или нервничал:

В своем безумии женился я на двух.

Что будет теперь с тобой, о дважды женатый?

Ответил я: буду между ними агнцем,

Наслаждаясь блаженством меж двух овечек.

Но теперь…

Голос Дауда затих вдали. Донаки встал, вышел из дома и пошел к дому комиссара полиции.

Час спустя мальчики варанга, служившие Ди-Ди в их бунгало, оказались в тюрьме, что противоречило закону о неприкосновенности личности, о суде присяжных и еще полудюжине подобных божков, которым поклоняются жители местностей с умеренным климатом. Тем временем Махмуду Али Дауду, следующему за испуганным, хотя и непрестанно болтающим Макупо, предстояло путешествие в глубь континента длиной в триста миль.

Даже Донаки, знавший Африку, арабов и в особенности своего товарища, удивился бы, увидев, как быстро тонкий налет западной цивилизации и западной же сентиментальности испарился, отбросив Дауда на несколько веков назад, стоило лишь последнему зайти на полдюжины миль в джунгли.

Без какого-либо повода или очевидной причины араб со всей силы, что была в его тощей, но жилистой руке, ударил африканца по голове коротким, но толстым кнутом-шамбоком.

Макупо упал и взвыл. Махмуд Дауд обратился к нему. Его голос был ровным и бесстрастным:

– Собака и сын сотни собак! Бедствие в звериной шкуре! Ходячий позор! Слушаешь ли ты меня, о злонамеренное и зловонное создание без имени, морали, роду и племени?

Африканец не отвечал, лишь жалобное бульканье послышалось из его горла. Его глаза закатились, и он начал целовать кожаные туфли араба.

Но тот не удостоил вниманием эту безмолвную мольбу о милосердии и снова со всей силой и методической бесстрастностью, почти как ученый, ударил шамбоком извивающееся черное тело у своих ног и повторил снова, по-прежнему бесстрастно:

– Слушаешь ли ты меня, о бесчестный потомок неверных свиней в третьем колене?

На этот раз ответ был быстр и разборчив:

– Да, господин мой!

– Эйва! Эйва! – воскликнул араб. Он с удобством устроился на упавшем дереве, приподнял подол своего коричневого бурнуса, в котором путешествовал, и положил ноги на африканца. – Эйва! Хорошо. Значит, ты, о плосконосое создание в красном покрывале, пришел без приглашения с севера, из верховьев реки, и разнес ядовитые слухи среди мальчишек из моего крааля. – Он засмеялся и продолжал: – Воистину, свой дом на севере ты покинул петухом, ожидая, что вернешься туда павлином, гордо выступая и распушив хвост. Хаха! Слушай же меня, о козел, лишенный крупицы разума и благопристойности! Ты вернешься на север, но совсем не павлином. Ты вернешься собакой и разнюхаешь для меня, твоего господина, путь к жилищу умлино, который прислал тебя с твоими речами о предательстве на побережье. Ты приведешь меня туда, где знахарь творит чудеса. Понял ли ты меня?

– Да, господин мой.

Араб пнул распростертого перед ним африканца трижды в одно и то же место, спокойно и точно прицеливаясь:

– Ежели ты предашь меня и попытаешься передавать вести, когда мы пойдем через деревни на пути к большому бассейну Л’Попо, я тебя убью. Я буду убивать тебя медленно. Я прорежу отверстия в твоей нечистой плоти и волью в них кипящее масло. Я также сделаю с тобой многое другое, что причинит тебе куда больше боли, – у меня будет время, чтобы это продумать. А потом, пока в твоих легких еще остается воздух, а в твоем сердце – кровь, я зарою тебя в неглубокой яме, где тебя найдут гиены и стаи муравьев. Понял ли ты меня?

Макупо поднял глаза. Он знал, что у араба слова не расходились с делом.

– Да, господин, – ответил он.

Махмуд Дауд встал и еще раз пнул его:

– Хорошо. Значит, теперь у нас договор. Поднимайся. Бери свой узелок и показывай дорогу.

Африканец без единого слова сделал, что было приказано.

Двое отправились в долгий путь по земле. Благодаря острому глазу Дауда и его же шамбоку Макупо помнил об их односторонней сделке и не шептался с жителями редких деревень, где путешественники останавливались и требовали еды, питья и иногда проводника. Ночью же араб неизменно затыкал ему рот и связывал по рукам и ногам, чтобы Макупо не передавал вести в буш.

Поход был долгим и утомительным. Их путь вел через безумную сеть тропинок, раскинувшуюся во все джунгли, через высокую и низкую траву, через траву, сожженную до корней, и зеленую и сочную траву, словно дожидающуюся тучного длиннорогого скота, что пасли речные племена.

Путники оставили реку за собой, далеко на юге, и шли широкими кругами, чтобы избежать течения в низинах, пары которого несли с собой миазмы и лихорадку. Они шли сквозь заросли, шипы которых исполосовали их кожу, сквозь мрачные темные леса, где над головой раздавалось ленивое хлопанье крыльев отвратительных существ, похожих на летучих мышей, а под ногами ползали и извивались бесхребетные гады. Они шагали вверх и вниз по холодным ущельям, вверх и вниз по скалам, добела раскаленным от солнца.

Они достигли плоскогорья. Густая трава повсюду, выжженная солнцем добела, доставала им до пояса и непрестанно покачивалась, напоминая мелкие бледные волны. От этого равнина вокруг до странного напоминала море. Жара была очень сильна. Араб молча шел, покрыв голову коричневым капюшоном своего бурнуса. Макупо шагал, размахивая руками, как и все его соплеменники, и напевал жалобную и полусвязную песнь, походившую на звуки, издаваемые ящерицами.

На двадцатый день они достигли экватора. Стояла яростная жара. На небосводе не было ни облачка. Он был разукрашен примитивными цветами – красным, синим и оранжевым, как футуристское полотно. Дауд и Макупо спали днем, а шли поздно вечером и ночью, когда безжалостное пламя в небе угасало и становилось немного прохладнее, когда далекие холмы приобретали бледно-розовый оттенок, а чернота буша, видного издалека, смягчалась, как будто на нее набросили пурпурную вуаль.

Наконец однажды поздним вечером они снова пришли к реке.

Макупо остановился.

– Большой бассейн Л’Попо! – сказал он, указывая вперед.

Дауд коротко хмыкнул в знак подтверждения.

По крутому склону они сошли в долину реки, над которой висел пар. Из-за черного занавеса деревьев, растущих вдоль реки, виднелось множество желтых огней – это были костры перед краалями. Затем показались камышовые стены и остроконечные крыши из травы.

Лишь поздним вечером в их поле зрения появился сам порт. Но, несмотря на темноту, глаза путников смогли различить контуры основного здания, склады, полоску причала и приземистые хижины туземцев.

Араб остановился.

– Слушай меня, пес, – сказал он. – Теперь ты скажешь мне, где живет умлино, великий знахарь, что готовит многие чудеса и отправляет к побережью плосконосых поросят в красных покрывалах, чтобы они нашептывали ядовитые слова моим варанга. Где этот умлино? Я желаю с ним беседовать. Где он – на севере, востоке, юге или западе? Отвечай, о сын грешников, что горят в адском пламени!

Макупо задрожал от страха, но не отвечал.

Араб поднял шамбок, прозрачно намекая, и негромко повторил:

– Отвечай.

Туземец пал ниц перед ним:

– О господин мой, разве недостаточно далеко привел я тебя? Сжалься! Умлино слышит издалека. Он заставляет глиняных богов говорить. Он…

Макупо согнулся пополам, будто от боли, обхватил колени и стал качаться из стороны в сторону, как слон в цепях. Он смотрел на араба с нестерпимой мольбой во взгляде.

Махмуд Дауд улыбнулся:

– Помни об уговоре, о ходячее бедствие! Помни о ранах, о кипящем масле, о гиенах и термитах, что легко найдут похороненного заживо в неглубокой могиле. Да, не забудь о термитах.

Макупо внезапно встал. Он попытался заговорить, но не смог. Дрожащей рукой он указал на невысокую и плоскую хижину, легко заметную рядом с бунгало, в котором жили сотрудники порта.

– Там… там… – Он с трудом выговаривал слова. – Там живет умлино… там красные боги из глины, они говорят, говорят!

Махмуд Дауд присвистнул сквозь зубы:

– Хм… в порту… в самом порту? – Затем тише, себе под нос: – Аллах милостивый! В самом порту… и рядом с основным зданием. Ну и ну!

Вдруг он улыбнулся. Его улыбка была тонкой и жестокой.

– Ты славно чтил наш уговор, Макупо, – сказал он. – Воистину, теперь тебе воздастся.

Мгновенно сверкнул кинжал. Один удар – и Макупо беззвучно повалился на землю и больше не шевелился. Махмуд Дауд вытер кинжал о траву и убрал его обратно в ножны.

