Кристофер Бьюлман

Вор с черным языком

© С. Б. Удалин, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

Посвящается Дженнифер – наконец-то, под этой и любой другой луной

1

Сиротский лес

Я должен был умереть.

Хуже того, я должен был умереть вместе с этими недоносками.

Не скажу, что боюсь смерти, но тут ведь важно окружение. Как не все равно, рядом с кем ты появился на свет. Если над твоей колыбелью склонились люди в красивых шелковых одеждах, тебя ожидает совсем иная жизнь, чем того, кто, впервые открыв глаза, увидел перед собой вонючего козла.

Я оглянулся на Паграна. Этот тип с вытянутой головой, длинной бородой и привычкой жевать, даже когда есть совсем нечего, и впрямь напоминал мерзкого козла. Раньше Пагран был простым крестьянином. А Фрелла, женщина в ржавой кольчуге, притаившаяся рядом с ним, была его женой.

Теперь они воры, но не такие умелые, как я. Меня учили вскрывать замки, лазить по стенам, смягчать падение, плести небылицы, чревовещать, устраивать ловушки, а также избегать их. Я неплохо стреляю из лука, играю на скрипке и метаю ножи. Знаю десяток-другой заклинаний – не великая магия, но и не бесполезная. К несчастью, я задолжал Гильдии Берущих столько денег за обучение, что очутился здесь, в Сиротском лесу, с этими тупыми недоносками, мечтающими ограбить какого-нибудь путника. По старинке, припугнув смертью.

Удивительное дело, но разбойничать на большой дороге оказалось выгодно. Я провел в банде месяц, мы грабили плохо охраняемые фургоны, похищали отставших от хорошо охраняемых фургонов и даже продали мальца одного из торговцев нечистым на руку солдатам, которых послали за нами в погоню. Убивать я не люблю, но готов выпустить стрелу-другую, чтобы не вляпаться в какую-нибудь срань. Так устроен мир. Я уже собрал больше половины суммы, которую должен уплатить Гильдии к месяцу жатвеню, чтобы мне не испортили татуировку. Спасибо, она и так выглядит не очень.

И вот я притаился в засаде, внимательно наблюдая за бредущей по Белому тракту одинокой фигурой. С первого взгляда на нашу будущую жертву у меня появилось дурное предчувствие. Дело даже не в том, что шла она так, как будто ей ничто не угрожало, и не в том, как раскричались вороны на деревьях. Я немного знаком с магией и сразу понял, что эта путница тоже с ней знакома. Не знаю, с какой именно, но меня словно бы озноб прошиб, как перед грозой, когда кажется, что искрится сам воздух. Что такого ценного может быть у этой женщины, чтобы добычу стоило делить на семь частей? Не говоря уж о том, что нашему вожаку причитается двойная доля, которая на деле обернется доброй половиной.

Я снова посмотрел на Паграна и покачал головой. Он выпучил на меня белки глаз. Они одни и выделялись на его лице, все остальное Пагран вымазал в грязи, оставив чистыми только кисти рук, чтобы удобнее было объясняться на пальцах. На Гоблинских войнах он усвоил солдатский язык знаков, но тот лишь отчасти походил на воровской, который я изучал в Низшей школе. А еще у него на руке не хватало двух пальцев, и это тоже не облегчало задачу. По его знакам я решил, что у меня прохудился кошель, и проверил, на месте ли монеты, но потом понял, что Пагран спрашивает, не потерял ли я свои яйца. Так он, стало быть, в храбрости моей сомневается?

Я кивнул на путницу и показал знак магии, но сомневаюсь, чтобы Пагран понял меня правильно. Он ответил, что магия у меня за спиной. По крайней мере, так мне показалось. На самом деле Пагран сказал, чтобы я засунул магию себе в задницу. Я отвернулся от вожака шайки недоносков, вместе с которыми должен был умереть, и снова посмотрел на женщину, которая нас убьет.

Вот чуяло мое сердце.

Только колдун мог отправиться в одиночестве через Сиротский лес по Белому тракту, даже в такой приятный и теплый день позднего лета, в месяце зольне. А если не колдун, тогда пьяница, чужеземец, самоубийца или какая-то дикая смесь и того, и другого, и третьего. Эта женщина больше походила на чужеземку. Оливковая кожа и густая копна черных волос. Четко выраженные скулы – наследие старой империи – не позволяли точно определить ее возраст. Молодая, наверное лет тридцати. Невысокая, но крепкая. Такой сонный взгляд вполне подошел бы убийце, да и одета она была как на войну. На спине висел круглый щит, шею прикрывал латный воротник, и, если я не обманулся в своих догадках, под рубахой она носила легкую кольчугу.

Ее меч был чуток короче моего. Скорее всего, спадин или яйцерез, а это уже прямо выдавало в ней спантийку. Их рыцари считались лучшими конниками в мире в те времена, когда в мире еще не перевелись кони. Теперь эти ребята полагаются на древнее кешийское искусство щита и меча, известное под названием калар-байат. Ему начинают обучать с восьми лет. Угрожать спантийцам бесполезно: если мы нападем на нее, то скорее убьем, чем запугаем. Может, Пагран решит, что дело того не стоит? На ремне чужестранки висели мешочки с монетами, но стал бы Пагран рисковать только ради этого?

Не иначе он позарился на ее щит.

Спантийка подошла ближе, и я разглядел розоватый край щита над ее плечом, а это означало, что он из родникового дерева. Во время Гоблинских войн мы так усердно вырубали эти деревья, что их почти не осталось – только в Испантии уцелели последние рощицы, растущие под бдительным взором самого короля. Любого пойманного там злоумышленника тут же вздернули бы на виселице, а злоумышленника с пилой сварили бы в кипятке. Родниковое дерево славится тем, что при правильной обработке и должном уходе его древесина останется живой после любого повреждения и сама себя излечит. И пока она живая, ее невозможно сжечь.

Конечно, Пагран захотел получить этот щит. Хоть я и надеялся, что он сложит ладонь чашечкой и опустит вниз, словно тушит свечу, все равно понимал, что вместо этого наш вожак качнет большим пальцем вперед, давая сигнал к атаке. Трое покрытых шрамами громил подобрались ближе к Паграну, а за моей спиной засуетились двое лучников – суеверный сопляк по имени Нерфас, хотя все мы называли его Нервяк, поцеловал висевший на шее замызганный лисий амулет, вырезанный из оленьей кости, а его бледная пучеглазая сестра зашуршала листьями. Мне совсем не нравилось, что эти двое поклоняются тем же богам, что и я, но они тоже были гальтами, рожденными с черными языками, отличавшими нас от всех прочих, а гальтские воры почитают Повелителя лис. Тут уж ничего не поделаешь.

Я вытащил стрелу с заостренным наконечником, с легкостью проскальзывающую между звеньями кольчуги, и наложил ее на тетиву.

Мы наблюдали за нашим командиром.

Он наблюдал за женщиной.

На деревьях заходились криком вороны.

Пагран качнул большим пальцем.

То, что случилось дальше, случилось очень быстро.

Я спустил тетиву первым, ощутив, как она перестала давить на пальцы и обожгла предплечье с внутренней стороны. Затем пришла согревающая душу уверенность, что выстрел был верным, – это трудно объяснить тем, кто сроду не держал лука в руках. Стрелы остальных со свистом погнались вслед за моей. Но цель уже сдвинулась с места – мгновенно присела, развернулась и как будто исчезла за щитом. И не важно, что щит был небольшим, – она сжалась за ним и сама сделалась еще меньше.

Две стрелы ударили в родниковое дерево и отскочили, а куда угодила моя, я не разглядел. Пришел черед Паграна и троих громил. Вожак поднял над головой глефу, напоминавшую огромный кухонный нож на длинной палке, Фрелла поднесла палаш к самой шее, двое других, которых мы называли просто Пика и Топор, побежали за ними. Спантийке придется выпрямиться, чтобы встретить их атаку, и тогда я проткну ей колено стрелой.

Но вдруг все перемешалось.

Я заметил какое-то движение среди деревьев по ту сторону дороги и успел подумать сразу о трех вещах:

«Из леса вылетел ворон».

«Птицы на ветках перестали орать».

«Этот ворон что-то очень большой».

Огромная птица, размером с доброго оленя, опустилась на дорогу.

Из моего горла вырвался невольный вздох.

Первая встреча с боевым корвидом – это что-то незабываемое.

Особенно если он дерется не на твоей стороне.

Птица дернула Пику за ногу, повалила на землю и ороговелым клювом растерзала ей всю спину. Я пришел в себя, перестал бессмысленно глазеть на расправу и подумал, что нужно бы пустить еще одну стрелу, но корвид уже накинулся на Топора, настоящее имя которого было Джаррил. Я говорю об этом вовсе не потому, что хорошо его знал, просто дальше с ним стряслось такое, что язык не поворачивается называть беднягу только по кличке.

Почувствовав, что корвид подбирается с фланга, Джаррил остановился и оглянулся. Но не успел он поднять топор, как птица клюнула его в то место, куда не захотел бы получить удар ни один мужчина. Тяжелый хауберк доходил ему до колен, но эти птицы способны пробить человеческий череп, и страшно даже подумать о том, что творилось у Джаррила под кольчугой. Парню так досталось, что он рухнул на землю, не в силах даже закричать. А вот Фрелла – та орала во всю глотку. Посмотрев левее, я увидел, как над ней склонился окровавленный Пагран. Но думаю, это кровь Фреллы хлестала из чудовищной, от локтя да соска, рваной раны в подмышке с таким напором, что забрызгала их обоих, да еще и землю вокруг.

Когда спантийка повернулась в другую сторону, я успел взглянуть на ее меч, и это точно был спадин. Довольно острый для колющего удара и достаточно тяжелый для рубящего. Хороший клинок – может быть, лучший из всех коротких мечей. И спантийка знала, как с ним обращаться. Размытым пятном она метнулась за спину Фреллы и выбила палаш из ее руки.

Пика с разодранной в клочья спиной поднялась на четвереньки, словно ребенок, который только учится ходить. Рядом со мной Нервяк крикнул: «Awain Baith!» – птица смерти по-гальтски, выронил лук и драпанул со всех ног. Старшая сестра пустилась вслед за ним, и я остался единственным лучником в засаде за деревьями. Выстрелить в спантийку я не мог – она закрывалась от меня щитом даже в тот миг, когда отрубила Пике кисть чуть ниже запястья. Забавно, за какие мелочи порой цепляется наш разум, – приглядевшись к ее щиту, я заметил кованый стальной умбон в форме грозовой тучи с человеческим лицом, вроде тех, что изображают на краю карты.

Подобрав упавшую глефу, Пагран пытался отбиться от кружившего над ним корвида. Птица дважды клюнула в наконечник глефы, легко уклонившись от ответного выпада Паграна, и, кажется, вовсе не заметила моей стрелы, просвистевшей мимо, – эти существа движутся так непредсказуемо, что в них трудно попасть даже с двадцати шагов. Боевой корвид вцепился в наконечник глефы и дернул так, что Паграну оставалось либо выпустить оружие, либо повернуться вместе с ним. Пагран повернулся, и в то же мгновение спантийка с быстротой и грацией пантеры бросилась к нему и полоснула мечом по ноге прямо над пяткой. Наш вожак упал и свернулся в стонущий клубок. Стычка на дороге закончилась.

Срань!

Я наложил на тетиву новую стрелу, и тут спантийка и птица посмотрели на меня.

Одного лука здесь точно не хватит. У меня на ремне висел отличный боевой нож; случись драка в какой-нибудь таверне, им можно было бы выпотрошить любого, но против кольчуги он бессилен. Жуткий рондельный кинжал на ремне за спиной кольчугу пробил бы, но против меча этой женщины, не говоря уже о проклятущей птице, толку от него не больше, чем от прутика.

Они приблизились.

Опередить спантийку я бы еще смог, но птицу – никогда.

Я слегка намочил штаны, но мне не стыдно в этом признаться.

– Стрелок, – сказала женщина со спантийским акцентом, сильно нажимая на звук «р». – Выходи и помоги своим друзьям.

На самом деле они не были моими друзьями, но это не означало, что их можно оставить ранеными и покалеченными на Белом тракте, и не уверен, что они этого заслуживали. Спантийка вытащила мою стрелу из окровавленных складок в подмышке рубахи, сравнила с теми, что еще лежали у меня в колчане, и сказала:

– Хороший выстрел.

Потом вернула мне стрелу и угостила вином из бурдюка – добрым вином, густым и темным, вероятно из той же Испантии. Морщась от боли, Пагран пытался подтянуть свое тело к ближайшему дереву и опереться о него. Выпить ему не предложили. Фрелле не хватило капли-другой пролитой крови, чтобы потерять сознание. Вина она также не получила, хотя и смотрела с надеждой на спантийку, пока я чулком приматывал шину к ее раненой руке. Угостили только меня – за точный выстрел. Самый верный способ заслужить уважение спантийца – это ранить его. Таковы они все.

Кстати, о раненых. Джаррил еще не пришел в себя, и это было только к лучшему – пусть пока полежит в отключке. Оставшийся при своих не станет будить просадившего все, особенно если тот еще слишком молод, чтобы осознавать, чего лишился. Пика подобрала отрубленную кисть и умчалась в лес, как будто знала поблизости мастерскую по пришиванию рук, которая вот-вот откроется. Куда улетела птица, я не понял, во всяком случае в тот момент. Казалось, она просто исчезла. Сама спантийка пошла дальше по дороге, словно с ней ничего особенного не случилось, кроме царапины и испачканной в крови рубахи. Но кое-что все-таки случилось.

Встреча со спантийской воительницей изменила мою судьбу.

2

«Пчела и монета»

Тащить Фреллу и Паграна обратно в лагерь – то еще удовольствие. Паграну я вернул его глефу – опираться на нее, как на костыль. А Фреллу пришлось целую милю волочить на себе. Могло случиться и хуже, но Фрелла, по счастью, была «тощей что твоя жердь», как говорили солдаты. Мои учителя из Низшей школы наверняка загнобили бы меня за помощь этим двоим. Ясно же, что после расправы на Белом тракте нашей не очень-то славной банде придет конец, а сбежавшим лучникам, братцу с сестренкой, плевать на остальных. Они приберут к рукам все, что у нас еще осталось, и отправятся на поиски новых приключений.

А оставались у меня только скрипка, отличный шлем, который я рассчитывал продать, и фляга гальтского виски. Я не сильно переживал из-за шлема, да и огненной воды едва хватило бы, чтобы промочить горло, но скрипка кое-что для меня значила. И рад бы сказать, что она досталась мне от деда или что-нибудь еще в том же духе, но мой дед был угрюмым шахтером и мог сыграть только на собственной заднице после миски бобов с капустой. Эту скрипку я украл. Свалил вместе с ней, пока мой приятель доказывал музыкантам в трактире, что они не попадают в тональность. Между нами говоря, они попадали, но, черт меня побери, скрипка была чертовски хороша. Настолько, что я заплатил приятелю половину ее стоимости и не стал продавать. А теперь она, скорее всего, потеряна. Эти двое засранцев убежали с ней так далеко, что я вряд ли успею их догнать, прежде чем они сбагрят ее за бесценок.

Кадот был первым городком к западу от Сиротского леса и последним в собственно Холте, до того как попадаешь в еще более мрачные леса и просторные плоскогорья Холта северного. О размерах таких поселений можно судить по тому, сколько там стоит храмов, посвященных разным богам, и по величине этих храмов. К примеру, в деревне с единственной улицей, таким же одиноким трактиром, а на деле – просто задворками дома какого-то здешнего толстопуза и одним полудохлым волом, на котором по очереди вспахивает землю вся община, наверняка найдется церковь Всебога. Без крыши, с бревнами вместо сидений перед алтарем с сальными свечами и нишей, в которой по праздникам устанавливают статуэтки других богов – смотря по тому, чей это будет праздник. Вырезают эти статуэтки из ясеня или орешника, наделяя богинь пышной грудью, а богам оставляя безобидные катышки. Исключением является Харос, которому даруют причиндалы матерого самца-оленя, потому что всем известно, как ретиво он трахает луну и той приходится прятаться за холмами, чтобы немного передохнуть.

Селения чуть покрупней, где есть даже девки, не занятые одновременно пивоварением и штопкой рубах, должны иметь не только церковь Всебога с соломенной крышей и бронзовым диском, вставленным в свинцовый или чугунный квадрат. Там отыщется и настоящий храм для поклонения какому-нибудь местночтимому богу, который, по мнению прихожан, меньше других гадит на воздетые к нему, исполненные надежды лица.

Кадот был таким большим, каким только может стать городок, прежде чем его признают городом. Подходящий центр торговли на подходящем перекрестке дорог, он имел церковь Всебога, увенчанную бронзовым солнцем, высоченную башню Хароса с деревянными рогами на крыше, а также с десяток храмов других божеств, рассыпанных по всей округе. Бросалось в глаза лишь отсутствие Митренора, бога моря, никого особенно не заботившего во внутренних землях, а также Запретного бога – по вполне понятным причинам.

В городке таких размеров обязательно найдется и Дом Вешателя, как называют резиденцию Гильдии Берущих. Туда мне и предстояло направиться, чтобы обсудить долг перед Гильдией. Мои похождения с маленькой, но свирепой и напористой шайкой Паграна все лето складывались неплохо, пока эта спантийка со своим вороном-убийцей не надрали нам задницу. Но теперь Нервяк и Снежные Щечки – братец и сестренка, что были нашими лучниками, но удрали, как только в заварушку ввязалась боевая птица, – обчистили меня до нитки. Мне нужны были деньги – срочно нужны, – и для начала стоило бы сыграть пару партий в «Башни».

Я знал, что найду партнеров для игры в «Пчеле и монете», потому что именно так назывались две карты в колоде для «Башен», вместе с самими «башнями», «королями» и «королевами», «солдатами», «лучниками», «саперами», «смертью», «предателями» и, конечно же, «ворами», которые изображались в виде хватающей руки.

Не все в этой таверне были заядлыми картежниками. Кучка пастухов и огородников, верных своим угрюмым богам, заняли крайний столик и тихо рассуждали о дожде и долгоносиках. Ни разу не стиранные шерстяные куртки утеплял десятилетний слой пролитой на одежду и растертой рукавом мясной похлебки. Двое молодых наемников возле стойки носили на ремне короткие медные кубки вроде тех, в которые игроки в «Башни» складывали монеты. Несмотря на свои мечи, парни опасливо косились на троицу сурового вида женщин постарше возрастом, что стучали «башнями» по изъеденному червями столу.

Я тоже их опасался, но мне необходимо было сыграть.

– Вам, случайно, не нужен четвертый? – спросил я, обращаясь в первую очередь к лысой убийце, тасующей колоду.

Женщина посмотрела на мою татуировку, за которую имела полное право отвесить мне оплеуху, но, похоже, это ее не сильно прельщало. Обе ее партнерши тоже предпочли бы вернуться к увлекательной игре, а не наливаться пивом, но ни одна из них не объявила ставку.

Лысая кивнула на пустой стул, куда я и пристроил задницу.

– Ламнурская колода или мурейская? – поинтересовался я.

– А хрен ли самому не догадаться?

– Точно, ламнурская.

Аристократы и иже с ними обычно пользовались мурейской колодой с более затейливыми рисунками. Но люди с перманентной грязью на воротниках играли колодой Ламнура с более простыми изображениями, двумя «дамами» вместо трех, без карты «врача», которая спасет вас, если вы вытянете «смерть». Сам я предпочитал мурейскую колоду, но ничего не имел и против другой.

– Тогда плати, – сказала лысая.

Я выгреб из кошеля несколько монет для начальной ставки.

Шлеп-шлеп!

Она сдала карты.

Я выиграл два первых турнирных круга и сбросил карты на третьем, чтобы меня не приняли за жулика, но в четвертом боевом круге на кону стоял слишком жирный куш, и его никак нельзя было упустить. Бледнокожая блондинка со шрамом в форме рыболовного крючка круто подняла ставку, полагая, что с последним «королем» в колоде она непобедима. Но я зашел с «предателя», подстрелил «лучником» «королеву», которая могла перехватить «предателя», забрал «короля» и выиграл. Опять. Очень много выиграл.

– Хрена ты тут устроил, слизняк? – спросила лысая, пропустив слово «какого», совсем как холтийский уличный громила.

Не очень приятно, когда тебя называют слизняком, но я ведь только что разорил ее.

– Просто повезло, – ничуть не солгав, ответил я.

Подробней о везении расскажу как-нибудь потом.

Она долго раздумывала, пришить меня или надавать по морде, но в конце концов решила просто вышвырнуть.

– Пшел на хрен из-за стола, – сказала она, что, собственно, мне и было нужно.

Я смахнул выигрыш в подол рубахи, потом ссыпал монеты в кошель на ремне и с улыбкой удалился, провожаемый рядом предположений о моем отце, ни одно из которых, надеюсь, не было справедливым.

Они бы с радостью прихлопнули меня, но игра так захватила их, что было ясно: эти трое просидят за столом как приклеенные до тех пор, пока две из них не останутся без гроша, а потом того и гляди еще и передерутся между собой. Стоит ли удивляться, что жрецы многих богов так рьяно выступают против игры: она погубила больше народа, чем Алфавит-убийца. Чуть было не сказал: «больше, чем гоблины», но это слишком грубое преувеличение даже для меня.

Я двинулся к стойке, и там, сразу за крупным парнем с впечатляющим сложением, стояла, облокотившись на грубо обструганную столешницу, не кто иная, как та спантийка, что встретилась мне на дороге. Мы обменялись неловкими кивками. Единственное свободное место у стойки было рядом с ней, но его внезапно занял какой-то мальчик для утех с нарочито ярко подведенными глазами. Эти глаза с явным одобрением разглядывали птичью воительницу. Она была по-своему красива – черноволосая, с глазами цвета моря, но я никак не мог решить, вредит ли ей такой сонный вид, или же, наоборот, отяжелевшие веки придают особое очарование. Мужчины любят хорошеньких женщин, но не таких безразличных ко всему на свете. Нам нравятся счастливые, или грустные, или сердитые девушки со смазливыми мордашками. Вы же знаете, как это бывает. Так вот, спантийка была милашкой. Но если бы ей надо было улыбнуться, чтобы потушить пожар, то половина города точно бы сгорела. Казалось, она в упор не замечала пылкого продажного петушка рядом с собой, сосредоточившись на вине и глядя вдаль. Чем-то озабоченная девушка с хорошей фигурой. Парни от таких без ума.

Я отыскал себе другое место.

Гальтская арфистка, не лишенная таланта, пела «Косматое море». Эта песня полюбилась всем после того, как погибло столько мужчин, что слова «сильная половина человечества» стали звучать как-то неловко. В последние двадцать лет предпочитали говорить «часть».

Голос у арфистки был неплохой, поэтому никто не бросал в нее пустые бутылки.

У моря Косматого утром погожим

Стояла я на берегу.

А там кто-то плыл, скорее похожий

На рыцаря, чем на слугу.

И мне бы уйти, но меня он, как видно,

К себе, словно сетью, тянул.

А я была так молода и невинна,

Что храбро шагнула в волну.

Греховным девичьим мечтаньям в угоду

Плыла я за ним по пятам,

Потом с головою нырнула под воду,

И что ж я увидела там?

А там у него – кто подумать бы мог —

Один только хвост и совсем нету ног.

Спросила я: «Братец, ты не из людей?»

«Я не из людей, но совсем не злодей.

Хоть сверху на вашего брата похож,

Но я отпущу тебя снова на сушу.

Ты в море Косматом себе не найдешь

Ни женской услады, ни милого мужа».

Так глупую юную дочь человечью

Учил уму-разуму мудрый тритон:

«Ступай же обратно легко и беспечно.

Там много парней, и с ногами притом».

Когда же поток поучений иссяк,

Я вышла на берег с сознаньем ошибки,

Ведь можно найти целый косяк

Взамен так обидно сорвавшейся рыбки.

В награду арфистке набросали горстку монет в шапку и совсем уж вяло похлопали, хотя и я старался как мог. Потом она забрала арфу и отправилась в следующую таверну, надеясь найти там более благодарных слушателей.

Я заметил в углу продавщицу заклинаний из Гильдии магов – женщину с густо напудренным лицом. Она сжала три пальца левой руки в знак верности Гильдии и зажгла свечу из пчелиного воска, обмотанную прядью волос, в знак того, что готова начать торговлю. Не прошло и минуты, как к ней подошла девушка в одежде из грубой шерсти, сунула в руку монетку и зашептала в ухо ведьмы свои пожелания.

Я едва успел пригубить заказанный эль, как ко мне с дальней стороны стойки уже направился неприятного вида малец в вощеных кожаных штанах, не сводя глаз с татуировки на моей правой щеке. На ней была изображена раскрытая ладонь с несколькими рунами. Разглядеть ее могли только в свете огня, когда она становилась светло-бурой, не слишком бросаясь в глаза, как выцветшая хна. А могли и вовсе не заметить. К несчастью, этот парень заметил.

– Это ведь Ладонь должника, дэ-а?

Он так и сказал: «дэ-а», на северохолтийский манер. Похоже, все здесь были родом из Северного Холта, а значит, до границы провинции не так уж и далеко.

Признать татуировку я был обязан, а вот любезничать при этом – нет.

– Дэ-а, – протянул я ровно настолько, чтобы малый не смог определить, насмехаюсь я над ним или сам такая же деревенщина, как и он.

– Хозяйка, ты это видела?

– Видела, – не оборачиваясь, ответила она, стоя на табурете и пытаясь достать с верхней полки спантийское вино.

– Кто-нибудь уже требовал награду Гильдии? – спросил деревенщина.

– Не-а, – сказала хозяйка таверны, еще одна северянка. – Сегодня никто.

Парень в кожаных штанах оценивающе посмотрел на меня. Я выпрямился, чтобы он получше рассмотрел клинок у меня на ремне. Добротный клинок, колющий и рубящий одновременно. Для драки на ножах – самое то. Я дал ему имя Пальтра – «лепесток» по-гальтски, а тот кинжал, что был спрятан на ремне за спиной, назывался Ангна, или «гвоздь». На ножнах Пальтры были нашиты две крохотные розы. Однако вряд ли Кожаные Штаны увидит что-то еще, кроме ножен и рукояти. Мне отрубили бы большой палец, если бы я обнажил клинок против того, кто захочет выдать мне оплеуху от имени Гильдии. А если дело дойдет до крови, меня пырнут туда же, куда я пырнул его.

Но знал ли закон этот клатак?

– Тогда я требую награду. Должник, именем Гильдии Берущих ты должен подчиниться.

Да, он это знал.

Парень оглянулся на одну из двух подружек, с которыми он терся носами, а потом, не отводя от нее взгляда, размахнулся и хлестнул меня по щеке. Конечно, было больно, особенно из-за того, что он слегка порезал мне губу своим кольцом. Но оплеуха – это пустяк по сравнению с тем чувством, когда какой-то болван бьет тебе по щеке, а ты не можешь ответить. Мне не разрешалось ответить даже словами, пока он не заговорит первым.

Хозяйка налила мальцу полпинты пива за счет Гильдии с изрядным количеством пены, как бы давая понять, что́ она думает о сопляке, выставившем северян трусами, готовыми ударить того, кто не может отблагодарить в ответ. Деревенщина выпил, выбелив пеной почти безусую верхнюю губу, и утерся рукавом.

– Настоящий мужик должен платить долги, – заявил он с убежденностью двадцатилетнего молокососа, скорее себе самому, чем окружающим.

Но мне большего и не требовалось. Не стоило ему разговаривать со мной после того, что случилось. Теперь я мог ответить.

– А еще у настоящего мужика должны быть мозоли на руках, – сказал я, – а ты как будто одолжил свои у ребенка.

Похоже, он удивился, услышав мой ответ, но постарался скрыть это. Поднял кружку, словно бы показывая, что получил все, чего хотел, и ему наплевать, что я там говорю. Но ему было не наплевать, точно. Кто-то уже хихикал над моими словами, и смех задел его, тем более что его цыпочки все слышали. Я хорошо знал эту породу. У семьи наверняка водились какие-то деньги, но он оказался таким засранцем, что бросил постоялый двор, или лавку, или какое-то другое дело, из-за которого его мать истоптала себе все ноги, – а все лишь потому, что терпеть не мог, когда ему указывают. Должно быть, он отыскал дорогу в подложную школу Гильдии, нахватался там дешевых фокусов и совсем уже вообразил себя настоящим вором, но получил под зад еще до того, как увяз в долгах. Прошло немало времени, одежда его провоняла насквозь, и все-таки он пока не заложил своего последнего кольца. Еще одна тяжелая неделя – и парень мог бы стать мальчиком для утех или наемником, но не был достаточно миловидным и смышленым для первого или сильным для второго.

Я чуть было не пожалел его, но все еще чувствовал, как саднит щека от оплеухи этого недоноска, и поэтому сказал:

– Раз уж тут замешана Гильдия, можешь ударить меня еще раз. Должно быть, тебе очень обидно потратить первую попытку впустую, не причинив мне никакого вреда. Правда ведь, клатак подзаборный?

Между прочим, «клатак» означает «понос», если вдруг вы никогда не бывали в Гальтии или Северном Холте. Бывает, что хочешь сказать одно, а получается совсем другое, к большому твоему стыду и расстройству. Вот почему гальт никогда не скажет «глоток виски». Мы произносим «глоток» и «клатак» почти одинаково, но никто из нас не брезгует виски настолько, чтобы сравнить его с жидким дерьмом.

Посетители таверны – в основном пастухи и крестьянки, не привыкшие прощать слабость, – зашумели. Малец не мог допустить, чтобы последнее слово осталось за мной, и решил отплатить мне парой своих, пока кран еще течет. Будь он поумней, то первым делом отослал бы девиц на ближайший сеновал дожидаться, когда наступит время обменяться таракашками, что ползают между ног. Но умным он не был.

– Я и не собирался причинять тебе вред, мне просто хотелось пива. Но раз уж так, сейчас ты у меня прикусишь свой сраный язык, гальтский нап.

Спантийка открыла зубами бутылку, налила себе немного вина и с выжидающим любопытством приподняла бровь. Должно быть, она не знала, что «нап» означает «сосок», а то слово, которое собирался сказать я, – милый пучок волос в одном интересном месте.

– Сомневаюсь, что у тебя получится, спрам, – ответил я. – Когда стояк мешает отлить, и то бывает больней, чем от твоих ударов. Вот оно мое лицо, можешь попробовать. Сделай еще одну попытку, пока твои сестрички не сообразили, что сели не за тот стол.

Я коснулся черным языком кончика своего носа и подмигнул.

Это подействовало.

Он рванулся через весь трактир и махнул кулаком, целясь мне в челюсть. Я пригнулся и выставил вперед плечо, принимая на него всю силу удара. Не буду утомлять пересказом всей потасовки, скажу только, что сначала он молотил по мне своими кошачьими лапками, а кончилось все тем, что мы боролись на полу и я сжимал его голову, потом руку и снова голову. От мальца разило застарелым потом, как будто его кожа когда-то покрылась плесенью и с тех пор ее так и не отмыли. Хозяйка таверны сначала приговаривала: «Эй, эй!» и «Хватит, хватит!», а потом разогнала нас рукоятью цепа, который висел над бронзовым зеркалом, должно быть, с тех самых пор, когда она расчесывала им волосы гоблинов на Войне дочерей.

Я поднялся, прижимая ладонь к разбитой губе, и выглядел, вероятно, еще хуже, чем Кожаные Штаны. Тот откинул волосы назад с гордостью молодого петушка. Но раз уж он начал первым и вообще вел себя как последний козел, хозяйка подтолкнула его к двери. По пути он забрал своих цыпочек и, уходя, сказал: «Привет Гильдии!» – таким мерзким тоном, что теперь я уже не сомневался, что Берущие его разжевали и выплюнули.

– Жаль, что ты не допил свое пиво, – бросил я ему в спину.

Потом оглянулся туда, где стояла спантийка, но она скрылась во время заварушки. Этой женщине нужно было куда-то попасть. И она не хотела, чтобы ее узнали. Интригующе. Любовничек с подведенными глазами посмотрел на меня с рассеянным безразличием, как на пробегающую мимо собаку. Я подмигнул ему. Он фыркнул и отвернулся, чего я на самом деле и добивался, потому что мне нужно было кое-что выплюнуть изо рта и спрятать в кошель.

Кольцо Кожаных Штанов.

Гоблинское серебро.

Вероятно, самая ценная вещь, что у него оставалась.

Ради этого стоило стерпеть несколько скользящих ударов, к которым я был полностью готов. Я как следует ущипнул его за палец, когда стаскивал кольцо, чтобы ему казалось, будто оно все еще на месте. И если мне повезет, он не заметит потери раньше, чем завалится на сеновал.

И мне повезло.

Очень сильно повезло.

Я во многом самый обычный человек. Чуть ниже ростом, чем большинство, но такими уж гальты рождаются. Худой, как бездомная собака. Задницы нету и в помине, и потому мне требуется ремень, чтобы удержать штаны к северу от расщелины. Неплохой скрипач, как уже было сказано, и никто не станет хватать меня за горло, если мне вздумается что-нибудь сыграть, но и на свадьбу тоже не позовут. Кое-что я делаю хреново. Не умею сдерживать смех, когда вижу что-то забавное, к примеру. Плохо складываю числа в уме, работаю в поле, поднимаю тяжести. Но воровство – к нему у меня талант. Отчасти просто дар и готовность не упустить удачу. Везение – один из двух моих врожденных талантов. О втором расскажу позже.

Везение существует, а тот, кто это отрицает, просто хочет приписать все заслуги себе. Везение – это река. Я чувствую, когда попадаю в нее, и когда выхожу – тоже. Задумайтесь на минутку. Люди часто пытаются сделать что-то сложное и необычное, слабо представляя, получится или нет. Со мной не так. Если я чувствую, как в груди засияло внутреннее солнце везения, то уже не сомневаюсь, что сумею украсть у женщины кошель и найду там бриллиант или три золотых «льва». Смогу перепрыгнуть на соседнюю крышу, и черепица под ногами не обвалится. А когда тасую колоду карт, точно знаю, что завалю других игроков «пчелами» и «саперами», а может быть, их даже пару раз посетит старушка-«смерть».

Азартные игры пробуждают везение, но надолго его не удержишь. Можно выиграть круг-другой или пару раз удачно бросить кости, пока тебе не захотят перерезать горло. Хуже того, промотав везение за игорным столом, можно остаться без него, когда оно особенно понадобится. Почувствовав холод иссякающего везения, я понимаю, что дальше придется идти по скользкому льду, рискуя сломать копчик. И опускаю голову, потому что могу ненароком встретить человека, чье доверие обманул годом раньше, или девушку, которую когда-то бросил.

Это везение привело меня вместо подложной школы в настоящую. Обычно в Гильдию принимают всех парней и девушек, но только три из девяти Низших школ настоящие. В подложных учат самым основам – вскрывать замки, забираться на стены, драться на ножах. Но ничему более сложному – ни заклинаниям, ни умению находить ловушки и разговаривать с животными, ни мошенничеству и запутыванию следов. Просто муштра. Ты выходишь из школы сильным, быстрым, выносливым, с кое-какими навыками и по уши в долгах. Если сумеешь расплатиться с долгами – тем лучше для тебя. Если нет – подписываешь договор. Под рукой у Гильдии тысячи костоломов, проституток и чернорабочих. Она может нагнать толпу, которая обнесет целый город, а потом рассеется, не дожидаясь копейщиков местного барона.

Но я попал в настоящую школу.

По крайней мере, я так думаю.

Но все равно задолжал целую прорву.

Вот, читайте сами:

Досточтимый наш Кинч На Шаннак, студент третьего курса естественного обучения и первого курса магического, должник.

С великой неохотой и немалым разочарованием мы, казначеи Пигденейской академии редких искусств, верные присяге Гильдии Берущих, извещаем тебя, что тяжкая плоть твоих долгов переросла непрочную оболочку твоей готовности эти долги отрабатывать, каковой оболочке угрожает опасность лопнуть.

Поскольку в последние четыре сезона обучения твои платежи не превышали двух скачков за каждый, при таких вялых успехах ты не сможешь погасить задолженность в восемьдесят пять золотых скачков, одну золотую «королеву», одного серебряного «рыцаря» и три серебряных «слуги» (плюс проценты) за ближайшие шестнадцать лет. Нет нужды беспокоить наших актуариев, чтобы высчитать, что этот срок превышает вероятную продолжительность твоей жизни и ожидаемый период твоей полезности в работе. Лишь по настоятельной просьбе одного из твоих бывших мастеров мы сочли, что ценность твоего пребывания в живом и невредимом виде выше ценности предостерегающего наказания на глазах у всех прочих или твоей гибели, также доведенной до всеобщего сведения.

Посему тебе предписывается под страхом отрубания большого пальца явиться в ближайшее официальное представительство Гильдии для разбирательства и обсуждения, наиболее вероятным результатом которого станет заключение с тобой договора более высокого уровня. Наши источники помещают тебя в окрестности Белого тракта и предполагают, что ближайший к тебе Дом Гильдии может находиться в Кадоте. Разумеется, своевременный, сразу по прибытии, платеж в размере:

двух золотых «львов» и пяти серебряных «совят»,

или

одного золотого «разгрома», двух золотых «королев» и одного серебряного шиллинга,

поспособствует более радушному течению разговора и уверит нас в твоих добрых намерениях и готовности выполнить обязательства. Нет нужды напоминать, что навыки, полученные в наших стенах, позволяют большинству студентов отыскать достаточное для очистки своего честного имени количество денег за семь лет праздности или три года упорного труда и везения и что наше снисхождение, обременившее тебя лишь меткой раскрытой ладони, не сможет продолжаться вечно без неких похвальных действий с твоей стороны.

С искренней (пока еще) заботой о тебе,

смиренные казначеи твоих мастеров редких и завидных искусств, самолично.

Писано в первый Люнов день месяца зольня 1233 года.

Сегодня восемнадцатое, почти середина зольня. Жатвень наступит скоро, а вместе с ним и срок уплаты.

Кольцо вонючки – неплохое начало, но придется еще что-нибудь украсть в Кадоте.

А еще мне понадобится скупщик.

3

Говнюк меченый

– Гоблинское серебро, что ли? – спросила пожилая торговка, хмуро разглядывая в лупу кольцо вонючки.

Хотя и без лупы было понятно, что здесь потрудился молот гоблина. Отраженный от гоблинского серебра свет дает странный зеленоватый оттенок, и кое-кто считает, что даже золото меркнет перед такой неземной красотой. То есть это я так считаю.

Не менее эффектно фонарь торговки высвечивал и мою татуировку с раскрытой ладонью.

– А ты, я вижу, на плохом счету у Берущих. Тебе нужна работа?

На самом деле она вовсе не собиралась меня нанимать. Просто хотела выяснить, насколько я голоден. Старуха не принимала товар у тех, кого плохо знает.

– Работа у меня есть, но все равно спасибо.

– Было бы за что.

Именно так я и думал.

– Тогда на кого же ты работаешь? На Кобба?

– Десять шиллингов, – назвал я цену. – И буду благодарен тебе за каждого «совенка».

Она рассмеялась, показав желтые пеньки, которые можно было принять за зубы лишь при большом желании.

– «Совята» найдутся, только десяти ты не получишь. Больше похоже на шесть.

– Мы оба знаем, что кольцо стоит пятнадцать, и ты сама продашь его за одну золотую «королеву» и одну золотую «девку». Фокус в том, что я буду набавлять по шиллингу каждый раз, когда ты предложишь меньше, чем я запросил. И теперь я хочу одиннадцать. Но если ты желаешь отдать за него двенадцать, то предложи мне семь.

– Ишь чего выдумал, говнюк меченый!

– Я не беру денег за откровенность, мне нравится говорить начистоту. Но если ты хочешь получить этот зеленоватый кусочек серебра, дай мне одиннадцать, и желательно…

– «Совятами». Я это уже слышала, мелкий…

– Назови меня еще раз говнюком – и будет двенадцать. Мне просто лень с тобой препираться.

Она захлопнула свою коробочку с пеньками и прищурилась на меня.

Сквозь щели в потолочных досках послышался храп.

Старуха перестала щуриться.

– Да, я знаю, он должен был выследить меня и обнять покрепче где-нибудь в темном переулке, если ты прикажешь. Но пока ты таращилась на мое кольцо, я произнес сонное заклинание. Маленькая магия. Воровская магия. На смышленого парня она бы не подействовала, но твой приятель, судя по звукам, слишком налегает на пиво и немного растянул рубашку на пузе. У толстяков особый храп.

Словно подтверждая мои слова, храпящий запнулся, умолк, а потом затрубил с новой силой.

– Я дам тебе девять, лишь бы не слышать больше твоего восточного говора, гальтский говнюк.

– Тринадцать, потому что ты сбросила цену и повторилась.

Она дернулась, словно хотела оттолкнуть меня, но тут же села на место.

– Десять, и это сущий грабеж.

– Четырнадцать. А если ты и дальше будешь тянуть волынку, я, пожалуй, послушаю, что мне скажут об этом кольце в лавке рядом с колокольней, на улице Оперенного Лука. Той самой, с пауком на вывеске. Кобб, ты сказала? Твой конкурент, да? И бывший любовник в те времена, когда вас обоих еще интересовало, чем люди писают. Просто ты произнесла его имя с этакой кисловатой теплотой. Но раз уж ты меня до сих пор не выставила, значит отдашь и пятнадцать, как я сказал с самого начала. Но если будешь благоразумной, я возьму только четырнадцать, потому что немного сентиментален, а ты похожа на ту вонючую старуху, которая когда-то лишила меня невинности.

Тяжелейшим усилием воли она закрыла рот, отсчитала четырнадцать шиллингов, без единого «совенка», подтолкнула ко мне и засунула кольцо в карман. Я опустил монеты в кошель, гадая, неужели она так и позволит мне уйти без своего напутствия.