Затем он направился к станции.

Дауд был глубоко погружен в размышления. Еще недели назад в его хитром и вечно работающем мозгу загорелась искра подозрения, когда он услышал, как Макупо и варанга шепчутся на веранде об умлино и об исчезновении трех наместников. Теперь, благодаря словам уже покойного Макупо, из нее разгорелось пламя.

И что означали его слова о красных глиняных богах, которые говорили, гадал Дауд. Не иначе как очередное богопротивное языческое суеверие. Впрочем, вскоре он и сам это выяснит.

Дауд улыбнулся. Пока он был доволен собой. Он был уверен, что новости о его прибытии не дошли до туземцев, а значит, знахарь, как бы его ни звали, какие бы дикарские амбиции он ни питал и какое бы отношение он ни имел к исчезновению трех наместников, не успел приготовиться.

Кроме того, Дауд предусмотрел предательство со стороны Макупо, убив последнего, как только он выполнил свое назначение, ведь, как говорил сам Махмуд Дауд, «мертвец не говорит о любви, а мертвая лошадь не ест траву».

Итак, он был доволен собой. И, поскольку он был очень набожен, Дауд пробормотал вполголоса молитву Аллаху, властителю людей, бесшумно войдя на территорию порта, обнесенного камышовой изгородью.

По изгороди было очевидно, что место было оставлено в небрежном распоряжении туземцев и что направляющая рука белого человека здесь отсутствовала – нескольких месяцев, прошедших со смерти последнего наместника, хватило, чтобы тропики превратили изгородь в огромную, роскошную массу растительности. В ней, точно в поднимающейся волне безмолвной жизни, смешивались листья, пресмыкающиеся и душные цветы.

Араб приостановился и огляделся. У ворот не было стражей, у причала и складов – часовых. Было более чем очевидно, что вести через буш не дошли, что его появления никто не ожидал и что чернокожие работники Ди-Ди в отсутствие хозяина наслаждались долгой, поистине африканской сиестой. Дверь одного из складов была оставлена нараспашку.

Араб нахмурился. От ярости к его горлу подступил ком. Он был истинным сыном Леванта – алчным и суровым дельцом, который расточительство ненавидел даже больше, чем шайтана.

Он бесшумно пересек двор и остановился перед главным зданием-бунгало.

Араб задрожал. За изгородью виднелся лес, который в свете луны казался призрачным, и все, даже шелест листьев и мусора, занесенного сюда неким бродячим в ночи ветром, было проникнуто тайной – безумной, невероятной тишиной Черного континента, которая касалась его сердца своими пальцами, холодными, как сырая земля.

Рядом с бунгало виднелся дом знахаря – большой и плоский.

Араб окинул взглядом расстояние между двумя домами. Всего лишь несколько ярдов – достаточно близко, чтобы перетащить тело из одного в другой. Но что потом? Первосортный следопыт из буша осмотрел это место – если бы в хижине произошло убийство, он нашел бы его следы. В конце концов, подумал Дауд, на севере всегда были знахари и в торговых портах всегда стояли их хижины.

Но между этим умлино и убийством – исчезновением трех наместников – была некая связь, в этом он был уверен. Недаром тот уже мертвый поросенок в красном покрывале спускался по реке и нашептывал дурные слова мирным варанга. Араб помнил о бывших восстаниях, резнях, бунтах, пожарах, охватывавших землю, и всегда им предшествовало зарождение чуда через языческое ремесло какого-то умлино, разрисованного охрой.

Он посмотрел на хижину знахаря. Через ее плотные камышовые стены виднелся слабый свет.

– Прибегаю к Аллаху, повелителю света, от ночной тьмы! – прошептал он и по своей привычке резко щелкнул пальцами, чтобы отвадить нечистую силу, и набожно прикоснулся к маленькому синему ожерелью, которое служило амулетом от нечистой силы.

И все же дух этого места ужасно его подавлял. Он испытывал смесь ненависти и презрения к этим неверным дикарям, но к этим чувствам примешивались также ужас и отчаяние. «Я глупец, раз пришел сюда один», – сказал себе Дауд.

Но затем он взял себя в руки.

Дауд твердой поступью подошел к хижине знахаря и бесцеремонно распахнул дверь.

Из хижины вырвался порыв тяжелого воздуха и почти ощутимо толкнул его в грудь. На мгновение Дауд почувствовал тошноту и головокружение. Воздух внутри, густой и зловонный, был пропитан запахом тел, покрытых маслом и потом, и горящих факелов.

Он выпрямился и заглянул в хижину.

От стены до стены хижины знахаря простиралось море нагих тел, черных, блестящих и гибких, окутанных красноватой пепельной дымкой, языки которой поднимались до низкого потолка. Сотни туземцев стояли на коленях друг рядом с другом, согнув спины и касаясь земли лбами и вытянутыми вперед руками.

Они не видели и не слышали, как он вошел.

Они ритмично покачивались из стороны в сторону в истеричном исступлении, которое африканец испытывает в минуты высшей религиозной экзальтации, и бормотали в ритме стаккато странный гимн, гортанные и щелкающие звуки которого не были похожи ни на один известный язык. Время от времени они резко замолкали, а затем вновь начинали бормотать все громче и громче, как будто отвечали некоей сатанинской литании.

В дальнем углу хижины стояли пять идолов в человеческий рост – грубо вылепленные человеческие фигуры, покрытые красной глиной. Обыкновенные игрушки речных племен.

Все это Махмуд Дауд увидел в один-единственный миг, и одновременно с тем в тот же самый миг что-то коснулось его. Это что-то не коснулось ни одного из пяти его чувств – ни слуха, ни обоняния, ни зрения, ни вкуса, ни осязания. Нет, оно коснулось его шестого чувства и заставило его ощутить слабый запах ужасной смерти, запах пыток и мук.

Но Дауд не терял рассудка. Умлино тут же появился из-за одного из идолов, окруженный звоном и блеском своих варварских украшений, но к арабу уже вернулись его прежние учтивые манеры.

– Приветствую тебя, о знахарь речных племен! – сказал он громким, но мягким голосом.

От его слов по толпе молящихся словно пробежал ток. Они подскочили, повернулись и увидели чужака. Послышались яростные гортанные возгласы, зловещий стук копий и звон широких кинжалов, выхваченных из ножен. Сплоченная черная фаланга, как один, ринулась вперед с бездумной, стихийной силой.

Затем они остановились в нерешительности и обернулись к умлино, словно прося его совета.

Махмуд Дауд умело использовал эту короткую заминку. Он шагнул вперед с улыбкой на своем обычно серьезном темном лице.

– Приветствую тебя, мой народ! – сказал он, протянув руки в церемонном пожелании мира.

Он медленно и величественно подошел к толпе, и они инстинктивно расступились перед ним.

Тут и там он узнавал в толпе знакомое лицо и обращался к нему по имени:

– Привет тебе, Лакага! Привет, Л’вана! Привет, сын Асафи!

И они приветствовали его в ответ.

Мгновения спустя он предстал перед знахарем, стоявшим на расстоянии полудюжины футов от идолов, покрытых глиной.

– Приветствую тебя, умлино! – повторил Дауд.

Умлино посмотрел на него. Бегающие глаза знахаря дико блестели, но этот блеск тут же сменился хитрой усмешкой.

– Приветствую тебя, господин! – учтиво ответил умлино и поклонился.

Махмуд Дауд смотрел на него. Он был фанатиком и презирал язычество и поэтому никогда не обращал внимания на знахарей, живших возле краалей и наживавшихся на слугах Ди-Ди. И все же Дауд был уверен, что перед ним именно новый знахарь.

Дауд мгновенно окинул его взглядом и быстрее щелчка фотоаппарата определил, что этот человек не принадлежал ни к одному из племен, что обитали в краалях близ большого бассейна Л’Попо. Без сомнения, он пришел из глубин континента. Знахарь выглядел не так, как остальные. Его волосы были тщательно уложены в виде шлема и украшены двумя рогами антилопы. Его ноги были закрыты медными браслетами, каждый из которых вился змейкой от ступни до колена, и медные же широкие и гладкие браслеты были на его плечах. Его тело было покрыто охрой, а его лицо было закрашено слоем белой краски, на которой были нарисованы алые полоски.

Его мощную шею обвивали бесчисленные нити бус. С его пояса свисало множество амулетов, которые брякали при каждом движении. В осанке, которую приняло его огромное мускулистое тело, было нечто зловещее и, в своем дикарском роде, превосходное.

Махмуд Дауд сказал себе, что этот знахарь не был обычным шарлатаном, живущим за счет суеверий и страхов чернокожих. По африканским меркам тот был даже богат. Все, что на нем было надето, в совокупности стоило несколько слоновьих бивней.

В правой руке знахаря был посох из черного дерева с золотой верхушкой. С нее свисал некий круглый предмет, напоминавший сушеную тыкву, но при рассмотрении оказавшийся человеческой головой, засушенной с почти академическим знанием дела. Дауд вздрогнул.

Нет-нет, этого знахаря нельзя было запугать или подкупить. Он был создан по подобию Чакки и Лобенгулы. Он был хитер и умен, и победить его можно было только хитростью и умом.

Махмуд Дауд заговорил, и слова его были искренни и серьезны.

– До меня дошли слухи о твоей великой силе, о умлино, – сказал он, присаживаясь на корточки с небрежным изяществом и знаком показывая собеседнику последовать его примеру. – Слава о…

Внезапно он остановился. Дауду показалось, что где-то, очень близко, приглушенный голос едва разборчиво, словно задыхаясь, прошептал его имя. Но, конечно же, это было невозможно. Мгновенное наваждение и молчание Дауда длились меньше секунды, и он продолжил свою речь почти без запинки:

– Слава о твоей мудрости достигла побережья. Взгляни на меня – я пришел к тебе.

Знахарь отвечал ему в том же тоне:

– Твои слова подобны мягким ветрам в ночи, что смягчают ее ужасные часы. Благодарю тебя! Но я также слышал, что ты – магометанин, веришь в единого бога и оттого презираешь ремесло наших хижин и проповедуешь свою веру в краалях.

Араб улыбнулся. На миг он смешался и не мог решить, что сказать дальше. Доверие знахаря было безвозвратно утеряно, ведь Дауд, как истинный араб, славился своим миссионерским пылом не менее, чем своей деловой хваткой, и, сказать по правде, подкреплял свои проповеди частым и щедрым применением шамбока.

Араб замолчал на несколько секунд и оглянулся.

Вокруг была толпа чернокожих, которые разрывались между страхом перед Махмудом Али Даудом и суеверным трепетом перед знахарем. Где-то на задворках их диких и нетренированных умов было понимание, что вскоре от них потребуется решение, принятия которого туземцы подсознательно боялись.

Поэтому они озабоченно переговаривались между собой. Их неровная беседа прерывалась неожиданными паузами и гортанными криками. За короткими промежутками ощутимой тишины следовали резкие, бурные выкрики.

Араб понимал, что стоит на краю катастрофы. Одно неверное слово или движение – и лавина черных тел обрушится на него и погребет под собою. Поэтому он сидел не шевелясь и следил за толпой, прикрыв глаза. Его нервная дрожь была едва заметна.

Внезапно ему показалось, что где-то поблизости тот же глухой, придушенный голос снова позвал его.

В тот же миг Дауд почувствовал, что за ним определенно наблюдал некий посторонний разум, который одновременно умолял и требовал. Этот разум не принадлежал ни знахарю и ни одному из африканцев в толпе. Это был некий высший разум, и он пытался связаться с Даудом. Последний почувствовал беспокойство, но попытался убедить себя, что это была лишь химера, созданная его воображением.

И все же наваждение осталось.

Знахарь что-то говорил Дауду, но тот почти не слышал его слов. Повинуясь побуждению бестелесного разума, араб слегка повернулся, по-прежнему сидя на корточках, чтобы видеть идолы, покрытые глиной.

Ощущение мгновенно стало сильнее и определеннее. Дауд почувствовал близость того, кто следил за ним и пытался с ним поговорить.

Он искоса, по-прежнему прикрывая глаза, взглянул на идолов, выстроенных в ряд. Те два идола, что стояли дальше всего от Дауда, были сделаны весьма грубо. А вот другие три были ужасающе правдоподобны, заметил Дауд, передернувшись от отвращения. Их туловища, руки и ноги под толстым слоем красной глины были вылеплены с исключительным мастерством. Никогда прежде не видел он подобных идолов, а он знал Африку от побережья до побережья.

Вдруг ему вспомнились бредовые слова покойного Макупо: «…глиняные боги, они говорят, говорят…» Аллах милосердный! Неужели на этой зловонной, проклятой земле и вправду умели колдовать?

Он уже приготовился щелкнуть пальцами и пробормотать молитву своему излюбленному магометанскому святому, чтобы отогнать эту мысль, как вдруг он снова услышал свое имя, произнесенное слабым, приглушенным, зловещим, неестественным шепотом. На этот раз сомнений в его истинности не было. Дауд вздрогнул и напрягся, сжав кулаки и сверкая глазами, но почти сразу взял себя в руки, прежде чем знахарь, искоса наблюдавший за ним, что-либо заметил.

Он улыбнулся умлино и заговорил с ним. Его голос был ровным и спокойным, но его мозг тем временем стремительно работал в направлении, отличном от направления его речи.

– Правду сказал ты, о умлино, – сказал Дауд. – Поистине моя вера – вера в единого Бога, она – как древо, корни которого крепки, ветви которого раскидисты и тень которого вечна. Я – сейид, что значит потомок Пророка по линии Хусейна, и мусульманин – последователь истинного Пророка. Прибегаю к Аллаху от шайтана, отца лжи, побиваемого камнями. Субхан Аллах! Воистину, я считал себя ученым мужем, когда изучал хадисы и тафсир в университете аль-Азхар и досконально следовал писаным предписаниям великих учителей школы Абу Ханифы. Воистину, я почитал себя отцом и матерью мудрости и знания и в гордости своей увеличивал свой тюрбан.

Знахарь высокомерно усмехнулся:

– Зачем же ты пришел сюда, в жилище тьмы?

И снова ответ Махмуда Дауда был учтивым и мягким, но его ум лихорадочно работал. Он внимательно смотрел на покрытого глиной идола прямо перед собой.

– Оттого, что мой разум узрел слабый проблеск новой истины… Слабый проблеск новой истины, – повторил он с загадочным ударением, по-прежнему глядя на идола, не обращая внимания на знахаря, сидящего на корточках, и незаметно кивая.

Стоило Дауду это произнести, как он понял, что разгадал тайну, которая привела его сюда. Его голос постепенно набирал силу и решимость.

– Оттого, что мои неутомимые ноги привели меня к краю тайны, оттого, что мой взгляд больше не закрыт пеленой нетерпимости, я пришел к тебе, о умлино, как твой скромный ученик в поиске истины…

Он встал, сказав себе: «Сейчас или никогда», и снова внимательно посмотрел на ближайшего к нему идола, а затем повернулся к чернокожим:

– Услышьте меня, о люди речных племен! Годами я был вашим господином. Доброй и щедрой рукой я отводил от вас бедствия, по честной цене покупал каучук и слоновую кость, щедро дарил вас, когда ваши посевы погибали от засухи или ваш скот – от черной лихорадки. Может ли кто-либо с этим поспорить?

– Правду говоришь ты! – отвечал высокий щелкающий голос.

– Правду, правду! – подхватила его слова, подобно греческому хору, черная колеблющаяся масса людей.

Араб продолжал:

– Я говорил с вами о своей вере, вере ислама, которую я почитал за истинный путь к спасению. Затем, – он драматически понизил голос, – затем до меня издалека дошли слухи о новых тайнах. Сперва я сомневался. Я смеялся. Я не верил. Но слухи росли и звенели в ушах моей души неумолимо, неотразимо. Ветер с верховьев реки шептался со мной по ночам. Он звал меня, звал! И я пришел, чтобы увидеть, чтобы услышать! – Он замолк и перевел дыхание, затем продолжал тираду: – Я также ищу истину. Я пришел, чтобы отдать дань богам, красным богам. Они говорят, говорят!

Толпа застонала и задрожала. Знахарь снова выскочил вперед и угрожающе поднял свой жезл из черного дерева.

Но араб бесстрашно продолжал:

– Трижды я слышал сегодня, сидя и обмениваясь приветствиями с умлино, как боги говорили, пусть и едва слышно, и позвали меня по имени!

– Ложь! Ложь! – возопил знахарь. – Богопротивная ложь! Убить его! Убить, убить…

Толпа пришла в беспокойное движение. Они ринулись вперед, как единое целое, зловеще стуча копьями. Но араб поднял руки над головой и быстро произнес:

– Не ложь, но истина! Спросите богов! Спросите!

Внезапно в храме наступила мрачная тишина. И в ней прозвучал едва слышный приглушенный голос, исходящий из первого идола:

– Махмуд Али Дауд! – И снова, со странным тихим всхлипом: – Махмуд…

Толпа отшатнулась назад к двери, сбивая друг друга с ног, толкая и топча друг друга. Слышались отчаянные мольбы о пощаде и крик человека, пронзенного копьем-ассегаем.

Но араб снова заговорил:

– Не бойся, о мой народ. Боги вас не тронут. Я ведь, как и вы, ищу истину – и истина мне открылась. Услышьте, услышьте!

И снова толпа остановилась и повернулась к нему.

Махмуд Дауд продолжал, понизив голос:

– Помните ли вы, как за четыре месяца один за другим пропали трое моих слуг, трое моих белых слуг?