Она не позволила.

Зашипела на меня, словно урримадская змея из корзины:

– Можешь считать себя умником, но для меня ты просто мерзкий черноязыкий вор, и никем другим никогда не станешь.

Я поклонился с елейной улыбкой и отшагнул, спасаясь от струйки слюны, просочившейся сквозь смотровую щель в потолке.

Едва я закрыл дверь, что-то со звоном разбилось об нее.

До дрожи люблю вот так торговаться.

А потом я отправился в Гильдию Берущих, чтобы выяснить, много ли тщательно отмеренной доброжелательности смогу у них выкупить.

4

Дом Вешателя

– Как твое лицо?

Я сидел за столом в Доме Вешателя. Здание стояло на самом виду, неподалеку от городских ворот. Это был самый простой официальный способ обратиться в Гильдию Берущих. Разумеется, Гильдия часто оказывается там, где никто и не подумает ее искать, но и там, где должна быть, она тоже есть. И это говорит о том, как мало она опасается графов и баронов, бросая вызов даже королям. Нет такой короны, которую нельзя сбить с головы ударом ножа в темноте.

Я обратил внимание на квадратную деревянную вывеску с висельником, вцепившимся в свою петлю. Знатная вывеска, с инкрустацией из древесины различных цветов и рамкой из сусального золота. К свободной руке висельника прибит золотой ливр, но никто не дерзнул бы украсть его. Галлардийский «лев», между прочим. Я уже говорил, как они мне нравятся?

Поразительно хорошенькая девушка сидела напротив меня, внимательно изучая мою учетную книгу из овечьего пергамента. На вид ей было около девятнадцати, но волосы у меня на загривке зашевелились, подсказывая, что она владеет магией и может оказаться старше той злобной карги, что недавно поскупилась на «совят».

– Ни одна оплеуха не смогла стереть это, так что грех жаловаться.

Возможно, хрупкая улыбка девушки стала на волосок шире, а может быть, и нет. За ее спиной лениво опиралась на стойку другая женщина, адептка-ассасин, без единой унции лишнего жира. Все ее мышцы легко можно было пересчитать под плотной и эластичной шелковой одеждой. Казалось, она просто отдыхала после долгого дня, и никто не принял бы сейчас эту женщину за олицетворение угрозы. Трудно было на нее не уставиться. Зачерненные шея, щеки и предплечья говорили о том, что она от макушки до ступней покрыта темными символами, помогающими ей исчезать без следа, пить яд, плеваться ядом. В Низшей школе я видел одного адепта, который умел летать. По-настоящему летать. Возможно, их в мире всего сотня. Или две, кто знает? Я спохватился и перестал читать знаки на коже адептки, пока никто не поймал меня за этим занятием. Интересно, что означает татуировка с часами у нее на груди?

Фальшивая малолетка сверила печать на моих документах по разложенной перед ней огромной книге и написала на каждом листе: «1Р 1К 14Ш». Она провела привязанной к запястью монетой-свидетелем над одним «разгромом», одной золотой «королевой» и четырнадцатью шиллингами, лежавшими на столе, потом сложила их в кожаный мешочек и перебросила адептке. Та переправила мешок через стойку, а сама, видимо, спустилась по лестнице, хотя с тем же успехом могла невидимкой подняться выше.

– Останешься на ночь, Шутник? – спросила якобы молодая девушка, теперь уже точно улыбаясь чуть шире.

Шутник – младший воровской ранг, но все же это настоящий вор, не то что Пугало. Я стал Шутником еще в Низшей школе в Пигденее. Если я выплачу долги, окончу еще один курс обучения и – или – совершу две-три громкие кражи, меня повысят до Хитреца. А если снова выделюсь из всей нечестной компании, то смогу заслужить звание Фавна. У Фавнов из мифов оленьи ноги, и поймать их не так-то просто. Неплохо звучит, правда? Поэтичность – одна из сильных сторон Гильдии, с ней ты чувствуешь себя частью не просто неодолимой, но и невероятно хитроумной силы.

Большинство лучших воров соглашаются остаться Фавнами, потому что высший ранг – удел аскетов и полубезумцев.

Вора высшей ступени называют Голод. Он дает обет ни за что не платить. А поскольку Голод не может украсть сам, ему приносят другие. Даже утратив с годами былое проворство, Голоды оправдывают свое высокое звание, придумывая новые аферы и натаскивая молодых и здоровых. Мне довелось учиться у двух-трех Голодов.

Женщина за столом еще не закрыла книгу.

– Здесь сказано, что ты предпочитаешь высоких девушек. Это правда? – Она вытянула ноги и опустила взгляд с моего лица туда, где мы с ней были бы на равных; приятное, но неловкое ощущение заставило меня скрестить ноги. – Сегодня новолуние. Благоприятный день для первой случки. Одна золотая «королева» – и я твоя на всю ночь.

– Если бы ты знала, что мне пришлось сделать, чтобы раздобыть эти деньги.

– Если бы ты знал, что я могу сделать, чтобы ты позабыл об этом.

– А кто присмотрит за лавочкой? То есть пока я буду сокрушать твое чрево и покорять твое сердце.

– Я отошлю всех. И ее тоже.

Она кивнула на другую женщину, уже в летах, но все еще привлекательную, что появилась за стойкой. Приглядевшись, я понял, что это та же самая девушка, что сидит напротив меня, только двадцатью годами старше. И значит, она не простая секретарша или шлюха, а скорее Тревога (инспектор высокого ранга), получающая указания прямо от Вопроса (то есть наместника). Мои щеки разгорелись от злобно бурлящей зависти. Не знаю, как она этого добилась – почкованием, зеркальным отражением или каким-то изгибом времени, но я никогда не смогу овладеть магией такой силы.

– Никогда, – повторил я вслух.

– Что – никогда?

Она коснулась языком уголка губ.

– Я никогда не избавлюсь от этой татуировки, если не…

Я замолчал, глядя на то место, где только что был ее язык, и наслаждаясь слабым звоном любовного заклинания, которое она для меня приготовила.

– Не заплатишь семье? – шевельнулись ее губы.

– Точно.

– А что, если я скажу, что у меня есть для тебя работа?

– Я отвечу: продолжай говорить, пока я вижу движение твоих губ.

– У меня есть работа для тебя.

Я не успел и рта раскрыть, как она приложила монету-свидетеля к моему лбу, вкладывая мне в голову магические видения.

И я увидел.

Я был той девушкой, что приложила монету-свидетеля к моему лбу.

Я бежал в холоде заката, оглядываясь назад.

Кто-то крикнул мне: «Не оборачивайся!» Кричали по-ганнски, на языке Аустрима, которого я, вообще-то, не знаю.

Я увидел разрушенную двухцветную каменную башню. Опрокинутая гигантская статуя лежала на земле лицом вниз. Королевские гвардейцы наставили крылатые наконечники пик на тень, проступавшую из облака пыли. Не поддаваясь страху, они отходили назад в строгом порядке. Стучали огромные барабаны, ревели диковинные рога, и все вокруг что-то кричали. В воздух взлетали камни и стрелы. Бараний рог печально протрубил отступление.

За руинами башни показались новые темные силуэты, толстые как бочки, в два человеческих роста каждый. В руках они держали топоры с бронзовыми наконечниками размером с детские гробики и пращи, способные метать камни, которые не под силу поднять взрослому мужчине. Некоторые несли вместо дубинок целые стволы деревьев. Один швырнул такое дерево в строй алебардистов, и оно завертелось в полете, калеча и убивая всех без разбора. Остатки королевской гвардии разбежались.

Чья-то рука вцепилась мне в плечо и развернула. Женщина с большим изумрудом в золотом ожерелье, дыша мне в лицо винными парами, велела бежать, просто бежать. Где-то вдалеке кричал ребенок. Все вдруг потемнело, и вот я уже стоял на каменистом холме, наблюдая в последних отблесках заката, как маленькие фигурки сплошным потоком покидают разрушенный город, а другой поток вливается в него. Черные столбы дыма поднимались в небо, отражаясь в спокойной воде озера или залива. Над полем боя, прямо за брешью в западной стене, кружили вороны и чайки. Мне было холодно.

Потом я стоял у зеркала в мерцающих отблесках свечи и видел отражение светловолосой девушки с прижатой к голове монетой-свидетелем. Кровь от пореза стекала по лбу. На мне было ожерелье с изумрудом. Я знал, что на боку у меня висит кинжал, которым я хорошо умел пользоваться, очень хорошо. Я назвал свое имя, хотя оно не было моим, и цвет волос изменился на каштановый. Я сказал по-ганнски, что выплатил долг. Потом посмотрел на татуированную розу на щеке, едва заметную в тусклом свете, и произнес: «Уберите с меня это». Повторил еще раз, с пустыми глазами, и все опять погрузилось в темноту.

Насколько я знал, видения монеты-свидетеля не бывают лживыми. Это была могущественная магия. Я увидел то, чего мир людей не знал более семисот лет, – нападение армии великанов. Даже один великан – зрелище жуткое, но говорят, что они живут небольшими кланами за Невольничьими горами, доят гигантских горных коров и угнетают маленькие племена, по собственной глупости забравшиеся так далеко на запад. Редко кому посчастливилось видеть пять или десять великанов сразу. Но чтобы они собрались в таком количестве, перевалили через опасные горы, снесли городские стены, перебили стражу и заставили беззащитных жителей искать спасения в окрестных холмах… для ныне живущего поколения это что-то неслыханное.

Неужели мы тридцать лет сражались с кусачими только для того, чтобы нас растоптали великаны? Конечно, их тень накроет Холт и восточные королевства еще не скоро. От Хравы, столицы Аустрима, добираться до нас восемь недель верхом на осле или в воловьей упряжке или месяц плыть по морю. Шесть королевств лежит между Холтом и Аустримом. Но сколько всего великанов? Чего они хотят? Смогут ли королевства остановить их, или придется отступать и отступать на запад до самого Митренорова моря?

Женщина из Гильдии прервала мои грезы, забрав монету и не слишком любезно ущипнув меня.

– Мы убеждены, что некая спантийка, с которой ты повстречался на Белом тракте, направляется в Аустрим, вероятно в Храву. Ты пойдешь с ней. Заслужи ее доверие, если получится… А если нет, незаметно следуй за ней и жди новых распоряжений. Нападение великанов на это королевство приведет в движение очень важные шестеренки, и Гильдия хотела бы выяснить, как они будут крутиться. Подробностей задания тебе пока лучше не знать; если потребуется объяснить, зачем ты туда идешь, скажи, что должен забрать магические амулеты из хранилища короля Аустрима, в том числе древко Кешийской стрелы, Кольцо падающей кошки и Твердокаменное ожерелье.

– И для чего оно? Чтобы у старика стоял как у молодого?

– Нет, но мне нравится направление твоих мыслей.

Она коснулась языком верхних зубов, и я опять долго не мог оторвать взгляд от ее губ.

– Время не на твоей стороне, Кинч, – сказала она. – Спантийка и сама не будет мешкать, но поторопи ее, если сможешь, и не задерживай по своей прихоти, иначе ты заплатишь не только монетой. Сегодня девятнадцатое зольня, и луна явила нам черный лик, который так любят все дети ночи. Постарайся попасть в Храву к первому винокурню, спустя две яркие луны, хотя только богам известно, что случится к тому сроку с павшим городом.

– Твои разговоры о лунах разгорячили мою кровь, – сказал я. – Как насчет половины золотой «королевы»? За полночи.

На этот раз она улыбнулась мне гнилыми зубами, еще хуже, чем у той ростовщицы.

– Ты получишь то, за что заплатишь.

Я стрелой выскочил на улицу.

5

Лис, бегущий рядом

– Ты идешь в Аустрим?

Я выследил спантийку в таверне «Чалая лошадь» – прелестной деревянной «огненной ловушке» из тех, что так любят путешественники, желающие опорожнить свои кошели. Вопрос был не по существу, потому что я сидел в кресле напротив ее кровати, а она только что проснулась.

С быстротой летней молнии спантийка схватила меня за ногу и подвесила вниз головой за окном, которое я сам же и открыл. Она не знала, что, перед тем как заговорить с ней, я уже осмотрел ее скудные житейские блага. Ванны в комнате не было, только таз с мутной водой, в котором мокла льняная одежда со свежим пятном крови от моей стрелы. Щит стоял у стены. Обнаженный спадин лежал возле кровати – похожий на ганнский меч, только более изящный. Крепкое клиновидное лезвие, чуть короче двух футов, с утолщением в слабой части, долом и зловещим острием, напоминающим осколок стекла. С какой легкостью она проткнула бы мне сердце, стоило мне неосторожно выдохнуть, склоняясь над ней!

Но в каждой профессии свои острые ощущения.

Заглянуть в ее кошели было плевым делом. Во всяком случае, в те, что висели на ремне. Монет у спантийки оказалось маловато для дальнего странствия. Я не взял ни одной. Она бы наверняка заметила пропажу, а я хотел, чтобы спантийка была на моей стороне. И все равно это далось мне нелегко. У меня болезненная страсть к деньгам, не имеющая ничего общего с наживой. Они мне просто нравятся – на вид, на ощупь, на запах. Надеюсь, наступит день, когда я накоплю столько монет, что смогу просто перебирать их, не испытывая необходимости тратить.

У нее было спантийское серебро – три «лотоса», две «королевские головы» с изображением его длинноволосого усачества короля Калита, а также холтийские шиллинги, несколько медяков и целый галлардийский «лев», равный по достоинству всем прочим, вместе взятым. Я понюхал его, провел ногтем по гурту и даже положил в рот, наслаждаясь привкусом. Это было настоящее золото. Не беспокойтесь, я вытер монету о свою рубаху, перед тем как вернуть на место, но продолжал любоваться ею. Мне нравится, что лев на ней как будто улыбается. И нравятся три меча острием вверх и лежащий плашмя кинжал на реверсе.

Галлардийцы знают толк в деньгах, лучшая чеканка на всем востоке, почти как в Древнем Кеше до Тряса. Моя любимая монета – галлардийский «совенок». Она даже не золотая, обычное серебро. Но тот, кто вырезал штамп, должно быть, очень любил сов. Не отличишь от настоящей, так и кажется, что маленькая негодница сейчас заухает. И дерево с полумесяцем на обратной стороне. Не люблю тратить «совят», но иногда приходится, мне вечно не хватает денег.

Что было в заплечной сумке, так и осталось тайной, спантийка на ней спала.

Сумка не казалась тяжелой, совсем немного монет, если это были монеты. Возможно, банковские векселя, или драгоценности, или еще что-то легкое, но никогда не угадаешь, что лежит в мешке, который охраняют заботливей всего. Мне приходилось срезать кошели с прядью конской гривы, мешочком песка и молочными зубами. Самой странной моей добычей было высушенное сердце, почти наверняка человеческое. Хорошо, что этот урод не поймал меня.

Хотя меня еще никто не поймал.

Так, где я остановился? Ах да, за окном, головой вниз. Не думайте, что спантийка держала меня за щиколотку одной рукой, словно какой-нибудь полукровка с Невольничьих гор. Нет, она едва справлялась двумя руками, упираясь локтями в подоконник. Я не сопротивлялся, просто скрестил руки на груди. Приятно, когда кровь приливает к голове.

– Ты собралась в Аустрим? – снова спросил я. – И куда подевалась твоя птица?

– Попробуй только еще раз вякнуть про птицу!

– Отлично. Тогда как тебя зовут?

– Тебе это ни к чему.

– Хорошо. Но все-таки ты идешь в Аустрим?

– Ты вор из Гильдии. Тебя обучали магии. Если я тебя отпущу, тебе это не сильно навредит?

– А если я скажу «нет», ты придумаешь другой способ навредить мне?

– Может быть.

– Тогда я скажу «да», мне будет очень больно. Прошу тебя, храбрый рыцарь: не бросай меня тыквой о землю.

Она отпустила мою ногу, но я не держу на нее зла.

Это был всего лишь третий этаж.

Притормозив падение, цепляясь за стены, я приземлился на ноги и перекатился через бок. Потом быстро вскарабкался назад. Спантийка уже держала меч наготове, но не возле моего лица. Поняла, что я мог убить ее спящей. Она вовсе не была беспечной и крепко закрыла окно, просто меня очень трудно не впустить. А убить еще трудней. Если вы говорите по-гальтски и помните мое имя, то уже, наверное, догадались об этом.

На нашем черном-перченом языке «кинч» означает петлю или аркан. Еще так можно назвать сложную или неожиданную проблему, какой я, несомненно, и стал для моей матери, появившись на свет всего через три месяца после свадьбы родителей. Подозреваю, что выражение «неожиданная проблема» описывает всех гальтов в целом, – во всяком случае, такими мы оказались для завоевателей из Холта. Понадобилось пятьдесят лет, чтобы покорить нашу страну, а потом еще три столетия холтийцы жалели об этом. Мы, черноязыкие, плохо слушаемся приказов и ни на кого сами не нападаем, но на своей земле устроим ад любому. Гальты – прирожденные лучники и без промаха мечут в гнилые тыквы все, от камней до копий. Мы отличные музыканты и наездниками были тоже неплохими, когда по нашим равнинам еще бегали лошади.

Разумеется, это все было до прихода гоблинов.

Говорят, что гальты с их чуть заостренными ушами и мелкими костями – это все, что осталось от эльфов. У меня медно-коричневые волосы, даже рыжие при ярком свете, а борода, насколько мне удалось ее отрастить, ближе к имбирной. Не скажу, что вопрос с эльфами решен окончательно, – большинство университетских недоумков говорит «нет», некоторые сомневаются, зато в каждой деревне возле торфяных болот рассказывают легенды про то, как один огородник вытащил из воды похожее на человека крохотное существо с болотно-черной кожей, острыми ушами и драгоценностями невиданной красоты. Правда, никто сам этого не видел, да и драгоценности каждый раз либо пропадали, либо их продавали.

Но что я могу знать? Только свое имя.

– Меня зовут Кинч, Кинч На Шаннак, или Драный Кинч, если угодно. Мне не впервой слышать такое.

Она фыркнула.

Я сидел на подоконнике, скрестив ноги, и не сводил с нее убийственных для женщин зеленых глаз. Мне говорили, что они светятся, как нефриты с далекого запада.

– Не пойти ли нам на запад вместе?

Она задумчиво посмотрела на меня:

– И зачем ты мне нужен?

– Скорее, зачем мы нужны друг другу.

– Ну так расскажи.

– Я буду стоять на страже, пока ты спишь. И спать, когда сторожить будешь ты. Я буду лгать тебе, когда от этого ничего не изменится, и лгать ради тебя, когда это необходимо. Я позабочусь о том, чтобы петушки с зудящим гребешком держались от тебя подальше и чтобы тебе доставалась лучшая бочка с вином. Ты никогда больше не встретишь дверь, куда не сможешь войти, и стену, за которую не сумеешь заглянуть. Когда тебе придется сражаться, я позабочусь, чтобы ты заранее знала, откуда появятся враги, и сам разберусь с теми, кто послабее. Не обещаю быть твоим псом, но если ты сама наполовину волчица, как я считаю, то найдешь для себя лиса, бегущего рядом.

– Спроси меня еще раз завтра утром, – сказала она и легла спать, повернувшись ко мне спиной.

6

Понапрасну испорченная слива

На следующий день в Кадот прибыли юные гонцы в желтых туниках Гильдии скороходов. Барон едва успел взломать печать на письме, а его глашатаи уже стояли на приступках по всему городу, выкрикивая спешно изданные указы. У той чтицы, с которой столкнулся я, были легкие редкой вместимости. Выдыхая, она напоминала пышущего огнем дракона.

– Слушайте! Слушайте! Справедливый и беспристрастный барон Ансельм Кадотский и его августейшее величество король Конмарр Холтийский получили весть из страны, именуемой Аустрим! На них напали самым предательским образом! Вражеское войско пришло из-за Невольничьих гор!

От ее зычного голоса звенели оконные стекла и тряслись каменные стены, рот она открывала так широко, что видны были даже задние зубы.

– Столица Храва пала! Есть опасения, что король погиб! Купец из Молровы, лично известный господину барону, отправил гонца прошлой ночью! Он уверяет, что Стена из воловьей кости, ограждающая с востока его королевство от Аустрима, не потемнела! И никогда не будет разрушена!

– Это были гоблины? – спросила женщина с резким антерским акцентом.

Она носила традиционную для антерок длинную телогрейку, прикрывающую такое же традиционное брюхо. Иностранное подданство не спасло женщину от правосудия барона, глашатай жезлом указала на нее двум стражникам, которых зеваки прежде не замечали. Стражники подбежали к антерке и трясли ее до тех пор, пока не выдавили из ее кошеля половину всего серебра. Никому не дозволено прерывать оглашение указа, по крайней мере в Кадоте.

Все знали, что мир людей заканчивается у Невольничьих гор и те, кто движется на восток, людьми быть не могли. Хотя гоблины живут не на западе и уж тем более не на севере. В Аустриме слишком холодно, а в горах и того холоднее. Гоблинам не нравится снег, – по крайней мере, мне так рассказывали. Они пришли из Земель Орды, огромного острова на юге, за Жарким морем, известного также как Старый Кеш.

Туда мы их и отогнали.

На какое-то время.

Зеваки на площади не видели суровой правды, показанной мне монетой-свидетелем. Они еще не поняли, что на восток хлынули великаны. Но некоторые уже догадывались, да и остальные скоро все узнают.

– Барон верен королю Конмарру и не сомневается, что вы все верны ему, от мала до велика. Нет на свете людей, преданнее кадотцев! И храбрей тоже нет! Во имя сокола Кадота! Harralah!

Толпа взревела. Глашатай с приступкой в руке поспешила к следующей площади. Стражники трусцой припустили следом. Помятая антерка, держась за кольцо давно уже не используемого коновязного камня, осторожно пыталась рыгнуть, опасаясь выпустить что-нибудь более весомое.

И тут толпа заговорила.

Я уловил лишь отдельные фразы.

– На мой вкус, это слишком похоже на новую заварушку.

– Думаешь, объявят призыв?

– Меня с малолетства учили стрелять из лука. Если не для этого, тогда для чего?

– Девочка, тебе и сейчас лет немного, мудрый человек не станет так болтать языком. Никто бы не учил тебя стрелять, если бы гоблины не перебили всех парней на Войне молотильщиков двадцать лет назад. Сотни тысяч оставили тогда поля и мастерские, чтобы задавить числом кусачих, как называли гоблинов. И все они пали в траву и песок, в грязь и на камни. Или заболели в лагерях и вернулись назад с кашлем, а то и с чем-то пострашней.

– Но потом женщины ушли на Войну дочерей и показали себя лучше.

– Не лучше и не хуже. На Войне дочерей у нас были птицы. И обучение. И мужчины тоже сражались.

– Мне не нужно обучение. Я пробью стрелой подброшенную сливу.

– И лишь покажешь, насколько ты слаба, раз уж готова понапрасну портить сливы.

Старик был прав. Во время Войны молотильщиков не хватало рук собирать урожай, и почти весь мир людей страдал от голода. Нам в Гальтии приходилось не так туго, мы ловили дичь в лесах и рыбу в реке.

– Я убью гоблина, – бахвалилась девушка.

– Так говорили и мужчины, и все отправились кормить червей.

– Это не гоблины, – сказал другой старик.

– Не-а, это хуже.

– Хуже не бывает.

– Бывает.

– Как это? – спросила девушка.

– На гоблина ты смотришь сверху вниз, а те, из-за Невольничьих гор, смотрят сверху вниз на тебя.

Это сказал пожилой одноногий крестьянин с подколотой пустой штаниной. На руке, державшей костыль, не хватало двух пальцев. Уж он-то убивал гоблинов, а они кусали его.

Но я направлялся не к гоблинам, и это странным образом успокаивало.

Любой слизняк, никогда не видевший живого гоблина, знал, что они варили зелье, которое вызвало мор и погубило наших лошадей. Вторая война с гоблинами, Война молотильщиков, была такой жестокой, что теперь редко встретишь мужчину возрастом от тридцати до шестидесяти. А Война дочерей превратила в солдат так много женщин, что нынче едва ли отыщешь детей от восьми до пятнадцати лет.

Спору нет, великаны внушали ужас, но люди и гоблины были просто созданы для того, чтобы убивать друг друга.

7

Обрученная с Костлявой

Около полудня я сидел один в «Олене и тихом барабане», благопристойной таверне с покосившимися каменными стенами, которые подпирали балки из белой сосны. Чудесней всего было то, что хозяйка, изо всех сил заботясь о сохранении внешнего вида таверны, редко заглядывала на чердак, куда сваливала всяческий ненужный хлам. Среди этого кавардака я устроил себе постель, после того как простился со спантийкой.

Посчитав здешние комнаты слишком большой роскошью – не из-за обстановки, а из-за скудости моего кошеля, я пролез в дом через высокое окно, отыскал лестницу и поднялся на чердак. Меня бесконечно забавляло раз за разом спускаться из тайного убежища и снова заходить в таверну с улицы, чтобы купить кружечку пива. Я уже изрядно хлебнул и сидел в глубокой задумчивости. Как всегда в таких случаях, взгляд мой сделался рассеянным, а вид – слегка простоватым. Временами я дышал через рот. Мне даже подавали милостыню, когда я устраивал такое на улице. В Низшей школе меня пытались отучить от этих привычек, но в конце концов сдались. Один мастер считал их проявлением недюжинного ума, другой – признаком явного идиотизма. Первый, достопочтенный маг, любил меня за способности к языкам, второй же, ассасин-душитель, презирал мой приветливый нрав и «легкость», с какой я «готов пойти на смерть».

Каждому не угодишь.

Так я и сидел, уставившись в пустоту, чуть ли не пуская слюни, когда стены таверны затряслись от гальтской песни на старохолтийском. В ней пелось про волшебного кота по имени Обормот, но не стоило объяснять посетителям, что там, откуда я родом, с помощью этой глупой песенки гальтских детей учили говорить на языке завоевателей.

Ни один гальт, выросший из коротких штанишек, не станет ее петь. Однако здесь, в Холте, каждый недоумок с пивной пеной в бороде, едва заслышав мелодию, начинает горланить те куплеты этой песни, что сумел запомнить. Хотя надо признать, что припев очень подходит для пьяного рева.

Ну а я думал о великанах.

Я уже говорил, что родился в Гальтии, самом восточном из трех королевств Холта.

Точнее говоря, в Плата-Глуррисе, что означает «сверкающая река» на языке гальтов, первых правителей Холта. Только настоящая сверкающая река находится под землей и состоит из серебра.

Мой папаша добывал серебро, и отец моего лучшего друга тоже, пока гоблины не убили его на Войне дочерей в 1222 году, когда мне было двенадцать. Папаша вернулся домой, но с тех пор не произносил больше одной фразы подряд, да и то редко. Правда, я только год с небольшим наблюдал за тем, как он мучается, и в четырнадцать лет отправился в Низшую школу, но сомневаюсь, чтобы папаша заметил мой уход. Я никогда не работал на рудниках и, если позволят боги, не буду. Люди вкалывают как проклятые во тьме под прекрасными холмами восемь из девяти дней недели, а в выходной, Сатов день, отправляются в церковь и поют там гимны. Потом наливаются хмельным темным пивом до тумана в голове, и ни мужья, ни жены уже не вспоминают о том, что нужно вовремя прерваться, отчего и продолжает пополняться братство людей.

Какого бога прославлял мой отец? Нет, не исконных гальтских богов: Хароса с головой оленя или Фотаннона с лисьей мордой. И не Митренора – древнего холтийского повелителя моря. Нет, отец поклонялся Всебогу в виде бронзового диска на деревянном квадрате либо – в очень богатых семьях – золотого диска на железном или свинцовом квадрате.

Всебог, он же Сат, он же Отец-Солнце, – официальное божество трех королевств Холта. На мой взгляд, это бог уступок и серости, угодный знати проповедью смирения и упорного труда за ничтожную плату, которой едва хватает, чтобы не умереть с голода.

У придумавшего это божество простака не было никакого воображения, он просто вышел на улицу и обожествил первое, что попалось ему на глаза. То ли дело лохматые гальтские боги-кровосмесители. А тем более Запретный бог, иначе зовущийся Перевернутым богом. Но о нем в пределах мира людей лучше не говорить, если не хочешь, чтобы тебе подрезали язык. Ходят слухи, что Перевернутый – истинный бог Гильдии Берущих, но лишь внутренний круг обладающих властью посвящен в эту тайну.

Возможно, этот бог и был настоящим, раз люди на него так обозлились, но Всебог – это полная срань. Таким богам молятся, чтобы вода была мокрой, а огонь – горячим или о том, чтобы он не допустил великанов в твою страну, где их не встречали тысячу лет. Он хорош для простых случаев. Я никогда не видел великанов в Холте, только чучело, которое косолапый Блот возил на двух сцепленных телегах в своем «Караване жутких диковин», беря по медяку за просмотр.

Песня в таверне загремела во всю мощь. Вы когда-нибудь замечали, с каким удовольствием пьяные вытягивают последнюю гласную? Как будто соревнуются, у кого крепче дыхалка. Вот и холтийские болваны из Кадота увлеченно мяукали, сравнявшись в умственном развитии с пятилетними детьми из Плата-Глурриса:

Кошечка бежит опять,

Мяу, мяу, Обормот, мяу!

Котю своего искать,

Мяу, мяу, Обормот, мя-а-а-у-у-у!

Хотя кто я такой, чтобы судить об их умственном развитии? Беженцы рекой текут из растоптанного великанами Аустрима, а я собрался туда идти.

Передо мной возникла расплывчатая фигура. Это была моя спантийка. Я рассказал ей, где остановился.

– Хозяйка! – крикнула она через плечо и указала на меня.

Женщина у стойки покачала головой.

– Ты пьян, – сказала спантийка.

– Нет, – ответил я.

Вторая по популярности ложь, какую можно услышать в тавернах.

И тут спантийка влепила мне оплеуху прямо по татуировке. От души влепила.

Пивоварова жена

Отвечает, что она

Отрубила коте хвост, —

С визгом убежал прохвост.

Мяу, мяу, Обормот, мя-а-а-а-у-у-у!

Я уже открыл рот, но вовремя вспомнил, что мне не разрешается первым заговаривать с ней. Спантийка дождалась, когда мой рот закрылся.

– Извини, но, судя по твоему виду, тебе не помешала бы оплеуха. А мне не помешало бы выпить.

– Ах ты, дочь…

– Если ты хоть слово скажешь о моей матери, придется пустить тебе кровь.

– Засранка! Вонючая, выпендрежная спантийская засранка!

– Так сойдет.

Она взъерошила мне волосы, как несносному мальчишке, и я это стерпел.

– Меня зовут Гальва, – сказала она, подошла к стойке и взяла стакан с красным вином.

Начался следующий куплет, а мне требовалось выпустить пар, сделать хоть что-нибудь, и я тоже запел.

Заорал как безумный:

– Мяу, мяу, Обормот, мяу!

Она села рядом со мной, и за час с небольшим я кое-что узнал о женщине с отличным щитом, быстрым мечом и птицей-убийцей.

– А все-таки кто ты такая? – спросил я. – Ты сказала, Гальва? А дальше как?

– Гальва.

– Так.

– Полное мое имя тебе знать ни к чему.

– Очень загадочно. Ты такая известная личность?

– Каждый человек кому-то известен.

– Значит, да?

Я ждал, что еще она скажет, но спантийка лишь смотрела на меня поверх стакана с вином, словно ожидала продолжения от меня. И я продолжил:

– Чем ты известна, Гальва-спантийка? Ты знаменитая убийца?

– Ты не видел, чтобы я кого-то убила.

Тут она была права.

– У тебя был удобный момент, чтобы начать. Почему ты не убила их, остальных грабителей? А меня? Ты – Гальва Милосердная?

– В этот раз.

– Ты покалечила этих, чтобы задержать других. Они тебя больше беспокоили.

Она чуть приподняла стакан, словно приветствуя мое великое озарение.

– Ты дерешься лучше всех, кого я видел. Не так уж много людей я хотел бы в трудную минуту иметь на своей стороне больше, чем тебя. И этого огромного, злобного, великолепного корвида. Куда он, кстати, делся?

– Не он, а она. И не спрашивай меня о птице.

– Я знаю, что они не вполне законны.

Я вытащил колоду «башен» и перетасовал ее, чтобы чем-то занять руки.

– Не вполне? – повторила Гальва. – На севере нет ни одного королевства, где тебя не казнили бы за боевую птицу.

– Я в этих указах плохо разбираюсь. Нарушения закона – не моя область. А что бы с тобой за нее сделали в Испантии?

Она посмотрела мне в глаза, отпила из стакана и только потом ответила:

– Вытащили бы крюком кишки и скормили стервятникам.

– Подходяще.

– У нашего любимого короля Калита настоящий талант палача.

– Здесь, в Холте, все проще. Не удивлюсь, если тебя просто повесят.

– Нет. Здесь подвешивают за ноги и распиливают пополам.

Она сделала вид, будто работает пилой, придерживая свободной левой рукой лодыжку невидимой жертвы. Любопытно, как висел этот воображаемый холтиец – лицом к ней или наоборот?

– Мне казалось, это только за измену, – сказал я. – И за кровосмешение. Мы не одобряем его со времен правления Тамрина Бесшеего.

– Ты ведь знаешь, что сделали с корвидами?

– Нет, не знаю. Думаю, их держат в больших клетках в Испантии и Галлардии.

– Именно так все и должны думать. Но на самом деле птиц перебили. Семь тысяч корвидов. Мудрый и внушающий трепет король Калит решил, что в таком количестве птицы становятся слишком опасны. Поэтому он на глазах у тех, кто научился любить их и доверять им в бою, накормил корвидов отравленным мясом и сжег трупы. Вот как он обошелся с птицами, которые помогли нам прогнать гоблинов. Лишь немногие из нас воспротивились этому. А некоторые скрылись на время, чтобы спрятать пернатых друзей в безопасном месте, а потом объявили, что они умерли.

– Где же можно спрятать такое чудище? Они же слишком бросаются в глаза.

Гальва ничего не ответила.

Я начал раздавать карты на двоих, но она оттолкнула их от себя, и мне пришлось сложить колоду и убрать в карман.

– Как зовут твоего корвида?

– Далгата.

– Что это означает?

– Костлявая.

– Это ведь ваша богиня смерти, верно? Что-то вроде скелета с крыльями и прекрасными волосами, да?

Она посмотрела так, словно рисовала что-то взглядом у меня на затылке. Водилась за ней такая привычка.

– Она и ваша богиня тоже.

– Мне больше нравятся пухленькие.

– Не важно, что́ тебе нравится. В этом танце дама выбирает кавалера.

Возразить на это было особо нечего, и мы долго сидели молча, пока она снова не заговорила:

– Ты сказал, что я лучший боец из всех, кого ты видел, но тебе просто не встречались настоящие бойцы. А у меня есть кое-какой опыт.

– Гоблинские войны?

– Да.

– Орфей?

– Нет, Голтей.

Я едва сдержал дрожь. В битве при Голтее мы потерпели последнее крупное поражение. Эта битва случилась девять лет назад, в 1224 году. Ее еще называют Королевской погибелью. Каждый слышал это название, каждый знает кого-нибудь, кто туда отправился. И очень немногие знают тех, кто вернулся.

– Было так хреново, как рассказывают?

Я тут же пожалел об этом вопросе. Но нельзя запихнуть слова обратно в рот.

– Нет, – ответила она с жутким спокойствием. – Все равно что собирать цветы в поле. Было так чудесно, что большинство моих друзей и два брата решили там остаться.

Трудно сказать, злость это была или сарказм или обрученным с Костлявой не положено плохо говорить о смерти.

Она отвернулась. Я невольно принялся изучать ее шрамы – не похожи ли они на укусы, но прервал это занятие, как только она снова бросила взгляд на меня.

– Теперь моя очередь, – сказала она. – Расскажи про Гильдию воров.

– Берущих.

– Стоит ли того подготовка, которую тебе дают? Это ведь так устроено, правильно? Из тебя делают вора или убийцу…

– Вора, в моем случае.

– Не смей меня перебивать!

– Извини.

– Не смей извиняться!

Я открыл было рот и снова закрыл.

– Из тебя делают вора, а потом ты должен выплачивать долг до конца жизни, и каждый может дать тебе оплеуху за стакан вина.

– Обычно пива. Только спантийцы и галлардийцы любят красить язык в фиолетовый цвет. И не до конца жизни, если только не умрешь слишком быстро. А раскрытой ладонью метят только тех, кто просрочил выплату.

– Хороший стимул.

– И с каждым днем становится все убедительней.

– Они заставляют что-то для них сделать?

– Это один из способов расплатиться. Особый контракт.

– Хуже, чем нападать на путников из засады?

– Надеюсь, не хуже, чем напасть на тебя.

– Тогда почему бы и не согласиться? И выплатить долг.

– Забавно, что это сказала ты. Я только что говорил с ними. И подписал контракт. Меня послали на запад.

– В Аустрим.

Я кивнул:

– Точнее говоря, в Храву. Скорее всего. Но да, в Аустрим.

– И что ты должен сделать?

– Я обязан сейчас солгать тебе. Давай сделаем вид, что так все и было.

– Нет, лучше солги.

– Отлично. Мне приказали украсть там кое-какие магические амулеты.

– Замечательно. А я разыскиваю пропавшую принцессу.

– Превосходно.

– Еще бы!

– Может быть, я помогу ее найти.

– Может быть, я буду тебе благодарна.

– Отлично.

– Замечательно.

Она отпила немного вина.

– И отвечая на твой вопрос: да, оно того стоило. Гильдия Берущих. Низшая школа.

– Что ты умеешь?

– Необыкновенные вещи.

– Я слышала, некоторые из вас могут говорить с животными. А ты?

Она чуть приподняла темные брови.

– Говорить по-звериному. Это совсем другое. Мы просто имитируем крики животных.

– Что? Просто «ав-ав», как собачка?

Для начала я изобразил скулящую собаку, а потом перешел на вполне правдоподобное рычание.

– Bolnu, – сказала она, словно бы взвешивая на ладони что-то невидимое, но приятное. – Это магия?

– Нет, просто регулярные упражнения.

– А как у тебя насчет магии?

– Не очень.

– У меня тоже не очень.

– Не думаю, что та птичка вылетела у тебя из задницы. – (Она снова пригубила вино и серьезно посмотрела на меня.) – Это была бы очень темная магия, – сказал я. – (Она прищурилась, ожидая продолжения, но не питая особых надежд.) – Но не черная. – (Она по-прежнему молчала.) – Коричневая, – закончил я.

Какое-то время спантийка обдумывала слова «коричневая магия», выискивая в них другой смысл, кроме глупого подросткового анекдота. Так ничего и не найдя, она прикрыла глаза и разочарованно покачала головой.

Далеко не в последний раз.

8

Обормот

Галва сказала мне, что у нее есть планы насчет нас и что на рассвете я должен встретиться с ней у башни Хароса. К несчастью, меня арестовали уже через час после того, как я вышел из «Оленя и тихого барабана».

Но моей вины здесь не было.

Первым делом я закинул лук и мешок на чердак и двинулся налегке к городской площади, где глашатай недавно возвещал о приходе великанов в Аустрим. Теперь здесь кричали другие зазывалы. Приехала труппа лицедеев в фургоне, увешанном колокольчиками, потрепанными флагами и грязными лентами из краденого шелка. Один борт фургона опустили и закрепили на стойках, устроив что-то вроде маленькой сцены на высоте в ярд над землей. Надпись на фургоне гласила: ДАМЫ ИЗ ЛАМНУРА; и похоже, в этой компании в самом деле не было ни одного мужчины.

Вокруг собралось несколько десятков зрителей, но только треть из них расселась не выставленных скамейках, остальные же держались поодаль, на случай если представление им наскучит и они захотят уйти. Легче добычи и не придумаешь.

Труппа представляла пьесу «Коронация». Бывают такие короткие комедии, не больше чем на час, которые не только веселят, но и позволяют узнать имена чужеземных королей и королев. Чужеземцы служат удобной мишенью для шуток, однако сомневаюсь, что когда-нибудь увижу на сцене образ доброго короля Конмарра Холтийского.

Героиней сегодняшней пьесы была Безумная принцесса, спантийская инфанта Мирейя. Она резвилась с той самой ручной обезьянкой, которая, по ее словам, умела говорить и предсказывала будущее. Принцессу играла миловидная девушка в красном платье. Роль обезьянки досталась карлице, весьма одаренной в подражании обезьяньему визгу и с большим усердием скачущей по сцене.

Мирейя

Обезьянка, молю, что ты видишь, ответь?

Обезьянка

Сплел твой дядя коварного замысла сеть.

Твое дерево он захотел отрясти,

Чтобы черное имя свое нанести.

Мирейя

Обезьянка, молю, что же будет теперь?

Обезьянка

Он к отцу твоему подкрадется, как зверь,

И смертельного яда добавит в вино.

Так погибнуть отцу твоему суждено.

Тут на сцену вышел актер в огромной маске короля Калита с усами длиной в целый фут. В руке он держал большой кубок, до краев наполненный вином. Я огляделся, не смотрит ли спантийка на эту насмешку над правителем ее родины, но нигде не нашел ее. Калит плеснул вином на беспечно танцующих рядом со сценой короля и королеву. Они начали отплевываться, а потом оба упали на землю. Калит поднял огромную разрисованную корону и надел себе на голову.

Мирейя

Что ты делаешь, дядя, молю, объясни!

Калит

Королевской судьбы обрывается нить.

Глупый танец окончен, меняется роль,

И теперь я законный спантийский король!

Обезьянка заскакала по сцене, Мирейя заплакала.

Мирейя

Что же будет со мною, признайся, молю!

Калит

Я б племянницу мог успокоить мою,

Но ты требуешь правды. Ну что ж, так и быть:

Я теперь и тебя тоже должен убить.

Обезьянка

Помогите, ведь он же погубит ее!

Неужели никто не спасет Мирей-ё?

Кое-кто из зрителей захихикал. Дородная женщина, чью сумочку я срезал ножом, и вовсе наслаждалась зрелищем. Калит подошел к принцессе Мирейе, а она подняла перед собой обезьянку и заявила, что та предупредила ее о предательстве. В этот момент лицедейка, игравшая спантийского короля, отца Мирейи, поднялась и сказала, что только сумасшедший может разговаривать с обезьяной, но боги жестоко покарают того, кто обидит безумца. Услышав слова отца, Мирейя принялась скакать не хуже обезьянки и даже бросаться в зрителей воображаемым пометом. Толпа взвыла от хохота. В том числе и девушка, с которой я столкнулся в приступе притворного хохота, успев между делом оставить ее без серебряной сережки.

Оглядываясь назад, я порадовался, что спантийка не видела, как инфанта ее родины опустилась до швыряния дерьма, – думаю, она бы отшлепала лицедеек плоской стороной спадина и устроила заварушку. Никогда прежде я не слышал о «Дамах из Ламнура», но они играли не так уж и плохо. Правда, «Коронацию» я до конца не досмотрел. Когда ты уже получил все, что мог, лучше отправиться в другую часть города. Я и так знал, чем кончится пьеса.

Мирейя спасла свою жизнь притворным безумством. Ее выдали замуж за короля другой страны, подальше от дома и вероломного дяди, желавшего ей зла. Ее мужа, короля Галлардии, сожрали орки в той самой Королевской погибели. В конце представления все артисты нахлобучили бутафорские гоблинские головы и принялись за сценой кусать галлардийского короля. Только за последний год лицедеи набрались смелости настолько, чтобы изображать на сцене гоблинов, и мне хотелось бы видеть в этом знак возрождения нашей силы.

Невозможно смеяться над тем, чего боишься.

Мир людей потихоньку залечивал раны.

Видимо, эти лицедейки неплохо заработали, потешаясь над бедами наших соседей с востока и юга. Позже я слышал, что карлица проглатывала каждую золотую или серебряную монету, которую ей бросали. Удивляюсь, как после этого товарки отпускали ее одну в уборную.

Я побродил по Городу искр, старому кузнечному кварталу возле речных причалов, а потом вышел к рынку. Возле лотков с угрями крутилась стая котов, как обычно бывает в рыбных рядах. Один из них, тощий, серо-бурый, держался поодаль. Он не скакал туда-сюда, как другие, а обтирал усами стену возле моста. Когда старуха-торговка вышвыривала отрезанную голову угря в канаву, все коты, кроме него, бросались на добычу, кусая и царапая друг друга. Принюхиваясь, он дожидался момента, когда его собратья утащат рыбью голову, а потом семенил к тому месту, где она лежала, чтобы лизнуть жирный след.

Он был слепой.

И тут появились кошкодеры.

Лет десять назад, когда гоблины в очередной раз наслали на нас мор, какой-то старый хрыч из Галлардийского университета заявил, что одну из болезней – хлещущий кашель – разносят кошки. И люди ринулись забивать палками, топить или как-то иначе убивать зверьков с острыми ушками и нахальными мордочками. Со временем мор прекратился, как прекращались все гоблинские поветрия, и кошек перестали отлавливать. Только барон Кадота, чей сын умер от укуса кошки, продолжал лютовать. Ходили слухи, что мальчик проделывал с бедным животным что-то мерзкое и дикое – нет, не то, о чем вы подумали, а много хуже. И никто не заслуживал смерти больше, чем он. Однако богатые таят злобу куда дольше, чем могут позволить себе бедные, и баронский указ остался в силе. К счастью для кошек, деньги быстро обесценивались, так что вскоре награда сделалась совсем мизерной и никого уже не прельщала. Барон не озаботился повысить ее, и кошки стали возвращаться.

Получая по два медяка за шкуру, особо не разбогатеешь, но каравай хлеба купить можно. Или рыболовный крючок. Или три яблока. Пристрели двух кошек – вот тебе и ужин. Друзей ты этим промыслом не приобретешь, но и от голода не подохнешь. Не успел я сообразить, кто такие эти двое подростков самого затрапезного облика, с мешками на плечах и в сандалиях, обмотанных грязным тряпьем, как они разрядили свои дешевые, но грозные на вид арбалеты.

Один болт звякнул о камень, выбив искры, но другой угодил под ребра рыжему длинношерстному коту. Вся стая мигом разбежалась. Слепой тоже бросился было наутек, врезался в стену, сделал еще два ложных рывка, а потом просто прижался к стене и задрожал. Один из вшивых стрелков схватил рыжего и забросил в мешок, а другой, отхаркиваясь, вытащил из кармана ржавый болт и перезарядил арбалет. Слепой кот сидел на том же месте, водя по сторонам круглыми желто-зелеными бесполезными глазами. Прохожие по большей части отворачивались, только двое малолетних засранцев радостно улюлюкали. Говнюк с арбалетом прицелился.

– Постой, – сказал я и – боги милосердные! – встал между ним и котом.

– Чё за дела, нап? – спросил он со всем очарованием холтийских манер.

– Я дам тебе два медяка, если ты не станешь стрелять в этого обормота.

– Ну хорошо, – сказал он и опустил арбалет.

Во мне шевельнулось недостойное подозрение, что, получив свое, он все равно пристрелил бы кота. Но не стану строить из себя праведника, я ведь тоже не собирался отдавать ему два медяка. И уж точно не так, как он себе представлял.

Подойдя ближе, я вытащил из-под ремня маленький, но очень острый нож для подрезки кошелей и быстрым, как змеиный укус, движением провел вверх по одной заросшей щеке, а потом – вниз по другой. Арбалет со стуком упал на землю. Второму говнюку я сделал подсечку – все птенцы Низшей школы большие доки по части подсечь, ослепить и повалить на землю. Он с громким охом упал, а я схватил за шкирку кота, дрыгающего задними лапами, и побежал со всех ног.

– Мой кот! – завопил убийца рыжего. – Этот гальтский ворюга набросился на меня и украл моего кота.

Не знаю, откуда появилась цепеносица, но я ведь еще не совсем протрезвел после «Барабана», да и руки у меня были заняты, а она оказалась на диво быстрой и крепкой. Я увидел в ее стальном нагруднике свое отражение – с зелеными глазами, приоткрытым ртом и брыкающимся подзаборным котом в руках, и тут она защелкнула браслет на моем правом запястье, прежде чем я успел что-то сообразить. При дневном свете цепеносица никак не могла разглядеть мою татуировку, но мы недолго пробыли на свежем воздухе.

– Гильдия, а? – спросил тюремный клерк, сидя в трепещущих отблесках пламени свечи.

– Да, сэр.

– «Сэры» тебе помогут ничуть не больше, чем твоя Гильдия, черноязыкий. Знаешь, что говорят о пойманных ворах, ага?

– Я не вор.

– Да, и я дам тебе подсказку. Мы ведь оба знаем, как это бывает. Что говорили мастера твоей Гильдии о попавшихся ворах? Помнишь, что-то насчет веток?

– Обрезанные ветки питают дерево.

– Хм…

– Так в чем меня обвиняют? Я ничего не украл.

– Тот человек сказал, что это его кот.

– Но я первым взял кота. Разве это не значит, что он теперь мой?

– Так гласит закон.

– Тогда я могу идти?

– Мог бы, если бы не поднял нож на этого господина. Хотя слово «господин» я произнес с глубочайшей иронией.

– Ты слишком умен для такой работы.

– То же самое я сказал бы и про тебя, похищающий кошек и срезающий кошели. Шутник. Так ты отрицаешь, что повалил одного из тех парней и поднял нож на другого?

– Совсем маленький ножичек.

– Зачем?

– Этот кот слепой. Так нечестно.

– Ха, «честно». Это слово обычно говорят только богатые. Ты богат, похититель котов?

– А что, разве похож?

– Согласен, ты больше похож на бродягу, но не стоит бежать впереди телеги. Твои воровские сапоги с раздвоенным носком сшиты добротно, да и такой нож, как у тебя на ремне, бедняку не по карману.

– Значит, я богач. На корабле в Жарком море меня дожидается сотня золотых «львов» и тысяча серебряных «совят». Я разыщу там падкую на сморщенные сливы русалку, с черными жемчужинами немыслимой цены над лоханкой, и отошлю ее тебе.

– Нет у русалок никаких лоханок. Это вечное заблуждение. Сначала тебе тепло и приятно, но потом становится холодно, жестко, и пахнет тоже отвратительно. Однако спасибо тебе, что не стал ныть. Знаешь, как меня тошнит от этих разговоров: «Пощади меня, судья, я ни в чем не виноват, клянусь богами»? Я собираюсь вздернуть следующего, кто заговорит о своей невиновности, особенно если так оно и есть.

– Значит, я могу забрать кота?

– Можешь отварить и съесть его. Мне-то что за дело? Эй, стражник!

Та женщина, что арестовала меня, шагнула вперед, держа в руках присмиревшего кота. Отблески полудюжины свечей заплясали по ее кирасе.

– Отдай ему любимое чадо. А потом проводи в третью западную камеру.

Они даже не потрудились отобрать у меня ножи.

9

Скрипка и Голод

Я сидел на грязном полу камеры и думал, есть ли у меня шансы разыскать спантийку, прежде чем она отправится в путь. Шансы оставались, и немалые, если только я сумею отсюда выбраться. Хотя спантийка и старалась не привлекать внимания, птичью воительницу трудно было не заметить – из-за акцента, пристрастия к вину, да и просто по выправке. Стоит увидеть ее, и сразу понимаешь, что это важная фигура. Из тех, чей палец однажды ляжет на чашу весов.

А я? Просто еще один гальт, угодивший в холтийскую тюрьму. Я смотрел, как кот осторожно пробирается к высокому окну с решеткой, пропускающей последние крохи солнечного света. Он нащупывал дорогу от одного сухого камня к другому. Мой сокамерник сидел, поджав коленки к подбородку, и смотрел в дальнюю стену. Пьяный в стельку и по-стариковски костлявый, он как будто плавно превращался в скелет еще при жизни.

– Слепым кошкам проще, чем людям. У них есть усы, – сказал я.

Старик рыгнул и потер узловатым кулаком едва прикрытую грудь, продолжая пялиться в стену.

– Извини, если ты слепой. – (Он рыгнул еще раз, протяжно, со свистом.) – Но я что-то сомневаюсь. – (У него были длинные ногти, крепкие и грязные, соперничающие в желтизне с зубами и белками глаз.) – Тебя ведь посадили в тюрьму не за то, что ты заговорил кого-то до смерти? – поинтересовался я.

Он помахал передо мной тремя растопыренными пальцами, и этот жест был бы еще непристойнее, если бы он показал не три, а два. Старик продолжал таращиться в стену, как будто та могла рухнуть, прерви он на миг свое бдение.

Я тоже принялся ее разглядывать. Это была не первая тюремная стена, какую мне довелось видеть. Надписи поражали разнообразием языков, словно дело происходило в каком-то портовом городе вроде Пигденея. Конечно, в основном они были нацарапаны и вырезаны на холтийском, но и мой родной гальтский тоже попадался. Еще я заметил целый абзац на антерском, с обычными для него плотно утоптанными словами длиной в целую фразу, а также два-три изысканных выражения на гордом спантийском, которые проще произносить, набрав полный рот чеснока или жгучего перца. Испантия и Антер были соседями Холта с востока и запада, поэтому не стоило удивляться, что путешественники из обеих стран столкнулись с гостеприимными стражниками чудесного города Кадота.

Среди этих каракулей нашелся и один экзотический язык – кешийский. В этой древней империи пользовались другим алфавитом, однако я сумел прочитать и мгновенно понял написанное: «Драл я ваш Кадот в волосатую задницу. Вонючий город, полный вонючих баб, которые страшнее любого гоблина. Драл, драл и драл весь город Кадот огромным слоновьим дрыном». Не стоило винить автора этих слов за прямоту.

Я никогда не бывал в жарком, захваченном гоблинами Кеше и завитушки эти прочитал только благодаря второму своему врожденному дару, о котором обещал рассказать.

Я был из тех людей, кого называют Шифрами.

Конечно же, шифр – это код; но если так говорят о человеке, это значит, что он может читать и понимать любой язык без всякого обучения. Обычно это становится полной неожиданностью для родителей Шифра, и моя мать не исключение. Мне было пять лет, когда я нашел на рынке грязный, помятый листок, подброшенный каким-то писакой, и спросил маму, правда ли, что Запретный бог – единственный истинный бог и что он желает всем добра? Она не сразу сообразила, что я просто сказал вслух то, что было написано в памфлете, зажатом в моей чумазой руке.

– Ты это прочитал, сынок? – спросила она.

– Да, мама.

Она отшлепала меня, а потом, увидев слезы в моих глазах, объяснила:

– Я это сделала, чтобы ты запомнил. Никому больше не рассказывай, что умеешь читать, и особенно папе. Ни в коем случае, пока живешь в его доме.

Причину я тогда не понял, но ее слова пошли мне на пользу и помогли скрыть мой дар. Однажды в Низшей школе мне показали девушку-Шифра. Ее поселили в удобной комнате под землей и даже позволяли выходить в город с сопровождающим. Но бо`льшую часть времени она проводила за взломом чужих кодов и сочинением собственных для Гильдии. Она была толстой, как корова, бледной, как рыба, и не мечтала ни о чем другом, кроме как о свободе. Видимо, она хотела слишком многого.

Я вырос в шахтерском поселке и до сих пор вздрагиваю от одной только мысли о жизни взаперти. Шифры очень ценны и очень опасны. Говорят, они могут прочитать даже Алфавит-убийцу, на котором записана подлинная история Гильдии, а также самые важные заклинания. Его используют для сообщений самые могущественные люди в Гильдии. Но я бы не поставил свою жизнь на то, что эти слухи верны.

Однако Гильдия постоянно разыскивает новых Шифров. Помню, как-то раз я увидел в таверне Низшей школы объявление: «Первая кружка пива бесплатно. Только попроси!» И уже собирался это сделать, когда вдруг осознал, что никогда прежде не сталкивался с этим языком. Возможно, он вообще мертвый. Я закрыл рот на замок и с тех пор ожидал новых подвохов.

Я читал надписи, нигде подолгу не задерживая взгляда и никак на них не реагируя, хотя, боюсь, едва не рассмеялся, когда представил, как кешийский слон отдерет весь город Кадот. Тем временем кот взобрался на подоконник и водил носом, с надеждой ловя каждое дуновение ветра. За окном, расположенным на уровне улицы, мелькнула пара грязных сапог. Я раздумывал, не стоит ли с помощью заклинания сжать свое тело и проскользнуть между прутьями решетки, но они были сделаны из прочного железа, и, чтобы колдовать так близко от него без вреда для собственной шкуры, требовалась магия посильней моей. Заклинание может выдохнуться на полдороге, и тогда железные прутья раздавят мне грудь.

Железо действует на свободную магию точно так же, как смех и холодная вода – на мужское возбуждение. Свободная магия – это заклинания. Связанной магии, то есть татуировкам и амулетам, железо не вредит, хотя и может ее ослабить. Сталь тоже опасна, но не настолько – с мечом или ножом на ремне еще можно швыряться заклинаниями, но только не в кольчуге. Чтобы наслать чары, надев стальные доспехи, нужно быть Фульвиром или Трясошипом. Но даже этих двоих, вероятно, удалось бы обезвредить, заточив в железный ящик. То есть магия все-таки действует на железо, просто заклинаниям трудно проникать сквозь него. Можно обратить в другую сторону оружие в руке рыцаря, но нельзя остановить его сердце сквозь нагрудник. С другой стороны, цветные металлы не мешают заклинаниям, а медь даже помогает. Как и бывшая живая ткань – дерево или кожа. Если какой-нибудь засранец подойдет к вам с медным браслетом или ожерельем, будьте осторожны. Возможно, это маг. Раз уж я сам использую заклинания, то всегда ношу кожаную безрукавку, а Пальтру и Ангну держу в медных ножнах, тоже обернутых кожей. Наконечники стрел большого значения не имеют.

– Хочешь выбраться отсюда? – спросил я у Обормота.

Кот мог сбежать в любой момент, но, похоже, пока решил остаться. Хотя, если в ближайшее время никто не предложит нам поесть, он все-таки сбежит, и я не стану его останавливать.

– Можешь побыть пока здесь, если не возражаешь, – сказал я маленькому слепому животному.

Он просто сидел на подоконнике и водил носом, с тоской вынюхивая ароматы отбросов с улицы.

Кота волновали запахи, а меня вскоре заинтересовали звуки музыки. Кто-то не особенно искусно играл на скрипке в другой тюремной камере, которую мне через окно было не разглядеть. Хотя меня привлекли не сомнительные способности музыканта, а то, что он или она водила смычком по моей скрипке.

Я приложил ухо к толстой, окованной железом двери и утвердился в своих подозрениях – скрипка звучала так же низко и приятно, как моя, да и мелодия была гальтской. Старинный романс о двух парнях, любивших одну пастушку и решивших разрешить спор в схватке на ножах. А потом оказалось, что ей нужны либо двое, либо ни одного. Вот каковы черноязыкие женщины – они заказывают музыку, а мы под нее пляшем. Я не собирался жениться, а если бы и решился, то не на гальтке. Для одного из нас все кончилось бы скверно. Объезжать черноязыкую кобылку ничуть не проще, чем укрощать черноязыкого жеребца. Гальтку лучше взять в жены на месяц и посмотреть, не убьете ли вы друг друга за это время.

Мне захотелось взглянуть, кто пиликает на моей скрипке. Я достал спрятанную под ремнем маленькую отмычку и за пару ударов сердца отпер дверь. Мой костлявый сокамерник только смотрел и рыгал. Я закрыл дверь и вскарабкался к потолку, упираясь, как нас учили, ногами в стены и стараясь держаться в тени.

Музыка привела меня к зарешеченной двери. Это была большая камера общего содержания, не так хорошо защищенная. Мое воровское зеркало на удобной складной ручке все еще лежало в мешке на чердаке «Барабана» вместе с глиной для отпечатков ключей, пилой по железу и другими инструментами. Но меня скрывала густая тень, и я мог спокойно наблюдать за тем, что происходит внутри. На земляном полу сидели понурые фигуры и слушали, как юноша играет на скрипке, а пучеглазая женщина поет по-гальтски. Конечно же, это были лучники, вместе с которыми я изображал разбойников в Сиротском лесу. Те самые братец и сестрица, что прихватили из лагеря все наше добро, после того как нас покромсали спантийка и ее птица. Оба они стояли спиной к решетке.

Нерфас двигался туда-сюда в такт мелодии, подбородком прижимая скрипку к плечу. Шагнув влево, он оказался у самой решетки. Я осторожно подкрался ближе, как дым просачивается в кладовую, прекрасно понимая, что последний ярд пути меня будет освещать факел. Если правильно подгадать время, я смогу выполнить задуманное, хотя это будет непросто. Я заглянул в себя и убедился, что мое везение при мне. «Все в порядке», – подумал я, надеясь, что чутье подскажет мне, когда и как действовать. И вот я спрыгнул со стены. Кое-кто из узников охнул, увидев падающий с потолка темный силуэт, но молодой Нервяк оказался еще и тормозом. Я просунул ногу сквозь решетку и подсек его за лодыжку. Он упал, удержав скрипку, но выронив смычок. Я дернул его за сапог, так что прутья решетки пощекотали ему яйца, потом зажал ногу Нерфаса и отклонился назад, едва не вывернув парню сустав. Он завопил от боли.

– Меня зовут Кинч На Шаннак, – обратился я к его сокамерникам. – И я заявляю, что был прежним владельцем этой скрипки.

Заметьте, я не сказал «настоящим владельцем» – для Гильдии это не имело значения.

– Хочешь оспорить мои слова?

Он не захотел. Сестрица дернулась было ко мне, но я еще сильней откинулся назад, и Нерфас взвыл.

– Даже не думай, что меня это остановит, Снежные Щечки, – сказал я ей.

Она и в самом деле была бледной, и произнести это имя холтийцам было куда проще, чем гальтское Сночшейя. Сестричка сразу сдалась.

– А теперь передай мне скрипку.

Она передала.

– И смычок.

Этого она уже не смогла сделать, потому что смычка у нее не было. Его подняла толстая женщина с зобом.

– За это мне дашь? – спросила она, как истинная северянка пропустив слово «что».

– Вот что я тебе дам, – сказала стоявшая рядом гальтка и треснула ее по уху мозолистым кулаком.

Смычок выпал, и кто-то подтолкнул его ко мне. Я отпустил Нерфаса и кивнул ему. Они с сестрицей кивнули в ответ. Все прошло строго по правилам, и, похоже, никто не затаил обиды. Я прижал скрипку подбородком, проверил смычок на зуб и закончил песню куда лучше, чем этот задрот Нерфас. Снежные Щечки допела последний куплет, который можно перевести примерно так:

Так вот они и резвились втроем

Осень и сумеречь, ну а потом

Вьюга запела за темным окном:

«Носит пастушка дитя».

В жатвень косцы собрались на покос,

Сыр свой молочник на рынок повез,

А ветерок плач младенца донес:

«Двое отцов у меня».

На гальтском это рифмуется с «Клал я на вас!».

Когда я вернулся в камеру, тощий старик, по-прежнему уставившись в стену, проговорил:

– Твой кошак сбежал.

– Я так и думал.

– Мог бы и привязать.

– Зачем?

– Так он не твой, что ли?

– Вообще-то, нет.

– Знал бы – лучше б сожрал.

– Как-то не по-соседски.

Он покачал передо мной тремя пальцами.

При слове «сожрал» у меня неприятно, но очень знакомо засосало под ложечкой. За весь день у меня во рту не было ничего, кроме пива и холодной сосиски сомнительной съедобности из «Барабана».

– Кормить-то нас здесь собираются?

В ответ я опять получил лишь покачивание пальцами.

– Не буду больше тебя отвлекать. Ты ведь хочешь взглядом просверлить дырку в стене.

Тут-то я услышал, как трижды прозвонил колокольчик.

Мешок с Костями еще раз показал мне три пальца и обтер рот тыльной стороной ладони. В нижней части двери открылось маленькое окошко, и в камеру задвинули кусок черствого, крошащегося хлеба, намазанного чем-то вроде бобовой похлебки. Тощий Зад с неожиданным проворством набросился на еду. Я тоже поднялся, собираясь потребовать свою половину, но он заграбастал все себе, сел на место и покачал головой. Я хотел было накостылять ему, но решил, что царапина от его грязных ногтей может загноиться.

– Знаешь, будь в тебе хоть капля достоинства, я бы назвал тебя крысой, – сказал я.

Он навис над добычей и съел все, а потом с великой тщательностью собрал крошки с одежды и пола и тоже их проглотил.

– Я так надеялся, что ты пропустишь крошку, застрявшую в волосах на груди. Тогда бы я стащил ее, пока ты спишь.

Он вытер руки о затасканные штаны и наконец-то посмотрел на меня:

– Дурной я, что ли, спать здесь?

Отвратительный кадотский уличный говор старика вдруг сменился милым гальтским акцентом, совсем как у меня. Только теперь я заметил его черный язык. Он вскочил на подоконник, раздвинул прутья решетки и задницей вперед вылез из окна наружу. Убедился, что никто за ним не наблюдает, и вернул прутья на место.

– Так, значит, это камера Гильдии? – догадался я.

– А ты туповат, Шутник. С чего бы иначе тебе оставили нож? Да, это камера Гильдии, как и вся драная тюрьма.

Дальше он заговорил по-гальтски:

– Hrai syrft ni’ilenna…

– Tift se fal coumoch, – ответил я.

– Lic faod kiri dou coumoch! – закончили мы вместе.

«Кто прыгает с луны, попадает в коровье дерьмо. Слава коровьему дерьму!»

Священные слова.

– Со скрипкой ты неплохо провернул. А теперь иди своей дорогой. Два дня как подписал контракт – и уже попался. Ты упустишь спантийскую убийцу, если и дальше будешь сидеть на жопе ровно. И не забудь, уходя, поставить обратно решетку.

И он растворился в наступающей ночи.

Гальт, как и я сам.

Жрец Фотаннона.

И если я правильно понял, вор высшего ранга – Голод.

10

Жеребец

Кот нашел меня вскоре после того, как я разыскал Гальву.

Она покинула таверну, в которой мы беседовали прошлым вечером, и я пропустил назначенную встречу у башни Хароса. Но я был уверен, что она не соберется в путь до утра. Спантийцы любят, когда все идет должным образом, а рассвет – самое подходящее время для первых шагов долгого путешествия.

Я заглянул в «Олень и тихий барабан», забрал с чердака свое добро и вернулся в обеденный зал. Обливаясь жиром, с жадностью затолкал в рот пирог с угрем, луком-пореем и грибами в чесночном пивном соусе. Больно было смотреть, как холтийский серебряный шиллинг, иначе называемый «слугой», превратился в четыре марки, или «служанки», и два медяка, но, по крайней мере, мне не пришлось разменивать «совенка». Холтийский «слуга» имеет такую же ценность, как и галлардийский «совенок», только на нем изображен жирный засранец верхом на осле, со снопом пшеницы в руке. Вероятно, этим снопом он собрался подтереть задницу. Совсем никчемная монета, заслужившая размен.

Дожевывая угря и обмакивая корку пирога в эль, я размышлял о том, куда могла деться спантийка. На рынке стояли три спантийских прилавка: на одном продавали масло и рыбу, на двух других – вино. Возле того, где торговали еще и кожей, никогда не было очередей, так что вино у этого купца постепенно превращалось в уксус. Гальва такого не стерпела бы. Второму торговцу вином некогда было присесть; за то время, пока я обдумывал, у кого из покупателей срезать кошель, он успел опустошить целую бочку. Выскоблив тарелку и отрыгнув, я отправился на прогулку и вскоре с набитым животом уже стоял возле закрытого лотка, а свежий ветер развевал мои волосы.

Я представил себя спантийкой, болтающей о чем-то с другим уроженцем теплых бурых холмов ее родины. Потом взял воображаемую бутылку и пружинистой походкой мастера фехтования отправился туда, куда ноги вынесут. Они вынесли в переулок возле Расколотого моста – каменного, расходящегося буквой Y над широкой рекой. Построенный двести лет назад, он считался гордостью Кадота – больше за красоту, чем за прочность. Набитый под завязку красивыми каменными и деревянными лавками, тавернами, книжными лотками, статуями и даже фонтаном со струей, бьющей изо рта торжествующего тритона, он, казалось, вот-вот рухнет во тьму богатой угрями реки Каддоу.

Мое внимание привлекла безымянная двухэтажная таверна с зеленой черепичной крышей, гранитными стенами и крошечными окошками, которые, похоже, запирались изнутри. Я взглянул на деревянную вывеску в нижнем окне с выжженной надписью «ВАННА И ПРОЖИВАНИЕ», кивнул, как спантийка, и пробормотал: «Bolnu, bolnu», потому что принять ванну и впрямь было бы хорошо. Даже при скромном бюджете в такой таверне можно принять ванну, а потом остаться еще на несколько ночей за небольшую цену, если вообще не бесплатно.

Спантийцы славились любовью к чистоте, и, в отличие от других путников, Гальва не пахла прелыми сапогами. Все правильно. Мое везение разгорелось теплым огнем. Она здесь. Со стороны улицы или реки? Ясное дело, от нее это не зависело, но забраться в дом проще было со стороны улицы. Я устроился в темном переулке, следя за двумя разделенными окнами, в которых плясали отблески свечи. Торопиться было некуда. Через час я заметил, что левое окно запотело, и решил заглянуть туда.

Я поднялся по водосточной трубе, не забывая о скрипке и смычке в мешке за спиной, повис под козырьком, достал маленькое зеркальце на складной ручке и увидел в нем спантийку, сидевшую в ванне лицом к окну, как и подобает осторожному путешественнику. Но моего воровского зеркала она, конечно же, не замечала.

Тут-то я и разглядел, что у нее совсем нет груди. Не в том смысле, что она была маленькая и худая, такое я видел не раз. Скорее уж грудь спантийки полностью исчезла, и на ее месте видны были татуировки, очень красивые. Возможно, это следствие ожога? Или она такой родилась? А может, покалечилась на войне?

Так или иначе, она утратила грудь, а потом это место покрыли искусной татуировкой. Изображение ворона на крепких, покрытых шрамами грудных мышцах – знак птичьей воительницы; рука скелета на грудине – символ преданности Далгате; меч на предплечье, обвитый тремя цветками – по числу лет обучения у некоего мастера. Именно таких татуировок и следовало ждать от птичьей воительницы, давшей обет богине смерти.

И еще одна странность – аура магии, не смягченная кольчугой и латным воротником, теперь ощущалась в спантийке еще сильнее.

Вот только откуда она исходила?

По зову Гальвы в комнату вошла девушка-служанка с вином, разумеется, и кувшином горячей воды, чтобы подлить в ванну, если гостья пожелает. Спантийка пожелала. Я вскарабкался на крышу, перелез на другую сторону, обнаружил там пустую комнату и влез в окно. Прошел по коридору и прошмыгнул в открытую дверь. И все это за сорок ударов сердца. Дождался момента, когда Гальва отвлечется, аккуратно наливая вино в стакан, и спрятался за щит, стоявший у стены. Разумеется, он не мог скрыть меня целиком, но есть способы сжаться и обмануть зрение.

Дальше разыгралась такая сцена, что я с трудом сдержал смех. Назовем это столкновением обычаев. Служанка, а заодно и проститутка, иносказаниями предложила Гальве любовь за деньги. Спантийка явно ничего не поняла, потому что горничная упустила кое-какие тонкости и, что еще забавнее, сама была родом из Антера и говорила с резким, шипящим акцентом. Сообразив наконец, в чем дело, Гальва отказалась так вежливо, что девушка подумала, будто спантийку интересует секс, но не с ней. Поэтому она спросила, не желает ли госпожа видеть жеребца, как называют мальчиков для утех. Гальва вскинула голову, решив сначала, что здесь можно увидеть живого коня, а служанка приняла этот жест за согласие и позвонила в маленький колокольчик. И тут Гальва спросила, не кобылица ли это на самом деле. Ведь гоблинская магия гнилой чумы погубила всех жеребцов, а кобылицам пришлось легче. На тех, кого успели ожеребить, мор не подействовал, и некоторые из них живы до сих пор.

Понятно, что Гальва имела в виду настоящих кобылиц. Спантийцы любили лошадей больше, чем жители всех остальных королевств, вместе взятых. Однако служанка была убеждена, что гостья тоже говорит иносказательно. В мире продажной любви кобылицами называют уже рожавших проституток. Горничная объяснила, что неправильно ее поняла и решила, будто госпожа не любит женщин. Но Гальва уверяла, что много лет не прикасалась к жеребцам, но готова заплатить за то, чтобы увидеть кобылицу. Служанка поняла так, что Гальве не по карману заплатить за мужчину, которые стоят дороже, потому что их вообще осталось мало, но может наскрести монет на женщину постарше. Спантийка сообразила, что произошло какое-то недоразумение, и попыталась его уладить, уверяя, что говорила о настоящих лошадях, что она очень любит лошадей и утром заплатит хорошие деньги, чтобы их увидеть.

Думаю, горничная не расслышала про утро, потому что дальше зашуршала, сползая, ее простая крестьянская рубашка, а колени и ладони шлепнули по полу. Я выглянул из-за щита – вы бы тоже не удержались – и увидел, как антерка с пшеничными волосами, отвисшими грудями и бледной веснушчатой кожей стоит на четвереньках, изображая лошадь. Она заржала, а Гальва рассмеялась, и я вслед за ней. Спантийка услышала мой гогот и перестала смеяться, но я остановиться не мог, и тогда она вылезла из ванны, оставляя мокрые следы, подошла к стене, отбросила щит в сторону, а потом больно ухватила меня за яйца и за шею и швырнула в ванну, расплескав половину воды. Она вовсе не разозлилась из-за того, что я увидел ее голой – в ее возрасте женщины-солдаты теряют стыдливость, – но все равно отдубасила меня щитом. Не так уж и нещадно, впрочем. Не со всей силы и в основном по плечам. А я все никак не мог унять хохот.

– Что здесь смешного? – спросила она, но из-за акцента у нее получилось «смехного».

– Могла бы и надеть свои дурацкие штаны, прежде чем колотить меня. Я пришел сюда не за кобылицей.

– А я не за жеребцом!

– Ты уверена? – сказал я и заржал.

Антерка тоже заржала.

Тут уж и Гальва снова рассмеялась. Потом положила щит и надела штаны.

Я открыл окно, чтобы выпустить пар, как вдруг услышал: «Мяу, мя-а-а-у!» – и посмотрел на улицу.

Слепой кот отыскал меня. Он стоял на булыжной мостовой и принюхивался, подняв маленькую голову к окну.

11

Властительница Саурбрина

На следующее утро, двадцать первого зольня, мы двинулись из Кадота на запад. Перед выходом я сказал коту:

– Не надейся, что я поверю, будто ты не волшебный. Ты умеешь говорить? Нет, не думаю, чтобы ты так сразу выложил все свои фокусы, даже если ты мой любимец. Как другие собаки и кошки бывают чьими-то любимцами, понимаешь? Это не родственник и не друг, а что-то среднее. Если я беру тебя с собой, значит ты станешь моим лохматым племянником-другом-наперсником, но мы должны заключить соглашение. Я держу тебя при себе до тех пор, пока ты держишь пасть на замке. Стоит тебе один раз не вовремя заорать – и со мной все кончено, да и с тобой тоже. А если ты докажешь, что умеешь говорить, я поставлю тебя на все четыре лапы, и проповедуй потом, где только пожелаешь. Ты все понял? Ладно, не говори ничего, таким ты мне больше нравишься. Да, еще один вопрос – насчет дерьма. Я буду кормить тебя, когда смогу, и, само собой, ничего приятного из кота вылезти не может. Обещаю каждые два-три часа выпускать тебя из мешка, чтобы ты мог засеять поле или украсить мостовую. Но ни в лагере, ни в доме дерьма быть не должно. Первая же кучка в неположенном месте разлучит нас навеки. Не знаю, мальчик ты или девочка, но, пока ты не подскажешь мне другое имя, я буду звать тебя Обормотом, потому что именно эту песню горланила толпа недоумков в тот день, когда мы повстречались. Я из тех, кто видит в случайности волю Провидения. Мешок я смазал маслом, чтобы он всегда оставался сухим. Все необходимое куплено: десяток новых стрел, точильный камень, баночка меда, медная фляга с виски и кварта пива. А еще куча соленой селедки, из которой тебе может перепасть самая мелкая и костлявая рыбина. Мы двинемся в путь, как только прикажет эта госпожа.

Я показал острием ножа на Гальву. Она сидела на кровати, засунув одну руку по локоть в сапог, а другой натирая его маслом. Спантийка уставилась на меня хмурым, немигающим взглядом, как смотрят на идиота, с довольным видом копающегося в грязи.

– Мы отправляемся на запад, – сказал я Обормоту. – Готов поклясться, ты всегда хотел увидеть запад. Или хотя бы понюхать. Бронзовщики Молровы. Бескрайние леса Брайса. Золотистые пшеничные поля Аустрима. Таверны и каналы Средиморья.

Гальва слегка покачала головой.

– Как-как? – Я наклонил ухо к кошачьей пасти. – Ты рад, что мы идем на запад, потому что не хочешь видеть Испантию?

– Полегче, – сказала спантийка, чуть крепче полируя носок сапога.

– Ты говоришь, что восточные женщины носят усы? А еще у них волосатые подмышки?

– Baes pu palitru.

Она повесила правый сапог на окно, чтобы кожа нагрелась на слабом солнце и впитала масло. Влажный после чистки щит из родникового дерева спантийка развернула так, что квадрат солнечного света из окна лег точно на него, поблескивая на умбоне с лицом духа урагана. Дерево было гладким, как новенькое, без единой отметки от стрел, попавших в щит в Сиротском лесу. Оно и вправду заживляло свои раны. Боги, за этот щит можно купить целое поместье!

Кем же все-таки должна быть спантийка, чтобы иметь такую ценную вещь?

– Baes pu palitro, – повторил я. – Если я еще не забыл спантийский, она сказала, что ты доиграешься, Обормот.

– Я говорила про тебя, а не про этого chodadu кота.

– Ты хотела сказать «драного»?

– Я не разговариваю с котами.

– Но chodadu – это значит «драный», правильно?

– Его уже отодрали.

– Отодрали?

– Да. И между прочим, на запад мы пока не идем. Сначала на север.

Гальва добавила на тряпку масла и взялась за второй сапог. Я заметил, что в сапоги вшиты подвижные роговые или бронзовые пластины для защиты ног. Все ветераны Гоблинских войн в первую очередь заботятся о ногах.

– Ого! Зачем она ведет нас на север, Обормот?

– Если ты не перестанешь разговаривать со мной через кота, я с него шкуру сдеру.

– Зачем мы идем на север, Гальва?

– Небольшой крюк. Чтобы встретиться с ведьмой.

– Она тоже знаменитая убийца, как ты?

– Она большой друг Далгаты и кормит много душ в своем королевстве. Ее зовут Перналас Моуртас.

– Мертвоножка? Я слышал о ней. Говорят, она кусает своих любовников до смерти. Но постой, это ж нам придется тащиться через весь Северный Холт.

– Да.

– Ничего себе у тебя друзья! Она ведь твой друг, верно?

– Никогда с ней не встречалась.

– Откуда тогда ты знаешь, что она хочет тебя видеть?

– У меня для нее письмо.

– А с чего ты решила, что она подпустит тебя так близко, чтобы можно было передать письмо?

Гальва закатила глаза:

– Поговори лучше со своим chodadu котом.

Я наточил нож – люблю, когда Пальтрой можно побрить черную-черную бороду бельтийца или провести черту между раздраженной спантийкой и разгневанной. А потом тоже намазал маслом свои сапоги, как и Гальва.

Какое счастье, что мы это сделали! Всю дорогу до Северного Холта лил сумасшедший дождь. Он сразу промочил нас до нитки и на этом не успокоился. Под таким дождем ощущаешь себя куском дерьма, который боги пытаются смыть с дороги. Я положил тетиву от лука в мешочек на шее, но она все равно отсырела.

Кот подал голос пару раз, но я не могу винить его, потому что мешок заливало водой. В конце концов ливень стих до обычного дождя, и мы продолжили путь. Крюк на север меня не тревожил. Приближалась осень, так что мы могли бы выиграть время, сев на какой-нибудь корабль в Пигденее, главном порту Северного Холта, и отплыть в дальние пределы Средиморья или даже Молровы, если найдем капитана, желающего туда отправиться.

Молрова на западе считалась обителью зла. Самое продажное королевство во всем мире людей, и если даже аристократы с ее побережья не позволяли пиратам за немалую мзду грабить корабли в своих водах, то лишь потому, что сами были пиратами.

К тому же молровяне торговали с Ордой. Корабли гоблинов поднимались по Хребтовой реке, привозя чай и тигровые шкуры из Урримада, а также корицу, черный перец и табак, что выращивали невольники в полях над могилами Древнего Кеша.

И чего вообще нельзя простить – во время войны они держались в стороне. Все тридцать лет немыслимого кровопролития могущественная, воинственная Молрова берегла своих секироносцев и кавалерию, называя вторжение гоблинов в Галлардию, Испантию, Бельтию, Истрию и Кеш «проблемами южан». До востока кусачие не добрались, однако армии Холта, Брайса и Ганнских островов все же отправились на верную смерть, а корабли пошли ко дну. Поэтому все послали молровян слизывать жидкое дерьмо с острого ножа.

Но в конечном итоге война не обошла стороной и запад.

Когда Орда сварила свое пакостное зелье, мор коснулся и молровских лошадей. Степные пони, молровские серые и растивские тяжеловозы пухли и умирали точно так же, как и другие лошади. Но властители Низинных земель наживали огромные состояния, уклоняясь от боя. В то время как южные королевства пали, а восточные были совсем обескровлены, Молрова сохранила силы.

Пока Война молотильщиков щедро кормила червей и грифов, молровские поносники под шумок захватили два бельтийских вольных города, Оловянные холмы Востры и поглотили целые мили Южного Антера вдоль Хребтовой реки. Здешние барды сочинили не меньше печальных песен о гибели лошадей, чем спантийцы и галлардийцы, но никто не желал их слушать. Одного этого достаточно, чтобы не думать о переходе через холодные, предательские земли этих подонков как о легкой прогулке.

Дорога из Холта в Северный Холт тоже была не сахар. Стоял золень, второй и последний месяц короткого северного лета, обычно довольно теплый, но только не на этой неделе. Избавлю вас от описания проливного дождя, непривычного холода, голода и поноса, бесед у костра, притом крохотного и слабого. Мы миновали пару деревушек, проехались немного на запряженной козлами телеге с овощами, потом перешли вброд мутную реку, попали под град и дважды чудом избежали удара молнии. Каждый день Гальва вставала задолго до рассвета и упражнялась до изнеможения: наклонялась головой к коленям, подтягивалась на ветвях деревьев, отрабатывала фехтовальные приемы и выпады, прыгала на корточках. Даже в дождь. Попробуй ущипни такую женщину – только пальцы сломаешь.

Главным моим достижением за эти тоскливые дни был жареный цыпленок, которого я украл прямо из кухонного горшка, забравшись через окно в дом зажиточного крестьянина. Разумеется, госпожа Подтянись отругала меня за то, что я не прихватил турнепс.

Кот орал, гадил и мочился, но всегда в должное время и в пригодных местах.

Но самым ярким событием путешествия на север стала встреча с небольшим войском, проходившим мимо. В их рядах мы увидели истинное чудо – баронессу верхом на гнедой кобыле. Их сопровождали по меньшей мере сотня копейщиков и десяток подростков с цепами, в жутких, заплатанных кожаных куртках – столько и нужно для защиты такого сокровища, как живая лошадь, да не просто живая, а еще и способная нести на себе всадницу в доспехах. Кобыле было не больше трех лет, когда наступил мор и погубил всех жеребцов и тех кобылиц, что не носили в чреве жеребят, которые все равно родились мертвыми.