– Да, да, – ответил хор дрожащих голосов.

– Прекрасно! Покиньте хижину и возвращайтесь через час. Ибо боги в доброте своей решили вернуть им жизнь, дабы они вновь трудились для меня и правили речными племенами от моего имени. Теперь ступайте, ступайте!

В давке толпа покинула хижину, и вскоре знахарь и араб стояли лицом к лицу.

Дауд улыбнулся:

– Ты знаешь, и я знаю, о пес! Воистину, ты похитил троих белых людей, заткнул им рты, покрыл их тела глиной и изредка кормил их. А когда они стонали от великой боли, ты говорил своим чернокожим, что это боги говорят, говорят! А?

Знахарь улыбнулся ему в ответ:

– Правда, господин мой. Но как тебе удалось обнаружить правду?

– Потому что я повидал множество идолов, но ни разу прежде не встречал идола с человеческими глазами! – После короткой паузы араб продолжал: – Ты поможешь мне освободить этих людей от глиняных уз. И впредь ты всегда будешь говорить людям из большого бассейна Л’Попо, что это я, Махмуд Али Дауд, возлюбленный богов и творец множества чудес. – Он добавил вполголоса: – За это можно получить немало каучука и слоновых бивней.

Знахарь ухмыльнулся:

– Слушаю и повинуюсь, господин! Но моя жизнь – в безопасности ли она?

– Это выбирать тебе, о пес и песий сын! Либо это, – Дауд выхватил широкий арабский кинжал из вместительных складок своего бурнуса, – либо ты продолжаешь свое знахарское дело, но в верховьях реки, среди краалей в глубине материка. – Он улыбнулся: – И колдовать ты будешь в обмен на золото, как наемный слуга фирмы «Донаки и Дауд», она же Ди-Ди. Сделал ли ты выбор?

– Да, господин мой, – отвечал знахарь. – Я буду работать на тебя и твоего товарища.

Араб убрал кинжал обратно в складки бурнуса.

– Машалла! – сказал он. – Из тебя выйдет способный слуга.

И он подошел к идолам, покрытым глиной.

Соблюдая приличия

Его планы на тот вечер были весьма прозаичны. Он намеревался убить пожилую испанку, что жила за углом, на улице Бауэри. Он знал ее несколько лет, неизменно галантно приветствовал при встрече, не любил ее и не ненавидел.

Свое намерение он выполнил. Он убил ее. И она поняла, что он это сделает, стоило ему зайти в ее тесный и затхлый магазинчик, стоило его высокой, желтой, словно неземной, китайской фигуре с непроницаемым лицом появиться за бесформенными тюками с подержанными товарами, которые загораживали вход. Когда он пожелал ей доброго вечера, его голос был медовым, но все же в нем слышалось нечто неестественное. Она не была уверена, что именно, и эта неуверенность только усилила ее страх. Ее волосы зашевелились, будто их коснулся порыв ветра.

Наконец она уловила намек в его узких черных глазах с пурпурным отливом. Но было слишком поздно.

Тонкий изогнутый нож перерезал ее тощую шею. Булькающий хрип, алая линия, тут же превратившаяся в алое пятно, глухой звук падения – и на этом история закончилась. Во всяком случае, для нее.

Минутой позже Наг Хон Фа пересек Пэлл-стрит и вошел в бар, принадлежавший компании Чинь Сор, который назывался «Место Сладостных Желаний и Райских Забав». Здесь обычно собирались члены китайской семьи Наг. Сам он восседал здесь на почетном месте благодаря своему богатству, доброму сердцу и твердым нравственным принципам.

Чтобы обеспечить себе железное алиби, он полчаса беседовал с другими членами своего клана, потягивая ароматный тайваньский чай с жасмином.

Алиби оказалось прочным.

Мы знаем об этом, потому что он все еще на свободе. Нередко можно слышать, как он с сожалением – и даже с искренним сожалением – вспоминает об убийстве Секоры Гарсия, пожилой испанки, которая держала магазин за углом. Он – постоянный клиент ее племянника Карлоса, который унаследовал магазин. Но Хон Фа покупает у него не для того, чтобы искупить, так сказать, свое кровавое преступление, а потому, что Карлос не просит большую цену.

Он ни о чем не жалеет. Чтобы сожалеть, нужно чувствовать, что согрешил, но в убийстве Секоры Гарсия он не видел греха. Для него это было простым, достойным, даже благородным поступком.

Ибо он был китайцем, и, хотя все это и произошло между центральным течением Гудзона, коричневым, как шоколад, и его грязно-серой северной частью, это восточная история. Она проникнута духом бронзы, позеленевшей от старости, духом пряного дерева алоэ и резных позолоченных статуэток, привезенных из Индии еще тогда, когда Конфуций был юн, духом поблекших вышивок, пахнущих мертвыми столетиями. Этот дух очень сладок, уютен и совершенно бесчеловечен.

Наверху гремит эстакада, внизу фараон шаркает по грязному асфальту. Но все же это китайская история, а в китайских историях, рассказанных со слегка искаженной китайской точки зрения, кульминация отличается от американской.

Для Наг Хон Фа кульминация этой истории заключалась не в убийстве Секоры Гарсия, а в смехе Фанни Мэй Хи, увидевшей блестящую безделушку в его руках и услышавшей хвалы, которые он этой безделушке возносил.

Фанни была его женой. Их поженили честно – с простыми, гладкими золотыми кольцами, священником, букетом роз, купленных задешево у бродячего греческого торговца, и горстями риса, которые на них бросали пьяные, но радостные гости как желтого, так и белого цвета.

Конечно, когда он женился, немало людей на Пэллстрит шептались и сплетничали о завитках черного дыма, рабстве и прочих мрачных, но замечательно романтичных вещах. Мисс Эдит Раттер, которая была местным социальным работником, говорила о полиции и даже обращалась к ней.

Наг Хон Фа был наделен чувством собственного достоинства и чувством юмора и поэтому, в свою очередь, пригласил всех – сплетников, шептунов, мисс Эдит Раттер и полицейского детектива Билла Девоя – к себе домой и разрешил им обыскивать помещение сколько душе угодно. Но они увидели лишь маленькую чистую квартиру с паровым отоплением, мебелью, сделанной в Гранд-Рапидс и купленной на Четырнадцатой стрит, немецким фарфоровым сервизом, ящиком светлого пива «Милуоки», пятью фунтами табака из Кентукки, проигрывателем и большой дорогой Библией с иллюстрациями Доре и медными застежками и углами. Ни опиума, ни потайных дверей и ходов, никаких ужасных восточных тайн.

– Приходите еще, – говорил он гостям, когда они спускались по узкой лестнице. – Приходите, когда захотите. Мы всегда вам рады, правда, детка? – Он ласково взял жену за подбородок.

– А то! Ах ты мой старый желтый миляга! – согласилась Фанни и ядовито добавила вслед удаляющейся спине мисс Раттер: – Ежели пожелаете полюбоваться на мое свидетельство о браке, так оно висит у нас прямо между фотографиями президента и нашего большого босса. Все в рамочке, все как надо!

Впервые он повстречал ее однажды вечером в салуне на улице Бауэри. Там их представил друг другу мистер Брайан Нил, хозяин салуна. Этот джентльмен, который происходил из графства Арма и успел запятнать свое легендарное ирландское целомудрие в грязи канав Бауэри, называл себя ее дядей.

Последнее утверждение звучало весьма сомнительно, ведь Фанни Мэй Хи не была ирландкой. Да, у нее были золотистые волосы и голубые глаза, но в остальном она была китаянкой – по крайней мере, на девять десятых. Конечно, сама она это отрицала, но разве одним только словам можно верить?

Она не была честной женщиной – и разве могло быть по-другому, если в ее жилах текла подобная смесь кровей, если мистер Брайан Нил притворялся ее дядей и ее окружали пороки Ист-Сайда?

Впрочем, Наг Хон Фа был не только владельцем «Великого Дворца Шанхайской Кухни», но также поэтом и философом. Поэтому он сказал, что Фанни похожа на златокудрую богиню зла, которой ведомы все семь грехов. И еще он сказал – уже не ей, а ясновидящему своего клана, которого звали Наг Хоп Фат, – что ему было все равно, знакомы ей семь, семнадцать или семью семнадцать грехов, главное, чтобы они оставались за пазухой семьи Наг.

– Да, – сказал ясновидящий, бросая горсть разрисованных пластинок из слоновой кости, чтобы узнать, будет ли удача сопутствовать Хон Фа. – Чистота ценна разве что для глупых юнцов. Но ты стар, мой достопочтенный кузен…

– Это так, – перебил его Наг Хон Фа. – Я стар, толст, неповоротлив и в высшей степени мудр. Разве чистота стоит дороже, чем счастье и довольствие уважаемого гражданина, который смотрит на своих сыновей, играющих у его ног?