Всадница, баронесса Саурбрина Селдра Справедливая, остановилась и повернулась ко мне, обнажив меч, но тут же убрала его обратно в ножны, как только выяснила, что я оказался в ее владениях по поручению Гильдии.

Я не возражал против ее расспросов, пока мог вдыхать диковинный запах лошадиного пота – резкий, соленый и такой настоящий. Я украл по меньшей мере десяток таких вдохов, и теперь эти дымчатые бока и ноги останутся со мной до вряд ли достижимой старости. Каждое ржание казалось мне песней, за которую не жалко заплатить «совенка». Но настоящий приз дня получила птичья воительница.

Баронесса сразу определила в ней такую же убийцу гоблинов, какой была сама, и, зная любовь спантийцев к лошадям, велела взять горсть овса, чтобы кобыла коснулась губами ладони спантийки. Никто не оплакивал гибель лошадей так горько, как спантийцы. Гальва поцеловала руку баронессы, отвернулась и пошла своей дорогой под проливным дождем.

Прежде чем догнать ее, я перекинулся парой слов с молодой женщиной в шлеме с кабаньими клыками, вооруженной грозным на вид роговым луком.

– И чем же вы заняты, обходите границы?

– Да, можно сказать и так, – ответила она. – Разыскиваем Рогача и его приспешников. Лучше бы тебе поскорей добраться до города и оставаться там, пока мы его не поймаем или он не сбежит из наших земель.

– А кто такой Рогач? – спросил я.

– Ты, я слышала, нездешний, дэ-а?

– Дэ-а, – передразнил я, но без всякой насмешки. Просто у меня врожденный талант подражателя.

– Рогач – смешанник.

Теперь мне стало по-настоящему интересно. Смешанников – микслингов – можно было создать только с помощью могущественной магии – магии, объявленной вне закона, пока некоторые немногие не получили лицензию на ее использование для ведения войн. Ее называют телесной или костяной магией. Величайшим костяным магом был Трясошип, гальт, по всему миру искавший редких зверей, чтобы потом извратить их. Благодаря телесной магии смешивания мы и получили корвидов. Это Трясошип смешал воронов и гордых птиц с равнин Аксы, не уступавших размером человеку, и добавил им толику крови великанов. Обычно смешанники сразу же умирают, но стоит вывести одного здорового – и можно их вырастить сколько угодно. Или сохранить только то, что уже есть, как пожелаете.

Костяная магия превратилась в великое искусство, но даже тем, кто создавал монстров для войны с Ордой гоблинов, запрещалось смешивать людей. Но, Фотаннон свидетель, нет такого запрета, который не попытались бы обойти, а Трясошип был слишком силен, чтобы ему указывало всякое унылое дерьмо вроде королей. Ходили слухи, будто бы в библиотеке его сотоварища Фульвира хранилась книга заклинаний из утраченных городов: погребенного под горами Бхайна и затонувшего Адрипура в Древнем Кеше.

Один из таких смешанников и бесчинствовал теперь в Северном Холте.

– В нем так много от быка, что на голове у него растут рога, но все же он не совсем тупой. Силен за двоих и свиреп за десятерых. Говорят, Рогача защищает магия, татуировка с заклинанием, делающим его неуязвимым в бою.

– Ты что-то сказала про его приспешников.

– Их около полудюжины.

– И вы собрали целое войско, чтобы разыскать его?

Женщина рассмеялась, а я удивленно поднял брови.

– Приятель, ты просто его еще не видел.

12

Вывернутая башня

Золень или нет, но снег вполне мог и пойти, когда тропинка углубилась в лес, зовущийся Бесснежным. Он находился в десяти милях от маленького, грязного городка Маэт, известного своей виселицей. Поговаривали, будто бы первое в мире повешение произошло именно здесь. Насколько я понимаю, пустое хвастовство – эта казнь так же стара, как шея и петля, и сомневаюсь, чтобы их тоже придумали местные остолопы. Но они с гордостью снимали урожай виселичных плодов, и это все, что нужно знать о жителях Маэта. Гильдия не имела представительства в городе скорее за ненужностью, нежели из страха. И еще одна деталь – доля мужчин, способных держать оружие, в Маэте была значительно больше, чем в других городах. Очевидно, уклонение от военного призыва не считалось здесь преступлением.

– Я уже видел это дерево, – сказал я.

– Какое дерево? О чем ты?

Я обернулся проверить, но да, мы уже проходили мимо него. Это дерево нетрудно было узнать по раздвоенной верхушке со свежими побегами, видимо недавно подрезанной и почти горизонтальной ветке. Будь она чуть повыше, на ней могли бы кого-нибудь повесить, но так она не подходила и для ребенка. Вряд ли такое случалось часто, даже в Маэте.

Я показал Гальве на приметное дерево.

– Думаешь, мы идем по кругу? – спросила она.

– Нет, когда я видел его в прошлый раз, рядом было недавно сжатое ячменное поле, наполовину освещенное солнцем. А теперь мы снова в густом лесу.

– Может быть, оно следует за нами, – сказала спантийка.

– Ого! – проговорил я, раздираемый, с одной стороны, сомнениями в своей способности различать деревья, а с другой – завистью к силе магии, необходимой, чтобы заставить дерево следовать за кем-то.

Я почувствовал толчок в спину и понял, что Обормот приподнял голову, прислушиваясь. Рассудив, что это хорошая идея, я тоже навострил уши. Пару раз мне почудилось, что кто-то поет, но сначала это оказался соседний ручей, а потом – стая птиц. Вскоре я заметил еще одно странное дерево, окаменевшее без всякой видимой причины. Как будто некий маг обиделся на вяз и превратил его в статую со всеми прожилками на каждом листочке. Это было страшно, но в то же время невероятно красиво. Чуть позже тропинка уперлась в живую изгородь из колючего кустарника, как будто нарочно высаженного здесь, чтобы разодрать нашу одежду в клочья.

– Налево или направо? – спросил я.

Однажды, когда мы почти по-человечески беседовали у костра, Гальва сказала мне, что с помощью ведьмы запомнила направление, в котором следует идти.

– Дальше все время влево, – ответила она.

– А мы так не начнем кружить?

– Только не здесь.

Мы целый час продирались сквозь частокол берез и между валунами, пока не отыскали тропинку. Одним богам известно, откуда и куда она вела, но мы повернули налево. И почти сразу же – я бы не успел даже толком испортить воздух – увидели впереди маленького сгорбленного человека, тянущего за собой тележку. Из-под колес летели камни, в коробе лежали инструменты. Самые разные, но с одинаковым изъяном: погнутые или сломанные в том месте, где дерево встречалось с металлом. Здесь были и кривая пила, и треснувшая у рукоятки мотыга, и точно так же испорченные вилы. Работник так и не повернул к нам похожую на тыкву голову, пока мы не обогнали его, но он так отчаянно пыхтел, что не стоило на него обижаться. Он просто пытался не помереть от натуги.

– Ты бы остановился, присел да передохнул немного, – сказал я, проходя мимо. Он ничего не ответил и потащился дальше, приоткрыв впалый рот, как бывает у людей, потерявших почти все зубы. – Честное слово, приятель, вряд ли кто-то так уж сильно ждет эти сломанные инструменты. Присядь. Так ты того и гляди испустишь дух, а это меня вовсе не обрадует. – (Он даже глазом не повел.) – Ну хорошо, по крайней мере, есть в чем отвезти тебя обратно.

Может быть, он на мгновение улыбнулся, а может, и нет.

Так или иначе, вскоре мы оставили его далеко позади, а тропинка вывела нас на поляну у подножия холма. На вершине его стояла странная каменная башня, почти до самой вершины увитая плющом, который, казалось, тянул ее вниз. Я бы не удивился, если бы она обрушилась от одного громкого слова. Выглядела эта башня давно и крепко заколдованной.

Идеально подходящее место для ведьмы, которую зовут Мертвоножка.

И тут я заметил дверь. То есть ее не было там, куда мог бы добраться обычный человек. В башню вел единственный вход – крепкая, судя по всему дубовая, дверь, но сказать наверняка было трудно, потому что находилась она у самой вершины башни, которая была в десять раз выше человеческого роста.

И никакой лестницы нигде не было видно.

Как раз в этот момент Обормот выбрался из мешка и убежал. Он с хорошо различимым стуком врезался лбом в дерево, приложил лапу к черепушке, совсем как старик, у которого разболелась голова, и проорал что-то вроде «Ау-у-у!». А потом вспомнил, что куда-то спешит, и вскочил.

Гальва спокойно смотрела, как он мечется и бьется о следующие деревья, постепенно скрываясь из виду, а потом бросила взгляд на меня.

– Он вернется? – спросила она.

– Пусть меня вздернут, если я знаю.

– Этот кот зачарован.

– Ты так думаешь?

– Это сарказм?

– Не-е-ет, – насмешливо проговорил я.

– Я не люблю сарказма.

– Тогда я без всякого сарказма скажу, что эта башня похожа на очень высокое надгробие.

– Ты даже не представляешь, насколько прав.

– Не думаю, что нам будут рады. Ты уверена, что тебя здесь ждут?

– Башни и не должны иметь привлекательный вид.

Все правильно.

Хрипло каркнул ворон, соскребая все яркие краски с моей души.

– Нас приглашают, – сказала Гальва и шагнула вперед.

Я двинулся за ней по пятам, и вот мы уже подошли к ведьминой башне. Если я рассчитывал отыскать искусно скрытые ступени, вырубленные в каменной стене, то меня постигло разочарование.

– И что дальше? – спросил я.

Ворон каркнул еще раз.

– Дальше мы поднимемся наверх, – ответила Гальва.

– Не знал, что у тебя талант лазить по скалам.

– Я была не права, сказав «мы».

– Ага, – сказал я и невольно оглянулся на опушку леса.

Обормот сбежал? Надеюсь, не навсегда. Я стоял в холодном тумане рядом с недовольной спантийкой, собираясь без приглашения и оплаты вскарабкаться на башню ведьмы, известной тем, что она закусала многих людей до смерти. Внезапно стало очень грустно. Только нелепый кот в моем мешке поддерживал равновесие и порядок в этом мире.

– Не переживай за chodadu кота, поднимайся.

Я прошелся до опушки, спрятал в кустах мешок и скрипку, потом содрал жесткие подошвы с мягких кожаных сапог с раздвоенными носами. Теперь я мог чувствовать землю под ногами и упираться в нее большими пальцами. Легкую преграду можно преодолеть и в обычных башмаках, но подъем на эту башню казался далеко не простым. Я вернулся к стене и проверил, выдержит ли стебель плюща мой вес. Он оказался надежным. Я подтянулся на нем, потом ухватился за другой стебель и, перебирая по стене ногами, проделал половину пути быстрей, чем смог бы пропеть куплет галлардийской скабрезной песни. Было в этом плюще что-то неприятное, и я внутренне готовился к подвоху. Так и вышло. Все стебли вдоль стены вдруг ослабли. Я вцепился в тот, что был под рукой, надеясь, что он выдержит, но стебель, конечно же, оборвался. Пытаясь замедлить падение, я ободрал ладони и ступни о стену – даже не пытайтесь понять, как это делается, секрет строго охраняется. Потом ударился о землю, перекатился и встал на ноги, морщась от боли. Жесткий кожаный колчан впился мне в ягодицу.

– Будь он проклят, этот сучий плющ!

– Ты можешь обойтись без него?

– Нет, если нужно забраться быстро.

– Тогда заберись медленно.

Я бросил на нее безмерно усталый взгляд, она ответила сонным взглядом убийцы, так что мне оставалось только подойти к стене и превратиться в плоское, легкое существо с крепкими пальцами. Стараясь лишний раз не прикасаться к плющу, я вставлял кончики пальцев в трещины. Холодные камни позволяли кое-как зацепиться за стену, и мне не понадобилось использовать магию. Однако я вряд ли выиграл бы гонку у решительно настроенного муравья.

На мгновение я прервал подъем.

– Что там у тебя? – спросила Гальва.

– Просто пытаюсь вспомнить, зачем я это делаю, – ответил я, ничуть не кривя душой.

Мне следовало бы сейчас забираться по стене в дом какой-нибудь богатой женщины, чтобы стащить ее золото и гоблинское серебро или наполнить кошель бусами из кешийской слоновой кости. Но тогда пришлось бы выложить все это Гильдии, а иначе у меня на щеке появилась бы татуировка кулака вместо раскрытой ладони. Или, упасите боги, розы. Нет, я бы скорее выбрал петлю на шее, чем розу на щеке.

Я посмотрел вниз. Гальва махнула рукой с истинно спантийским нетерпением и властностью. Это так разозлило меня, что я полез вверх с удвоенной яростью, а значит, и быстротой, чего спантийка, очевидно, и добивалась.

Я уже почти добрался до вершины, когда в дело вмешался плющ.

– Ох, сучий, сучий плющ! – закричал я, когда проклятые стебли накинулись на меня.

Один из них врезал мне не хуже, чем увесистым кулаком. Я полетел вниз, но он змеей обвился вокруг лодыжки – будто бы решил меня спасти, как поначалу показалось. Но на самом деле лишь подтолкнул, мешая ухватиться за стену, чтобы смягчить приземление, как было в прошлый раз. Я свалился с такой высоты, что пришлось потратить одно из двух оставшихся у меня заклинаний против неудачного падения.

– Kanst-ma na’haap! – прокричал я, но даже магия слабо помогла.

Я шлепнулся, как лягушка, ушиб себе копчик, перекувырнулся через голову и кучей старого тряпья упал на живот.

Гальва протяжно произнесла спантийское слово, означавшее «привет», таким тоном, каким молодой гальт мог бы заговорить с красивой девушкой:

– Saaaaa-la!

Я поднял голову и в самом деле увидел симпатичную девушку, стоявшую на пороге двери и смотревшую сверху на нас. Лунной белизны лицо, каштановые волосы, но особенно бросилась в глаза длинная бледная рука на фоне дверного косяка из темного дуба. Забавно, что твое внимание не всегда привлекают глаза или женские прелести. Порой это просто изящный изгиб руки.

– Она говорит, что теперь ты можешь подняться.

Раскатившийся во влажном воздухе голос девушки сразил меня чистым и милым сердцу гальтским акцентом. Как гальтка попала на далекий северо-запад? Меня тут же охватила тоска по родине.

– Ты тоже ведьма? – крикнул я ей.

Она улыбнулась и подмигнула, а затем исчезла в темноте, оставив дверь открытой. В то же мгновение проклятый плющ сам собой сложился в такую удобную лестницу, что лучше и не пожелаешь. Я встал на ноги и отряхнул копчик от грязи.

Спантийка с ухмылкой поглядела на меня и приглашающе указала на лестницу из плюща. Меня так и подмывало сказать ей, в какой южный порт она может засунуть свою любезность. Пусть сама первой и поднимается. Но вместо этого я лишь улыбнулся как последний засранец и полез вверх. Хотя, ясное дело, остановился на седьмой или восьмой ступеньке, чтобы проверить, следует ли она за мной. Единственная причина, по которой я уступил ей, – это удовольствие упасть прямо на нее, если придет нужда. Мастера в Низшей школе учат использовать любую возможность не расшибиться при падении. Порой я скучаю по этим негодяям.

А иногда вспоминаю их уроки.

13

Мертвоножка

Дверь все еще была открыта, когда я до нее добрался, но девушка куда-то пропала. Сама дверь тоже была еще та. Дуб, притом старый. Медные петли вместо железных и медная оковка в форме кривых деревьев, голубовато-зеленая от патины. Я толчком открыл дверь. Шагнул через порог и увидел что-то вроде длинного ряда уходящих вниз уступов, а далеко внизу мерцал тусклый теплый огонек то ли лампы, то ли свечи. Волосы у меня на затылке встали дыбом.

– Ну и что там? – спросила Гальва сзади и снизу от меня.

– Похоже на ловушку. Здесь все звенит от магии.

– В ведьминой башне? Кто бы мог подумать?

– То есть ты все-таки знаешь, что такое сарказм?

– Я подумала, а почему бы не попробовать.

У дальней стены башни от самой крыши змеилась перевернутая лестница, спуститься по которой можно было только вверх ногами. Так вот что это были за уступы: основания опрокинутых вверх дном ступенек лестницы, змеящейся вниз. Я взглянул на крышу башни, неожиданно оказавшуюся ее подножием.

– Прыгай! – крикнула гальтская девушка полным веселья голосом.

Я снова посмотрел вверх-вниз, но измерить высоту никак не получалось.

Подумал, а не бросить ли медную монетку, чтобы определить расстояние по ее звону, но не смог заставить себя расстаться с ней.

– Прыгай, милый. Если бы она хотела убить тебя, то не стала бы калечить твои прекрасные ноги.

Не уверен, что мне понравилось, как это звучит, но все-таки я прыгнул, рассчитывая, если понадобится, истратить последнее смягчающее заклинание. Однако не успел даже открыть рот, как уже стоял на своих двоих. На самом верху. При этом я больно ушиб голову. Вообще-то, я легко переношу падения, но только когда падаю вниз.

– Hoa! – крикнула Гальва.

Я обернулся туда, где она, казалось, повисла возле двери, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Потом посмотрел на протянувшуюся к крыше (или к полу?) лестницу со свечами в нишах вдоль стены.

– Следи за первой ступенькой, – посоветовал я и хотел бы протянуть руку, но передумал и отошел назад.

Перевернутая вверх тормашками Гальва шагнула на уступ, прыгнула и, заранее зная, что ее ожидает, сделала сальто, приземлившись рядом со мной. Трудно было не понять, что она еле сдерживает усмешку.

– Тебе понравилось? – спросил я.

Она чуть заметно кивнула, но да, ей понравилось. Спантийка подошла к лестнице и зашагала вверх (вниз). Я двинулся следом. Стало немного холодней, и на первой лестничной площадке я обнаружил нишу, наполненную светом. Но вместо ожидаемой свечи увидел поставленный на попа кирпич с горящим на нем пятнышком, которое оказалось осой. Угольно-черной, но точно осой, к тому же довольно крупной. Пламя не сжигало ее, она лишь слегка шипела. Огонек отражался от новенькой, хорошо отполированной медной пластины. Заинтригованный, я решил присмотреться внимательней, но тут оса повернулась ко мне, как всегда делают осы, раздумывая, ужалить врага или нет, и у меня прямо душа в пятки ушла. Я прошел мимо и принялся догонять Гальву, прыгая через ступеньку.

Поднявшись, мы оказались в комнате с земляным потолком, не уступающей размерами главному залу в имении второсортного барона. Огромный серый волк, лежавший возле очага, утробно зарычал и оскалил клыки. Мы остановились. Ладонь Гальвы легла на рукоять меча. Волк затих и поглядел в дальний конец зала, где восседала на чем-то вроде трона женщина лет пятидесяти, с жидкими седыми волосами и круглым раскормленным лицом. Она успокаивающе повела рукой, и волк положил голову на лапы, облизывая пасть.

За троном горели два перевернутых факела, дым опускался вниз, растекаясь по кирпичному полу. Подсвечники были из такой же позеленевшей меди, как и оковка двери. Оглядевшись, я отметил, что в зале очень мало черного или серебристого металла. Даже шляпки мебельных гвоздей были медными.

Мертвоножка вполне сошла бы за какую-нибудь дряхлую королеву, если бы не юбка, задранная самым некоролевским образом, выставляя напоказ голые босые ноги двадцатилетней женщины, за право танцевать с которой поклонники готовы были бы проткнуть друг друга насквозь. Когда мы подошли ближе, она заложила ногу за ногу, покачивая стопой так, словно отбивала ритм наших шагов.

– Кто предстал перед Гвендрой На Гэлбрет, герцогиней Бесснежного леса, хозяйкой Вывернутой башни, маршалом Рыцарей Зеленого леса и смотрителем Виселицы? – спросила все с тем же милым акцентом девушка, которую я видел у двери.

Ее пурпурно-черный язык так и плясал за губами. Она стояла слева от ведьмы, опираясь на посох из неошкуренной березы. Значит, Мертвоножка тоже гальтка? Похоже, мой народ просочился далеко на восток, и не в малом количестве, раз уж, кроме старого Голода, встреченного в тюрьме Гильдии, мне попались еще и эти две заклинательницы. Мы, черноязыкие, умеем возноситься из низов.

– Гальва Спантийская, птичья воительница, обрученная с Далгатой, слуга инфанты Мирейи.

При имени инфанты лицо старой ведьмы смягчилось. Она поменяла позу, устраиваясь поудобней, и теперь покачивала другой ногой.

– Добро пожаловать!

Ее голос не был особенно высоким, но сильным и спокойным, как у тех пожилых людей, что оставляют попытки угодить любовникам и начинают просто заниматься своими делами. Но при этом он эхом прогудел в моей грудной клетке, словно показывая, что я перед ней – пустое место.

– Не хочешь присесть? – спросила она.

– Нет, – ответила Гальва.

– Все равно садись, ты вдоволь находилась.

Вдруг два силуэта отделились от земляной стены и побрели к нам, а потом за наши спины, а там свернулись клубком и затряслись, пока не превратились в два простых деревянных стула. Земля осыпалась с них и смешалась с той, что покрывала потолок. Нежелание сидеть на таких стульях оказалось все же на дюйм короче стремления не раздражать их создательницу, поэтому я сел, да и Гальва тоже. Откуда ни возьмись появилась пустая кожаная перчатка и подплыла к нам, держа в пальцах две керамические чаши. За ней поспешила другая – с кувшином. Ту чашу, которую взяла спантийка, наполнили темным вином, а мою – янтарным пивом.

– Как бы мне раздобыть такую же? – спросил я, кивнув на магическую перчатку.

Гальва прострелила меня взглядом, но ведьме, кажется, пришелся по душе мой порыв. Она улыбнулась, обнажив темные зубы:

– Стань моим слугой на семь лет, и если я останусь довольна твоей расторопностью, то, может быть, и отпущу тебя с такой же перчаткой и кучей других подарков.

– А если останешься недовольной?

– Тогда я превращу тебя в земляную тварь и продержу в таком виде до тех пор, пока кому-нибудь из моих гостей не понадобится сиденье.

Сказать на это мне было нечего, так что я просто улыбнулся и попробовал пиво, очень даже неплохое. А потом задумался, шутила она насчет слуги или нет.

Тут-то я и увидел ее ожерелье.

Медь и зеленый янтарь, но, если я не ошибся в своих предположениях, в центре его была вырезанная и отполированная до блеска коленная чашечка.

– Я знаю, зачем ты пришла, – сказала ведьма Гальве.

– Да.

– Мы можем поговорить о деле при нем? – Она кивнула на меня.

– Думаю, пока нет.

Я постарался не показать, что задет, но из этого явно ничего не вышло.

– Тогда продолжим вежливую беседу, пока я не решу отослать его. Откуда ты родом, мальчик?

Ее ноги сами собой поменялись местами, и пальцы снова закачались. Это показалось мне странным – слишком уж похоже на прошлый раз.

– Из Плата-Глурриса, – ответил я.

– Я слышала про это место. Между Сверкающей рекой и Косматым морем. Рядом с островом Воронов. У меня была возможность попасть туда, но не сложилось. А эта река действительно сверкает?

– На солнце, как любая река. Но людям ведь нужно чувствовать, что их родина какая-то особенная.

– Да, это правда.

– А ты откуда? – спросил я.

Заслышав шум, мы обернулись. Тот самый тыквоголовый приятель с тележкой, что загнал себя до полусмерти, поднял ее на последнюю ступень и поплелся через зал. Волк смирно лежал у очага, безразлично наблюдая, как тыквоголовый сваливает сломанные, изогнутые в шейке инструменты на пол. Они не звякали, а издавали такой же звук, как упавшее человеческое тело. Потому что это и были человеческие тела. Инструменты исчезли, и я вдруг понял, что их никогда и не было. На кирпичный пол выпал парень с рыжими волосами на руках и ногах. Голова его, к счастью, была прикрыта капюшоном, а на шее все еще висела петля. Плод знаменитой Маэтской виселицы. Ведьмин слуга достал из заплечного мешка небольшую бронзовую пилу, стащил с трупа штаны и, стараясь не морщиться от отвращения, приложил пилу к тому месту, где нога соединялась с бедром.

– Я? – переспросила ведьма. – Я из маленькой горной долины, в месяц высокотрав окруженной цветами, а в жатвень и винокурень – желтыми дубами и кленами. И не просто желтыми, а такими, что можно заплакать от подобной красоты. А когда их листья озаряет солнечный свет, они могут соперничать с лучшими шедеврами художников по стеклу.

Я отвел взгляд от жуткой работы тыквоголового, но вжиканье его пилы все равно пробивалось сквозь разговор.

– У ягнят, что резвятся в долине, самая мягчайшая шерсть в мире, не считая разве что отар самих богов. А козы дают молоко, которое не нужно подслащать медом.

«Вжик-вжик-вжик».

– А когда закат засияет над озером, покрытым лилиями, вода отражает эти краски так точно, что нет такой пары, что не поцеловалась бы и не решила немедленно пожениться, глядя на столь восхитительную гармонию небес и вод.

«Вжик-вжик-бум (ух-ух-ох)».

– А рыба? – продолжила она, пока мои веки все тяжелели и тяжелели.

«Вжик-вжик».

– Только поставь корзину у берега, и форель будет биться за честь первой запрыгнуть туда, а когда ты начнешь чистить рыбу, то увидишь, что у нее нет ни костей, ни внутренностей. Только нежнейшее, вкуснейшее филе, добавь масло или кляр и поджаривай.

«Вжик-вжик-вжик».

– Разве тебе не хотелось бы родиться в таком месте?

Я кивнул, уже погружаясь в глубокий сон.

«Вжик… вжик».

– Дорогая, мне кажется, он очень устал.

«Вжик-бум».

Последнее, что я увидел, засыпая, тоже можно было с легкостью принять за сон. Гвендра На Гэлбрет отделилась от юбки и ног пленительной нимфы, которые так и продолжали без ее помощи менять положение через равные промежутки времени. Словно урримадская горная обезьяна, она подтащила мускулистыми и длинными руками свое безногое тело туда, где девушка разложила отрубленные ноги повешенного. Слуга исчез, только кучка скороспелых тыкв выкатилась из-под его одежды, оставшейся на том месте, где выдохлось заклинание, которое удерживало его в человеческом облике.

– А теперь перейдем к делу, – сказала ведьма.

И я провалился в сон, в котором пил мед прямо из вымени козы и был при этом неимоверно счастлив.

14

Ведьмочка

Очнулся я на разодранной и подпаленной подстилке, набитой соломой. Вероятно, старой попоне из тех времен, когда еще существовали лошади. Я еще не так обнищал, чтобы назвать это постелью. Передо мной вился единственный слабый огонек, и сначала мне показалось, что вокруг меня ходит ребенок со свечой, то поднимая, то опуская ее. Но когда в глазах прояснилось, я увидел таких же черных ос, как те, что освещали лестницу. Хитрая магия! В Низшей школе лампы зачаровали так, что они горели ярким, но странно холодным пламенем, чтобы уберечь от огня книги, которые мы читали. Но это было всего лишь заклинание, и лампы все равно приходилось наполнять маслом, как и любые другие. Но осы? Интересно, а они подлетят, если их позвать? За пятьдесят ударов сердца я выяснил, что они отвечают на гальтский язык и не реагируют на холтийский, но сильно обжегся, прежде чем сообразил, как же подманить одну из них.

А потом она перестала обращать на меня внимание и принялась биться о дверь, оставляя в месте касания черные дымящиеся пятна. Оса хотела наружу. Я выпустил ее, она вылетела в коридор, но выжидающе остановилась. Меня приглашали.

Вслед за осой я вышел по сужающимся земляным тоннелям к приставной лестнице, под которой находился люк. Оса колотилась в крышку, пока я не приподнял ее. Слабо вспыхнув, насекомое улетело вниз. За люком открывался долгий спуск к темно-серому небу с вкраплениями далеких светлых точек. Я отважился опустить одну ногу, потом другую и повис на вытянутых руках на нижней ступеньке лестницы, вровень с потолком из растущей вниз травы. Перевернутая белка зацокала на меня и забралась на дерево. Послышался смех, а вслед за ним долетел запах вкусной еды.

– Разожми пальцы, робкое дитя! Или ты боишься упасть на солнце? В Северном Холте его не бывает.

Я отпустил руки, но на этот раз был готов к тому, что мир перевернется, и приземлился на ноги. Гальва опять рассмеялась. Я поднял голову и увидел ее верхом на подобии лошади, сплетенном из веток. Голова кобылицы была вырезана из дерева – вроде тех, что украшают носы морских кораблей. Лошадь встала на дыбы, а выкрашенные белым глаза словно бы округлились в смертельной ярости.

Рядом, с поводьями в руках, стояла ведьма в длинной юбке, скрывающей ноги, одолженные у повешенного. Этим ногам предстояло носить ее несколько дней, пока запах не заставит ведьму сменить их на новые. Видимо, она пока не научилась останавливать гниение. Ведьма по-лягушачьи усмехнулась, увидев, как счастлива спантийка. Думаю, это было не просто счастье. Ощущения были так схожи с ездой на настоящей лошади, что приводили Гальву одновременно в трепет и уныние. Я тоже радовался и печалился при виде полузабытой картины, которую мы когда-то считали привычной, – женщина верхом на лошади. Клянусь ушами Фотаннона, эта подделка двигалась точь-в-точь как живая! Я захотел было прикоснуться к ней, но передумал, потому что мое сердце разбилось бы, если бы я ощутил сухой тростник вместо едкого пота лошадиной шкуры.

Ведьма бросила поводья, и лошадь пустилась в галоп. Гальва то привставала на стременах перед прыжком, то пригибалась под низкими ветвями, а сидевшие на них птицы недовольно щебетали. Мне вдруг тоже захотелось оказаться на спине этого создания и мчаться во весь дух. Вот что отняли у нас гоблины – нашу скорость. Прекрасную, благородную, убийственную скорость.

Теперь с такой быстротой можно только плыть по морю или прыгать с высоты, но и то и другое часто заканчивается печально. Я возненавидел гоблинов еще тогда, когда не видел живьем ни одного из них. Возненавидел за то, что они сделали с нами, и чем бы мы им ни ответили, все казалось недостаточным, чтобы отплатить за великую пустоту в наших душах, оставшуюся на месте этого четвероногого чуда. Только когда в рот мне залетела туча мошкары, я осознал, что так и простоял все это время с открытым ртом и простодушной детской улыбкой. Потом вытер язык рукавом, сплюнул и поднял голову как раз в то мгновение, когда Гальва, проскакав мимо, подхватила меня за бедро и забросила на лошадь, позади себя.

С радостным смехом мы неслись по ровному полю широкими кругами, пока Мертвоножка не сказала:

– Хватит. За один час вы истратили двенадцатую часть всех чар. Возможно, даже больше, потому что твоя кольчуга, несомненно, истощает их.

Спантийка натянула поводья рукотворного существа, перешла на рысь и совсем остановилась. Мы едва успели спрыгнуть, как оно задрожало, съежилось и превратилось в ясеневую трость с маленькой лошадиной головой вместо набалдашника и рукоятью из чалой конской шкуры под ним.

– Спору нет, у спантийцев природный дар к верховой езде, – сказала Мертвоножка. – Думаю, в вас течет капля лошадиной крови.

– Вся моя кровь тоскует по ним, а это… – Гальва с восхищением посмотрела на трость. – С сотней верховых рыцарей можно было бы многое сделать. Она могла бы повернуть ход битвы.

– Да, могла бы. Сложность только в том, что она при этом еще и замотала бы до полусмерти сотню таких же сильных ведьм, как я сама. Только нас таких не сыщется и десятка во всем мире, и целый месяц моей работы даст тебе только час. Всего лишь час. Используй его с толком.

Гальва кивнула и собралась уходить, но Мертвоножка еще не закончила.

– И обращайся как подобает с моей внучатой племянницей. Ты была нам хорошим другом, но, если я о чем-то таком услышу, мы обе сильно пожалеем.

Перед тем как покинуть Бесснежный лес и Вывернутую башню, мы уселись прямо в роще за столом, покрытым белой скатертью и украшенным полевыми цветами, угощаясь ягодами, хлебами и дичью. Группа незнакомых нам людей – крестьян, судя по виду, – тоже обедала за столом ведьмы, желая ей здоровья и нахваливая повара, которого нигде не было видно. Я понятия не имел, как Мертвоножка все это приготовила, но сомневался, чтобы она пользовалась печью и сковородками. Ведьма тратила столько магии на оживление слуг и поддержание башни в этом вывернутом виде, что было бы просто чудом, если бы у нее оставались силы для битвы. Но и сама она была чудом, тут спорить не о чем.

Я задумался о том, что она могла бы бросить все это и просто отправиться на войну. Не позавидуешь тому королю и той армии, что окажутся не на ее стороне. Мертвоножка была из числа великих магов вместе с печально известным смешивателем воронов и зверей Трясошипом, Фульвиром и еще шестью или семью, равными им по силе, которые пренебрегали своей Гильдией. Рядом с ней тайные мастера из Низшей школы и их более честолюбивые сородичи из Гильдии магов показались бы мелкими портовыми жуликами. По крайней мере те, с кем мне приходилось иметь дело.

Не припомню, когда я в последний раз ел что-нибудь столь же вкусное. Помощница ведьмы, девушка по имени Норригаль, сказала, что деревья сами наловили для нас дичи – в основном кроликов, белок, голубей, а еще поймали молодого самца косули.

– Косулю трогать бы не стали, но он залаял под одним из наших деревьев, которому это не понравилось, и оно проткнуло его суком. Он был слишком тяжел, и деревья не смогли передать его нам по веткам, поэтому тыквоголовый сходил за ним, когда немного отдохнул. Но вот он лежит на столе, поперченный, посоленный, с чесночной корочкой. Харос злится, когда зря расходуют оленью плоть.

– Да уж конечно, – согласился я и тут же понял, что получилось непристойно, пусть даже я ничего такого и не хотел сказать.

Упоминание рогатого Хароса, с его постоянно напряженной оленьей плотью, навело меня на кое-какие мысли. Норригаль моргнула, но я не понял, что это означает, зато успел разглядеть татуировки на ее веках, красновато-коричневые, совсем как мои. Там были нарисованы глаза. Должно быть, девушка обладала каким-то магическим зрением: видела на большом расстоянии или в темноте либо различала, когда человек лжет. Еще одна причина чувствовать неловкость в ее присутствии, как будто их и без того было мало. Что бы я ни сказал Норригаль, все звучало не так, как мне хотелось. Если для меня ее образом была безупречно белая рука на фоне темной двери, то я ей представлялся в виде собаки, задравшей лапу перед кустиком. По крайней мере, мне так казалось, когда я разговаривал с ней. Что ж, может, в моих словах и было что-то непристойное, но это она первой вспомнила Хароса.

– Все равно косули лают отвратительно, словно два старика ругаются, – сказал я, пытаясь увести разговор подальше от Хароса.

После пира Мертвоножка подошла ко мне. Я уже ощущал запах от ее отнятых у повешенного ног. При такой скорости гниения ведьма проходит на них еще день-другой, но никак не больше, чем бы она их ни натирала. Использовать ноги мертвецов было не очень практично, зато это внушало благоговейный страх, чего ведьма и добивалась. Те крестьяне, которых кормила Мертвоножка, видели в ней чуть ли не полубога, и не готов поручиться, что они ошибались.

Ведьма заглянула мне в глаза и вручила острый кривой нож с костяной рукоятью и гравировкой из золотых рун на медном лезвии. Руны обещали послать попавшую на них кровь прямо к богам. Заметив, что я рассматриваю их, Мертвоножка спросила:

– Ты веришь в это?

Руны были на старогальтском, и мне не полагалось их знать. Я прикусил язык и не ответил.

– Думаешь, я не знаю, кто ты такой? – сказала ведьма. – У тебя же дар к чтению. Вот и скажи мне, веришь ли ты в жертву богам?

– Верю.

Норригаль встала рядом с нами.

– Тогда пожертвуй что-нибудь Солграннону, – предложила Мертвоножка.

Волк Солграннон – Окровавленная Морда был гальтским богом войны и мужества. Я огляделся и заметил среди деревьев статуи богов, даже лиса Фотаннона. Как только я увидел алтарный камень с деревянной фигуркой волка возле него, ведьма взяла меня за плечи не по возрасту сильными руками и подтолкнула к нему:

– Тебе нужно научиться кое-чему такому, что я не смогу объяснить на словах.

Ведьма подняла вверх большой палец, и молодая крольчиха сама прыгнула из травы в ее руку. Мертвоножка взяла ее за задние лапы, подняла над камнем и оглянулась на меня.

– Научиться? – повторил я. – Мне уже приходилось убивать кроликов.

– Придержи язык. Думай о волке и отдай эту крольчиху Солграннону, чтобы уберечься от будущих неприятностей. Я знаю, что ты готов служить Повелителю лис за хрен с маслом, но думаю, что он и так доволен тобой. Для битвы и добычи тебе нужен волк с окровавленной мордой.

Я не настолько чувствителен и раним, чтобы не убить животное ради еды или магии, но все же задержал руку и посмотрел на крольчиху. Она казалась разумней, чем должна была быть. И тут она ударила передней лапой по руке с ножом. Я открыл рот от удивления, но крольчиха стукнула еще раз. Она сама хотела, чтобы ее зарезали.

– Кинч На Шаннак, – сказала ведьма, – обрати свои мысли к Солграннону и перережь горло сладостной жертве, пока нас не постигла беда.

Я так и сделал.

Ведьма ухватилась за лапы крольчихи, я взял ее за уши, растянул и перерезал ей горло. Жертву положили на алтарь, она билась в агонии, истекая кровью, а дальше случилось вот что: зверек задергался все сильнее и сильнее, потом вдруг обернулся волком, большим серым волком, который лежал возле очага.

Он по-собачьи встряхнул шерстью и лизнул меня в лоб длинным, теплым языком, да так, что, клянусь, едва не сбил с ног.

– Да пребудет с тобой благословение Солграннона, – объявила Мертвоножка. – Ибо я склонна думать, что оно тебе понадобится.

С этими словами она вымазала кровью сначала мой лоб, затем свой, а заодно и Норригаль.

После жертвоприношения Гальва вернулась к нам. Мы вчетвером шли и разговаривали, и я был рад такой компании. Оказалось, что Норригаль отправится вместе с нами на запад. Не знаю, что Гальве предстояло сделать в землях великанов, но обе ведьмы ее полностью поддерживали. Когда старшая повернулась ко мне, ноги повешенного подвели ее, и она пошатнулась.

– Я заглянула тебе в голову, – сказала Мертвоножка, – и теперь мне совершенно ясно, что Гильдия не вполне доверяет тебе в том деле, которое ты должен провернуть в Аустриме.

– Это правда.

Через тропинку перед нами проскакал кролик. У меня не возникло ни капли сомнения, что он и был той самой жертвой, которую я принес. Так я понял кое-что важное об этом заклинании.

– Еще я узнала, что ты по-своему предан моей спантийской подруге. Сделай все возможное, чтобы она оставалась в безопасности, пока будет отвечать тебе тем же.

Я кивнул, немного обеспокоенный. Что еще она увидела? Может быть, что-то намекнуло ей, как сильно я увлечен Норригаль?

– Больше чем просто намекнуло, – подмигнув, ответила она, хотя я не задавал вопроса. – Но это уже ее дело.

– Эй! – возмутился я. – Гостеприимные хозяева не копаются в чужих мыслях.

– Так было нужно.

– Ну хорошо, ты выяснила все, что хотела, а теперь убирайся оттуда.

– Попробуй выгнать меня.

– Справедливо замечено.

– Просто запомни, Кинч На Шаннак: хотя у меня и нет ног, чтобы пойти с тобой, мои руки все равно до тебя дотянутся. Твоя Гильдия хуже, чем ты думаешь. Это та вода, что вращает колесо мельницы. Вот почему мы, открывающие глубинные потоки магии, живем в глуши. Мы не склоняемся перед ними, и не склонимся никогда. Гильдия магов – просто засранцы с напудренными лицами, много дыма, но мало огня. Все они доносят на тех, кто смешивает кости и суставы, кто заставляет двигаться каменных людей. Их Гильдия – как и твои воры и убийцы – сборище вымогателей, думающих лишь о том, чтобы загнать молодых парней и девушек в должники. О да, у них есть парочка сильных магов, но это мимолетная сила. Любой из них не годится даже на то, чтобы стать моей суповой ложкой.

Я открыл рот и снова закрыл. Давно подозревал, что Гильдией магов управляет Гильдия Берущих. Но если наши старшие мастера держат магов на поводке, то и остальных тоже? Может быть, подростки-скороходы в желтых одеждах и женщины-красильщицы с черными руками тоже подчиняются моей любимой и ненавистной Гильдии? Если так, то размеры их могущества просто ошеломляют.

– А что насчет тебя?.. – Истинная ведьма уставилась на меня обжигающе холодным взглядом. – Думаю, они еще примериваются к тебе. Еще не держат так крепко, как им кажется. Они не все раскрыли в тебе, далеко не все, и я надеюсь, что ты оставишь Гильдию и станешь для них занозой в заднице. Но не соверши ошибки; если придет время, когда дела Гильдии заставят тебя пойти против этих двух женщин, я расправлюсь с тобой так, как будто мы никогда не были знакомы.

– Если наши дороги разойдутся, я пойду по своей с миром и дружбой.

– Я верю, что ты так и сделаешь… если сможешь. Итак, «чтоб голову сберечь в пути, мое благословенье прихвати».

Я смутно догадывался, что последняя фраза была из поэмы одного древнего брайсийского барда, но не мог вспомнить, из какой именно и все ли там кончилось хорошо.

Обычно кончалось плохо.

15

Углежоги

Мешок за спиной у Норригаль был чуть ли не в половину ее роста, но она не жаловалась. Дорога шла мимо поросли молодых деревьев, рядом со многими из них были воткнуты старые бронзовые мечи, позеленевшие там, где они соприкасались с землей.

Поначалу я решил, что оставленные без присмотра мечи, пусть даже и старые, сами напрашиваются, чтобы их украли. Тем более что жителям этих скудных земель приходилось защищать свои овчарни с топорами и вилами. Но потом вспомнил крестьян за столом и сообразил, что ведьма в здешних краях – все равно что герцогиня или графиня. Властительница с холма, королева из Вывернутой башни. Люди хорошо знали ее, кто-то любил и побаивался, кто-то наверняка ненавидел и страшился, но ни один не посмел бы стащить меч из леса, как жители Кадота никогда не решатся выковырять золотую монету из вывески Гильдии Берущих. Есть вещи хуже и неотвратимее земного правосудия.

– Это надгробия? – спросил я у Норригаль.

– Может быть. Но не для мертвых.

В последнее время волосы у меня на затылке постоянно вставали дыбом, так что я перестал это замечать. Сильная, очень сильная магия. В жизни не сталкивался ни с чем похожим.

Гальва молчала всю дорогу. Я решил, что это как-то связано с девушкой. Спантийцы одними из последних признали право женщин иметь собственность и пользоваться оружием. Они не желали ни с кем делиться, эти храбрые объездчики лошадей, владевшие виноградниками на гордых бурых холмах и теми, кто их возделывал. Но когда лошадей не осталось, а битвы превратились в резню, остался только один способ остановить Орду гоблинов на пути к столице – разводить корвидов и научить своих дочерей обращаться с мечом.

Сверстницам Гальвы было непросто доказать свою состоятельность сначала мастерам меча, потом седобородым хозяевам табунов и, наконец, кусачим в болотах Галлардии. А теперь эта двадцатилетняя девушка считала, что имеет полное право пойти с нами в поход, тащить мешок в половину себя самой, шагая так быстро и упорно, что мы едва поспевали за ней. От Норригаль прямо разило уверенностью и тайной. Не сказал бы, что она не нравилась Гальве, но, подозреваю, спантийка не вполне понимала, что с ней делать и как разговаривать, и потому хранила молчание.

Ясно было, что в Норригаль кроется больше, чем видно глазу, но то же самое можно сказать и про нас. Зная возможности лошадиной трости Гальвы, я невольно задумывался, на что способна березовая щепка, которую носила с собой Норригаль. Но вряд ли она открыла бы мне эту тайну после такого короткого знакомства.

Мы были просто тихой компанией, бредущей по знаменитой воловьей тропе, которую называют Лососевой дорогой. Сначала она шла через холодные сосновые леса и немногочисленные рыбачьи деревушки, чьи обитатели ловили знатных лососей. Потом соединилась с ответвлением Белого тракта, ведущим к Пигденею, крупному торговому порту в северо-западном углу Холта.

Трупы мы обнаружили ближе к концу первого дня пути.

Указатель на обочине предупредил о приближении к деревне, поэтому мы свернули с дороги и нашли местечко возле реки, чтобы заночевать и, может быть, наловить рыбы поутру. Из зарослей неподалеку от будущей стоянки валил дым, и Гальва послала меня взглянуть на наших соседей. Я двигался тихо и размеренно, держась в глубокой тени, но оказалось, что играть в прятки не с кем.

Мальчик и две женщины у костра уже не слышали ничего, кроме свирели Самнайра На Гурта, бога, сопровождающего души людей в Холодный лес. Мальчишке свернули шею, а женщины поцеловались с мечом или топором. Это было жуткое зрелище. Костер, за которым они присматривали, оказался угольной кучей. Убитые занимались скучной, утомительной работой – следили за тем, как тлеют угли, а это могло затянуться на несколько дней. Куча была ростом с меня и все еще изрядно дымила. Маленький костер рядом тоже слегка чадил, но он угас больше часа назад. Из перевернутого котелка пахло куриным супом с грибами. Одна из женщин сжимала в руке старую посеревшую деревянную миску. Рядом с ее ногой лежал испачканный в грязи кусок хлеба.

Они как раз собирались поужинать, но их убили из-за еды. И это в лесу, где полно дичи, рыбы и ягод!

Рядом с мальчишкой-углежогом я заметил мешанину следов, среди которых попадались и огромные, длиной с мою руку. Я привел остальных, чтобы они тоже на это посмотрели, а потом спросил Гальву:

– Ты думаешь о том же, о чем и я?

Она выставила вперед два пальца, изображая рога.

Да, она думала о том же.

– О чем именно? – поинтересовалась Норригаль.

Я рассказал ей о баронессе верхом на кобыле с сотней копейщиц под ее началом и о том, на кого они охотились.

– Рогач, – повторила Норригаль названное мною имя. – Мне кажется, за его поимку должны дать немалую награду.

– Есть за что, – ответил я, глядя на мальчика, которому свернули шею с такой легкостью, как будто это был не человек, а малиновка.

– А если это сделал он? – сказала Гальва.

Я представил себе большой мешок со звонкой монетой, который мы могли бы получить за голову смешанника, а затем спросил совета у своего везения. Сердце как будто омыло теплой водой. Обычно я не рвусь биться с чудовищами, а также их слугами. Но эти убивали мирных людей, и я почти ощущал блеск золотых «королев» и серебряных «рыцарей» на своей ладони. Эти деньги не уйдут Гильдии, ведь я заплатил им, взявшись за поручение. Моя доля от награды останется при мне. Несколько таких удачных дел – и я смогу построить себе дом на скале и наполнить его книгами и деньгами.

– Это Рогач, – подтвердил я. – И думаю, мы сумеем завалить этого здоровенного быка.

Поначалу идти по следу было нетрудно, потому что тяжеленный выродок на каждом шагу оставлял отпечатки размером с детскую могилку. Но вскоре, как я и предполагал, следы исчезли. Какая-то магия помогала этим ребятам прятаться. Очень слабая, и уловить ее было сложно. Для меня, но не для Норригаль. Она достала из глубины мешка накладной деревянный нос и примотала его кожаным шнурком. Выглядела она теперь нелепо, но зато эта штука подействовала.

– От этой магии пахнет солью и обувной кожей. Готова поспорить, что его туфли зачарованы так, что не оставляют следов, пока он движется легко. То есть легко для него.

– Ты похожа на драную цаплю, – сказал я, сдерживая смех.

И даже не взвизгнул, когда она ущипнула меня.

Полночи мы шли за ними. Чтобы не торчать у всех на виду, они держались западнее Лососевой дороги, продвигаясь к Пигденею, второму по величине городу во всем Холте, но с более глубокой гаванью, чем в стольном Ламнуре. Нас это вполне устраивало, ведь мы как раз туда и направлялись. Только я сомневался, что человек-бык захочет показаться в городе. Они должны были повернуть назад или взять западнее и там устроить засаду на дороге.

К вечеру мы выбились из сил и остановились на ночлег. Выбрали высокий холм, на вершине которого было больше деревьев, чем вокруг него, и обосновались там. Гальва заметила маленьких желтых птичек, наверное зябликов, порхавших над верхними ветками. Никогда прежде не видел я на ее лице выражения, настолько близкого к улыбке.

Разводить огонь мы не стали. У меня не нашлось при себе подходящего заклинания, чтобы согреться, но у Норригаль оно было. Она отыскала желудь в одном из своих бесчисленных мешочков, подула на него, потерла, пробормотала что-то неразборчивое, и стало заметно теплее. Желудь согревал не хуже, чем уголек из костра или даже целая жаровня, но при этом совсем не светился.

– Миленько, – прошептал я, но она и ухом не повела.

Норригаль положила согревающий желудь на камень, и мы втроем разлеглись вокруг.

– Я посторожу первой, – сказала Гальва. – А потом разбужу тебя.

Я догадывался, что она вызвалась в сторожа, потому что берегла свое вино и оттого плохо спала, если спала вообще. Не скажу, что меня самого так уж клонило в сон, когда где-то поблизости бродил тот, кто сворачивает шеи и ворует суп. Но нужно было попытаться, пока не пришло время моей вахты.

Я лежал и пересчитывал, сколько девушек поцеловал в своей жизни. Пересчет не затянулся надолго, зато вызвал у меня неловкое состояние, справиться с которым можно было только в уединении. Потом принялся составлять список девушек, которых хотел поцеловать, и пришел в полное уныние, осознав, что первых ожидало бы сокрушительное поражение в битве со вторыми. Во многом потому, что отшившие меня были о себе более высокого мнения, чем уступившие, с двумя-тремя исключениями. А самоуважение – не последняя вещь в битве. Состояние, о котором я говорил, стало слабеть, а потом и вовсе исчезло, когда до меня дошло, что мое одеяло загорелось.

– Фот-врот-аннон! – проговорил я хриплым шепотом и принялся забрасывать пламя землей, но магический огонь так просто не потушишь.

Гальва попыталась затоптать горящее одеяло, и тоже безуспешно. Норригаль проснулась с криком: «Срань, срань!» – увидела, что у нас ничего не получается, и переворошила все свои сумки в поисках нужного средства. Мое бедное одеяло уже превратилось в факел, и огонь добрался до соседних деревьев. Но тут Норригаль отыскала мешочек с мерзлым песком, бросила две щепотки и погасила пламя. Да, погасила, но стало еще холодней, чем было, когда мы, стуча зубами, устроились на этом холме. Гальва косо взглянула на ведьмочку и покачала головой. Смущенная Норригаль посмотрела на свои руки, мертвыми птицами лежавшие на коленях.

– Могло быть и хуже, – сказал я, и обе спутницы обернулись ко мне: ведьма – с надеждой, а воительница – с усталым безразличием. – Если бы мы плыли на корабле, везущем сено.

– Сено на кораблях не возят, – недовольно заметила Гальва.

– А вот и возят. Вместе со скотом.

– Так бы и сказал: на корабле, везущем скот. А сено… – Она замолчала, подыскивая правильное слово. – Побочный груз. Одно сено на кораблях не возят.

– Интересно, а что едят коровы в тех странах, где нет сена? – спросил я.

Девушка рассмеялась, чего я и добивался, и плевать мне десять раз на ворчливую спантийку.

Гальва, похоже, вспомнила, кто она такая и где находится.

– Нужно уйти с холма, – заявила она на своем, вообще-то сносном, но сейчас спотыкающемся от раздражения холтийском, – потому что эта pruxilta устроила здесь fadoran.

– Ведьма, маяк, – перевел я.

– Я поняла, – сказала Норригаль.

Мы собрали пожитки и цепочкой спустились с холма в беспросветную темноту.

Не прошло и часа, как мы разыскали нашу добычу.

Точнее, добыча нашла нас.

Мы двигались на северо-запад, на звук реки, вдоль которой шла Лососевая дорога, и даже дважды пересекли саму дорогу. Ремешок магического накладного носа изрядно натер уши Норригаль, и я выпросил у нее эту громоздкую, неудобную штуковину. Соленый запах бычьей кожи с едва уловимым травяным оттенком внезапно пропал. Я попытался отыскать следы, но ничего не увидел.

– Вот зараза! – сказал я. – Они идут за нами. Свернули где-то и возвратились по собственным следам.

– Значит, они у нас за спиной? – спросила Гальва. – Близко?

– Откуда мне знать?

– Сколько их?

– Может быть, двое, – ответил я. – Или больше, если они в лесу как дома. А я думаю, что они в лесу как дома.

Норригаль нарисовала что-то у себя на ладони кусочком черного воска. Я подошел ближе и присмотрелся.

– Хрена ты нарисовала? – прошептал я.

– Чуткое ухо. А теперь тихо. Я еще не пробовала этого заклинания. Когда от него что-то зависело.

Норригаль пробормотала что-то в кулак, и вдруг глаза ее округлились. Она остановила нас, потянув обоих за рубахи. Показала вправо и подняла один палец. Показала назад и подняла три. Покачала головой и добавила четвертый, неуверенно пожав плечами. Наклонила голову, прислушиваясь. Потом зашептала, прикрыв ладонью ухо и морщась от каждого звука:

– Тот, что справа, очень быстрый. Видит в темноте, почти бежит, обгоняя нас. Задние идут медленно. Наш бык там, с ним еще один или двое, тоже большие.

– Как ты узнала?

– Не ори.

– Я и не ору.

Гальва показала налево, и мы двинулись туда. Пусть нас прижмут к реке, зато не смогут окружить. Я достал лук, но засомневался, много ли будет от него пользы в темноте. Один выстрел, а потом, возможно, придется бросить его и достать Пальтру. Я уже говорил, что неплохо владею ножом? Наконец мы дошли до реки и повернулись к ней спиной. Гальва сняла щит и мешок, затем рубаху и кольчугу.

Я посмотрел на нее так, будто спрашивал, в уме ли она, но Гальва не видела меня в темноте. Она снова подняла щит и положила ладонь на рукоять спадина.

– Быстрый уже здесь, – прошептала Норригаль, кивнув на деревья слева от нас. – Идет сюда.

Я укрылся за усыпанной шишками молодой сосной, измазав рукав рубахи смолой, когда отвязывал скрипку и накладывал стрелу. Некстати вспомнились лежавшие на земле мертвые углежоги.

– Кто-то собрался обмануть нас, – сказала Норригаль с полубезумными глазами.

– Друзья! – долетел из темноты за деревьями тонкий голос.

Ведьма поморщилась.

Мы молчали, наблюдая за грязной и худой светловолосой женщиной в одежде из оленьей кожи и с топором в руке. Казалось, она возникла прямо из ночи. В звездном и лунном свете сверкнула ее улыбка. Я поглядывал вправо, откуда ожидал появления остальных, решив, что женщина нас просто отвлекала. Я бы поступил так же, и улыбка у нее была приятная.

– У вас не найдется еды? – спросила Оленья Кожа.

Я вздрогнул, вспомнив миску с супом в руке убитой женщины. Это были убийцы, кто бы сомневался. Я скосил глаза на Гальву, но она припала на одно колено, держа щит наготове, и наблюдала за врагом.

– Нам и самим едва хватает, – ответил я. – А теперь ступай себе с миром.

– С миром? – сказала женщина. – Кто говорит о мире, тот думает напасть. Ты замышляешь что-то против меня?

Она подошла ближе. Ведьма предупреждала о том, что она очень быстрая. Я немного сдвинулся, чтобы попасть стрелой точно в нее.

– Нет, – соврал я.

Бедная Норригаль заскрипела зубами от моего громкого голоса. Он ударял прямо ей в мозг.

Я продолжал следить за светловолосой женщиной с топором и хитрой улыбкой.

– Ничего я не замышляю, просто не хочу, чтобы ты подходила ближе. Стой на месте.

Она не остановилась.

– Ты боишься одинокой девушки в лесу?

– Многие сказки начинаются так же, а заканчиваются кровью, – сказал я. – И ты не одинокая. А ну-ка встань и не двигайся.

– Я не двигаюсь, – сказала она, но не остановилась.

– Стой, твою мать!

– Да стою я, стою. Чего ты так испугался? Ты сам встал у нас на пути. Сам шел за нами следом.

Она продолжала подходить ближе, как будто подкрадывалась к спящему ребенку.

Я должен был подстрелить ее. Но не хотел, хотя именно для этого мы и пришли сюда. Она понимала мою нерешительность и пользовалась ею. Дерусь я неплохо, но мне всегда трудно начать драку. Гильдия пыталась выбить из меня эту привычку и почти добилась своего.

Почти.

Еще один шаг – и мне придется выстрелить.

И я выстрелю.

«Фотаннон, укради для меня немного решимости».

Норригаль, не прекращая скрипеть зубами, показала на деревья справа.

Тут все и началось.

16

Рогач

Я выстрелил в Оленью Кожу. Тому, кто воспитывался за стенами замка, наверняка хотелось бы услышать, что она напала первой. Но выросший в обычном мире понимает, что тогда было бы уже поздно. Настоящая атака пришла справа, и я не мог допустить, чтобы эта женщина швырнула топор в кого-то из нас слева.

Я должен был ее уложить.

И спустил тетиву.

Это был хороший выстрел, направленный точно в грудь. Я вдоволь поупражнялся в сгибании лука, так что мне не нужно было целиться – просто стреляй как можно быстрей. Но женщина оказалась еще проворней, и стрела пролетела на длину галлардийского носа в стороне от нее. Она рванулась вперед, пытаясь обойти нас сбоку. В тот же миг справа что-то зашумело, я оглянулся, и копье размером с небольшое деревце, отскочив от щита спантийки, пролетело над моей головой.

Пригнувшись, я достал другую стрелу и пустил ее в темный силуэт, выскочивший из леса. Потом бросил лук и обернулся к Оленьей Коже. Правая моя рука сорвала Пальтру с пояса, а левая нога уже толкнула меня навстречу врагу.

Норригаль взрыкнула от стука копья по щиту и в тот же миг подбросила посох в воздух. Он выпрыгнул передо мной, словно живой, и сбил летящий топор, которого я в темноте не заметил. Женщина в оленьих штанах была слишком быстра для меня, но не для этого замечательного посоха. Теперь она бежала ко мне, выхватив из-за пояса другой топор взамен упавшего в воду. Я присел с Пальтрой в руке, готовясь встретить ее, хотя и не был уверен, что получится. И тут посох опять выскочил вперед и треснул женщину по губам. Она взвыла, упала на четвереньки и со стоном выплюнула зуб. Топор упал в темноту, а посох продолжал избивать ее.

Я обернулся, но не смог охватить одним взглядом все, что творилось вокруг. Вот Рогач, огромный мужчина с плоским бычьим носом и шишками рогов над висками, бросился на Гальву, размахивая над головой бронзовым шестопером, который я вряд ли смог бы поднять даже двумя руками. Он не носил доспехов, только кожаный ремень, но татуировки на теле были нашпигованы магией.

Я узнал свою стрелу, застрявшую у основания рога, но смешанника это, похоже, не беспокоило. Двое других бандитов, коренастый мужчина в бронзовой кольчуге, с настоящим боевым топором и щитом, и женщина с коротким мечом в одной руке и цепом в другой, дрались с тем самым боевым корвидом, что растерзал моих бывших приятелей в Сиротском лесу. Хрен поймешь, откуда он взялся. Женщина с цепом, назовем ее Молотилкой, хлестнула птицу своим оружием, но корвид одним взмахом крыльев отразил удар, а потом откусил Молотилке нос и часть щеки. Женщина с криком рухнула наземь.

Тем временем Рогач ухватился за щит спантийки и, оттолкнув ее, попытался ударить булавой. Возможно, он и сумел бы разбить щит, но хотел сам заполучить ценную вещь из живого неопалимого дерева. Любой бы захотел. Казалось, Гальва ответным ударом короткого меча задела его ногу, но клинок не оставил никакой отметины на его коже. Как будто сломался.

Я подобрался к Рогачу сзади и попытался перерезать ему сухожилие. Монстр заметил меня и лягнул в грудь так, что едва не вышиб из меня дух. Падая, я не выронил Пальтру лишь потому, что меня приучили к этому в Низшей школе: никогда не бросай нож. Теперь я лежал на земле в самой гуще схватки.

Мужчина с топором, будем звать его Топор, закрылся щитом от клюва корвида и нацелился грязным лезвием мне в голову. Я откатился к своему луку, поднял его, а Пальтру засунул в ножны. Но тут в драку снова ввязалась Оленья Кожа. Она осталась без топора, но ухватилась за мой лук и дернула изо всех сил, а их у нее было немало.

Норригаль лежала на земле без сознания, посох замер рядом с ней. Должно быть, ее магический слух не выдержал вопля женщины с цепом, и мне оставалось лишь надеяться, что у Оленьей Кожи не оказалось под рукой ножа, чтобы всадить ведьмочке в грудь.

Я потянул лук на себя, но Оленья Кожа дернула еще сильней, едва не вырвав его. Тогда я разжал руки, и женщина упала боком на песок. Если бы я попытался выхватить кинжал, то упустил бы момент, но рядом лежала оброненная стрела. Я схватил ее, по-змеиному плавно подкрался к женщине и воткнул стрелу ей в бок. Но не так глубоко, чтобы убить одним ударом. Сучка оказалась крепкой.

Она пнула меня ногой по голове так, что в глазах потемнело, а потом оседлала меня, мешая дотянуться до Пальтры. Кровь из ее разбитого рта капала мне на лицо. Она достала маленький свежевальный нож и ткнула им мне в шею, но я вывернулся, и удар пришелся в плечо. Тем временем схватка корвида с мужчиной в доспехах качнулась в нашу сторону, и птица за волосы оттащила от меня Оленью Кожу. На большее времени не хватило, Топор снова набросился на нее, но и этого было достаточно.

Я вскочил и достал-таки Пальтру, и мы с Оленьей Кожей заходили кругами, не решаясь ближе подобраться друг к другу. За спиной у нее спантийка продолжала драться с человеком-быком. Гальва все так же не желала отпускать щит и все так же уворачивалась от булавы, но уже начала уставать. Долго ей так не выдержать. Она наотмашь косо рубанула по предплечью Рогача, но ее чудовищно острый меч ничего не добился. Теперь я догадался почему – татуировка на руке у чудовища рдела раскаленными углями. Чары сохраняли Рогача целым и невредимым.

Я решил подобраться ближе и прочитать руны.

Со стрелой в боку Оленья Кожа уже не была такой шустрой, и я рванулся от нее к Рогачу. Его нужно было убить. Другие разбойники продолжали драться насмерть только потому, что боялись его больше, чем нас. Как только мы его одолеем, они разбегутся. Увидев, что силы равны, он должен был прекратить драку и увести своих людей, но не позволяла гордость. Должен был расколоть щит вместе с державшей его рукой, но не давала жадность.

И он считал, что магия защитит его.

Я увидел татуировку и прочитал письмена Древнего Кеша:

«Верная рука меняется».

Потом разглядел рисунок щита.

И опять не понял, что он означает.

– Маррус! – крикнула Оленья Кожа, предупреждая Рогача об опасности.

Молотилка стояла на четвереньках, воя от боли и ничего не видя вокруг; кровь заливала ей глаза. Лучшей опоры для прыжка и не пожелаешь. Я вскочил ей на спину и полетел прямо на Гальву, рассчитывая на то, что она сдвинется еще на четверть поворота. Расчет оказался точным. Как по хлопку ладонями, Рогач повернулся ко мне боком. До яремной вены я дотянуться не мог и поэтому решил зверски располосовать ему лицо от уголка глаза до виска. Прямо под жутким обрубком рога.

Он махнул рукой и зацепил мои ноги. Приземлившись, я коснулся ладонью земли, но не упал и сразу оглянулся посмотреть на свою работу. Твою ж мать, я его даже не оцарапал! Такой отточенный прием – и никакого результата! Казалось, сам воздух надавил на мой клинок и отклонил в сторону.

«Верная рука меняется».

И тут до меня дошло.

– Гальва! – завопил я. – Бей другой рукой!

Человек-бык, который и бровью не повел, когда я чиркнул ножом по его голове, оглянулся на меня с округлившимися от страха глазами. Гальва все поняла. Она отпустила щит, поднырнула под булавой, так и не попавшей в цель, перехватила клинок левой рукой и ударила снизу вверх под кольчугу монстра, пустив свой яйцерез по прямому назначению.

– Нет! – закричала Оленья Кожа, но тут же смолкла, когда спантийка повернулась к ней от поверженного Рогача.

Корвид опрокинул Топора на спину. Тот выронил меч и закрыл лицо кольчужными рукавами, но птица растерзала его на части мощными, ломающими ребра ударами клюва. Заходясь влажным предсмертным кашлем, он прохрипел:

– Кэльм! Брета!

Я решил было, что это какой-то незнакомый язык, но оказалось, бандит просто звал своих приятелей, потому что он тут же добавил по-холтийски:

– Умоляю! Помогите!

При всех доспехах рыцарем он точно не был – они никогда не позволяют себе таких слов.

Рогач, или Маррус, стонал, стоя на коленях, моя стрела торчала из его черепа, словно плюмаж. Я подошел к нему сзади, но даже теперь еле дотянулся до мощной шеи, переложил Пальтру в правую руку и перерезал ему связки. Кровь хлынула рекой. Он даже не отнял ладонь от паха, пока я занимался этим. Услышав звериный вой, я обернулся к оскалившей зубы Оленьей Коже. Она явно хотела наброситься на меня, но понимала, что не сможет проскочить мимо Гальвы. Оленья Кожа была хорошим бойцом и могла бы нам пригодиться, если бы человек-бык не перетянул ее на сторону зла. Каждый из нас сам делает свой выбор.

С буйным криком ненависти она, прихрамывая, убежала в темноту. Птица посмотрела на спантийку, но Гальва покачала головой. У нее были глупые представления о чести, если именно они остановили ее руку. Врага нужно было добить. С другой стороны, разве не из-за этого странного чувства справедливости она пощадила меня, когда я пытался ограбить ее в Сиротском лесу? Кто я такой, чтобы возражать?

Не удержавшись, я крикнул вслед убегавшей разбойнице:

– Надеюсь, тебе понравится яичница всмятку, сучья убийца!

Гальва заковыляла к Норригаль, пар поднимался в холодный воздух от ее плоской обнаженной груди и мускулистых плеч. И тут я заметил кое-что странное.

Один из двух начерненных воронов с ее груди куда-то пропал, на этом месте осталась лишь кровавая каша.

Не только Рогач пользовался в бою зачарованными татуировками. Там и скрывалась эта прекрасная смертоносная птица. Кольчуга Гальвы ослабляла магию, и корвида было трудно обнаружить. Значит, спантийке приходилось снимать кольчугу, чтобы выпустить птицу или загнать обратно. Блудливые древние боги, Гальва прятала боевого корвида в своей груди!

17

Боевые трофеи

Поплевав на рукав рубахи, я начал стирать знак уха с ладони Норригаль. Она, к счастью, дышала, а когда пришла в себя, я тихо заговорил с ней. Сначала Норригаль не понимала, что с ней произошло, но постепенно память вернулась.

– Я такая глупая. Госпожа говорит, что я вечно пытаюсь сделать все и сразу и это меня погубит.

– С правдой не поспоришь. Ты чуть не спалила нас со всем дерьмом, а сама потеряла сознание от шума. Но если бы твой посох не засадил по зубам той женщине с топором, она снесла бы мне макушку, а потом налетела бы сзади на нашу воительницу. Без твоей помощи мы все отправились бы кормить червей вместо этих троих. Все к этому шло, но ты сделала свое дело. Подозреваю, что у тебя для нас еще много сюрпризов.

– Может быть, – сказала она, взяв меня за руку так, что это можно было понять по-разному.

Я решил не давать воли мечтам, но вдруг понял, что они начинают сбываться. На мгновение мне стало не по себе от этих мыслей на поле недавнего боя, но, как говорится в той песне, что поют на празднике урожая:

Одного за собою Самнайр позвал,

А другой уже лезет на сеновал.

Самнайр еще не закончил играть на свирели. Гальва как раз добивала женщину с цепом, которую клюнул в лицо корвид. Но именно спантийка заговорила первой:

– Поцелуй ей руку и поблагодари за честь сражаться рядом с ней. Давай, любимчик.

– Нет, прошу тебя!

– Я не могу отказать тебе в этом подарке.

– Подожди! Подожди!

– Тише, вы!

Как раз в это мгновение у меня разболелось раненое плечо, но это была сущая ерунда по сравнению с тем, как меня скрутило на следующий день. Было так худо, что я изучил расписание прихода боли. Когда самой Норригаль полегчало, она стала ухаживать за мной, натирая мазью края раны и прикладывая к ней тысячелистник. Как спантийка отделалась только синяками и пустотой вместо птицы на груди – это просто непостижимо.

– Ты ведь даже губу себе не прикусила, верно?

Она покачала головой.

– Столько везения тебе одной! – сказал я. – Ты украла его у нас.

– Не будешь впредь так мешкать. Боги благоволят быстрым.

– Мешкать? Ты хоть видела, как она двигалась?

– Видела, и лучше, чем ты.

Возразить было нечего, и я свернул разговор в другую сторону.

– А ты не думала продать свой щит? Родниковое дерево вдвое дороже золота. А для некоторых – дороже наших жизней, – добавил я, припомнив, что именно из-за желания Паграна завладеть щитом и я попал в эту мясорубку.

– Это щит моего деда. И золото не остановит стрелу.

– Согласен. Но щит не спасет от голода, не оплатит место на корабле, не найдет любимого, не наполнит флягу вином. Да и вор потянется за твоим золотом только тогда, когда оно плохо спрятано. А щит не спрячешь никак.

– Со стрелой в сердце ты уже не почувствуешь голода, а с корабля тебя попросту сбросят.

– Ладно, хрен с ним, – сказал я, но она еще не договорила.

– И любимая выйдет замуж за твоего брата, а вино вытечет через дырку в твоем животе.

Слушая нас, ведьмочка покачала головой.

– В жизни не слышала такого нелепого спора, – сказала она и рассмеялась.

Как только Норригаль закончила смазывать мою рану, я приступил к своему любимому занятию после битвы – обшарил кошели убитых.

Только убитых оказалось больше, чем я думал.

– А эти скрюченные демоны откуда взялись? – спросил я.

Еще два бойца из отряда Рогача так и не вступили в бой. Дородная женщина в нагруднике, вооруженная палашом, и девушка с луком, который мог решить исход схватки. Да любой чих мог решить, настолько все было зыбко. У женщины побагровело лицо, выпучились глаза, вывалился язык, как будто она задыхалась. Девушка с луком, падая, схватилась за сердце. Но никаких ран на ней я не заметил. Может быть, сердце разорвалось, такое случается, но ее молодость говорила о другом. Скорее уж, это был яд.

– Эй, ведьма! – позвал я.

– А? – ответила Норригаль и подошла ближе.

– Этих двоих убила ты?

– Ты же знаешь, что нет.

– Ничего я не знаю. И меньше всего знаю, кто убил Секачку и Щипачку. Если убийца решил сделать нам одолжение, то почему уложил именно их, а не ту густую и мощную бычью струю?

– Может быть, кто-то просто хотел уравнять силы?

– Да, и, может быть, он сейчас нас подслушивает.

– Вполне возможно.

– Эй! – сказал я громче. – Я просто хочу сказать спасибо. И все.

Другого ответа, кроме молчания, я и не ожидал. Но это еще ничего не значило.

Не стоит путать тишину с безопасностью.

Интереснее всего, что случилось после схватки, было наблюдать за тем, как спантийка обходилась со своей птицей, Далгатой. Это было похоже на отношения женщины и лошади или женщины и кошки, но и на что-то совершенно иное. Птица выполняла команды воительницы, и очень старательно. Я слышал, что корвидов не разрешалось кормить человечиной, чтобы не поощрять эту привычку, поэтому Далгата держалась в стороне от мертвецов, только бродила вокруг Гальвы, то и дело выкаркивая спантийское слово, означающее пищу: «Nourid».

Гальва скормила ей остатки жареного мяса, прихваченного с пира у Вывернутой башни, включая окорок косули, на который заглядывался я сам. Впрочем, у нас еще оставались копченые белки и кролик. Наевшись, огромная смертоносная птица принялась кататься по траве рядом с трупами, дрыгая лапами в воздухе, совсем как лошадь или собака. Гальва опустилась на колени рядом с ней, взъерошила хохолок на затылке и потерла кончик пугающе-острого клюва. Далгата по очереди расправила крылья, чтобы Гальва могла погладить маховые перья. Потом игриво похлопала спантийку крыльями и с довольным пощелкиванием прижалась щекой к ее щеке, моргая огромными черными глазами.

Эта драная птица любила спантийку.

Ну а я любил своих птиц.

В затвердевшем от крови кошеле человека-быка нашлись три «совенка», а также холтийская «герцогиня» – симпатичная монета с крохотной стройной женщиной, поднесшей руку ко рту то ли для воздушного поцелуя, то ли для того, чтобы сдержать рвоту. А также изрядное количество серебряных «рыцарей», «слуг» и «служанок». Все они отправились в мой кошель, после того как я вдохнул славный металлический запах каждой монетки. Было слишком темно, чтобы любоваться их красотой, но золото и серебро имеют свой особый дух, и я упивался им, пусть даже и разбавленным вонью звериной шкуры.

Монстр по имени Маррус носил с собой много странных вещичек: пуговицы из слоновой кости, камешки с рунами, иголку с ниткой, хоть я не представляю, как он мог ухватить ее толстыми пальцами, оловянные шляпные брошки и свисток из оленьей кости. Все это я тоже забрал. Никогда не знаешь, что может потом пригодиться. Не знал я и того, была ли грязная тряпичная кукла напоминанием о его собственном телячьем детстве или же трофеем, отобранным у мертвого крестьянского мальчишки. Нет ничего темней и загадочней, чем сердце бродяги.

И нет ничего тяжелей, чем голова этого чудища. Я дважды приподнимал ее за рога, прикидывая на вес, и такое ощущение, что это была сплошная кость. Уже приготовив нож, я задумался, не переменить ли руку. Но решил, что не стоит. Обычно магические татуировки перестают действовать, когда их владелец умирает. А этот монстр точно умер.

Я закатал рукав.

– А ну стой! – крикнула Гальва. – Что это ты задумал, вор?

– Да вот решил побрить его, чтобы матери не было стыдно на похоронах.

На мгновение она замолчала, соображая, что это может означать, а потом сказала:

– Не отрезай ему голову.

– Ты не хочешь объяснить мне, как мы получим причитающуюся награду, если я этого не сделаю?

– Возьми рог.

– Скажут, что это рог утонувшей коровы.

– Не скажут, если я поручусь.

– С чего бы? Потому что ты родом из святой земли драных правдорубов? Тебя назовут лгуньей, а голову заберет кто-нибудь другой.

Она задумалась.

– Bolnu. Тогда мы сделаем… как это называется… что-то вроде носилок?

– Носилки и называются.

– Волокуша, – подсказала Норригаль откуда-то из-за спины.

– Вы серьезно предлагаете мне волочь эту тяжелую дохлую корову до самого Пигденея? – спросил я. – Просто отрежем ему голову.

– Я против.

– Да с какого хрена?

– Отрезать голову – это забава гоблинов. У них есть такая игра с пиками и головами. Ты гоблин?

– Ты так говоришь, потому что я маленького роста?

– Нет, jilnaedu, потому что ты хочешь отрезать голову воину.

– Кто такой jilnaedu?

– Вроде идиота, только жадный. Идиот, который ничего не может с собой поделать.

– Мне нравится.

– Отдай мне свой нож.

– То есть если я скажу jilnaedu chodadu, это будет означать «драный жадный идиот»?

– Поменяй слова местами.

– Я думал, спантийцы так и делают.

– Обычно да. Но не для приказов и оскорблений.

– Ну тогда chodadu jilnaedu.

– Да, превосходно.

Спантийка забрала Пальтру и ушла.

– Эй, вернись и отдай мой нож!

Она не остановилась.

Я уже собирался догнать ее, когда Гальва с силой воткнула нож в дерево и пошла дальше.

– Эй, он был хорошо наточен! – крикнул я.

Хорошо, что она не обернулась. Не хотелось бы у нее на глазах обеими руками вытаскивать нож, упираясь в дерево ногой. Но птица все видела. Какими пугающе спокойными они бывают! Она кивнула мне, и я невольно подумал, что корвиды так смеются.

Когда я обтер с лезвия древесный сок и вернулся к Маррусу, Норригаль, с красными по самые локти руками, уже положила голову в мешок и даже прорезала в нем отверстия для рогов. Гальва покачала головой, но ведьма не удостоила ее взглядом. Зато посмотрела на меня.

– Такие, как ты, всегда находят повод поспорить, когда нужно выполнить неприятную работу.

– Неправда! Я как раз собирался…

– Заткни свою хлеборезку, – сказала она и откинула волосы с глаз, оставив на лбу кровавую полосу.

Дальше мы пошли вдоль реки. Потом сделали привал и сторожили по очереди, на случай если вдруг девушка в оленьей коже захочет вернуться. Я наточил нож и уснул. Спал я на этот раз лучше – в основном из-за усталости, но еще и потому, что убийцы углежогов получили по заслугам. Понимаю, как жалок вор, болтающий о справедливости. Особенно тот, кому так трудно начинать схватку.

Пока я спал, Далгата тоже уснула, и утром татуировка спантийки, вероятно, вернулась на место, прикрытая кольчугой и рубахой. Карканья и пощелкивания клювом мы больше не слышали. Неловко признаться, но временами я скучал по птице. С нею мы были крепким орешком, с которым не так-то легко справиться, а без нее – всего лишь один меч, один нож и сильная, но еще зеленая ведьмочка, способная причинить вред и врагам, и друзьям.

Обормот снова нашел меня. Точнее, это я его нашел, воющего на грязной дороге возле рыбной лавки в последней деревушке перед столицей Северного Холта. Еще немного – и он получил бы метлой от жены торговца рыбой, но я вовремя его подхватил. Вскоре слепой кот уже замурлыкал у меня на руках. Потом лениво зевнул и принялся вылизывать яйца, как будто после его бегства мы не повстречали ведьму, ходившую на отпиленных у мертвеца ногах, и не бились насмерть с человеком-быком.

– Пожалуйста, скажи мне, что это другой кот, – попросила Гальва.

– Это другой кот, – сказал я и запихнул его в заплечный мешок.

18

Пигденей

О Пигденей, город боевых кораблей, город оружейников, город, где процокали на берег первые больные лошади, позволь мне сплести для тебя венок пожеланий.

Город серо-бурых кирпичей и грязно-коричневых лебедей, город маленьких зеленых окошек и злых серых глаз, выглядывающих из них, пусть твои натертые солью гнилые бревна простоят еще год, пусть наковальни сотни твоих кузнецов вечно звенят в похмельных головах до безумия упившихся водкой моряков короля Конмарра. Пусть жирные рыбьи пироги, которыми ты славен, никогда не остынут настолько, чтобы кто-то различил вкус земляных червей в их начинке, и пусть твои темницы никогда не будут нуждаться в гальтских бардах, насмехающихся над твоим необъятно толстым герцогом.

Пигденей, город дождя и пепла, город шлюх и кожной сыпи, столица похитителей людей и торговцев амброй, колыбель половины всей копоти в этом мире, я славлю твою мощеную набережную, где жарят и продают китовый жир и щупальца кракена прямо напротив зала пропавших моряков, по большей части убитых китами и кракенами.

Я воспеваю сердце, не доставшееся тебе при рождении, и удвоенное чрево, полученное взамен. Ты такой холодный город, Пигденей, но я прощу твои прегрешения, как ты прощаешь мои, ведь твое пиво никогда не бывает теплым, а у меня всегда найдется краденый медяк, чтобы его купить.

Подари же нам такой прочный корабль, чтобы он выдержал нас, и с таким глупым капитаном, чтобы согласился плыть на запад, потому что ноги мои устали от долгой дороги и я полон желания рассчитаться с долгами.

Последнюю строчку я произнес вслух, наподобие молитвы Всебогу, как раз в тот момент, когда вдали показался город.

– Да будет так, – сказала Норригаль, а Обормот мяукнул из сумки, в которой маленький паршивец опять чувствовал себя как дома.

Мы втроем, или вчетвером, считая кота, или даже впятером, считая и птицу-убийцу, спящую в изуродованной шрамами груди спантийки, посмотрели на запад, на Тесную дорогу, ведущую к восточным воротам города.

– Сначала в гавань, найти постоялый двор, – сказала Гальва. – Мне нужна ванна.

И мы прошли в ворота без всяких неприятностей, как и любой, кто заплатил входную пошлину.

Рассекли скопление повозок с волами и ослами, протолкались сквозь толпу слуг, что носились туда-сюда по хозяйским поручениям, миновали нищих, подсчитывающих прибыток, и едва не влились в шествие прославляющих бога моря. Лохматый мужчина в зеркальной маске и с бородой из водорослей щелкал плетью, расчищая дорогу. При этом он бил в барабан на бедре, и тот грохотал, подобно грому, стегающему небо молниями, а дети смеялись от радости или плакали, как будто угодили под грозу. За ним следовала дюжина жрецов Митренора с негнущимися шеями, неся на голове серебряные чаши с морской водой, которую ни в коем случае нельзя было расплескать. На перекрестках стояли извозчики, заманивая прохожих в ярко раскрашенные коляски и предлагая довезти их до гавани, университета или крытого рынка, который считался лучшим за пределами Галлардии.

Я хорошо знал этот город, потому что проучился три года в местной Низшей школе Гильдии Берущих, которая была настоящей, а не подложной. По крайней мере, мне так казалось.

Мы прошли мимо частной библиотеки Зеленого стекла, выдающей книги для прочтения и переписывания. Дешевые грамотеи яростно кропали здесь свои заметки под грозным присмотром песочных часов. В библиотеке хранилось лучшее во всем Холте собрание, с которым я был отчасти знаком, потому что за год украл для нее девять книг: две – у местных жителей, пять – в других городках и две – с заходивших в порт кораблей.

Однажды ко мне пришла девушка-ассасин, что было испытанием для нас обоих. Она бы справилась со мной, но решила отравить мое пиво, а я напоил им бездомную собаку. Фотаннон говорит, что дать собаке хмельное – это такое же чистое зло, как и кормить ее. Меня бы просто стошнило, а бедная собачка умерла на моих глазах. Я не мог без дрожи подумать, как мастера-ассасины наказали девушку за эту промашку. Но той ночью мне повезло найти в собственной постели серебряного галлардийского «совенка». В Низшей школе любят везунчиков, и меня тоже любили, пока я не залез в долги.