Когда его младший брат Наг Сень Ят, торговавший опиумом, заговорил о некой Юн Цюай, Хон Фа лишь улыбнулся.

– Юн Цюай – красавица, – говорил торговец опиумом, – и молода, и происходит из достойного клана, и…

– И бесплодна! И живет в Сан-Франциско! И состоит в разводе со мной!

– Но у нее есть старший брат, Юн Лон, глава клана Юн. Он наделен большим влиянием и богатством – он богаче всех на Пэлл-стрит! Твой новый брак станет для него оскорблением главным образом потому, что эта женщина – инородка!

– Нет. Только ее волосы и глаза иного рода.

– За волосами и глазами таится зов крови, – парировал Наг Сень Ят и повторил свое предупреждение о Юн Лоне.

Но его собеседник отрицательно покачал головой.

– К чему наделять беду крыльями, если она и без них стремительно летает? – напомнил он брату чьи-то слова. – Ясновидящий же прочитал на пластинках, что Фанни Мэй Хи родит мне сыновей, одного или двух. Если же капля варварской крови и в самом деле запятнала чистое зеркало ее китайской души, я всегда смогу взять обратно в свой дом прекрасную и благородную Юн Цюай, с которой я развелся, потому что она бесплодна, и которую отправил в Калифорнию. Она станет воспитывать сыновей, рожденных другой женщиной, и все будет в высшей степени удовлетворительно.

После того он надел свой лучший американский костюм, пришел к Фанни и сделал ей предложение с чрезвычайно важным видом и множеством церемонных фраз.

– Конечно, выйду! – сказала Фанни. – Само собой! Уж лучше замуж за самого толстого и желтого узкоглазого в Нью-Йорке, чем так жить, как я живу. Правда же, узкоглазенький мой?

«Узкоглазенький» улыбнулся и одобрительно на нее посмотрел. Он сказал себе, что разрисованные пластинки, без сомнения, сказали правду и она родит ему сыновей. Мать самого Хон Фа была девушкой с реки. Ее купили в пору засухи за горстку сухого зерна. Умерла же она в ореоле святости – девятнадцать буддистских монахов следовали за ее разноцветным лакированным гробом, величественно покачивая бритыми головами и бормоча подходящие случаю и лестные для покойной стихи из Алмазной сутры.

Фанни, со своей стороны, хотя и бесстыдно лгала, что она – чистокровная белая женщина, знала, что китайцы – хорошие мужья. Они щедры и многое прощают, а также бьют своих жен значительно реже, чем белые мужчины из соответствующих сословий.

Конечно, она выросла в трущобах и поэтому агрессивно настаивала на своих правах.

– Узкоглазенький, – сказала она, глядя на нареченного взглядом, горящим огнем истинного чувства, накануне свадьбы. – Я женщина честная и обещаний не забываю. Конечно, я не из благородных барышень, но все равно надувать тебя я не собираюсь. Понимаешь, да? Но… – Она взглянула на него, и в следующих ее словах выразились все ее высокомерие и вся трагедия ее смешанного происхождения, которую, впрочем, Наг Хон Фа не понимал: – Мне нужна хоть малюсенькая капелька свободы, понимаешь меня? Я ведь американка, белая женщина… Эй! – Он быстро прикрыл свою усмешку толстой ладонью. – Ничего тут нет смешного. Да, я белая женщина, а не какая-нибудь китайская кукла фарфоровая! И сидеть как фифа, сложа ручки, в этой вонючей клетке четыре на пять метров, ожидая своего господина и повелителя, я не собираюсь! В общем, я хочу свободы, улиц и городских огней! Но я буду верной женой, если ты будешь верным мужем, – добавила она вполголоса.

– Конечно, – ответил он. – Ты свободна. Почему бы и нет? Я ведь американец. Выпьем?

И они отпраздновали сделку бокалом рисового вина, разбавленного бурбоном и приправленного анисом и толченым имбирем.

Вечером после свадьбы муж с женой, вместо того чтобы отправиться в свадебное путешествие, устроили пьяный дебош среди роскошной, вновь отлакированной мебели в их квартире на Пэлл-стрит. Несмотря на суровые декабрьские морозы, они вместе высунулись из окна и проорали пьяный гимн в честь эстакады, которая возвышалась на фоне звезд среди горячих запахов Китая, исходящих из-за ставней и подвальных решеток, – холодная, суровая и, несмотря на весь гром и грохот, пустая.

Наг Хон Фа увидел, как Юн Лон переходит дорогу. С чувствительностью пьяного он вспомнил сестру Юн Лона, с которой он развелся, потому что она не могла родить ему детей, и громогласно пригласил его в квартиру.

– Заходи! Выпьем! – икнул он.

Юн Лон остановился, взглянул вверх и вежливо отказался. Но при этом он не забыл внимательно и одобрительно оглядеть златокудрую Мэй Хи, которая вопила вместе со своим огромным господином. Юн Лон был вовсе не безобразен. В мигающем свете фонаря тени резко, как трафарет, ложились на его узкое бледно-желтое лицо с гладкой кожей и резкими чертами.

– А узкоглазый-то красавчик! – заметила Фанни Мэй Хи, когда Юн Лон удалился.

Сердце ее мужа было смягчено алкоголем, и он согласился:

– Красавчик, само собой! Богатый! Давай еще выпьем!

На шестом бокале алкоголь отыскал в душе Наг Хон Фа поэтическую нотку. Он схватил свою смущенную невесту за колено и пропел ей импровизированную любовную песенку на кантонском. Правда, когда Фанни проснулась на следующее утро, у нее возникло отрезвляющее подозрение, что она связала свою жизнь с пьяницей. Но вскоре она выяснила, что ее подозрение было необоснованно.

Дебош был всего лишь приличествующим случаю торжеством в честь сына, которого так желал Наг Хон Фа. И во имя этого нерожденного еще сына и его будущего толстый муж Фанни поднялся с дивана, не испытывая ни сердечной, ни головной боли, вышел из квартиры и целый час торговался с Юн Лонгом. Последний продавал продовольственные товары оптом и владел складами в Гуанчжоу, Маниле, Нью-Йорке, Сан-Франциско, Сиэтле и Ванкувере в Британской Колумбии.

Ни слова не было сказано ни о Юн Цюай, ни о Фанни. Говорили исключительно о консервированных ростках бамбука и пиявках, маринованной карамболе и рассыпчатых миндальных пирожных. Только после того, как двое согласились на одной цене и скрепили сделку соответствующими фразами и рукопожатием (и хотя никаких письменных договоров не было, разорвав сделку, любая из сторон мгновенно потеряла бы лицо), Юн Лон заметил:

– Между прочим, платим наличными и сразу при получении. – И улыбнулся.

Он знал, что владелец ресторана был торговцем до мозга костей и жил долгосрочными займами и возможными доходами. Но раньше он всегда давал Хон Фа срок в девяносто дней без каких-либо вопросов или особых условий.

Наг Хон Фа медленно и загадочно улыбнулся ему в ответ.

– Я принес деньги с собой, – ответил он и вынул из кармана пачку зеленых купюр.

Оба посмотрели друг на друга с большим уважением.

– Первая сделка в моей брачной жизни – и я уже сэкономил сорок семь долларов и тридцать три цента, – сообщил Наг Хон Фа своему клану, собравшемуся тем же вечером в «Месте Сладостных Желаний и Райских Забав». – Ах, какое процветающее дело оставлю я сыну, которого мне родит жена!

Сын родился. Светловолосого, синеглазого и желтокожего мальчика назвали Брайаном в честь так называемого дяди Фанни, который владел салуном на Бауэри. Приглашения на крещение, которые разослал Наг Хон Фа, были розового цвета. Буквы на них были кислотного фиолетового цвета, по краям были зеленые незабудки и пурпурные розы, а на обратной стороне – реклама «Большого Дворца Шанхайской Кухни». Кроме того, он подарил жене браслет из матово-белого нефрита, серьги из зеленого нефрита, искусно инкрустированные перьями, сундук фигурок из стеатита, бутылочку французских духов, фунт пекинского цветочного чая, за который он заплатил семнадцать долларов, гарнитур из рыжих китайских соболей и новую запись Карузо.

Последние два подарка понравились Фанни больше всего, в особенности меха. Как только она достаточно набралась сил, чтобы встать с дивана, она надела соболя, хотя снаружи стояла смертельная августовская жара, и отправилась на прогулку по своим родным тротуарам. Фанни намеревалась воспользоваться своим правом на свободу улиц, городских огней и задней комнаты салуна ее дяди, грязные стены которой были покрыты рекламами выдающихся алкогольных заводов Кентукки и нестираемыми следами многих поколений мух. Комната была уставлена бугристыми столами и видавшими виды плевательницами. В ней царил дух бедности, лени, пахло пылью, несвежим пивом, бутербродами с сыром, мокрым табаком и потухшими сигарами.