В тот раз я показал себя молодцом, но ассасины все равно адски меня пугают. Доведись вам встретиться с одним из них, вы бы тоже испугались. Отделение убийц занимало в Низшей школе отдельное здание, и там их было полным-полно. Посмеиваясь над аконитом, ядовитыми грибами и касторовыми бобами, они варили в котлах «замершее сердце» и «воровскую слезу», учились душить, бить ножом и пускать кровь в ванне, плавать под водой без дыхания, метать ножи и бесшумные дротики, а также с помощью магии становиться невидимыми или надевать фальшивые лица.

Это важно, потому что мне предстояло снова встретиться с ассасином, только этого послали не для того, чтобы убить меня.

Во всяком случае, не сейчас.

Норригаль не сумела продать отрубленную башку людям герцога, которые вряд ли вообще слышали о Рогаче и к тому же не очень-то жаловали торговцев головами. Но в городе намечался карнавал, а для него люди всегда не прочь прикупить какую-нибудь диковинку. Да и понимают в этом куда больше, чем стражники. Должны понимать.

Продав голову и забрав монеты, Норригаль, Гальва и я взялись за еще более хлопотное дело – поиск отплывающего на запад дешевого корабля, команда которого не станет нас похищать, грабить, насиловать, продавать на мясо гоблинам или забавляться сразу несколькими способами в любом сочетании.

19

«Затычка» и петля

«Затычка» оказалась не таким разгульным местом, как можно было ожидать от самой посещаемой портовой таверны в городе китобоев. Она была куда разгульнее. Две женщины в центре зала дрались так жестоко, что от одного взгляда на них делалось дурно, а тому приятелю, что попытался их разнять, выбили глаз. Воя от боли, он доковылял до зеркала из полированной бронзы, висевшей на стене, и попытался вставить глаз обратно в глазницу.

Сидевший за соседним столом парень, недовольный этими воплями, принялся колотить одноглазого головой о латунный лист, пока бедняга не свалился без чувств, а само зеркало не рухнуло на него сверху. Женщины продолжали драться. Наконец одна из них сдалась, до крови избитая какой-то железякой, судя по оставшимся на одежде полоскам сажи, выхваченной из камина. Соперница за волосы оттащила ее к двери и вышвырнула в переулок, а побежденная все время повторяла: «Сука! Сука! Сука!» – но это ничем ей не помогло. Кстати, таверна размещалась в переулке Перерезанного Горла, и – в отличие от большинства других городских улиц – в этом названии не было никакой загадочности. Кто решился бы здесь выпить, не считая желающих покончить с давней враждой и завязать новую? Моряки, вот кто! Пираты, китобои, бесстрашные морские волки. Те, кто топил гоблинов, а теперь ходит с выжженными восковыми проплешинами в седых волосах, не жалуясь на ожоги ни единым словом.

Мы пришли сюда, потому что все не слишком приличные корабли были забиты до отказа, а действительно приличные не собирались плыть в Молрову.

Мы пришли сюда, потому что нам не повезло.

Серые, проточенные червями половицы таверны явно выдрали когда-то из палубы корабля, плававшего в теплых водах. Пробираясь сквозь толчею в «Затычке», я сильно жалел, что не вырос на пару дюймов ближе к потолку. Оглядеться по сторонам было невозможно. Северяне очень высокие, и здесь, в Пигденее, даже спантийка видела только носы соседей, а нам с Норригаль оставалось лишь любоваться их волосами на груди и в подмышках. Так мы и прошмыгнули к задней стене «Затычки». Самый угол занимал смуглый мужчина с крохотными глазками, набором метательных ножей на перевязи и татуировкой вагины на лбу. Никому из нас не хотелось обращаться к нему с просьбой подвинуться. Он цедил из высокого бокала какую-то жидкость, пахнувшую скипидаром, и смотрел в пустоту, изредка шевеля губами, словно шептал заклинание. Никаким колдуном он не был, просто тронувшийся умом засранец.

За столом слева от нас сидела стайка сорниянок, которых легко опознать по ожерельям в форме переплетенных виноградных лоз. Бельтийскую богиню Сорнию с древности изображали в виде сросшихся близняшек, одна из которых наливала вино из кувшина в кубок другой. До Гоблинских войн Сорния была мелким божеством виноделия, но, когда смерть унесла мужчин и лошадей, ее повысили до символа тех женщин, которые любили других женщин. Ее последовательниц можно было встретить по всему миру людей, от Холта до границ Кеша.

Сорниянки прославились тем, что яростно сопротивлялись королевским указам, требующим, чтобы они выходили замуж и рожали детей, – такие указы нередко издавались после Войны молотильщиков. Казалось бы, это движение нетрудно подавить, но многие из сорниянок были птичьими воительницами или просто солдатами, умеющими сражаться и в одиночку, и в строю. Как-то раз в Антере схватили одну сорнийскую поэтессу, но до тюрьмы ее так и не довели, потому что пленницу отбила фаланга сестер, вооруженных вместо копий обычными кольями. У сорниянок за соседним столом на предплечьях и затылках красовались татуировки со словами: «Как мы хотим»; все они были вооружены короткими мечами и дубинками.

Возле стола сорниянок вертелись два молодчика, высматривая, что бы украсть. Они то приближались друг к другу, то расходились в стороны, но так ничего этим и не добились, только предупредили опытных воров, что здесь орудуют любители. Бедняги обменяли сытую жизнь дома на пару дешевых трюков в подложной школе. Один из них заметил мою татуировку. Я покачал головой: «Даже не думай об этом». Он должен был догадаться, что я по меньшей мере Шутник, и ему явно не хотелось в скором времени самому получить такую же татуировку. Они не потребовали пинту за счет Гильдии – она досталась антерской наемнице в ярких полосатых чулках. Я повел себя настолько учтиво, что она даже не воспользовалась случаем, а только приподняла в знак приветствия свою красную шапку, получив положенную кружку эля, которую разделила с приглянувшимся ей капитаном.

Капитанов легко опознать по особым эмблемам, выданным Гильдией мореходов. В каждой стране рисунок был разным, но обычно включал жемчужину морского торговца и акулий зуб корсара. Эти эмблемы носили на шее, на шляпе или на лацкане, даже когда отлучались с корабля в таверну. На тот случай, чтобы ребята вроде нас не приближались к ним с целью освободить от лишних денег.

Первым капитаном, с кем мы побеседовали, а «мы» – это значит я, была чернокожая женщина из Аксы. Это островное королевство каким-то образом сумело отвадить гоблинов быстро и без помощи союзников. Секретом успеха аксийцы не делились ни с кем. Но говорят, что они установили на скалах вокруг столицы зеркальные стены, которые подожгли корабли гоблинов точно так же, как шалопай с помощью линзы поджигает муравьев. Я бы хотел взглянуть на быстроходный аксийский корабль. Их хитроумную парусную оснастку безуспешно пытались повторить во многих странах. Но капитан не обмолвилась со мной и парой слов – сразу было ясно, что галерное весло скорее утянет меня за собой, чем я управлюсь с ним.

Следующей была капитан изящного торгового парусника из Истрии. Она искала мальчиков для удовольствий, чтобы порадовать свою команду. Угадать в ней истриянку можно было не только по привычке гудеть «мм», подыскивая нужное холтийское слово, но и по вуали от мух на поясе. В жаркой болотистой Истрии мухи разносят улыбчивую лихорадку, и болезнь лютует все страшней. В летние месяцы истрийцы ходят в вуалях и окружают постели тонкой сеткой.

Наша беседа затянулась дольше необходимого. Меня очаровали ее блестящие карие глаза и капитанский медальон с коралловым дельфином, державшим во рту жемчужину в форме слезы. Я спрашивал, куда они направляются, какие условия на корабле и так далее, умолчав о том, что я не мальчик для удовольствий. И все это время таращился на нее. Глупо, но я не мог удержаться. Когда истриянка наконец сообразила, что я валяю дурака, она наклонилась ко мне, не переставая улыбаться, и торопливо проговорила со странным певучим акцентом:

– Мое время дорого стоит, а ты его украл. Если твой член не годится для забав, я подвешу тебя на крючке, как… мм… приманку.

Я вскочил, словно сидел не на стуле, а на горячей печи, и дал деру. Капитанская телохранительница в шапке из шкуры морского змея и с коротким злющим яйцерезом, как у моей охранницы, успела пнуть меня в голень квадратным носком сапога. Я рассказываю это не для того, чтобы разжалобить вас. Как и в большинстве других случаев, мне досталось по заслугам.

Мы отплыли на китобойном судне, хотя я этого совсем не хотел. Китобойные корабли скорее крупные, чем быстрые, а нам нужно было побыстрее попасть на запад. Прошло уже пятнадцать дней из пятидесяти, отпущенных мне Гильдией для путешествия в Аустрим.

Я посчитал нужным спросить у капитана, будет ли команда охотиться на китов по пути в Молрову. А капитан, который сам был молровянином и носил на шее медальон с клювом детеныша кракена, величиной с кулак, посчитал нужным показать, какую глупость я сморозил, задавая этот вопрос. Он слизнул пену с навощенных смертоносных на вид усов и сказал:

– Нет, мы будем плыть через Ганнское море быстро-быстро. А если вдруг появится рыжий, или пятнистый, или зубатый тупоголовый, мы скажем: «Nim, кит, плыви своей дорогой. У нас есть важные пассажиры, которые не заплатили сотой доли того, что стоишь ты, и они не хотят нюхать твой топленый жир».

– Но мы не собираемся охотиться вместе с вами. Мы просто пассажиры. Ясно?

– Совершенно ясно. Вы будете отдыхать в своем уголке трюма, сухие и сытые.

Так он и сказал.

Молровяне все время врут и гордятся своим враньем, это было мне хорошо известно. Там, где гальт может солгать ради поэзии, молровянин видит поэзию в самой лжи. Я поверил капитану, потому что он не стал врать про охоту на китов или, по крайней мере, солгал так, что невольно открыл правду. Я доверился его словам, поскольку очень этого хотел, и стал соучастником лжи, ибо так мне было удобней. Чтобы общаться с молровянами, нужно понимать их нравы. Молровский жених клянется своей невесте: «Я никого до тебя не любил и никогда не полюблю другую». Но обручальные кольца у них деревянные. А повитуха первым делом говорит новорожденному: «Ты будешь жить вечно». Но это не благословение, не пожелание. Это ложь, и повитуха сама же потом смеется над своими словами.

Перед отплытием я решил пополнить запас серебра в своем кошеле и отправился в Сад Марспура, известный также как площадь Виселичных Плодов, где вершилось правосудие герцога.

День выдался холодным, падал мелкий моросящий дождь из тех, что не спешит намочить тебя, зная, что ты никуда не денешься. Нищие расселись возле фонтана со статуей Кассии, богини милосердия, которая должна была впасть в отчаяние, оказавшись в столь далеком от милосердия месте. Марспуру оно подходило куда больше. Статуя была мне хорошо знакома, и она сильно походила внешностью на молодую танцовщицу, чья смерть прошлым летом разорвала сердце всему городу. Я ее тоже знал, когда учился в Низшей школе, и, ясень день, она была очень мила. Скульптор наверняка думал о ней, когда брал в руки резец. Это были ее щеки, ее маленький носик, ее прелестные ноги, теперь мраморные, красоту которых выгодно подчеркивала короткая юбка холтийской танцовщицы. Бесследно пропал только блеск бледно-голубых глаз, подобный солнечному лучу в кристаллике льда, и это было очень грустно.

Двое нищих, прислонившись спиной к фонтану, укрывались от дождя и ветра грязным куском парусины. Один из них грыз кусок черствого хлеба. Удерживать ткань было нелегко, ведь и у того, и у другого недоставало на руках больших пальцев. Вряд ли им доводилось сражаться с гоблинами, скорее уж они были ворами-неудачниками, не поладившими с Гильдией настолько, что эти пальцы им отрубили. Они сидели на вымокшем, смятом ковре из цветов, что горожане приносили как богине, так и девушке, чей облик она переняла. Одна богатая дама бросила букет в воду, пробормотала молитву и ушла, явно чувствуя неловкость от соседства с попрошайками. Такова человеческая натура – у нас всегда найдется медяк для каменного идола, но только не для нищего, сидящего в его тени.

Я и сам ничуть не лучше.

Ничего они от меня не получили, кроме еще одного взгляда, на который пирожок не купишь.

Виселицу возвели недавно, белая сосна резко выделялась на фоне красно-бурой кирпичной стены. Зеваки заполнили площадь лишь наполовину, и это было просто замечательно, потому что я мог свободно проходить между ними. Вешали сегодня троих: вора, ограбившего гонца из Гильдии скороходов, убийцу и женщину-барда, написавшую едкую оду о мужском естестве герцога. Дескать, оно не достигло положенного размера, поскольку никто не может расти в тени. Эта женщина насмехалась над герцогом и прежде, за что была высечена кнутом, но это ее не образумило. Возможно, она была гальткой, очень уж это похоже на наших. Сам герцог Драннигат, бледный и тучный, сидел на возвышении в большом кресле из черного дерева и наблюдал за казнью, не в силах справиться с жаждой мести. Насмешницу над герцогским жезлом повесили первой, словно говоря этим, что она не такая важная птица, как вор.

Сидя рядом с мужем в кресле поменьше, молодая жена Драннигата следила за происходящим с намертво приклеенной к лицу улыбкой, не отражавшейся в глазах. Рука герцога, пухлая, вся в кольцах, лежала на ее коленях. Она смотрелась восхитительно в полынном шелковом платье и в диадеме из лунного камня. Я подобрался ближе и улыбнулся ей, но не сумел перехватить ее взгляд. Интересно, как она будет выглядеть, если упадет? И сколько я смогу выручить за диадему? И тут мне пришло в голову, что меня самого повесят, скажи я хоть половину из этого вслух. Надеюсь, что бедняжка на виселице, по крайней мере, долго и от души смеялась над своими стихами, которые стоили ей петли на шее. Какое это все-таки сказочное царство – человеческие фантазии! Хочешь – переспи с женой герцога, хочешь – придуши его самого. Калека может считать себя искусным танцором, дурак – строить из себя мудреца. Если какой-нибудь маг ради тонкокожего герцога или короля заглянет в мысли простолюдинов – это будет дурной день. Люди с мозолистыми руками взбунтуются, потому что горбатиться в шахте можно лишь до тех пор, пока ты мечтаешь о солнечной лужайке, и на колени перед тираном ты опустишься лишь тогда, когда можешь мысленно перерезать ему горло в тесном театре своей склоненной головы.

В то мгновение, когда усомнившаяся в мощи герцогского снаряда попросила прощения, чтобы спасти свою семью, и получила благословение богов, как бы фальшиво это все ни прозвучало, я срезал потертый кожаный кошель с цепного ремня.

По правде говоря, красть в такой обстановке было проще некуда. Люди превращаются в запуганное стадо, наблюдая, как душа покидает тело, и глупеют на глазах. Поэтому я решился на кое-что посложней. Мне приглянулись ножные браслеты на сапогах любовничка богатого торговца, и я стал следить за ним, раздумывая, как бы встать на колено, не привлекая к себе внимания. Но тут к виселице подвели убийцу, и у меня перехватило дыхание.

Это была та самая Оленья Кожа, что дралась с нами в лесу, сучка с соломенными волосами, едва не прикончившая меня топором. Я стоял близко к эшафоту, так близко, что разглядел резной медальон с лисой на ее шее, чуть ниже петли. Будь это слоновая кость, стражник уже забрал бы медальон себе. На вопрос, не хочет ли она что-то сказать, Оленья Кожа покачала головой. Да и вряд ли она смогла бы говорить с распухшими губами и зубами, выбитыми посохом Норригаль.

Потом ей предложили надеть капюшон, и она, кажется, уже хотела кивнуть, когда увидела меня. Тогда она рассмеялась и стряхнула капюшон с головы. Палач затянул петлю и собрался выбить подставку, а она все смотрела на меня. Мне стоило бы отвернуться, но я этого не сделал. В ее взгляде не было ненависти. Я умею читать по глазам, и они сказали мне много всего и сразу: она прощала меня за удар ножом и за убийство ее возлюбленного человека-быка, но не могла поверить, что ее недолгая жизнь оборвется в этом дождливом месте. Ей хотелось выпить еще одну кружку пива вместе со мной, если бы это было возможно. Она надеялась, что следующая жизнь будет приятнее этой, а если нет, то лучше уж совсем никакой. Никакой – и все. Она смотрела на меня и как будто просила не отворачиваться, потому что это помогало ей больше, чем бормотание жреца Всебога, размахивающего бронзовым солнцем на шесте. И даже больше, чем родные, которые стыдились ее. Так я и стоял, еще один глупец, попавший в рабство к лисьему богу, сам рвущийся поскорей залезть в петлю.

Я поднял руку в знак нашего родства, и она шевельнула локтем так, словно хотела протянуть мне ладонь, если бы не мешали наручники. Когда палач выбил из-под нее подставку, она сказала «ох», и этот звук, перед тем как сломалась шея, показался мне самым важным из всего, что я слышал в жизни. Всего один слог, но голос ее был таким совершенным – не притворное мурлыканье перед схваткой, не яростный крик гарпии, а сама ее сущность: убийцы, любовницы, воровки, дочери – всего того, что жило в ней вместе с чем-то божественным. Я влюбился в нее за это «ох». Мне хотелось поскорей уйти оттуда, но я чувствовал, что должен что-то сделать ради нее, поэтому я поправил свои башмаки и снял браслет с ноги этого драного любовничка, как будто она все еще наблюдала за мной. И не могу поклясться, что это было не так.

Но и тогда я еще не закончил дела в Саду Марспура, у меня оставался еще один священный долг. Я дождался, когда молодая жена герцога наберет в рот побольше медовухи, и прошептал заклинание, заставив ее от души, сочно, до соплей чихнуть прямо на Драннигата. Ох, как разъярился этот боров! Он едва не порвал ремень, сшитый из кожи двух волов, и продолжал кипеть, пока слуга вытирал его! А к тому времени, когда он достал магическую лозу, чтобы отыскать того, кто наслал заклинание, я уже скрылся в переулке и направился к морю.

20

Нож во рту

Китобойное судно называлось «Суепка бурьей», или «Штормовая свиноматка». У слова «суепка» могут быть разные значения: это и свинья, и мерзавка, и вообще любая неприятная вам обладательница сисек. Но, как и всякое оскорбление в мире, оно может выражать невольное уважение. Например: «Эта женщина – настоящая суепка в драке на ножах». Нет, я не говорю по-молровски, просто собираю грубые выражения, если вы успели заметить.

Мы взглянули на корабль, что покачивался на натянутом канате, отбрасывая тень на гребное судно меньшего размера, стоявшее за ним. Сама «Суепка» для весел была слишком велика, зато имела две большие мачты, а на корме – еще одну, поменьше и с косым парусом. По бортам висели две гребные шлюпки, готовые к спуску на воду для охоты за китом, а три баллисты на носу грозили отбросить или сокрушить все, что вышвырнет им навстречу пенное море. Палуба была темная, почти черная, а круглые обводы формой и впрямь напоминали свинью. Из-под ватерлинии выглядывала плотная корка разнообразных причудливых ракушек. Весь корабль пропитался застарелым запахом китового жира, как занавески шлюхи – духами.

Две неряшливые с виду женщины из судовой команды, недовольные тем, что остались на борту, когда другие вышли погулять по твердой земле, так посмотрели на нас, что я снова уставился на ракушки. Но уже после того, как одна из них, загорелая, с фигурой пивной бочки и выбеленными солнцем гладкими волосами, пососала свой мизинец, глядя на меня. Пока я гадал, оскорбление это или приглашение, а может, то и другое сразу, Гальва сказала:

– Похоже, ты нашел себе невесту на этом корабле.

Норригаль фыркнула.

Я отвернулся, осознав вдруг, что было бы лучше пройти пешком несколько сот миль до Молровы, чем забраться в этот пузатый вытапливатель жира, чтобы ублажать сосущую палец морячку и покрываться грязью с головы до ног. Но если я не поспею в Аустрим к нужному времени, мне придется отвечать перед Гильдией, а ее я боялся сильней, чем моря. По крайней мере, мне так казалось.

Просто я еще не бывал в открытом море.

Я вернулся на постоялый двор, чтобы собрать вещи и приготовиться к отплытию.

А еще мне нужно было попрощаться.

Спантийка ушла на рынок покупать вино, слишком гордая, чтобы выслушивать мои возражения, а Норригаль отправилась за черным перцем и другими ингредиентами для заклинания от морской болезни, если кому-то из нас оно понадобится.

Обормот расхаживал туда-сюда по нашей комнате в «Бдительной Пенни», а я думал о том, как он будет жить без меня в Пигденее. Вероятно, как раньше в Кадоте, пока удача не изменит ему. Да и с нами самими та же история.

– Иди сюда, заморыш, – сказал я ему и поднял за шкирку.

Он уперся мне в грудь передними лапами, как делают все коты, а я продолжил, глядя прямо в его красивые бесполезные глаза:

– Послушай, Обормот. Пришло время расстаться. На корабле для тебя места нет.

Он возмущенно заорал.

– Знаю, это печально, но мир состоит из печали, если ты успел это заметить. Из огромных серых кирпичей, скрепленных болью и обязательствами. По крайней мере, для людей. Но у тебя нет никаких обязательств, мой любимец. Крайне мало власти и возможности выбора, но никто и не ожидает от тебя проклятых решений. Это твое право по рождению. Желаю тебе без счета мисок с молоком, побольше сыра и рыбы и поменьше пинков. Меньше, чем ты заслуживаешь. Уверен, что ты хотел бы для меня того же. Так что давай расстанемся друзьями.

Я положил его на кровать и погладил вдоль шерсти, а он выгнул спину и свернул крючком хвост, но не замурлыкал, как обычно. Порывшись в мешке, я достал последний кусок соленой селедки, но кот отворотил от него нос.

– Что такое, ты расстроился? Съешь эту проклятую рыбину, ты и так слишком тощий.

Я пощекотал ему селедкой нос, но он отказался есть.

– Замечательно, – сказал я и бросил рыбу на пол.

А потом закинул ноги на соломенный тюфяк, решив немного полежать. Мне пришло в голову, что это самая удобная кровать из всех, что ожидают меня в ближайшие месяцы, и никто не скажет, сколько их таких будет, поэтому я должен насладиться моментом. Кот забрался под кровать, не обращая внимания на рыбу, и закашлялся, словно пытался выплюнуть на пол один из своих очаровательных комочков шерсти.

– Знаешь, ты не заставишь меня почувствовать вину. Я сказал, что уплыву, и уплыву завтра с первыми лучами солнца. Кашляй сколько угодно, но на этом точка.

И тут у меня зашевелились волосы на макушке.

Я принял было это ощущение за приступ печали из-за расставания с Обормотом, не самым дурным в мире котом с симпатичной мордашкой. А когда вдруг понял, что это магия, было уже поздно.

Обормот выскочил из-под кровати, ударился головой о стену и уселся, тяжело дыша и глядя незрячими глазами туда, откуда только что удрал и где теперь шевелилось что-то гораздо более тяжелое и быстрое, чем он сам.

Я потянулся за ножом, но в это мгновение из-под моего ложа появилась татуированная нога, а вслед за ней и вся голая женщина. Пальтра уже вышла из ножен, но женщина перехватила мое запястье и отскочила к стене. А потом оттолкнулась от нее, рванула меня за руку, и я, сделав полный оборот, упал с кровати вместе с ней. Не будь я сам ловким мерзавцем, наверняка вывихнул бы плечо, а так мне удалось сохранить сустав. Похоже, женщина знала, что так и будет. Когда мы упали на пол, она оказалась сверху, расставила ноги, чтобы я не смог сбросить ее, и всем весом навалилась на мою руку с ножом.

Она сделала что-то с другой моей рукой, завернутой за спину, и уселась мне прямо на лицо. Я мельком взглянул на ее женские прелести, но, откровенно говоря, меня они сейчас мало интересовали. Во всяком случае, я так подумал. Но когда ее колено жестко впилось в мой бицепс, интерес пропал окончательно. Я дернулся, пытаясь сбросить колено, но мне даже не удалось разозлить ее. Она вывернула мое запястье в обратную сторону, едва не сломав кости, и выхватила у меня нож. «Теперь мне крышка», – подумал я. Она оказалась адепткой-ассасином, одной из лучших убийц Гильдии, и шансов справиться с ней у меня было не больше, чем у слепого кота.

Прямо под моим носом, словно самые неприятные в мире усы, вдруг появился нож. И я пожалел, что так хорошо его наточил.

– Открой рот, – чуть громче шепота проговорила адептка.

Я подчинился не сразу, и женщина прижала острую кромку к моей губе, так что сразу стало ясно: она отрежет мне нос, если захочет, и лицо мое станет плоским, как блюдце. Поэтому я решил приоткрыть рот, чуть-чуть.

– Шире, – велела она, надавив чуть сильней, и я почувствовал, как кожа между губой и носом начинает расходиться.

Пришлось опустить подбородок ниже. Адептка засунула нож мне в рот, прижав язык плоской частью лезвия.

– Не шевелись. Мне нужно, чтобы ты слушал меня, а не болтал сам. Гильдия послала меня передать тебе инструкции. Не кивай. Просто моргни два раза.

Я удержался от кивка – с ножом во рту это было бы не слишком разумно – и только дважды моргнул. Я понял, что уже встречал эту женщину. Именно она унесла мешок с моими деньгами в Доме Гильдии Берущих в Кадоте. Все татуировки были при ней. Страха у меня поубавилось, и я немного расслабился. Не то чтобы поверил, что меня не убьют, просто был сейчас абсолютно беспомощным, как овца, и ничего не смог бы с ней сделать. Хоть какое-то облегчение.

– Кинч На Шаннак, я помогу тебе выплатить долг перед Гильдией. Твое настоящее задание – не принести магические талисманы, а доставить меня в Аустрим вместе с этой лишенной чувства юмора спантийкой. Что делать дальше, я скажу тебе уже на месте. Ты должен кое в чем помочь мне, но в чем именно – тебе пока знать не нужно. Только учти, что это приказ Глубокой Тени Холта и успех принесет тебе признательность и богатство, а неудача – боль и смерть. Моргни два раза, если понял.

В Гильдии было всего одиннадцать Глубоких Теней, и они правили своими тайными королевствами как изнаночные монархи. Сказать «Глубокая Тень Холта» – это все равно что сказать «истинный король Холта».

Так что я моргнул.

– Вот и хорошо. Мне пришлось показаться тебе на глаза, чтобы ты не бросал кота. Оставив его здесь, ты оставишь и меня. Утопив его – утопишь меня. А если я умру, Кинч На Шаннак, Гильдия немедленно узнает об этом, и ты позавидуешь моей смерти. Теперь я уберу нож. Если хочешь что-то спросить – спрашивай, но знай, что я не люблю вопросов.

– Всего один, – сказал я, как только нож покинул мой рот, оставив на языке отчетливый металлический привкус.

Адептка молча посмотрела на меня.

– Этот кот – просто кот?

– Да, просто кот. Но учти, что я вижу его глазами, слышу его ушами и управляю им, когда хочу.

– Я думал, он слепой.

– Он слепой, а я нет.

– Значит, ты видишь меня, когда я думаю, что вокруг нет никого, кроме слепого кота?

– Да, вижу.

– Постараюсь не задумываться об этом.

– Я тоже.

Она встала во всей покрытой рунами красе и подбросила нож вверх так, что он застрял в потолке.

– Ты ужасающая женщина, – сказал я.

– Тебе даже не представить насколько.

Я взглянул на ее татуировки. Еще в Доме Вешателя я обратил внимание, что руки адептки были сплошь черными, от кончиков пальцев до плеч, но понятия не имел, какую магию они несут, как не знал ничего о циферблате, изображенном у нее на груди. Там были надписи на разных неизвестных мне языках, хотя я понимал, что они означают: «вверх», «удар копытом», «флакон дыхания». Все это я видел лишь мельком, не задерживая взгляда. Иначе она могла догадаться, что я Шифр. Никто не должен этого знать, если я не хочу прожить оставшуюся жизнь растолстевшим и сгорбленным в обложенной подушками клетке.

– Ну что, насмотрелся? – спросила адептка, решив, что меня привлекло ее голое тело.

Пусть так и думает.

– Да, неплохо.

– Неплохо? Лучше, чем все, до чего ты сможешь дотронуться, Шутник.

– Как твое имя?

– Я его уничтожила.

– Тогда как мне тебя называть?

– Сеста.

– «Шестерка» по-истрийски?

– Думаешь, самый умный? Мне было столько лет, когда я стала убийцей.

– И кого ты убила – жука?

– Свою сестру.

– Наверное, матери было несладко.

– Пожалуй, я все-таки сбрею твой нос. Хочешь еще что-то сказать?

Я помотал головой.

– Отлично.

Она сунула палец в рот и выблевала кожаный мешочек. Достала из него платье и оделась.

– Найдется что-нибудь поесть? – спросила она.

Я показал, где лежит еда, и она сожрала все, то и дело поглядывая на меня. Съела даже припасы Гальвы и Норригаль. Потом вытрясла из меня денег на еду и отправилась на рынок. Видимо, за месяц в облике кота она сильно проголодалась.

Когда она вышла быстро и плавно, как тень облака, я посмотрел на Обормота. Он зевнул и загнул язык. Важно прошелся через комнату к засохшему куску селедки и проглотил его.

– Спасибо тебе за то, что привел это в мою драную жизнь!

21

Старые друзья

Мы покинули Пигденей, когда море было спокойным, а в холодном сером небе кружили, кричали и пикировали чайки. В гавани «Суепка бурьей» казалась такой же надежной, как земля, и я начал надеяться, что плавание будет не самым ужасным. Когда мы поднялись на борт, капитан Евар Болщ едва кивнул нам. Он стоял на корме, беседуя со своей первой помощницей, морловянкой по имени Коркала. Эта сурового вида женщина так коротко остригла серо-стальные волосы, что можно было легко рассмотреть все шрамы на ее голове. Именно она заправляла всеми делами на «Суепке».

Перед тем как мы отчалили, она расплатилась с чиновником из Гильдии мореходов, худым пустозвоном в грязной шерстяной куртке. А еще Коркала следила за порядком на корабле, и, как я вскоре выяснил, ей была по душе эта работа. Она всегда держала при себе дубинку с устрашающим бронзовым кулаком на конце. Не такую большую, чтобы ее можно было назвать булавой, но и не настолько маленькую, чтобы быстро забыть, как больно она бьет даже сквозь засаленную кожаную или меховую одежду моряков.

Когда корабль вышел из гавани, а Пигденей сжался в толстую и красивую кучку кирпичей вдали, капитан кивнул Коркале на нас троих, стоявших на палубе.

Она подошла и заговорила на едва понятном холтийском:

– Мы никак не сделай вам безопасный на палуба. Канаты ходи туда-сюда, балки ходи туда-сюда, больно-больно бей, волны тяни сухопутный под вода, очень холодный. Лучше всегда сиди внизу, с другие, да? Да. Лучше скажи город добрый радость, пока мы стой в гавань, а когда город уходи вниз, под вода, вы тоже уходи вниз, под палуба, чтобы не мешай, вместе с другие. Палуба не безопасный. Запомни, что я вас предупреждай.

– Спасибо, – сказала спантийка. – Мы будем очень осторожны. Мы не будем вам мешать.

Я никогда не слышал у нее такого мягкого акцента. По сравнению с этой китобойкой с запада она говорила словно холтийский ученый. Коркала кивнула Гальве, мне и Норригаль, но тут в разговор вступил капитан, в первый раз после «Затычки».

– Эй, – окликнул он меня. – Еще раз, откуда именно в Гальтии ты родом, черноязыкий?

– Из Плата-Глурриса, – ответил я.

Он хмыкнул и кивнул, подмигнув мне, как будто слышал это название раньше. Хотя в то время я думал, что это просто сраное притворство, все равно что сказать «ага», когда спрашиваешь чужеземца о его родном городе, а он в ответ бормочет что-то непроизносимое. А потом он обратился ко всем нам.

– Вы готовы к плаванию? – сказал он с легкой усмешкой, словно уже наслаждался картиной, как одного из нас или всех троих сразу, перегнувшихся через борт, выворачивает при первом же ударе непогоды.

– Все готово, все в лучшем виде, рвемся рассекать волну, – ответил я.

– Отлично! – рявкнул он, хлопнул меня по плечу и отошел.

Насрать ему было на нас, и он даже не пытался скрыть это.

Но возможно, все складывалось не так уж и плохо.

Мы рассчитывали добраться до Молровы за две-четыре недели, в зависимости от того, сколько продлится охота на китов. Пусть даже холод в животе предупреждал меня, что мое везение на исходе. У меня не было выбора, только ждать, чем все закончится. Разве со мной никогда прежде не случались времена невезухи?

Нам выделили крохотную конуру в трюме, рядом с большими пустыми бочками, которые потом зальют топленым жиром или спермацетом, если поймают рыжего или тупоголового кита. У нас были гамаки и один сундук на всех для хранения продуктов. А еще маленький столик из серого дерева, на котором можно было сыграть в «Башни» или в кости. Остальная команда спала в гамаках, в общем отделении трюма, фактически на голове друг у друга. Только капитан и первая помощница имели отдельные каюты. Я как раз подумал о том, что могу дрыхнуть хоть целый месяц, как вдруг услышал знакомый голос:

– Здесь кто-то сказал «Плата-Глуррис»?

«Ох, срань!» – подумал я, сразу не сообразив, почему мне так не понравился этот голос. Обычно я в таких случаях просто опускал голову и проходил мимо, но здесь некуда было бежать и негде спрятаться. Я поднял глаза и встретился взглядом с крепким мужчиной лет тридцати. У него не хватало двух пальцев, а на лице был шрам в виде серпа – явно от гоблинского укуса. Он смазывал чудовищно острый зазубренный наконечник гарпуна. Мужчина усмехнулся, увидев меня, и чужак наверняка решил бы, что это дружеская улыбка. Но так улыбается змея, перед тем как проглотить мышь. И между его зубами виднелся кончик черного как смоль языка.

Он знал меня.

Знал меня всю жизнь.

И всю жизнь ненавидел.

22

Везение слепого кота

Летом 1224 года, когда коронованные вожди мира скармливали людей гоблинам при Голтее, последнюю волну подростков собрали для обучения военному делу. Целый год их учили строить стену из щитов, метать копья, стрелять из лука и быстро маршировать.

Во время Войны молотильщиков – второго столкновения с гоблинами – люди поняли важную вещь: Орда с легкостью перебьет армию необученных крестьян, вооруженных только дубинками и вилами, сколько бы солдат в ней ни было. За время этой войны с 1210 по 1217 год мы потеряли девять мужчин из десяти.

Я родился в первый год этого бедствия.

Когда вербовщики заявились в Плата-Глуррис, мне было четырнадцать.

Разразившуюся в это время войну назвали Войной дочерей, потому что, кроме дочерей, не осталось почти никого, кто еще мог сражаться. Мальчишки моего возраста были самыми старшими и в конце концов тоже отправились вместе с сестрами, матерями, тетками в огромную армию, объединившуюся против гоблинской Орды. Эти новые отряды антерцев, холтийцев, брайсийцев, галлардийцев, спантийцев, ганнов, средиморцев, вострийцев, а также вассалов из Странных городов Истрии и Бельтии назвались Лигой славы. Но богам не нравятся такие штуки, они любят сами решать, кто достоин славы. Так и вышло, все почести достались червям.

Даже из этой последней волны подростков, которые с помощью корвидов и неподжигаемых кораблей из родникового дерева все-таки отогнали гоблинов обратно на их родину, бо́льшая часть не вернулась назад. Дело в том, что гоблины пользовались ядом. Они бросали в бой огромных, слепых как кроты, бледноликих гхаллов, выращенных в подземельях рабами-людьми, и обезумевших от боли кабанов размером с доброго пони, с шипами на доспехах, направленными как наружу, так и внутрь. Они применяли качающиеся частоколы и град стрел.

Гоблины напускали на нас болезни.

Напускали страх.

Король Конмарр отправил скрепленные печатью декреты во все города всех трех своих королевств: сам Холт (также именуемый Западным Холтом), Северный Холт и Гальтию. Он поручил местным герцогам разослать вербовщиков, которые должны были набирать солдат. Отказавшихся считали предателями. За каждого сбежавшего вербовщик платил штраф из своего кармана. Вербовщики не были людьми благородного происхождения – обычные деревенские жители из тех, кого хорошо знали и уважали, например старосты. Не такие бедные, чтобы им нечего было терять, но и не настолько богатые, чтобы штраф не навредил их благополучию.

За месяц до последнего призыва Гильдия Берущих тоже прислала в Плата-Глуррис своего вербовщика. Его звали Каванмир, и никто в мире не умел лучше его воспевать жадность, предательство и дезертирство.

Послушайте его увещевания, как я сам их запомнил:

Это не твоя война, Кинч, не твоя! Только не подумай, будто бы я не хочу, чтобы мы победили этих злобных мерзавцев. Я ведь такой же человек, как и ты, верно? Просто каждый из нас получает от богов свой дар, не такой, как у других. Возьмем, к примеру, вашу Босоногую гвардию, гордость гальтской пехоты. Они такие крутые, что ходят без обуви и по снегу, и по камням. Лучшие копейщики во всем мире людей, так ведь? Это их дар, милостью богов, их сила и воинская доблесть. Они готовились держать копье еще в утробе матери, их легкие от рождения приспособлены к волчьему вою вашего Солграннона – Окровавленной Морды, бога войны. Но ты? Ты же человек Лисьей Лапы, верно? Избранный Фотанноном для более тонкого искусства. Мне кажется, так и есть. Я помню, что твоего брата отправили за воровство на монетный двор и там он оглох и стал калекой. Но что он пытался украсть? Не отвечай, я сам знаю. Все знают. Дать себя искалечить из-за куска крашеной ткани – удел жалкого неудачника, плывущего по течению. И вот теперь он идет на войну. Но ты не обязан плыть по течению.

Ты не обязан отозваться на призыв, отправиться к какому-нибудь Голтею или Орфею и умереть ни за хрен собачий ради короля Конмарра, язык у которого такой же розовый, как и у меня. Посмотри на себя, гальтское чудо! Говорят, что в вас, драных безумцах, течет кровь ушедших эльфов, если ты веришь в эльфов. Я не верю, но если бы они когда-то существовали, то наверняка посеяли бы свое семя здесь, в Гальтии. У тебя пальцы лютниста, пальцы скрипача, превосходные пальцы, мать твою! Они созданы для того, чтобы открывать замки дверей, сундуков, девичьих сердец, а не для того, чтобы их откусили акульи зубы гоблинов. Ты создан, чтобы карабкаться по стене банка, чтобы забрать оттуда серебряные слитки, а не для того, чтобы скорчиться за дешевым, но тяжелым щитом, пытаясь удержать его дрожащими руками. Только представь, как на тебя наваливается закованный в броню боевой кабан весом в четверть тонны, а в это время гоблин пробивает незаживляемую дыру в твоей ноге трехгранным наконечником копья. Это прямое оскорбление богов – тратить такую редкую монету, и ради чего? Ради еще одного мертвого солдата, лежащего в грязи. Затоптанного в грязь, целиком, кроме печального мертвого лица, поливаемого дождем. Или хуже того, тебя увезут в земли Орды, чтобы подвесить на крюк в мясницкой яме, пока гоблины не съедят тебя с солью и мерзкими грибами, которые помогают им увидеть живьем своего лишенного формы туманного бога. А потом высрут тебя в канаву. Этого хотела твоя мать? Чтобы тебя высрали из гоблинской задницы в далекой Галлардии? Что хорошего сделала для тебя эта Галлардия? Правильно, ничего. Сколько тебе, семнадцать? Всего четырнадцать! Такой большой для четырнадцати лет. Не по-настоящему большой, но для маленького мальчишки, смышленого мальчишки, которому всего четырнадцать.

Хочешь получить медяк прямо сейчас? Вот он, мне не жалко, нам не жалко. Мы богаты, как Древний Кеш, у нас полно золота, как в старом Адрипуре. Я чувствую, что ты любишь монеты. Видел когда-нибудь «разгром»? Вот он, чистое золото, три унции счастья, только взгляни на него! Ох! Как это на твой слух, а? Работа для ловких рук, но не волнуйся, мы научим тебя этому в первую очередь. Пусть Босоногая гвардия орудует копьями, пусть крестьяне машут цепами, их этому и обучали, верно? Ты пойдешь другой дорогой, это так же точно, как то, что после кольцевого дня будет клятвенный день, а за ним – вдовий день. Но такой смышленый парень, как ты, быстро научится определять нужные дни. Ты же знаешь, что мы посылаем своих ассасинов и воров в армию, да? Мы предлагаем помощь, причем недешево, но королям есть чем расплатиться. В конце концов, ты тоже можешь так поступить: постреливать издали в вождей гоблинов или пробраться в их лагерь и освободить наших храбрых воинов, попавших в плен. Когда-нибудь позже, имея нужные навыки, чтобы принести пользу и остаться в живых. Кто знает? А вот ты знаешь парня по имени Фуллен из соседней деревни? Он пойдет со мной. Уже пошел, иначе я бы тебе про него не сказал. Он станет богачом, я тебе точно говорю. Он сделал выбор – такой же, какой стоит перед тобой: через месяц оправиться на войну простым солдатом и погибнуть дурной смертью или на следующей неделе пойти со мной и жить припеваючи. Вижу по твоим глазам, что тебе и самому ясно, кто ты есть. Не знаю еще, куда мы тебя возьмем, в Ламнур или в Пигденей, у нас есть школы в обоих городах, но в любом случае ты будешь жить возле моря. Там, где река встречается с морем, самое подходящее место. Разыщи меня завтра, и мы еще поговорим, но если скажешь кому хоть слово обо мне – я стану дымом в листве. Но ты слишком смышлен для такого. Через год мы с тобой оба будем ворами.

После этого разговора я прошел несколько миль до Косматого моря, взял первую попавшуюся лодку и отправился на остров Воронов, названный так из-за колонии больших и смелых негодников, гнездившихся на пожухлых от соли деревьях. Никакой пахотной земли, сплошные камни и болота. Отличное место, чтобы прихватить с собой девушку или стайку приятелей. Отличное место, чтобы принять судьбоносное решение.

Что я вообще думал тогда о ворах?

Если говорить откровенно, больше всего я хотел стать магом. По всем городам вдоль реки – в Плата-Глуррисе, Брит-Минноне и дальше до самого моря – звучали истории о том, как Фульвир, Связывающий Молнии, и Трясошип Гальт приплыли на остров Воронов и нашли здесь птиц, из которых потом вывели корвидов. Рассказывали, будто бы они оживили изгородь и она поколотила сборщика налогов, или обратили лик луны в бледно-зеленый цвет, чтобы отпраздновать Летний рассвет, или заставили двух чаек петь, одну – по-гальтски, другую – по-молровски, а прекрасные кудрявые девушки решали, какая из птиц поет лучше. Эти истории превращали двух колдунов чуть ли не в полубогов, подчинявших природу и предметы своей воле с таким озорством и добродушием, что мне хотелось стать таким же, как они. Но магия приходила из книг, а у меня никогда не было денег на подобную роскошь, хотя я и мог прочитать все, что попадется на глаза.

И я никогда не видел живых магов.

Зато воров видел.

Мой старший брат Петтрек – сводный брат на самом деле, у своей матери я был первенцем – тоже был в каком-то смысле вором, только не имел к этому никаких способностей. Он не пошел по пути Гильдии. Его поймали, когда он пытался стащить рубаху с бельевой веревки, и порядком поколотили – народ в деревнях присматривает за соседским добром.

Тем бы все и кончилось, но оказалось, что эта тонкая рубаха сливового цвета принадлежала старосте. Он пожаловался герцогу, и Петтрека приговорили к работам на королевском монетном дворе. Что за глупость – поставить вора рядом с серебром, так ведь? Да, но за кражу с монетного двора наказывали смертью, так что никто даже не пытался. Срок был небольшой. Он получил всего три месяца, но лучше бы просидел целый год в тюрьме.

Наказание заключалось не в сроке, а в самой работе. Помощник чеканщика должен крепко держать заготовку, пока тот стучит молотом. Если тебе достался хороший чеканщик, ты только оглохнешь. Хватит одной недели. Если только не заткнуть уши воском, но затычки не позволялось приносить с собой – уши тщательно проверяли. Воск полагалось покупать, по три медяка за одну затычку. Хорошая свеча столько не стоит. И затычки каждый день приходилось менять. Сами понимаете, чем все кончается. Бедняга глохнет.

А еще нужно заплатить, чтобы работать с хорошим чеканщиком. Опытный стоит два медяка в день, молодого получаешь бесплатно, но при этом он запросто сломает тебе палец, промахнувшись мимо заготовки. Так что за него тоже есть цена – твой палец. Хуже некуда, так ведь? Не стоит идти в воры, верно? Но я все понял иначе. Те, кто всем распоряжается, и есть воры – вот что я усвоил, глядя на искалеченные пальцы Петтрека и слушая его громкий голос. Не попадайся! – вот что я понял. Вступай в Гильдию.

Петтрек отправился с вербовщиком, как вскоре должен был и я, ушел сражаться с гоблинами. Его убили где-то на галлардийском побережье, и он, наверное, до самого конца так и кричал: «Что?»

На острове в тот день было хорошо, свежо, воздух полнился хриплыми криками воронов. Я отыскал на ветке одного из этих негодников с черным как ночь, отливающим синевой опереньем и спросил его, сбежать мне от призыва или нет. Но у него не нашлось другого ответа, кроме «кар-р-р», который я мог трактовать по своему усмотрению. Волны накатывались на холодный каменистый берег, как в те времена, когда еще не было ни воров, ни солдат, а я сидел и думал: «Какое все это имеет значение?» А потом: «Мальчик делает то, что ему говорят, а мужчина – что он сам хочет». А потом: «Солдат угощают пивом». А потом: «Мертвых солдат не угощают ничем».

В первый раз в жизни я попробовал помолиться Фотаннону и попросил его сказать, хочет ли он принять меня в свою стаю, или мне лучше взять в руки копье.

Потом я вернулся назад, и рыбак, чью лодку я забрал, поколотил меня и обозвал вором. Я заметил, что на его руке остались только большой и указательный пальцы, одного уха тоже не хватало. Обрывок королевской ленты на соломенной шляпе подсказывал, что этот человек был солдатом. И вот теперь похожей на клешню рукой он вытаскивал рыбу из воды и клал в давно не крашенную лодку.

В тот вечер я слепил из речной глины маленькую фигурку лиса и объявил себя его слугой.

Прошло еще две ночи, и я покинул город вместе с Каванмиром, оставив вербовщика выплачивать штраф за меня. Этим вербовщиком был Коэл На Браннайк, отец Малка На Браннайка, и оба они служили в Босоногой гвардии, обоих друзья считали подарком судьбы, а враги – лютыми зверями. Старший На Браннайк погиб в Галлардии, в битве при Орфее, изрубленный и искусанный гоблинами, а младший видел, как это произошло.

И теперь он стоял передо мной. На корабле, который должен стать мне домом.

Малк На Браннайк.

Постаревший, искусанный гоблинами, высушенный солнцем; и похоже, он был одним из самых крутых на палубе «Суепки бурьей».

– Добро пожаловать на мой драный корабль, засранец Кинч!

«Спасибо, засранец Малк. Постараюсь пообвыкнуться здесь». Вот что я собирался ответить, но из меня вырвалось только слабое мычание. Малка трудно было не принимать всерьез, но вовсе не страх связал мне язык. Это был стыд. Никто не заставит тебя заткнуться лучше, чем тот, кто знает о тебе самое плохое. Не уверен, что был в юности хуже, чем теперь. Возможно, я стал куда большим негодяем, но научился казаться хорошим. Молодые обычно этого не умеют, поэтому выставляют свои пороки напоказ. Одна из причин не слишком доверять путешественнику – он может не понравиться тому, кто знает его лучше.

– Правильно, – сказал он. – Не стоит сейчас долго болтать. У нас еще будет время поговорить. Гляжу на тебя и все еще не верю своему счастью.

Еще раз замечу, как отвратительно было видеть теплоту в его взгляде, понимая, что на самом деле это обжигающий холод.

– Ec sa imfalth margas beidh, – сказал он по-гальтски.

«Хорошо иметь собаку».

Это гальтский способ сказать другому: «Берегись!» Ответить можно было так: «Me saf math margas fleyn» – «Я сам себе собака». Что означало: «Меня не взять спящим, и я умею кусаться». Но на самом деле я сказал так:

– Me edgh bein i catet tull.

«Мне везет, как слепому коту».

Эти слова я прохрипел без всякой задней мысли. Но, оглядываясь назад, понимаю, что этот ответ прозвучал так странно, двусмысленно и отталкивающе, что оказался правильным. По крайней мере, не хуже любого другого. Малку было не важно, что именно я сказал. Мои шансы умереть в этом плавании только что превратились из неплохих в превосходные.

23

Того сегодня бога я приму…

Первые несколько дней все шло не так уж плохо. Золень догорел до золы. Пришел жатвень, а с ним и осень. Полная луна сияла высоко над морем, и Норригаль пела, склонившись над бортом.

Матросы почти не беспокоили нас, только приносили остатки овса, которым питались сами, и продавали нам водку. Спантийка пила вино из своего бочонка, а если кто-то подглядывал, как она наполняет стакан, смотрела на любопытного так грозно, что он больше не попадался нам на глаза. Они шастали мимо нас, кричали и проклинали небо. Второго жатвеня «Суепка» попала в полосу сильного ветра. Корабль кренился, раскачивался и временами едва не заваливался на борт. Нас с Норригаль тошнило так, что внутри все сжималось. Мы стонали, как умирающие, и обнимались с первым попавшимся сосудом, готовым принять наши подношения. У меня была только шляпа. Наполнив кувшин почти доверху тем, что час назад было овсом и водкой, Норригаль утерла слезы с глаз и посмотрела на меня.

– Твое заклинание от морской болезни не действует, – сказал я.

– Экий ты догадливый! – ответила она, выплюнув изо рта прядь собственных мокрых волос. – Я не нашла один ингредиент.

– Какой?

– Куркуму.

– Что за хрень такая?

– Кешийская пряность, – объяснила Норригаль. – Она… она желтая.

Мне оставалось только порадоваться, что я никогда ее не видел, потому что, кажется, от одной мысли об этой пряности Норригаль снова вырвало в кувшин. Я посмотрел на лежавшую на коленях шляпу и задумался, скоро ли она промокнет насквозь и не лучше ли найти в себе силы подняться и вылить блевотину в помойное ведро.

Но так и не нашел.

– Задрало это сраное, поносное плавание, – сказал я и зашелся в сухой рвоте, едва не заплакав, а если бы даже и заплакал, то ни за что не признался бы.

Но это был худший из первых четырех дней.

Остальные были вполне терпимыми.

Обормот бродил по нижнему трюму, либо он сам старался не отходить далеко от меня, либо его заставляла та, что скрывалась внутри кота. К тому же он был настолько любезен, что гадил и мочился в одном и том же месте, так что мне не приходилось бегать по трюму с тряпкой и подтирать за ним, прежде чем кто-нибудь начнет ругаться.

Малк На Браннайк спускался в трюм только ночью, чтобы поспать в гамаке шесть часов. Я знал об этом, потому что отсыпался днем, а ночью только притворялся спящим, а сам следил за ним. Он был похож на дождь в Пигденее – понимал, что мне некуда деться. Я подумывал о том, не рассказать ли обо всем Гальве, но тогда пришлось бы признаться, что я сбежал от призыва. А этого я не мог. Не мог, и все.

Зато я несколько раз за эти дни поговорил с Норригаль.

– Каким богам ты поклоняешься? – спросил я однажды, когда мы подошли к какому-то острову настолько близко, что привлекли внимание чаек.

– Всем, – ответила она, глядя на мерцающее море и ковыряя в зубах щепкой от борта «Суепки».

– Но какому в особенности?

– Того, кто новым чарам подойдет…

– …И к гибели меня не приведет, – продолжил я известные стихи гальтского барда Келлана На Фальта.

А закончили мы уже вдвоем:

Того сегодня бога я приму,

Хотя вчера молился не ему.

В этой поэме «Песнь Всебогу» особенно забавно то, что она представляет нас, черноязыких, вероломным народом. Мало кто из холтийцев задумывается о том, что перевод на их язык неточен. По-гальтски эта поэма почти с таким же размером восхваляет каждого нашего бога, в особенности лиса. А холтийская версия – полная срань, как мы им и говорим, когда они учат нас щуриться на солнце и называть его нашим богом. Гальтское название поэмы – не «Песнь Всебогу», а «Отпевание Всебога».

Келлана На Фальта повесили в Ламнуре во время Внезапной войны, его стихи забыты везде, кроме Гальтии. Мы задержались со следующим восстанием, но оно и не начнется, покуда есть гоблины, которых мы ненавидим все вместе.

– Cael Ilenna, – сказала Норригаль по-гальтски, и черный язык заплясал за ее зубами. – Вот кто моя госпожа.

«Яркая Луна».

– Подходяще для ведьмы, – ответил я.

– Тебе лис тоже подходит. С чего ты взял, что какие-то вещи должны быть другими, чем кажутся, или меньше, чем есть на самом деле? Разве все в этом мире создано лишь для твоего развлечения или презрения?

– Так и есть.

Я повернулся к ней и оперся на локти, надеясь, что выгляжу истинным сердцеедом.

– Тогда пусть вот это послужит и одному, и другому.

Она бросила в меня щепку-зубочистку и ушла.

Жаль, что Норригаль не видела результата своего броска. Зубочистка должна была пролететь мимо или отскочить от рубахи, но она угодила мне прямо в лоб. И застряла там.

– Вот спасибо, – сказал я не столько ей, сколько Фотаннону, но у него в запасе было еще много пакостей.

На пятый день плавания, четвертого жатвеня, я услышал крики команды:

– Keleet, keleet!

Уверен, вы уже поняли, что это значит.

Кит был небольшой, но рыжий. Рыжие киты в родстве с тупоголовыми кашалотами и косатками. Размером где-то посередине между ними, с ржаво-оранжевой шкурой и вдвое злее тупоголовых. Спермацета они дают не так много, но и ради этого стоит начать охоту. А еще у них в кишках в два раза чаще находят амбру. Вот так мы и стали китобоями, Гальва и я.

Коркала зашла в нашу конуру и сказала:

– Гости «Суепка бурьей». Начинайся охота на кит. Вы оставайся здесь, вы плати двойной плата. Вы иди на охота за кит, вы получай немного деньги, хороший еда, и мы оставляй живой кот. Кое-кто в команда, родом из альбийский степь, думай ешь кот. Я скажи нет, я дружи с гости, но альбийцы люби мясо кот, lya? Корабельный правила разрешай китобой… как вы называй маленький зверь, никакой польза, только корми и подтирай дерьмо?

– Любимец, – подсказал я.

– Lya, любимец. Вы иди на охота за кит, не скажи нет, и корабельный правила разрешай любимец. Вы скажи нет…

Она пожала плечами, показывая, что не станет вмешиваться, когда кто-то перережет горло моему коту. Внутри которого прячется ассасин, чья смерть приведет к тому, что меня жестоко убьет другой ассасин, да еще и отравит мою семью в Плата-Глуррис. Говорят, такое уже случалось. Я покосился на Обормота, он сидел и смотрел на меня. Никогда не видел ухмыляющихся котов, но уверен, что он ухмыльнулся. Должно быть, трудно изнутри управлять выражением кошачьей морды, но я надеюсь никогда не узнать, как это делается.

– Капитан говорил, что… – начала было спантийка, но я перебил ее:

– Да, я пойду!

– Это хорошо, – сказала молровская гарпия.

– Пусть идет, если уж так заботится об этом chodadu коте, – заговорила Гальва. – Но я не пойду.

– Она пойдет, – сказал я.

Гальва посмотрела на меня, как бык смотрит на того, кто пытается забраться в его загон.

– Нет, не пойду, – повторила она. – Мы заплатили за перевозку, но не соглашались помогать вам в охоте на китов. Капитан прямо сказал, что мы здесь ни при чем. У нас важное дело на востоке, и мы не сможем его выполнить, если утонем, гоняясь за вашим chodadu китом.

– Ох, извиняй, – ответила Коркала. – Мы не знай, что на борт есть испантийский принцесса. Извини, принцесса, что у нас нет бархат для простыня и благовония, чтобы наш команда не пахни, когда работай.

Гальва фыркнула. Вы, конечно, помните, что спантийцы не выносят сарказма. И лжи тоже. Если бы между Испантией и Молровой не лежали семь стран, они бы бились насмерть уже столетия назад.

– Капитан рассказывай, что говори корабельный устав про водка, вино и другой выпивка? – продолжила Коркала.

Взгляд Гальвы окаменел.

– Корабельный устав говори, что капитан следи за выпивка на корабль. Чтобы не допусти бунт. Не всегда, но капитан можно скажи, что никто не пей хороший вино. Когда все пей дерьмовый вода, все равный друзья. Если принцесса не помогай с кит, храбрый команда возвращайся и капитан ради праздник дай всем дорогой вино принцессы, lya?

Гальва медленно потянулась к ремню. Она не коснулась меча, остановив руку, но трудно было не понять, что это означало. Коркалу ее жест ничуть не впечатлил.

– Если ты защищай вино, отравитель насыпай туда порошок, чтобы тебя стошни. Можно хуже. Принцесса похож на боец, можно боец калар-байат. Это хорошо! Меч испантийский работа давай уважение. Но… – Она поднесла палец прямо к носу Гальвы. – Даже если принцесса убивай весь команда, чтобы защищай вино… кто будь управляй корабль?

24

Кит

Мы плыли в первой из двух шлюпок.

Гальва сидела за веслом напротив меня, в первом ряду. Мы гребли, а перед нами готовились к своей кровавой работе три гарпунера во главе с Малком, босоногим гвардейцем. Вот уж свезло так свезло!

– Раз!.. Раз!.. Раз!.. – кричал Малк, чуть ли не выплевывая слова мне в лицо, и у меня не оставалось другого выбора, кроме как держать ритм.

– Рулевая, выправляй курс! Почему правый борт отстает? Ага, вижу! За передним веслом мальчик-счастливчик. Греби сильней, мальчик! Как будто это убережет тебя от армии!

Гальва бросила на меня быстрый взгляд, но я закатил глаза, словно говоря: «Не слушай его». А потом зацепился веслами с женщиной, сидевшей передо мной, но позади, если смотреть по ходу движения. Женщина обругала меня по-антерски. Кажется, назвала меня чем-то таким, что находишь в своих какашках, но не можешь припомнить, чтобы ел это. Оказывается, у них в Антере есть для таких случаев специальные слова.

О зацепившихся веслах все вскоре забыли, мы уже подплывали к рыжему. Так близко, что я разглядел фонтан. Кит уже сообразил, что ему грозят неприятности, и задумался над тем, нырять или драться. Рыжие частенько выбирают драку. Он предупреждающе поднял хвост, огромную лопасть рыжих мышц, с которой стеной стекала вода, как будто предлагал мелким людишкам-рыбешкам дважды подумать, стоит ли нападать на него. Я подумал дважды, а потом трижды. Мы начали разворачиваться, и я изо всех сил пытался удержать весло в покрытых мокнущими волдырями ладонях. Мои пальцы загрубели от смычка и лазания по стенам, но это не совсем то, что нужно, чтобы целый час управляться с веслом.

– Фотаннон – Лисья Лапа, помоги своему чаду в его проделках, – проговорил я себе под нос.

Обращаться напрямую к старине Лисьей Лапе было небезопасно, ему нравилось чуточку помочь, а потом все испортить. Глядя на невообразимую тушу разъяренного кита, я готовился потягаться с ним. Митренор – истинный бог моря, и я надеялся, что он не прогневается на меня. Но мы с ним были едва знакомы, так что, может быть, он ничего и не поймет.

Я увидел глаз кита, и его осмысленность мне совсем не понравилась. Кит словно бы говорил: «Не делай этого. Нам обоим не понравится». Худо дело, если у тебя больше общего с рыбой, чем с соседями по лодке. Кит собирался нырнуть, и мне хотелось, чтобы он сделал это как можно быстрей.

Один из гребцов, какой-то мелкий чародей из Гильдии магов, наслал на кита заклинание, и тот медленно прикрыл огромный черный глаз. Это было заклинание сна, мало чем отличавшееся от тех чар, что я наложил на толстого слугу ростовщицы из Кадота. Вот ведь срань, теперь рыжему никуда не деться! Он задремал, но скоро проснется, и ему придется вступить в схватку.

И схватка состоялась. Я мало что могу о ней рассказать, кроме первого удара, который нанес Малк, стараясь разрезать кожу за плавником и попасть в сердце кита размером с добрую овцу. Не знаю, получилось у него или нет. Киты всегда умирают долго, и этот тоже. Потом вода вздыбилась, весла перепутались, шлюпка закружилась, меня чем-то ударило по голове так, что в глазах потемнело. Снова забурлила вода, снизу донесся немыслимой ярости рев чудища, вероятно осознавшего, что ему не удастся спасти свою жизнь, но он еще может помочь своим собратьям, потопив лодку с убийцами китов.

Кит бросился на нас, как свинья через забор. Ему удалось опрокинуть вторую шлюпку, и матросы взлетели в воздух с розовыми от воды и китовой крови лицами. Кит ухватил молровского гарпунера с печальными глазами и стащил его с нашей лодки, раздавив ноги с такой силой, что бедняга завизжал, как свинья, и ушел под воду, чтобы умереть от боли, потери крови, морской воды или всего вместе. А потом чудище прекратило борьбу, словно кто-то задул лампу. Оно обмякло, и его начало относить течением. Схватка окончилась, я и не уверен, что победил лучший.

25

Кракен

Первым делом нам нужно было перевернуть опрокинутую шлюпку, и мы с этим справились с помощью канатов, крюков и еще одного заклинания корабельного мага. И теперь я готов был признать, что его магия сильнее моей, но зато он уже начал лысеть, и в этом я его обставил.

Теперь предстояла самая тяжелая и долгая часть работы – подтащить мертвого кита к «Суепке», которая лавировала против ветра нам навстречу. Но мой проказливый бог приготовил нам сюрприз, одновременно и хороший, и плохой. Нам не пришлось тащить кита всю дорогу до корабля. В игру вступил еще один участник.

– Раз!.. Раз!.. Раз!..

Малк На Браннайк кричал это в основном мне, из-за потери гарпунера разъяренный еще сильней, чем поначалу, а он и так был очень зол. Корабль подплыл ближе, дым от разведенного под жиротопильными чанами огня окрасил черным задний косой парус. И тут обе шлюпки остановились, задрав нос вверх, – мертвый кит потащил нас назад.

– Moch! – сказал Малк На Браннайк, и у него были серьезные причины для беспокойства, но он еще надеялся, что его подозрения не подтвердятся. – Смотрите! Смотрите!

Он должен был прокричать еще одно слово, но хотел сначала убедиться.

– Смотрите все, смотрите!

Все стихло, слышно было только, как плещет и бурлит вода, ударяясь о борт.

– Щупальце! – сказала женщина с другой шлюпки и показала туда, где из воды вылез черный сальный канат с мощными присосками и обвился вокруг китового хвоста.

Щупальце дернуло за хвост, и нас потащило назад, в ту сторону, куда мы и смотрели.

– Moch! – пробормотал я, как будто обязан был переводить для других гребцов. – Срань какая! Что это за хреновина, драть ее шестнадцать раз?!

Но на самом деле я все понимал.

Малк наконец выкрикнул это слово густым гальтским баритоном:

– Кракен!

И вот показался сам кракен, приподнял мантию над водой и выкатил на нас огромный, размером с тарелку, глаз.

Он хотел напугать нас.

И у него получилось.

Если вам не выпало счастье повстречаться с кракенами, должен объяснить, что они вовсе не кальмары. Это может сбить с толку, потому что большинство людей называют кракенами и тех и других. Но кракены так же похожи на кальмаров, как обезьяны на людей. Они крупнее большинства кальмаров, умнее их всех и сами едят кальмаров на обед. Одним словом, это императоры моря, и, если бы мы столкнулись со взрослым кракеном, а не с подростком, вы никогда не услышали бы моего имени.

Когда я понял, что наложил в штаны, то на мгновение посочувствовал Малку. Разумеется, он был еще тот сукин сын, но судьба поставила его перед ужасным выбором. Что делать: отпустить кита, голова которого наполнена жирным белым золотом, чтобы спасти людей, или сразиться с хитрым монстром и пролить нашу кровь за то богатство, что было у нас на буксире? Богатство, ради которого любой капитан согласится пожертвовать всей командой, и даже не одной. Малк любил свою команду, был предан ей. Помимо всего прочего, я был ему так ненавистен еще и потому, что он видел, как вместо меня умирали его товарищи. И Малк сам был испуган. Я понимал, что он не боится ни людей, ни китов, что он пережил войну с гоблинами, но кракен? Конечно же, я упал в ваших глазах, потому что обделался от страха, но пока вы сами, сидя в маленькой шлюпке посреди моря, не увидите кракена и не испачкаете свои штаны, лучше повремените с осуждением.

Спантийка наклонилась к сидевшей впереди пожилой холтийке и спросила:

– А как сражаться с кракеном?

– Чтобы его прогнать, нужно проткнуть ему мозг или отрезать щупальца. И то и другое сделать непросто.

– Трудней, чем убить кита?

– Да уж потрудней. А ему гораздо проще убить нас.

Малк оглянулся на «Суепку бурьей» в надежде увидеть, как капитан знаком приказывает ему отпустить кита. Но капитан указал пальцем на огромную рыжую тушу, давая понять, что хочет заполучить ее даже ценой наших жизней.

– Вперед! – скомандовал Малк, и мы, да помогут нам боги, подгребли ближе к киту и монстру, задумавшему его у нас отнять. – Оружие! – крикнул Малк. – И следите за его щупальцами, они будут подниматься со всех сторон!

Он выхватил абордажную саблю и нанес жестокий рубящий удар по щупальцу, обвившему китовый хвост. Открылась широкая рана, монстр выпустил кита, и щупальце скользнуло в воду.

Раздувшаяся голова кракена показалась в ярде под водой, а потом он сложил щупальца и рванул куда-то за нашу шлюпку. Щупальца были длинней его тела и, казалось, тянулись бесконечно. Кракен занял позицию между нами и кораблем, и теперь гребцы сидели лицом к нему. Вода словно вскипела, когда три, четыре, пять щупалец взвились в небо, обливая нас водой.

– Приготовиться! – сказал Малк, но мне не нужно было ничего говорить – мои пальцы побелели, удерживая весло.

Щупальца ударили кнутами, и все, кто был в шлюпке, закричали. Шлюпка не развалилась на части, но только чудом. Крики сменились визгом и стонами, тяжелые щупальца раздавили нескольких гребцов, ломая ноги, руки и шеи. Среди них был и лысеющий маг, наславший на кита сонное заклинание. Одно из щупалец опустилось прямо на антерку, сидевшую рядом со мной, но не ударило, а впилось присосками. А затем дернулось, оставив большую дыру в ее плоти. Женщина закричала и упала с лавки, придавив меня истекающим кровью телом. Малк и Гальва встали плечом к плечу и принялись рубить щупальца. Одно удалось отсечь, но на смену появились новые, продолжая кровавую работу. Остальные гребцы слишком сгрудились, чтобы размахивать клинками, да и были они далеко не у всех.

Огромное щупальце закрыло небо над моей головой и рухнуло на меня. Я нырнул под антерку, уже переставшую кричать, и взвизгнул, когда кракен схватил ее присосками, потом поднял и с силой опустил на меня. По крайней мере, мне не было холодно, но лишь потому, что женщина с наполовину содранной кожей залила меня кровью. Это было жуткое ощущение. Я вытащил Пальтру и дождался удобного момента, чтобы рубануть по щупальцу этой твари. Выкатился из-под антерки и нанес три сильных глубоких удара, но невольно подумал, что похож на котенка, задумавшего оцарапать волка.

Кракен снова поднял женщину в воздух и обрушил прямо на меня, едва не вышибив дух. Крики раненых и умирающих были ужасны. Вонь – еще ужасней. Но страшнее всего было чувство беспомощности; и как только я чуть отдышался, сразу выскочил из-под укрывшей меня антерки и заскользил по залитому кровью настилу, пытаясь устоять на ногах.

Схватка сместилась в сторону. Вторая шлюпка подплыла к монстру сбоку, и гарпунеры попытались пронзить его мозг. Копья впились в шкуру, но не очень глубоко. Кракен выдернул их и набросился на шлюпку, вытворяя с ней то же самое, что раньше делал с нами. «Суепка бурьей» подошла ближе и пустила в дело баллисты. Огромные острые гарпуны поднялись в воздух, разматывая веревку и таща ее за собой. Один ушел в молоко. Второй вонзился в ужасного монстра и вцепился в его плоть загнутыми шипами. Последний с треском пробил корпус второй шлюпки, а следом раздался вопль еще одного несчастного моряка. Но кракену тоже крепко досталось, и «Суепка» изготовилась к самому жестокому из своих трюков.

Глиняный горшок размером с человеческую голову прочертил дугу в небе и упал рядом с монстром. Раскололся с треском и ярко вспыхнул, словно кусок солнца, свалившийся в море. Я ожидал, что кракен занырнет поглубже, спасаясь от обжигающего огня, который быстро разбегался по воде, догоняя его. Но он вытянул щупальца к уже объятой пламенем веревке, привязанной к гарпуну баллисты, определил, откуда пришла опасность, еще раз долбанул по второй шлюпке и ринулся под водой к «Суепке». Кто-то закричал по-молровски. Кракен стремительно приближался. Я слышал истории о том, как они обхватывали весь корабль целиком и утаскивали на дно. Но у этого кракена не было никаких шансов справиться с китобойным судном в пять раз крупнее его.

Он поступил иначе. Вскарабкался на присосках по правому борту, вывалился на палубу и превратился в тайфун хлещущих щупалец, хватая матросов и сбрасывая в воду. Трудно было рассмотреть, что он делает, но одну картину я не забуду никогда. Кракен опрокинул жиротопильный чан, ударил щупальцем по горячим углям и поджег вытекающий на врагов жир, словно бы говоря: «Хотели поджарить меня, сучьи обезьяны? Вот и получайте!»

Команда успела перезарядить мощные баллисты. Одна из них выстрелила, гарпун скользнул по шкуре монстра, оставив глубокую борозду, и пригвоздил невысокую молровянку к задней мачте. Хорошая была девушка. Она ни слова не говорила по-холтийски, зато своими историями веселила перед сном разлегшихся в гамаках товарищей.

Кракен не стал искушать судьбу, дожидаясь нового выстрела из гигантского лука. Он схватил ужасной лапой самого крупного матроса, завертелся по палубе, спрыгнул за борт и скрылся из виду. Баллисты бессмысленно стреляли ему вслед, матросы с проклятиями пускали стрелы. Гребцы вокруг меня стонали и корчились.

– Кто еще способен держать весло, ко мне! – скомандовал Малк.

Вторая шлюпка, пробитая гарпуном и раскуроченная жуткой рыбиной, уже затонула. Мы столкнули мертвых за борт, освобождая место для уцелевших с другой шлюпки, и поплыли к «Суепке». Склонившаяся над веслом Гальва заметила, что я весь в крови – крови антерки, – и спросила:

– Ты ранен?

– Нет, – ответил я. – Не думаю.

Ее голос превратился в шипение:

– Тогда где же ты был, когда мы сражались с этой тварью? Прятался?

– Нет, – начал я. – Просто…

На самом деле мне нечего было больше сказать, и я ощутил, как ее кожа задымилась от гнева.

Наше морское путешествие обернулось полным дерьмом. Капитан подошел к борту и уставился на Малка. Тот вздохнул и проговорил с немалой горечью:

– Ладно, команда, давайте приволочем капитану его рыжую рыбину.

26

«Поймай даму»

Из восьмидесяти членов экипажа «Суепки» один погиб из-за кита, а шестнадцать – из-за кракена. Еще десять были так тяжело ранены, что первое время не могли выполнять свои обязанности, и вскоре нас заставили работать вместо них. Капитан сам подошел ко мне со словами:

– Наш корабельный маг говорил, что вроде бы почуял у тебя какую-то магию. Или у тебя, или у девушки. Это правда?

– У меня есть немного, – сказал я. – Совсем немного.

– А у нее?

– Еще меньше, – соврал я.

– Вот какое положение. Ты делаешь заклинания для корабля, работаешь вместе с командой – и сохраняешь отдельную каютку, вино и кота.

– Значит, мы должны платить за удовольствие работать, когда другие получают деньги за работу.

– Нет, вы платите за удовольствие плыть на корабле в отдельной каютке, но теперь ты тоже работаешь, потому что команда маленькая. Я плачу тебе, как всем в команде, если работа хорошая. Делаешь магию для меня, когда мне это нужно?

– Да.

– Хорошо. Первое, что ты делаешь, – лезешь в голову кита и ведром достаешь китовый воск.

– Подожди, почему я?

– Потому что мерзавец-кракен убил веселую девушку, которая делала это. А ты маленький. Плачу хорошо, и это приятная работа. Будешь пахнуть, как лучшие духи галлардийской шлюхи.

Вообще-то, девушку убила корабельная баллиста, но время для спора было неподходящее.

В Галлардии я не бывал, но духи пигденейских шлюх нюхать приходилось. И должен сказать, что не хочу когда-нибудь снова вдохнуть запах спермацета, хотя он и не самый противный из всех, что исходили от кита. Только не после того, как измазался в нем с головы до пят. Меня спустили прямо на кита, привязанного к борту корабля, я забрался в костистую часть туши рыжего и принялся вычерпывать ведром белую восковую слизь. Распилить череп кита было трудно, поэтому туда посылали кого-нибудь поменьше ростом или даже ребенка. Спермацет надеялись выгодно продать в Молрове, поскольку это лучшая смазка для часовых механизмов или для любви, если придать ему приятный аромат. Пока я занимался этим, послышались радостные крики команды, разрезающей китовый жир на полоски. Одна из женщин нашла в кишках рыжего большой черный сгусток амбры, которая стоила по десять «совят» за унцию. Спермацет и амбра одного этого кита позволят капитану нанять сколько угодно матросов взамен убитых кракеном.

Но самое противное было еще впереди. После того как длинные полосы ворвани подтянули на борт, их нужно было разрезать. Спантийка и Норригаль большими серповидными ножами рубили огромные рулоны китового жира на куски подходящего размера, стараясь не отрезать себе пальцы на ногах. Потом начали вытапливать жир, и медные котлы безостановочно кипели целыми днями. Вся «Суепка бурьей» покрылась такой вонючей дрянью, какая мне в жизни еще не попадалась.

Вечером первого дня я сидел в трюме рядом с Норригаль, отжимавшей масло из волос с таким же выражением лица, какое, наверное, было и у меня.

А я думал о том, что чуть не погиб сегодня. От одного воспоминания о кракене меня бросало в дрожь и до сих пор бросает после всего, что я повидал.

Я все еще ощущал соленый, гнилой запах повелителя кальмаров и никогда уже его не забуду. Не забуду и того, как выскальзывали из воды разрывающие плоть присоски у основания толстых, как стволы деревьев, щупалец, как кричали матросы, взывая к родным и любимым, когда кракен сдирал кожу с их спин и опускал в соленое море. Он едва не прикончил меня, и ради чего? Чтобы я и дальше сопровождал хмурую спантийку в страну великанов и только там узнал, с какой целью? Или чтобы я мог, покачивая на ноге маловероятных внуков, рассказывать им: «А вы знаете, что дедушка видел кракена? Точно вам говорю! Оставайтесь на твердой земле, засранцы!»

Я гадал о том, что будет, если в наш следующий заход в гавань я просто запрыгну на какой-нибудь корабль, отплывающий одни только боги знают куда, и оставлю всю эту дрянь позади? Я смогу отправиться туда, где Гильдия имеет меньше власти. Аустрим – единственное королевство, которое находится настолько далеко, что осмелилось полностью запретить Гильдию. А еще говорят, что она так и не добралась до просторного острова Акса, который был самостоятельным королевством.

На юге, в Странных городах прекрасной Истрии и скалистой Бельтии, так много воров, что тамошние «честные люди» смогли сохранить независимость. Сумеет ли бывший Шутник из Гильдии найти там работу, не думая больше о Тревогах, Вопросах и Тенях, о которых прежде не мог вспомнить без дрожи?

И все же я понимал, что это только мечты. Рука Гильдии могла достать везде, куда только способны унести паруса или добежать ноги. К тому же у меня была семья.

А в Бельтии, как и в соседней Истрии, бушевала улыбчивая лихорадка. Кто же захочет ее подцепить?

Я посмотрел на Норригаль.

Казалось, она всегда готова рассмеяться, и это мне в ней очень нравилось. Милая луковка, сложенная из бесчисленных слоев секретов и тайн.

– У тебя есть семья, ведьмочка? – спросил я. – Не считая твоей знаменитой двоюродной бабушки.

– Никого, о ком мне хотелось бы вспоминать, – ответила она. – Есть кое-кто одной крови со мной, но никого, кто пролил бы хоть каплю за меня. А почему ты спросил?

– Не знаю. Наверное, хотел услышать что-нибудь еще, кроме скрипа корабля.

– Есть вещи и похуже скрипа корабля.

Она произнесла это так, будто намекала, что я и был одной из таких вещей, но при этом улыбнулась, явно не имея в виду ничего подобного. Мы проболтали с ней еще целый час. Она рассказала о том, что подружилась с ланью и научила ее нескольким словам, и об одном уголке Бесснежного леса, где туман окутывает все такой тишиной, что ее невозможно разорвать никаким криком. Рассказала о своей госпоже Мертвоножке, которая утверждала, что не выносит детей, однако зачаровала шерстяное одеяло, чтобы оно могло согреть и успокоить любое плачущее дитя, а потом отдала его только что вышедшей замуж служанке из Маэта, которая каждое новолуние приносила ей цветы. Норригаль призналась, что ждет не дождется того дня, когда сможет продолжить обучение у Мертвоножки, для которой выклянчила немного амбры из добычи «Суепки». Видимо, амбра имела большую ценность в заклинаниях. Словно в насмешку, именно в этот момент меня вызвали к капитану для разговора о магии.

Я постарался скрыть разочарование от того, что поменял милое хрупкое лицо Норригаль на усатый, выжженный солнцем морщинистый клюв, болтавшийся на шее Евара Болща. Он привел меня в свою каюту, чтобы понять, много ли пользы я могу принести, заменяя его утонувшего мага.

– Что ты умеешь делать, маленький маг? – спросил он. – Ты можешь принести удачу на охоте?

– Да.

– Поднять ветер?

– Нет.

– Выпрямить перевернувшуюся лодку?

– Нет.

– А можешь ты укрепить корабельные мачты? Сейчас это сделано, ветра нет, нет камней, ломающих мачту, но заклинание нужно обновлять каждую луну или две.

– Он мог это сделать? Круто. Ты уверен, что он и вправду это делал?

– Значит… нет?

– Нет.

Он утер бороду, как будто в ней застряло что-то неприятное, и, возможно, так оно и было.

– Ты уверен насчет удачи?

Я кивнул. Он понимал, что я вру, но не держал на меня зла. Можно даже сказать, что теперь я ему больше нравился.

Потратив на расспросы еще пару минут, он наконец нашел кое-что, чем я мог ему пригодиться. У меня была скрипка, и я неплохо на ней играл. На корабле был еще один скрипач, молровянин-гарпунер, которого перекусил пополам рыжий кит. Вот я и играл, глядя в угол каюты, пока капитан Евар Болщ и Коркала предавались жестоким, судя по доносившимся звукам, любовным утехам. Разобрав кое-какие молровские слова, я пришел к выводу, что Коркала выделывает с капитаном что-то непристойное своей дубинкой с бронзовым наконечником. Но ему могло быть намного хуже, не имей мы на борту богатых запасов лучшей в мире смазки.

Пока я пиликал по вечерам на скрипке к востоку от Молровы под аккомпанемент омерзительного мычания, сквернословий и повелительных криков, представляя себя живущим в прекрасном доме, наполненном магическими книгами и «совятами», спантийка и Малк На Браннайк сделались близкими друзьями. Они вместе играли в «Поймай даму» – карточную игру, распространенную у солдат или слишком бедных, или слишком умных для «Башен», которые требовали денег и частенько заканчивались кровью. Они вместе пили вино Гальвы, хотя спантийка отказалась пить его виски. Она ответила ему то же, что и мне, когда я пытался угостить ее из своей медной фляжки: виски делает ее злобной. А Малк рассмеялся и сказал: «Так в этом же, мать твою, весь смысл!»

Гальва тоже засмеялась.

Она не смеялась почти никогда.

Они говорили о гоблинах и лошадях, об огромных слепых гхаллах и о том, как их убить, а еще, нравилось мне это или нет, они говорили о том, какой жалкий трус Кинч На Шаннак.

Следующие несколько дней прошли в целом дерьмово. Я бы сказал, что работал как вол, только вот поле у вола было куда чище и приятнее китобойного судна. Я ненавидел свою работу, но боялся затишья, потому что именно тогда Малк и мог нанести удар, если он вообще собирался это сделать. При такой малочисленной команде я был слишком ценен, пока тянул лямку наравне со всеми, и мне нельзя было причинять вред. Поэтому я продолжал работать.

Единственным светлым пятном во всем плавании было время, проведенное с Норригаль. После длившейся несколько дней уварки полос китового жира мы получили неописуемое наслаждение, помогая отскребать палубу от обжигающей ноздри и разъедающей глаза смеси золы и человеческой мочи. Да, по-большому здесь ходили для собственного удовольствия, а по-маленькому – на благо «Суепки бурьей». И мы с Норригаль подолгу стояли на коленях рядом друг с другом. Можете считать это безумием, но даже сейчас случайно уловленный запах застоявшейся мочи вызывает у меня странную ностальгию по этой работе со стертыми в кровь коленками и ломотой в спине. И все из-за Норригаль. Конечно, она вся была измазана жиром и ужасно воняла, но сомневаюсь, чтобы при виде меня, покрытого грязью и чуть ли не плачущего от отвращения, все женщины дружно задирали бы юбки.

Норригаль рассказала мне о своем доме, о маленькой деревушке, расположенной в небольшой долине Восточного Холта. О том, как донимала братьев заклинаниями, вызывая волчий вой или заставляя земляных ос жалить их задницы. Она просто хотела, чтобы братья перестали избивать ее, и на какое-то время это помогло, пока двое мерзавцев не донесли на нее баронским стражникам. И ей пришлось отречься от магии на глазах у всей деревни.

– Я никогда не забуду тот осенний день, – продолжила Норригаль. – Деревья были такими ярко-желтыми, какими только могут быть, и все, кого я знала и любила, стояли передо мной вместе с чужаками и смотрели на меня так, словно я была падшим созданием, и пар от их дыхания поднимался в холодное небо. На ветвях каркали вороны. И вот тогда я поняла, что люблю магию больше, чем семью, и магия любит меня больше.

«Норригаль На Гэлбрет, – сказал жрец холтийского барона, – поскольку тебя обвиняют в злонамеренном колдовстве и у нас нет причин сомневаться в источнике обвинения, тебе надлежит отказаться от тайных искусств до наступления совершеннолетия. Обещаешь ли ты подчиниться решению суда, принятому в согласии с волей твоей семьи, требованиям жителей деревни, указам барона и желаниям короля, и отвернуться до своего девятнадцатилетия от ложных преимуществ, полученных с привлечением неестественных сил?»