– А ну-ка проваливай! – заявила Фанни красному от пыли каменщику, который, спотыкаясь, перевалился через порог задней комнаты и попытался обнять ее за талию с амурными намерениями. – Я – честная замужняя женщина, понял? – Затем она обратилась к мисс Райан, лучшей подруге ее бурных девических дней, которая сидела в углу, погрузив свой милый курносый носик в пену над кружкой пива: – Послушай моего совета, Мэми, и выходи замуж за узкоглазика! Вот это жизнь так жизнь – я ж дурного не посоветую!

Мэми пожала плечами.

– Если тебе нравится, Фан, так и пожалуйста, – ответила она. – Но это не для меня. Понимаешь, ты и сама по большей части узкоглазик…

– Что?! Да что ты несешь?! Я – белая! Что значит, я – узкоглазик?! – Фанни увидела выражение раскаяния на лице подруги: – Ну ничего. Мой узкоглазенький для меня в самый раз. Он ко мне относится как к белой женщине, тут уж ничего не скажешь!

Фанни совсем не преувеличивала.

Наг Хон Фа хорошо с ней обращался. Он был счастливым отцом, что было очевидно по радостному детскому реву, каждую ночь раздававшемуся по всей узкой Пэлл-стрит и долетавшему до бара компании Чинь Сор напротив. Члены клана, сидевшие в баре, предрекали отцу и сыну счастливое будущее.

Отец и в самом деле процветал. Ответственность, которую принесло отцовство, дополнительно стимулировала его хитрый торгашеский ум, типичный для азиата. Прежде он считал каждый доллар, теперь – каждый цент. Нередко Хон Фа яростно спорил с богатым Юн Лоном о цене чая, риса и прочих продуктов, но ни разу ни один из них не упомянул имени Юн Цюай или имени женщины, которая заменила Цюай в сердце владельца ресторана.

Фанни была верной женой. Как она сама говорила, она шла прямой дорожкой. «И моим ногам это ни чуточки не тяжело», – признавалась она мисс Райан. Фанни была счастлива и довольна, ведь жизнь смилостивилась над ней и после всей грязи, что была в ее молодости, послала ей процветание и покой в лице толстого китайца. Иногда Фанни чувствовала, как помимо ее воли в ней просыпается азиатское прошлое, которому она была обязана девятью десятыми своей крови, а ведь прежде она это яростно отрицала.

Она смеялась от счастья, шагая по душному и пахнущему пряностями лабиринту Чайна-тауна, прижимая к груди своего первенца и улыбаясь каждому встречному.

Такой видел ее Юн Лон, когда она шла по Пэллстрит, а он сидел у окна своего магазина и курил трубку, украшенную красными кисточками. Луч солнца падал в окно, которое разбивало его на цвета радуги и украшало тем самым бледное и спокойное лицо Лона.

Он неизменно махал ей рукой в знак приветствия.

Она неизменно отвечала ему тем же.

А узкоглазый-то этот красавчик. Но Господи Иисусе, она ведь верная жена, как есть верная!

Год спустя Наг Хон Фа в ожидании нового счастья готовился приобрести новый ресторан на окраине города, чтобы его второй сын не был обойден наследством в пользу Брайана, который должен был унаследовать «Большой Дворец Шанхайской Кухни». И действительно, Фанни обрекла второго полукровку на жизнь посреди вони и шума Пэлл-стрит. Но когда Наг Хон Фа вернулся вечером домой, повитуха сообщила ему, что второй ребенок оказался девочкой. Рождение девочки означало новую статью расходов, а вовсе не доходов в семейном гроссбухе.

И тогда в семейных отношениях мистера и миссис Наг Хон Фа начались изменения.

Конечно же, отец вовсе не возненавидел малышку, которую в честь матери назвали Фанни. Напротив, он любил ее, хотя слабой и безразличной любовью. Вечерами он качал ее на своих здоровых ручищах и напевал ей детские песенки на кантонском о боге маленьких детей, у которого вместо лица засахаренная слива, и поэтому все детки с удовольствием его обнимают, целуют и облизывают его лицо.

Но на этот раз не было торжественного крещения, шикарных приглашений с фиолетовыми буквами и предсказаний о счастливом будущем.

На этот раз никто не насыпал на постель молодой матери груду зеленого и белого нефрита.

Фанни заметила, но не пожаловалась. Она объяснила это тем, что все деньги мужа ушли на новое предприятие. Однажды она спросила, как продвигается сделка с новым рестораном.

– Каким новым рестораном? – спросил он безразлично.

– Да тем, на окраине города, для нашей малышки…

Наг Хон Фа беззаботно засмеялся:

– А… я решил бросить это дело. Много не потерял.

Фанни села на постели, прижимая к груди Фаннимладшую.

– Бросить? – переспросила она. – Как так – бросить? – В ней проснулось слабое подозрение, и она повысила голос: – Хочешь сказать, ты бросил ресторан, потому что наша маленькая Фанни – девочка?!

Он улыбнулся и утвердительно кивнул:

– Само собой! Девочки годны лишь на то, чтобы в будущем рожать детей и мыть горшки.

Он сказал это без всякой злости, без осознания своего мужского превосходства. Это было просто утверждение очевидной истины – грустной, но неизменной.

– Но… но… – Поток слов Фанни наткнулся на плотину ее потрясения, уязвленной гордости и тщеславия. – А я-то что, не женщина разве?! И я разве…

– Безусловно, ты женщина, и свой женский долг ты выполнила. Ты родила мне сына, и если нам будет сопутствовать удача, ты родишь мне еще одного. А эта девочка… – Он отмахнулся своей пухлой рукой от Фаннимладшей, как будто она была результатом несчастной случайности, и продолжил, успокаивая жену: – О ней я позабочусь. Я уже написал друзьям нашего клана в Сан-Франциско, чтобы те помогли ее сбыть в подходящую семью, когда она подрастет.

Он говорил это ей на своем мягком и правильном английском, который он выучил в вечерней школе. Там Хон Фа был гордостью своего класса.

Фанни спрыгнула с дивана в тени и, шурша вязаными тапочками, ворвалась в круг слабого света в середине комнаты, исходящего от покачивающейся керосиновой лампы. Левой рукой прижимая младенца к сердцу, она прицелилась правой рукой, как пистолетом, в могучую грудь Наг Хон Фа, пронзая его своими глубоко посаженными синими глазами с лиловым оттенком.

Но хитрая и терпеливая китайская кровь в ее жилах усмирила американскую страсть к громким призывам к справедливости. Фанни взяла себя в руки и мягко положила правую руку на плечо мужа. Она ведь сражалась за свою дочь, за капельку крови белых в своих жилах, и было бы неразумно терять голову.

– Слушай сюда, узкоглазенький мой дорогой, – сказала она. – Говоришь, значит, ты – христианин и американец? Так подумай же как следует! Мы ведь не в Китае, милый мой. У нас тут не продают девочек за столько-то семян на фунт весу. Нет, мы ее обучим, дадим образование. Ей надо дать возможности, чтоб она не сидела на мужской шее и не давала никому обращаться с ней так, как мужланы всякие обычно обращаются с нами, женщинами! Послушай меня, милый, уж я-то знаю, о чем говорю!

Но он лишь упрямо потряс головой и ответил:

– Все уже решено, и решено наиболее удовлетворительным образом.

Он повернулся, чтобы уйти, но Фанни его догнала и схватила за рукав:

– Что значит – решено? Как так? Да быть не может…

– Может, глупая! – Хон Фа устало отмахнулся от непонятливой жены. – Ты женщина – тебе не понять…

– Да куда уж мне! – ответила Фанни сквозь зубы. Ее слова были острыми и звонкими, как падающие сосульки. Ее ярость стремительно обратилась в камень и столь же стремительно излилась из нее изобильным бурлящим потоком ругательств: – Ах ты, чертов вонючий узкоглазый! Ах ты… да ты… это значит, я ему детей… его собственных детей… а он… – Фанни-младшая громко заревела, и мать покрыла ее лицо поцелуями. – Смотри, милая, какой у тебя папаша чудесный! Стоит тут как столп, желтый толстяк, и собирается продать тебя какому-то узкоглазику? Так ведь?

– Да ты… ты… ты сама узкоглазая, дура!

– Врешь! Я – белая, и честная притом, и…

Он зажег сигарету и спокойно улыбнулся. Внезапно Фанни поняла, что спорить и умолять его бесполезно, все равно что кричать в безразличную бездну, у которой нет ни нервов, ни сердца. И тогда, как это бывает у женщин, малое зло затмило большое.

– Ну да, ты прав. Я сама узкоглазая, хотя не совсем, и лучше б я ей не была! Но поэтому я и знаю, почему ты мне ничего не подарил, когда малышка Фанни родилась, – потому что она девочка! Как будто это я виновата! Да-да, я знаю, все знаю, что значит, когда узкоглазые не дарят жене подарков, когда она рожает! Я, значит, лицо потеряла, так это называется? А я-то думала, ты копишь малышке Фанни на школу! Ну так я тебе вот что скажу – ты возьмешь и откроешь этот свой ресторан на окраине города и подаришь мне подарки! Браслет подаришь, и не из этого вашего дешевого китайского нефрита, а из настоящего, ясно? Золотой, с бриллиантами, так-то!

Она все еще говорила, когда Хон Фа молча, с улыбкой вышел из комнаты, спустился по скрипучей лестнице и успокоил свои нервы чашкой пряного чая в «Месте Сладостных Желаний и Райских Забав».

Она бросилась к окну, распахнула его и высунулась наружу. Ее волосы окружали ее лицо как лучезарный, но лохматый нимб, свободное платье сползало с ее роскошных плеч, а фиалковые глаза пылали огнем ненависти.

Она закричала вслед его толстой удаляющейся спине:

– Браслет, значит, купишь мне, понял? Золотой, с бриллиантами, желтая ты свинья!

Как раз в этот момент Юн Лон прошел мимо их дома. Он услышал Фанни, поднял голову и галантно ее приветствовал, как обычно. Но на этот раз он задержался, вместо того чтобы идти дальше своей дорогой. Несколько секунд он смотрел на Фанни, на мягкие очертания ее шеи и плеч, на тонкий и бледный овал ее лица и ее алые полные губы, на ее маленькие белые ровные зубы и темно-синие глаза. В свете фонаря широкие рукава ее халата трепетали на ветру, подобно крыльям огромной розовой бабочки.

Фанни инстинктивно перехватила его взгляд. И сквозь ярость и боль она инстинктивно вспомнила старую мысль: «А узкоглазый-то красавчик!»

И, сама не понимая, что делает, она произнесла эту мысль вслух.

– Красавчик! – яростно прошептала она, но ее звонкий шепот спустился к адресату сквозь облака запахов, стоявших на Пэлл-стрит.

Юн Лон улыбнулся, приподнял свой аккуратный котелок и пошел своей дорогой.

Вечер за вечером Фанни возвращалась к одной и той же теме, улещивала, ласкалась, угрожала и проклинала:

– Послушай-ка, узкоглазенький…

Но с таким же успехом она могла спорить со сфинксом. Ее неизменно улыбающийся повелитель падал в удобное кресло-качалку и покачивался в нем, отталкиваясь пальцами ног, обутых в войлочные туфли. Из угла его грубого обвислого рта свисала сигарета, а у локтя стоял бокал тепловатого рисового вина. Хон Фа следил за женой, как будто перед ним кружился некий экзотический жук, которому опалили крылья. Она его забавляла. Но со временем от постоянного повторения забава приелась, и Хон Фа в истинно китайском духе решил предъявить официальную жалобу Брайану О’Нилу, хозяину салуна на Бауэри, который называл себя дядей Фанни.

Для этого блудного сына Эрин жизнь была весьма радостной последовательностью маленьких удобств и маленьких приятных грехов. О’Нил от души посмеялся и сказал, что его «племянница» была излишне сентиментальна и чертовски глупа.

– Побей ее! – спокойно посоветовал он Хон Фа. – Отлупи как следует, и она будет есть у тебя с руки, брат!

– Значит, это ваше официальное разрешение как главы ее семьи?

– Само собой. Погоди, я дам тебе свою плетку. Фанни с ней хорошо знакома.

Наг Хон Фа принял как совет, так и плетку. Тем вечером он сильно побил Фанни и повторял процедуру каждый вечер на протяжении недели, пока та не успокоилась.

Фанни вновь стала образцовой женой, и в мощную грудь ее супруга вернулось счастье. Даже социальная работница мисс Раттер это заметила.

– Истинная любовь – вот источник нерушимого мира, – говорила она, когда видела, как семья Наг Хон Фа идет по Пэлл-стрит с маленьким Брайаном впереди и девочкой на руках матери.

Наг Хон Фа великодушно прощал своей супруге ее женское тщеславие. Однажды вечером она пришла домой, раскрасневшаяся и радостная, и показала ему браслет, сверкающий на запястье.

– Ты не думай, узкоглазенький, это не настоящие бриллианты с золотом! – объяснила Фанни. – Это я на свои сбережения купила – ты ж не против? Зато представь, как все соседи будут думать, что он настоящий и что это ты мне подарил!

Он улыбнулся и схватил жену за колено, как в старые добрые времена.

– Да, да, – сказал Хон Фа, перебирая второй пухлой рукой ее ярко-золотистые кудри. – Конечно, носи. Может быть, если ты родишь мне второго сына, я подарю тебе настоящий браслет – с настоящим золотом и настоящими бриллиантами. А пока носи эту безделушку.

Как и прежде, Фанни не забывала о потребованной ею свободе улиц и городских огней. Хон Фа ни капли не возражал, ведь он дал ей обещание перед свадьбой. Он со своей стороны, как человек справедливый, досконально выполнял свою часть сделки.

Брайан О’Нил, которого Хон Фа случайно встретил в магазине подержанных товаров Секоры Гарсия, сообщил ему, что Фанни вела себя как полагается.

– Та порка ей совсем не повредила, дорогой племянник, – сказал Нил. – Она себя держит. Боже, храни любого малого, что попробует вокруг нее увиваться. – Он фыркнул, вспомнив финского матроса, которому пришлось внезапно и бесчестно дезертировать из задней комнаты салуна с широкой царапиной на лице и горькими словами о всем женском роде на устах. – Да, Богом клянусь, она себя держит! Сидит себе и сидит со стаканом джина и старой подружкой Мэми Райан и болтает с ней часы напролет. О тряпках небось, о чем же еще?

Конечно, время от времени Фанни возвращалась домой слегка навеселе. Но Наг Хон Фа был китайцем и поэтому милостиво закрывал глаза на подобные маленькие промахи с ее стороны.

– Жена-пьяница, что умеет готовить, мыть детей и держать язык за зубами, лучше трезвой жены, что источает добродетель, но при этом не может помыть посуду, не разбив тарелки, – сказал он Наг Хоп Фату, семейному ясновидящему. – Честная свинья лучше вазы с розами, в которой есть трещина.

– Твоя правда! Быстрый мул лучше лошади с подрезанной ногой, – так ясновидящий завершил этот ряд восточных метафор, не забыв подкрепить свое мнение подходящей цитатой из «Жизни Будды».

Той зимой, когда могучий ветер с севера продувал всю заснеженную Пэлл-стрит, Фанни вернулась домой, чихая, сморкаясь и надрывно кашляя. Семь часов спустя она слегла с пневмонией. Наг Хон Фа искренне переживал. Он передал управление рестораном своему брату Наг Сень Яту, сидел у постели жены, шептал ей ласковые слова, клал компрессы на горячий лоб, менял простыни и давал лекарства, делая все мягко и ловко, как женщина.

Даже после того, как врач сказал ему трое суток спустя, что положение безнадежно и что Фанни умирает, даже после того, как он, будучи человеком последовательным и практичным, удалился в заднюю комнату на несколько минут, написал письмо Юн Цюай, его бывшей жене в Сан-Франциско, с предупреждением приготовиться и приложил сотню долларов на билет, даже после всего этого Хон Фа не отходил от постели Фанни Мэй Хи, проявляя чрезвычайную нежность и терпение.

Ворочаясь на горячих подушках, Фанни слышала, как он тихо дышит и осторожно прочищает горло, чтобы не потревожить ее, сидя на посту. Однажды утром в понедельник Хон Фа, усадив жену на постели и держа ее в объятиях, чтобы помочь ей справиться с особенно сильным приступом кашля, сотрясавшим все ее исхудавшее тело, сообщил ей, что передумал насчет Фаннимладшей.

– Ты скоро умрешь, – сказал он спокойно, лишь чуточку виновато, – поэтому твоя дочь должна будет почтить твою память должным образом. Чувство благодарности – лучший способ обеспечить преданность ребенка. И я позабочусь о том, чтобы Фанни-младшая осталась тебе благодарна. Для этого я пошлю ее в хорошую американскую школу, а чтобы заплатить за обучение, продам твои вещи. Браслет из белого нефрита, серьги из зеленого нефрита, рыжие соболя – все это стоит больше четырехсот долларов. Даже эта безделушка, – он снял сверкающий браслет с ее тонкого запястья, – хоть сколько-то да стоит. Десять, может быть, двенадцать долларов. Я знаю торговца на Моттстрит, он…

– Погоди! – громко прервал его голос Фанни.

Она выпуталась из его объятий. Взор ее фиалковых глаз был туманен, она дрожала всем телом, но тем не менее она с огромным трудом опиралась на локти, отвергая помощь его рук.

– Погоди! Сколько, ты говоришь, этот браслет стоит?

Хон Фа мягко улыбнулся. Он не хотел уязвлять ее женское тщеславие, поэтому увеличил сумму.

– Двадцать долларов, – сказал он. – Может быть, двадцать один. Не волнуйся. Я продам этот браслет за лучшую цену, которую смогу предложить, ради твоей дочери…

Внезапно Фанни расхохоталась. Булькающий смех сотрясал ее тело, сжимал ей горло и изливался потоком крови из ее легких.

– Двадцать долларов! – хохотала она. – Двадцать один! Бедный ты дурачок, да один этот браслет стоит всего образования Фанни. Он три тысячи стоит! Он настоящий, с золотом и бриллиантами! Мне его Юн Лон подарил! Дурак ты, дурак!

Фанни упала на кровать и умерла. На ее лице застыла улыбка, и от этого она была похожа на спящего ребенка, что было суровой насмешкой над истиной.

На следующий день после похорон жены Наг Хон Фа нанес визит Юн Лону в магазине последнего, разумеется предупредив того церемонным письмом. С течением времени этот визит приобрел в пестрой и мрачной истории Пэлл-стрит эпическое, легендарное, почти религиозное значение. Кланы Наг и Юн вспоминают его с одинаковой гордостью, слухи о нем дошли до Тихоокеанского побережья, и даже в далеком Китае мудрецы говорят о нем с почтительным шепотом, спускаясь по реке в разрисованных плавучих домах в сезон цветения персиковых деревьев.

Юн Лон встретил гостя у открытой двери магазина.

– Извольте войти первым, – сказал он, кланяясь.

Наг Хон Фа поклонился еще ниже.

– Я не смею, – ответил он и процитировал строки из «Образцовых церемоний и правил благопристойности», в которых говорилось, что поведение есть изъявление истинных чувств сердца.

– Прошу вас, извольте войти первым, – повторил Юн Лон, и снова Хон Фа ответил:

– Я не смею.

Лишь после третьей просьбы он, по-прежнему возразив, вошел. Торговец вошел за ним, прошел на восточную сторону магазина и указал гостю на западную в соответствии с правилами китайского этикета.

– Извольте выбрать коврик, – сказал Лон.

Лишь скромно отказавшись несколько раз, Наг Хон Фа принял приглашение, уселся и мягко улыбнулся хозяину.

– Трубочку? – предложил Лон.

– Благодарю. Простую бамбуковую трубочку, пожалуйста, с простым бамбуковым мундштуком и безо всяких украшений.

– Нет-нет! – возразил Юн Лон. – Мои гости курят трубки из драгоценного нефрита с резными янтарными мундштуками и алыми кисточками!

Он хлопнул в ладоши, и вошел один из его младших двоюродных братьев с перламутровым подносом, на котором были симметрично расставлены опиумная лампа, трубки, чаши и шкатулки из рога и слоновой кости. Минуту спустя опиум уже шипел на открытом огне. Набитую нефритовую трубку дали Наг Хон Фа, и он вдохнул едкий серый дым всеми легкими. Затем он вернул трубку мальчику, который вновь набил ее и передал Юн Лону.

Некоторое время двое курили молча. Два жителя Пэлл-стрит, два мелких торговца, но за спиной этих мелких торговцев стояли три тысячи лет непрерывной истории, гордости, достижений и покоя, которые эти двое разделяли в силу общей расы и которые придавали им достоинство.

Юн Лон гладил себя по щеке правой рукой. Слабеющий алый свет плясал на его безупречно отполированных ногтях.

Наконец он прервал молчание.

– Твоей жены больше нет, – сказал Лон, слегка выделяя последнее слово особенно грустным ударением.

– Да, – печально склонил голову Наг Хон Фа и, помолчав, добавил: – Друг мой, прав тот, кто считает юношей глупцами, ибо их умы разгорячены и затуманены страстью. Мудрость и покой, с другой стороны, свойственны людям зрелым…

– Таким, как ты и я?

– Безусловно! – уверенно сказал Хон Фа.

Юн Лон приподнялся на локтях и искоса посмотрел на собеседника. Тот медленно подмигнул и как бы невзначай продолжал говорить о том, что мудрецу, убеленному сединами, сперва надлежит проникнуть в природу вещей, затем приумножить свои знания, затем укрепить свою волю, затем усмирить свое сердце, затем достичь полного совершенства и лишь затем установить порядок в своей семье.

– Правдивы слова твои, о мудрый брат мой, – согласился Юн Лон. – Семье нужны сила мужа и подчинение жены.

– Увы, моя жена мертва, – вздохнул Наг Хон Фа. – Моя семья в смятении. Мои дети плачут.

Юн Лон достал маленький веер из своего широкого шелкового рукава и медленно его раскрыл.

– У меня есть сестра, – мягко сказал он. – Юн Цюай, та самая бесплодная женщина, что некогда была твоей женой, о мудрый брат мой.

– Поистине благородная женщина! – Наг Хон Фа прикрыл глаза и продолжал: – Пять дней тому назад я написал ей и выслал ей деньги на поезд до Нью-Йорка.

– А! – тихо выдохнул торговец.

Последовала новая пауза.

Младший двоюродный брат Юн Лона помешивал темный опиум, который на огне становился золотого и янтарного цветов.

– Извольте закурить, – предложил торговец.

Наг Хон Фа полностью закрыл глаза. Его толстое лицо, желтое, как старый пергамент, казалось безразличным, бессмысленным, почти спящим.

Наконец он заговорил:

– Твоя благородная сестра, Юн Цюай, станет превосходной матерью детям моей покойной жены.

– Бесспорно.

Снова последовала пауза, и снова ее прервал Наг Хон Фа. Его голос был спокоен и мелодичен, как старинный храмовый гонг, позеленевший от прошедших веков.

– Друг мой, – сказал он, – помнится, ты подарил моей покойной жене драгоценный браслет…

Юн Лон быстро поднял глаза, затем снова их опустил, увидев спокойное лицо Хон Фа.

Тот продолжал:

– Сперва я истолковал это неправильно. Мое сердце было ослеплено, и гнев опалил мою душу. Я – и теперь я стыжусь в этом признаться, – питал к тебе недобрые чувства. Затем я вспомнил, что ты был старшим братом Юн Цюай и в высшей степени благородным человеком, и рассудил, что, подарив моей жене браслет, ты таким образом изъявил дружественные чувства ко мне, твоему другу и ее мужу. Прав ли я?

Юн Лон вновь вдохнул опиумный дым и отклонился назад, чтобы свободнее дышать и дольше удерживать в легких пары этого наркотика, который так располагал к философским рассуждениям.

– Да, – ответил он через пару минут. – Твои губы произнесли слова, преисполненные сообразности и разума. Есть только один маленький вопрос.

– Не сомневайся, я решу его самым благородным образом.

Юн Лон присел и стал медленно обмахиваться веером.

– Когда я назначил матери твоих детей встречу, – сказал он, – дабы рассказать ей о дружественных чувствах, которые я питаю к тебе, и в доказательство этих чувств подарить ей драгоценный браслет, я боялся длинных языков, что населяют Пэлл-стрит, и сплетен, которые они разносят. Поэтому я встретился с твоей женой в задней комнате магазина на улице Бауэри, принадлежащего Секоре Гарсия. После я пришел к заключению, что это было неразумно, ведь инородка могла неправильно понять мои намерения. Возможно, она начнет разносить слухи, и тогда мы оба, ты и я, потеряем лица, а дух твоей покойной жены будет запятнан. Что говорит «Трактат о правилах поведения»? «Не стоит кричать на улице о том, о чем шепчутся в стенах дома». Не думаешь ли ты, что с этой инородкой стоит…

Наг Хон Фа ласково улыбнулся собеседнику.

– Правдивы слова твои, о мудрый брат мой, – сказал он, поднимаясь. – Ради соблюдения твоей и моей чести, а также чести духа моей покойной жены, я позабочусь о том, чтобы инородка сохраняла молчание. – Он небрежно махнул своей пухлой рукой. – Да-да, позабочусь лишь во имя благопристойности. Ничего особенно важного в этом нет.

Он поклонился, вышел из магазина и направился в свой дом, чтобы взять нож.

Content

Ахмед Абдулла
Багдадский Вор

Ориентальные фантазии на черно-белом экране

Багдадский вор

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Во имя Аллаха!

Глава I. Ди-Ди

Глава II. Человек из далеких земель

Глава III. Наварро Д’Албани

Глава IV. Тени прошлого

Глава V. Амулет варангов

Глава VI. Верный судьбе

Глава VII. Милосердие Махмуда Али Дауда

Глава VIII. Сэр Чарльз Лейн-Фокс

Глава IX. Слово из ниоткуда

Глава X. Эмиссар

Глава XI. О чем говорили барабаны

Тайна говорящих идолов

Соблюдая приличия