Но магия казалась мне лучшим способом чего-то добиться в этом мире, а теперь я должна была отказаться от нее. Иначе меня отправили бы в шахты возле твоего города, а отцу назначили бы штраф, который завел бы его в еще большую нищету. Он был пастухом, и лишних ягнят у него не водилось. Поэтому я поступила так, как всегда поступали обладающие даром к «неестественным силам». Я солгала. Она надели на меня железные кандалы, чтобы заглушить мою силу, но я предложила кузнецу переспать со мной в обмен на то, что он их снимет. Когда все было сделано, я подарила кузнецу обещанную ночь, а затем вернулась к старому магу, который учил меня раньше, и попросила продолжить обучение. Старик жил в соседнем городке на берегу озера, вязал сети, укрощал медведей, пением вызывал рыб из воды и предлагал пожилым супругам чары для укрепления ветвей. И хотя именно он посвятил меня в основы искусств, у него не хватило духа пойти наперекор барону, рискуя потерять разрешение. Пока мне не исполнилось семнадцать, я тайно упражнялась в том, что уже усвоила, а потом отправилась на поиски собственного пути с помощью Мертвоножки.

– Твое семнадцатилетие не могло уйти далеко.

– Еще как далеко, бессовестный подхалим.

Так все и продолжалось.

Мы спали так близко, что я слышал ее сонное дыхание, а она мое. Обормоту Норригаль тоже полюбилась. Когда она приближалась, он громко урчал, а однажды даже спрыгнул с моего гамака и забрался к ней. Она тихо утешала его в темноте, и, хотя я не смог разобрать слова, меня радовала теплота ее голоса. Я невольно представил, как Норригаль прижимает к груди ребенка, моего ребенка, и у меня глаза полезли на лоб. Раньше идея отложить яйца не вызывала у меня ничего, кроме неприкрытого ужаса, а теперь я с нежностью подумывал о вечном рабстве.

– Фотаннон – Сучья Лапа, что со мной? – пробормотал я в темноте.

– Что такое? – прошептала Норригаль.

– Ничего. Нянчи своего кота.

– Что?

– Я говорю, приласкай его. Ему это нравится.

– Придурок, – сказала она и замолчала.

Я услышал, как кот спрыгнул на палубу и шмыгнул куда-то. Наваждение тут же прошло.

27

Дупло этой сучары-Смерти

На следующий день пришло время платить по долгам.

На палубе я получил от боцмана черствый сухарь, как и все на этом корабле, сверкающий китовым жиром, и надкусил его, надеясь, что не потеряю сегодня передние зубы. И тут заметил, что Малк грозно смотрит на меня. Гальва прислонилась спиной к борту, хмуро разглядывая сухарь и запивая отколотые крошки вином из меха. По ее лицу я догадался, что вино начало скисать. Пигденейский торговец врал, уверяя Гальву, что оно свежее, но ничего неожиданного в этом не было. Те моряки, что могут вернуться, всегда получают свежее вино, а незнакомым заезжим покупателям достается уже готовое скиснуть. Лучше бы она тогда позвала меня с собой поторговаться, я бы выведал у торговца, в каком бочонке самый лучший товар, да еще и получил бы скидку. Но Гальва настояла на том, что пойдет одна, ведь спантийка по праву рождения должна лучше всех разбираться в вине. Но куда важней было то, что она не обращала никакого внимания на приближение Малка.

Я знал, что этот момент не за горами.

Капитан и Коркала наскучили друг другу, и скрипка им больше была не нужна. Китовый жир разлили в бочки, зубы спилили для разных поделок, грязь, оставшуюся после разделки и вытапливания, убрали, насколько это вообще возможно. Ветер утих, и мы бездельничали, встав на якорь возле пустынного острова у южного края Ганнского архипелага. Для команды пришло время припомнить старые обиды, и Малк был не последним в очереди.

На дождавшись никакой реакции на свой грозный вид, кроме рассеянного, придурковатого взгляда, Малк проговорил:

– Это ты на меня пялишься, Кинч На Шаннак?

– Не-а, – ответил я. – Просто ты загородил то, на что я смотрю. Ты не мог бы подвинуться?

Кое-кто из матросов рассмеялся, и это, конечно, ничуть не смягчило настроя Малка. Но я человек верующий, а мой маленький рыжий бог требовал какой-нибудь шалости.

– Ты всегда был шутником, – сказал Малк. – Я помню, как здорово ты над нами подшутил, когда был призван на войну, но вместо тебя воевать ушли другие.

– Но вы же победили. Верно? Думаешь, вам чем-то помогли бы мои слабые попытки взмахнуть цепом?

– Да, ты не такой уж и здоровяк, признаю. Но я видел, как погибали те, кто был сильней тебя, а слабые остались в живых.

Стоявший рядом с ним невысокий черноволосый спантиец, диковато выглядевший в куртке из барсучьей шкуры, вскинул подбородок, словно говоря: «Я согласен с моим другом, иди ты в жопу со своими отговорками». У спантийцев особый дар угрожать без всяких слов. С этим парнем шутить не стоило. Его шкура, скорее всего, означала, что он был «барсуком», одним из тех несчастных безумцев, которых посылали в заброшенные гоблинские ульи, чтобы проверить, действительно ли они заброшены.

– Кроме того, твой лук мог уберечь меня от этого. – Малк поднял руку с откушенным пальцем. – Или от этого. – Он показал шрам на предплечье. – Или даже спасти моего отца от свирели Самнайра На Гурта.

– Но я тогда еще плохо стрелял из лука и мог случайно попасть в твоего отца, – сказал я, сам понимая, насколько бледно и неубедительно это прозвучало.

Я заглядывал в корабельный устав и понимал, к чему все шло. Каждый матрос может вызвать другого на дуэль, а в случае смерти противника берет на себя его обязанности. Если же погибнет он сам, его имущество достанется капитану. Дождавшись вызова, я получил бы право выбрать оружие, но терпеть его подначки было невыносимо. До первой крови дрались при обоюдном согласии, если же хотя бы один говорил: «Смерть», бились насмерть. Я не очень-то боялся умереть. К тому же, когда меня убьют, мне больше не придется иметь дело с Гильдией Берущих.

– Может быть, так, а может, и нет, – ответил Малк. – Мы ведь этого никогда не узнаем, правильно? Не узнаем и того, скольких людей бросили в дупло этой сучары-смерти из-за того, что нам не хватило одного лишнего бойца. Я вижу у тебя на щеке татуировку ладони. Значит, ты уполз в школу воров. Но не смог сдержать даже тех обещаний, что дал в этом змеином логове? И теперь любой матрос из любого королевства может дать тебе оплеуху, словно последней шлюхе, а ты, как последняя шлюха, даже не поднимешь руку для защиты.

И тут вдруг Обормот, совершив доселе небывалое путешествие на палубу, заорал как резаный и снова жутко оскалился. Малк даже не взглянул на кота и не собирался давать задний ход. Думайте о гальтах что хотите, но никто не обвинит нас в том, что мы скрываем свои чувства.

– Кто бы мог подумать, вор! Забираешься в чужие окна и нападаешь в темноте. Такие, как ты, могут жить припеваючи на суше под защитой запугавшей всех Гильдии хитрых педрил. Но здесь правит двухвостый Митренор, а он любит силу.

Гальва заинтересовалась происходящим и с каменным выражением лица смотрела на Малка. А он выжидал. Ему хотелось, чтобы я сам бросил ему вызов, и тогда он выбрал бы оружие. Малк знал, что такие, как я, порой смертельно опасны в драке на ножах, и при всей своей браваде не желал оставлять мне даже это преимущество. Я мог выбрать нож и против его копья или сабли, но тогда мне понадобится все мое везение, чтобы подобраться близко к такому опытному бойцу. А что бы выбрал он? Копье, конечно. Он ведь служил в Босоногой гвардии, его с малолетства обучали драться шестами и длинными острыми кольями, обучал собственный отец. Но если Малк не захочет, чтобы силы казались слишком неравными – а для зрителей дуэль остается представлением, и от его зрелищности зависит твоя слава, – он просто покажет всем, что у него теперь новая жизнь моряка, и выберет саблю. Оружие, в которое он сможет вложить всю силу своих мускулов и расправиться со мной. Ему нужно было снова раззадорить меня, чтобы я сам бросил вызов или кинулся на него. Нужно было нащупать мое больное место.

– Что бы сказал твой отец, увидев, до чего ты опустился? Если, конечно, он был твоим отцом, потому что я всегда считал его достойным человеком.

– Он и был достойным человеком, но ты намекаешь на то, что моя мать такой не была. Хочешь знать, что сказал бы отец? Он сказал бы: «Какие бы ошибки ты ни совершил, сынок, не позволяй никому называть тебя трусом». А еще он сказал бы: «Какой бы скудный ужин ты ни поставил на стол, не оставляй без ответа никого, кто станет порочить твою семью». Ты сделал и то, и другое, Малк На Браннайк, и ответишь за это собственной кровью.

Боец из меня был не такой плохой, как считал Малк, но я все-таки сомневался, что одолею его на саблях, – это оружие для сильных рук и высоких людей, то есть никак не для меня. А если он выберет копье, проще сразу проткнуть себя и избавить всех от хлопот.

Но…

Я скосил глаза на Гальву, вдруг изменившуюся в лице.

Уголки ее рта опустились, брови подпрыгнули высоко вверх. Одобрительное выражение, которое я видел уже много раз. Она даже едва заметно кивнула, высоко оценив меня скорее не как бойца, а как мужчину.

– Ты бросаешь мне вызов? – спросил Малк.

Я уже хотел сказать «да», но спантийка опередила меня:

– Я бросаю тебе вызов, Маллук На Браник. Мы будем биться насмерть тем оружием, которое ты выберешь.

Я чуть было не взорвался от хохота, но не мог себе этого позволить. Все решили бы, будто я радуюсь спасению своей шкуры, а на самом деле меня позабавило то, что спантийцы не могут правильно произносить гальтские имена. Итак, «Маллук На Браник» очень смутился таким поворотом дела. Он не мог вызвать меня, не ответив на вызов Гальвы. Зато мог попросить объяснений.

– Что ты имеешь против меня?

– Я горжусь, что оказалась на одном корабле с человеком, тоже сражавшимся на юге, – сказала спантийка. – И мне нравится играть с ним в карты. Но у меня с напарником есть важное дело, более важное, чем мое расположение к тебе. Я бы не вступилась за него, если бы он был трусом, как я уже начинала подозревать. Но он решился биться насмерть с человеком гораздо сильнее его, и это меня убедило.

– Этот мелкий ушлепок знал, что ты за него заступишься.

– Нет, не знал, но все-таки поступил правильно. За оскорбление семьи нужно отвечать кровью, а ты, к сожалению, это сделал. Но даже если бы я не была знакома с этим парнем, ты все равно ответил бы мне за то, что оскорбил Костлявую. Ведь она – моя прекрасная и безмятежная госпожа.

28

Опыт работы с ядами

Они сошлись на копье Малка против яйцереза спантийки – твое оружие может быть короче, чем то, которое выбрал вызывающий, но никак не длиннее. И у меня не было уверенности в том, кто победит. Солдат Босоногой гвардии мог орудовать копьем с неуловимой быстротой: ударить торцом, хлестнуть по ногам, уколоть в печень. Малк был крупней спантийки и сильней тоже. Но устоять против птичьей воительницы, чуть ли не с колыбели изучавшей калар-байат? Дуэль не могла состояться прежде восхода солнца – так предписывал устав, и у противников оставалось достаточно времени, чтобы осознать всю глубину собственной глупости. Я был уверен, что никто из нас не уснет этой ночью, за исключением, может быть, Гальвы.

И я оказался прав.

Самые дружелюбные из матросов подходили к Гальве, пьющей вино на палубе и смотрящей на луну. Кто-то желал ей удачи. Кто-то признавался в своей неприязни к Малку. Спантиец в барсучьей шкуре даже спел вместе с Гальвой гимн Далгате, Костлявой госпоже смерти. Потом они выпили за здоровье инфанты Мирейи. И, оглядываясь назад, я понимаю, что именно этот подлый сучонок и отравил ее. Спантийка вскоре спустилась к нам с Норригаль, придерживая голову руками.

– Голова болит? – спросил я.

Она передернула плечами, что на ее языке означало: «Да, очень болит». Мне нужно было приглядеть за ней, не только ради нее самой, но еще и потому, что от нее зависела моя жизнь и, возможно, жизнь Норригаль тоже.

Я мгновенно понял, что случилось, но определить, чем ее отравили и как ей помочь, – это совсем другое дело. У Норригаль не было недостатка в зельях и травах, но ей не хватало опыта работы с ядами. Я усадил Гальву на пол, сам сел с одной стороны, Норригаль – с другой, вмиг открыв свой сундучок с зельями, чтобы выяснить, что из ее припасов может помочь спантийке.

Обормот устроился у них обеих за спиной, чтобы только я мог его видеть, и с деланым безразличием принялся облизывать лапу. По просьбе Норригаль Гальва объяснила, что у нее раскалывается голова и она чувствует странную вялость. А я спросил, кто стоял рядом с ней. Яд попал в нее недавно, – видимо, он не был сильнодействующим, и это играло нам на руку.

– Как ты думаешь, может, ей лучше проблеваться? – спросил я Норригаль.

– Да откуда же мне знать? – ответила она.

Кот за ее спиной кивнул.

– Давай попробуем, – решил я.

Норригаль дала Гальве пожевать отвратительно пахнущей травы, и спантийку вырвало в ведро, оставшееся у нас после страданий от морской болезни в первые дни плавания. Кислый винный запах заполнил тесную каморку, а потом Гальва уронила голову и трупом обмякла на руках у Норригаль.

– Вот срань, она умирает, – сказал я. – Она умирает, да?

– Не знаю, – пробормотала Норригаль, с круглыми от страха глазами роясь в своем сундучке.

Кот покачал головой, словно говоря: «Нет, она не умирает».

Возможно, нам удалось прочистить ее желудок.

– Что же тогда?

Кот зевнул, сложил передние лапы вместе и опустил на них голову.

– Думаю, она уснула, – объяснил я. – Интересно, надолго?

– Наверное, пока ты не умрешь. И это неплохая идея.

Кот почесал шею задней лапой.

Я оторопело уставился на него.

Норригаль обернулась, чтобы понять, куда это я смотрю, и кот тут же повернул голову в другую сторону.

– Что тебя так заинтересовало в коте, когда твой друг чуть не умер от яда?

– Да так, ничего, – ответил я.

Кот пододвинулся ближе и снова несколько раз почесал шею. Нарочито медленно, чтобы даже такой идиот, как я, мог сосчитать.

– Двенадцать.

– Что – двенадцать?

– Часов?

Кот резко кивнул.

– Часов, – повторил я. – Она будет спать двенадцать часов. Я слышал об этом яде.

– Как он называется?

Я оглянулся на кота, но он только пялился на меня в ответ, как будто спрашивая: «И что я, по-твоему, должен сделать? Сказать по буквам?»

Норригаль уложила спантийку на пол, подложив ей под голову свою шерстяную накидку. Кот подошел к сундучку, понюхал и положил лапу на пузырек с молочно-белой жидкостью. Но мгновенно отдернул, как только Норригаль посмотрела на него.

– Брысь отсюда, кот! – отогнала она его.

Он зашипел – я еще не видел его шипящим, – но отбежал подальше и чисто по-кошачьи уселся спиной к нам.

– Попробуй вот это.

Я взял пузырек, на который показывал кот.

– Лунную траву? Ты уверен? Она же для женских болей.

– Ну и хорошо. Дай ей немножко.

Она влила Гальве несколько капель и утерла ей рот своей юбкой.

– Теперь она проснется? – спросила Норригаль.

Кот покачал головой, не глядя на меня.

– Нет.

– Тогда что это даст?

Кот тщательно облизал себе все, что только можно.

– Ей станет лучше.

– Но она не проснется?

– Нет.

– А что будешь делать ты?

Обормот лег и поднял лапы вверх, как дохлая кошка.

– То, что угодно богам. Меня отдерут во все дыры.

– Chodadu, – полусонно пробормотала спантийка и захрапела.

– Похоже на то, – согласилась Норригаль.

Где-то через час Малк спустился по трапу в трюм с небольшой толпой за спиной и вызвал меня на дуэль. Он думал, что я выберу нож, но я решил, что мы будем биться с ним без оружия, голыми до пояса.

– Точно? – спросил он.

– Точно.

– Удивительно для такого коротышки, – сказал Малк. – Ты ведь понимаешь, что мы не просто подеремся, а будем сражаться насмерть?

Спантийский барсук тоже стоял в злорадствующей толпе позади Малка. Тот самый, что пел вместе с Гальвой гимн Далгате. Тот самый, что отравил ее.

– Ничего удивительного, – ответил я. – Бой на кинжалах слишком быстро закончился бы. А так я успею тебя отодрать.

– Значит, решено. Ругайся на здоровье, тебе недолго осталось.

Он уже собрался уходить, но вдруг повернулся, как очень рассерженный человек, решивший сказать или сделать еще какую-то гадость. Обормот не успел даже дернуться, когда Малк ухватил его за шкирку и начал подниматься вверх. Кот закашлялся, но в прошлый раз понадобилось время, чтобы ассасин вылезла из-под моей койки, и я не был уверен, что теперь она успеет. Я выхватил Пальтру и бросился за Малком, но меня уже поджидал десяток матросов с клинками и абордажными топорами наготове. Многие мерзко ухмылялись, рассчитывая на то, что я полезу в драку. Но тут Норригаль дернула меня за рукав:

– Брось, Кинч! Это же просто кот!

– Нет, не просто, – сказал я, но перестал вырываться.

Хотя и до этого вырывался не в полную силу. Это было бесполезно.

Мерзавцы поднялись наверх. С палубы донеслись веселые крики.

– Плыви! Плыви! – запели приятели Малка.

Я лег на пол и уставился на неструганые доски, пытаясь сосредоточиться то на одном, то на другом гвозде. Жаль, что корабельный трюм должен стать моим последним домом. Хотя могло быть и хуже.

Когда с палубы послышались новые приступы смеха и кто-то заиграл на барабане и волынке, Норригаль взяла меня за руку.

– Уйди, противная засранка, – сказал я, на самом деле думая совсем наоборот.

– Ага, – ответила она. – Ты тоже.

И поцеловала меня.

29

«Зубастая лиана»

При таких густых облаках о восходе солнца говорить не приходилось. Никогда точно не скажешь: «Все, вот теперь солнце взошло». Легко было решить, что мы будем драться без рубах, когда кровь во мне закипала, а тело согревала кожаная куртка. А теперь я дрожал от холода в этом богом забытом краю. Но если уж мне суждено умереть и с этим уже ничего не поделать, то не хотелось бы подтверждать сказки о моей трусости.

– Норригаль… – сказал я, и она повернулась ко мне лицом, которое я страстно целовал всю ночь, потому что сон никак не приходил. – У тебя нет ничего, чтобы унять дрожь?

– Есть, но ты от этого станешь медлительным.

– Тогда оставь это себе.

Вид Малка без рубахи обнадеживал ничуть не больше, чем в рубахе, под которой вздувались мышцы. Я все еще верил, что спантийка смогла бы одолеть его в пляске с оружием, но сомневался, чтобы она справилась с этим громилой в кулачном бою. Помоги мне, быстрота! Не покинь меня, везение! Давайте проведем этого мерзавца! Я обмотал кулаки полосками шкуры, чтобы защитить костяшки, а если сумею уберечь и голову, это будет большая удача.

– Как ты думаешь, спрам, можно сказать, что солнце уже взошло? – спросил Малк, возбужденный, как любой мужчина, которому не терпится отведать любимой забавы.

– Раз уж мы оба хотим вслед за солнцем увидеть еще и луну, то да, взошло. Давай начинать.

Я попрощался со спантийкой, а она наклонила голову и шевельнула губами, но я так и не понял, во сне она говорила или наяву. В любом случае Гальва будет спать еще не один час и проснется только тогда, когда все уже решится.

Норригаль печально помахала мне рукой, а я подмигнул ей. Матросы расчистили палубу вокруг главной мачты, а сами собрались на носу и корме. Капитан Болщ восседал на подобии трона, а Коркала стояла за его плечом. Требования устава капитана не очень интересовали, его больше увлекало само зрелище. Все делали ставки, и капитан тоже. Лишь немногие рискнули поставить на меня, привлеченные выгодными условиями. Думаю, за меня давали двенадцать к одному. Не слишком приятные прогнозы, но меня никто и не спрашивал.

Капитан забрал у Коркалы дубинку с бронзовым кулаком и поднял ее, а я поморщился, вспомнив, куда путешествовала эта штука, пока я пиликал на скрипке. Когда он опустит руку, начнутся захваты и удары. Это было чудесное мгновение, пока дубинка висела в воздухе. Мгновение, за которое человек мог бы прожить счастливую жизнь в райской долине шириной в три удара сердца. Я слышал крики чаек, слышал плеск пенящихся волн, что ударяли в борт корабля. Оно было не таким уж и плохим, это мгновение.

А потом дубинка опустилась.

Полчаса спустя я все еще был жив, но адски, до тошноты устал. Я прижимался к спине Малка, обхватив его ногами за пояс, как делал бо`льшую часть этого долгого, изнуряющего поединка. Этот галлардианский стиль борьбы называется li denchēct di lįan, то есть зубастая лиана, или просто лиана. В Галлардии лучшие в мире мастера рукопашного боя, и они в основном применяют стиль «зубастой лианы». О нет, смотреть там особенно не на что. Ни красивых ударов, ни захватывающих дух бросков. Ты просто тщательно выискиваешь то, что противник умеет хуже всего, а потом заставляешь его делать именно это.

Разумеется, нас обучали «лиане» в Низшей школе – воры любят ее так же горячо, как солдаты – кулачный бой, а моряки – мужеложество. Для невысоких парней и девушек это лучший способ уцелеть в схватке с более крупным врагом, а в воры набирают именно невысоких. Вот так я и дрался, весь покрытый липким потом, с заплывшим глазом, выбитым зубом и, вероятно, сломанным ребром. Меня бросало то в жар, то в холод, но я все еще был жив, а противник начал уставать. Сколько раз он наносил удары вскользь, из неудобного положения, не дающего вложить в удар всю силу, пытался даже боднуть меня головой. Но достал только дважды, и оба раза не кулаками, а ногами, а потом швырял на палубу, и это было хуже всего. В ответ я сломал ему мизинец левой руки, надавал по ушам так, что чуть не вышиб мозги, и пару раз ткнул большим пальцем в глаза. Но мы все еще дрались, с горящими мышцами и легкими, наполненными битым стеклом. Благородный дуб и трусливая лиана. И команде это начинало надоедать.

– Ты драться собрался или обниматься с ним?

– Дерись как мужчина!

– Останови их, капитан, растащи в стороны!

– Это колдовство, вы же знаете, что он умеет колдовать!

– Трус!

– Трус!

– Слизняк!

Это то, что мне кричали по-холтийски. На молровском, антерском и спантийском выходило еще хуже. Но недовольный гул одинаково звучит на всех языках. Разочарованная толпа матросов свистела, шипела и фыркала, хотя, честно говоря, ближе к середине схватки они сами утомились и переняли мою тактику. Теперь они стали бросаться в меня разными предметами, а это уже не шутки. Пока в ход шли только пробки от бутылок, обломки китовых костей и чей-то грязный чулок. Но пройдет немного времени, и какая-нибудь тяжелая деревяшка или железка так долбанет мне по башке, что я ослаблю мой захват.

Малк опять поднимался на ноги, забрызгав слюной мой локоть и дыша так, словно ему срочно нужна была повитуха. Я заплел ему ноги своими и сдавливал коленями почки, как только мог; стоило бы только Малку встать, и он непременно опять швырнул бы меня на палубу и навалился сверху. Он уже встал на колено, одной рукой пытаясь расцепить мои пальцы, а вторую подсовывая мне в подмышку, чтобы спасти шею от усыпляющего зажима. И хотя я по-прежнему сдавливал его подбородок – и, надеюсь, ему было больно, – он как-то ухитрился заговорить. Не знаю, что на него нашло, но Малк вдруг снова принялся меня стыдить:

– Я… так и думал… что ты будешь драться… по-гоблински… У тебя нет чести… и никогда не было.

– Никогда и не настаивал на этом, – ответил я.

– Трус.

Моя вина.

– Слизняк.

То есть слизнул от призыва. Опять моя вина.

– Тварь кусачая.

Он просто обозвал меня гоблином, и я это понимал, но от боли и усталости ужасно разозлился, что упустил столько возможностей укусить его. Оторвать ему нос, или ухо, или шматок шеи. Гори он в аду, я все-таки укусил Малка, да так, что дерьмо полетело во все стороны. Он завизжал, брызжа слюной, и в ответ цапнул меня за локоть.

Вылетевший из серой мглы крепежный штифт угодил мне в краешек глаза. Не могу осуждать того, кто его бросил. Как ни крути, а зрелище было постыдное. Опасаясь продолжения, я посмотрел в ту сторону, откуда пришла угроза, но ничего не разглядел заплывшим глазом. Потом глянул в другую и увидел Норригаль. Сонная, еле стоявшая на ногах спантийка навалилась на ее плечо. В руке Гальва держала подаренный ведьмой посох с лошадиной головой. Я должен был догадаться, что обрученная с Костлявой быстро исцелится. Смерть не могла допустить, чтобы меч Гальвы перестал кормить ее королевство. Но спантийка не собиралась пока вмешиваться в схватку, и я этого тоже не хотел. Она – из соображений чести, а я – просто для того, чтобы нас не поджарили на медленном огне.

За третий укус Малк должен был бы сказать мне спасибо, потому что боль придала ему сил и помогла встать на непослушные ноги. Он пнул меня так, что я свалился на палубу и откатился в сторону, как корявая ветка. А в следующее мгновение он тоже упал и покатился, а на носу корабля кто-то завопил. Все завопили. Море под кораблем странно изогнулось, и тут я увидел его. Щупальце.

Кракен вернулся.

30

Свинья в море

Забавно, как быстро люди теряют интерес к дуэли, когда на них нападает морской монстр. У меня энтузиазма точно поубавилось. Я схватил Норригаль за локоть и захромал вместе с ней подальше от чудища, к носу, где рядом с баллистами была подвешена шлюпка. Капитан Болщ что-то заорал по-молровски. Думаю, он приказал стрелять в эту тварь, а потом обругал испуганного матроса, и тот помчался к горшкам с зажигательной смесью.

Кракен уже грохнулся на палубу тонной мокрых мышц. Когда он бросил на палубу наш якорь, я понял, что берег теперь гораздо дальше от нас, чем был раньше. Чудище оттащило нас от острова так медленно и бесшумно, что никто этого не заметил, и собиралось утопить нас на глубине. Я слышал, что кракены очень злопамятны, но мне даже в голову не приходило, что этот обожженный, исколотый копьями монстр сможет преследовать нас, чтобы отомстить за свои раны и отнятого кита.

Это точно был тот же самый кракен – той же окраски, того же размера, с тремя точно так же обрубленными в драке щупальцами. Но меня больше встревожил не его вид, а то, как разумно он действовал, ничем не хуже нас. В этот раз он не пытался разорвать сухопутных рыбешек на части, а сразу протянул толстые канаты щупалец к нижней рее главной мачты и забрался на нее, как на ветку дерева. Баллисты выстрелили, но два гарпуна ушли в молоко, а третий лишь пригвоздил щупальце к мачте.

Кракен отодрал щупальце, и оно повисло плетью, пока он поднимался выше. Малк стоял рядом со мной и так же испуганно и завороженно смотрел на монстра, забыв о том, что всего несколько мгновений назад мы пытались убить друг друга. Кракен уже приближался к верхушке мачты. Малк понял, что задумало чудище, и глаза его округлились от ужаса. Сам я еще ни о чем не догадался. Спустившись вниз, я отыскал Гальву. Она как раз закрепляла щит на спине.

– Помоги мне, – сказала она, и я торопливо застегнул ремень.

Потом сложил в мешок свой немудреный скарб и забросил за спину вместе с луком и колчаном. Подумал было прихватить и скрипку, но вместо нее забрал сундучок со снадобьями Норригаль.

Корабль покачнулся, словно подтверждая нашу молчаливую убежденность в том, что он обречен, и едва не сбил спантийку с еще не окрепших ног. Я и сам не очень уверенно стоял на ногах, растратив все силы на борьбу. Пока мы поднялись со всем снаряжением на палубу, судно накренилось в другую сторону. Матросы вопили и стреляли из луков в кракена, но все без толку. Стрелы застревали в парусе, почти незаметные среди черных пятен крови чудовища. Монстр взгромоздился на верхушку мачты и раскачивал ее взад-вперед всей своей массой. Пока еще осторожно, чтобы не свалить мачту и самому не упасть в воду. Пугающие создания эти кракены! Он плыл за нами, размышляя о том, как потопить такой большой корабль, и нашел решение.

Он задумал опрокинуть судно.

И он это сделает.

Теперь только сам капитан с горсткой оптимистов продолжали стрелять в кракена, раскачивающего корабль с верхушки мачты. Я назвал их оптимистами, поскольку Болщ все еще надеялся спасти свой обросший ракушками корабль-свинью. Коркала не испытывала к нему таких нежных чувств. Орудуя длинным бронзовым ножом, она пыталась вместе с еще тремя матросами перерезать толстую мачтовую растяжку. Пусть даже ее и скрепляли заклинания прежнего корабельного мага, мачта могла сломаться или завалиться набок вместе с повисшим на ней монстром. Лучше лишиться одной или даже двух мачт и дрейфовать в море, чем перевернуться вверх дном. Если бы за дело взялась вся команда, они смогли бы добиться своего, но, увы, кракен заметил их раньше, чем они перерезали растяжку. Проклятое черное чудище отломало конец реи и с одного размаха проломило Коркале голову, а остальных разбросало в разные стороны. Кракен свесился и обнял заднюю мачту, чтобы главная не треснула под его тяжестью. Теперь он раскачивался между ними обеими, и вода дождем лилась с него, как с самого отвратительного белья на свете.

Бо́льшая часть команды ломанулась к единственной оставшейся шлюпке, надеясь спустить ее раньше, чем «Суепка» перевернется брюхом вверх. Но матросы слишком увлеченно расталкивали друг друга, чтобы из этого вышло что-то путное. И тогда ослабевшая от яда Гальва сделала нечто неожиданное и нечеловечески хитрое. Она стукнула по палубе посохом Мертвоножки, и он обернулся деревянным конем, на котором я скакал во дворе ведьмы. Гальва вскочила на него; и хотя тот скользил по доскам при каждом крене обреченного судна, она немыслимыми зигзагами прорвалась к шлюпке. Едва передвигая ноги, я заковылял следом.

Меньше всего команда «Суепки» ожидала увидеть, как кракен раскачивает их корабль, пытаясь перевернуть его. Но пока матросы убивали друг друга, пытаясь добраться до шлюпки, им пришлось пережить еще и кавалерийскую атаку. Гальва налетела на них в мелькании каменных копыт и деревянных ног. Ведьмина кобыла врезалась в скопление на носу корабля и раскидала матросов по сторонам, чтобы мы с Норригаль смогли подойти ближе. Гальва спешилась, превратила лошадь обратно в посох и выхватила спадин.

Корабль снова накренился, и мы покатились прочь от шлюпки, как пивные кружки по барной стойке. Мне удалось ухватиться за железное кольцо на палубе и продержаться до тех пор, пока судно не качнулось в другую сторону, и я заскользил на заднице обратно. Возле шлюпки я оказался одновременно с двумя другими матросами – Малком и тем спантийцем, который, скорее всего, отравил Гальву. Он бросился ко мне, но я, вместо того чтобы защищаться, сказал ему:

– Помоги мне спустить эту дрянь, а потом уже убивай.

Просвистевшее мимо щупальце чуть не снесло ему голову, а корабль накренился еще раз, едва не завалившись на борт, так что палубу залило водой. Это убедило спантийца. Гальва и Норригаль вместе с гарпунером сели в шлюпку. Мы отдали концы и грохнулись вниз как раз в то мгновение, когда «Суепка бурьей» взвизгнула и – при всей своей свиной мощи – все-таки захлебнулась. Мачты наконец-то подломились, матросы отчаянно закричали, а жуткий черный принц кальмаров соскользнул в плавающие на воде обломки.

– Раз! – выкрикнул Малк, что меня ничуть не удивило.

Похоже, это было его любимое слово, и мы гребли, налегая на весла. Прямо по нашему курсу барахтался, уцепившись за обломок реи, капитан Болщ. Он расстегнул пряжку намокшей накидки из белого лисьего меха, которая норовила утянуть его на дно, отбросил ее и поплыл к нам. Гарпунер помог ему забраться в лодку. Капитан отплевывался и ругался до тех пор, пока Малк не дал ему оплеуху со словами:

– Бери весло!

Капитан подчинился. Мы гребли, спасая свои жизни. Неказистая куча камней, которая лежала, казалось, за лето, осень и сумеречь от нас, была нашей единственной надеждой. Я оглянулся назад, на резвящуюся в воде тварь, и совершенно напрасно, потому что едва не обоссался от увиденного. Нет, вру. Я действительно обоссался. Кракен чуть ли не лениво плавал среди мусора и подталкивал моих бывших товарищей по команде к жуткой клювастой морде, перед которой образовался бурлящий кровавый водоворот. Я думал, что у меня совсем не осталось сил, но тут вдруг нашел их и погреб еще усердней.

– У меня идея, – сказала Норригаль, отложила весло и принялась рыться в мешке и сундучке для зелий.

– Греби, девчонка! – рявкнул Малк. – Мне плевать, что ты задумала, тупая коза, просто греби!

– Сам ты тупой козел, – вмешался я. – Она ведьма, и очень сильная. Не мешай ей заниматься своим делом!

Я не знал, насколько она на самом деле сильна, но надеялся, что мои слова окажутся правдой.

Кракен доел последнего матроса, повернул огромный, слишком разумный глаз в нашу сторону и поплыл к нам.

– Ни хрена себе! – прошептал я, пожалев о том, что больше нечем ссать по ляжкам.

Монстр подплыл к шлюпке и поднял к небу три щупальца, по которым стекала вода.

– К оружию! – крикнул Малк, но у него самого никакого оружия не оказалось.

Я выхватил кинжал, чувствуя, что было бы проще отрезать себе мужское естество, если бы оно уже не съежилось дальше некуда. Гальва обнажила меч, Норригаль вертела в руках какие-то бутылочки. Тварь посмотрела на нас так, как мог бы толстяк, выбирающий, какую вишенку первой отправить в рот. Но тут его взгляд остановился на Еваре Болще.

Капитан поднял бронзовый нож и оскалился, а глаз чудища из желтого сделался огненно-оранжевым. Он не отрываясь смотрел на шею капитана.

Ну конечно же! Капитан носил на шее цепочку с отделанным серебром и золотом клювом.

Клювом детеныша кракена.

И монстр понял, что это такое.

Наверное, он закричал бы, если бы мог, но вместо этого всеми щупальцами, кроме трех поднятых, яростно замолотил по воде, вскипятив ее добела. А три зависших в воздухе щупальца могли бы утащить нас под воду одного за другим или раздавить шлюпку, как это случилось после охоты на кита, но они потянулись к капитану. Одно обвило его руку, другое схватило за голову, третье дернуло за обе ноги сразу. Кракен поднял отчаянно завизжавшего капитана высоко над нашими головами и растерзал на части, подбросил оторванную голову, словно мяч, а тем, что осталось от туловища, с силой ударил по воде.

Мы окаменели с разинутым ртом, потрясенные силой и яростью кракена и ужасной кончиной Евара Болща. Все, кроме Норригаль. Разбросав по сторонам клочки капитана, монстр снова нацелил пылающий гневом глаз на нашу шлюпку и приготовился спустить на нас еще одну свору щупалец. И тут Норригаль вытащила зубами пробку из бутылочки и швырнула ее в чудище. Пузырек завертелся в воздухе, рассыпая вокруг серебристый порошок. Я знал, что это за гадость, и прикрыл лицо сгибом локтя.

– Зажмурьте глаза! – запоздало крикнула остальным Норригаль.

Я услышал, как тварь снова ударила по воде, на этот раз с такой силой, что поднявшаяся волна едва не погубила нас. Мы попадали друг на друга. Вокруг меня стонали и ругались: один по-гальтски, двое по-спантийски, и я понял, чем все так встревожены.

Они ослепли.

– Ха! – воскликнула Норригаль, все еще глядя туда, где ушло под воду огромное смертоносное чудовище. – Ха!

– Отлично сработано! – сказал я. – Просто блестяще!

Она повторила свое «ха», а я проворчал в ответ:

– Сама ты «ха». Давай теперь греби, могущественная ведьма! И вы, слепые куски дерьма, тоже гребите вместе со мной!

Они взялись за весла.

Но я решил, что, если у нас станет на одного гребца меньше, мы все равно справимся.

У Норригаль округлились глаза, когда я заткнул одной рукой рот спантийского барсука, а другой пырнул его в грудь кинжалом восемь или девять раз, прежде чем он успел хоть что-то возразить. А потом схватил его за ноги и сбросил дергающееся тело в воду. Норригаль поджала губы, но кивнула, признавая жестокую справедливость случившегося. Эта мразь предательски отравила моего друга и свою соотечественницу. Я задумался, не убить ли заодно и Малка, но не смог заставить себя. Он греб как проклятый, мой соотечественник, слепой и добросовестный, словно всю жизнь был таким. Я понятия не имел, как мы выживем на той унылой куче камней, что серела вдалеке, но мне не нравилась идея безжалостно зарезать человека, которого я недавно целых полчаса пытался задушить голыми руками. Тем более если это будет мой последний подвиг.

Не могу объяснить почему, но тогда я видел в этом какой-то смысл.

31

Гальтская любовная песня

Остров, к которому мы приплыли, вряд ли заслуживал такое громкое имя. Он оказался всего-навсего покосившейся грудой камней, обсиженных зеленым мхом и безумным количеством птиц. Пересечь его поперек можно было за четверть часа, а чтобы пройти вдоль, понадобилось бы вдвое больше времени. Если только вам не жалко своих сапог, потому что каждая пядь этих скал была загажена птичьим пометом. Некоторые птицы суетились и кричали, другие просто не замечали нас и взлетали только тогда, когда мы подходили слишком близко. Третьи притворно нападали, отгоняя от своих гнезд. Но, как мы потом выяснили, у них хватало духу только кричать, когда мы воровали яйца, разбивали их и выливали себе в глотку.

Больше всего здесь было ту́пиков, которых гальты и северяне называют скальными цыплятами. Маленькие, забавные черно-белые птицы с оранжевыми клювами и печальными глазками-пуговками. Их на острове было тысячи две, но крачки, чайки и другие птицы тоже селились здесь целыми колониями. Такое количество самых разных птиц, собравшихся на продуваемом всеми ветрами скалах, подсказало мне, что мы очень далеко от материка и другого кусочка твердой земли нет на многие мили вокруг. Покореженная щупальцами шлюпка, которую я спрятал в тени между скалами, была не в том состоянии, чтобы выдержать долгое плавание. Другими словами, мы основательно влипли.

Особенно я. Мне невольно вспомнилась старинная поэма о разлученных войной влюбленных. Девушка спрашивала:

Conath bit tua caeums abaeun?

«Как ты вернешься в родимую сторону?»

А парень отвечал:

Sthi clae, sthi ešca, sthi tann nar braeun.

«Землею, водою, огнем или вороном».

То есть: «Совсем не вернусь. Меня опустят в могилу, сбросят со шлюпки, сожгут на погребальном костре и кинут на съедение стервятникам». Очень напоминало мое положение, разве что у меня на родине не было возлюбленной, которая могла бы это спросить. Только братья и сестры, мать и племянница будут оплакивать мою участь. А здесь не было воронов, чтобы клевать мои кости. Только драные ту́пики.

Нужно было все-таки пойти на войну. Разумеется, гоблины закусали бы меня до смерти, зато они не отправились бы в Плата-Глуррис, мучить тех, кого я люблю. Мой кот утонул вместе с убийцей, которую он носил в себе, и всеми моими надеждами.

Уже наступил одиннадцатый день жатвеня, а я должен был добраться до Хравы к первому винокурню – осталось всего три недели до срока. А я застрял на этом засранном острове посреди кишащего кракенами Ганнского моря.

– Фотаннон, помоги мне! – мрачно проговорил я, не сумев вовремя остановиться.

Что-то скользнуло по моей груди, я посмотрел вниз и увидел тонкую струйку чаячьей дрисни, текущую от подмышки к бедру.

Сам виноват – не надо было обращаться к этому негоднику с таким унылым выражением лица.

Когда к Гальве и гарпунеру, старику из Пигденея, по имени Гормалин, вернулось зрение, они первым делом затеяли жаркий спор о том, не пора ли всем пить собственную мочу.

– Мне плевать, что вы там себе думаете, – сказал Гормалин. – Я не собираюсь ждать, когда высохну как скелет от жажды. А вы можете хоть морскую воду лакать, если хотите умереть. А если начнете потреблять мочу, то проживете еще долго.

– Не такое уж великое богатство эта жизнь, чтобы платить за нее любую цену, – возразила Гальва. – Пить собственную мочу – это слишком дорого.

– Это ты сейчас так говоришь, женщина. Придет время – и ты пожалеешь, что была такой гордой.

– Это время никогда не придет.

Пять ударов сердца упали в тишину.

– Можно я возьму твою кружку?

– Нет!

– Я ее потом вымою в морской воде.

– Во всем море воды не хватит.

– Будь благоразумной!

– Даже не заикайся о том, что вымоешь ее и отдашь мне обратно!

– Как скажешь.

– Только дотронься до моей кружки, и я убью тебя.

– Ты сама себя убьешь своей гордостью.

Гарпунер поднялся на ноги, сделал несколько шаркающих шагов, а потом остановился, чтобы снять башмак.

– Если ты собираешься вести себя по-звериному, то, пожалуйста, сделай так, чтобы я тебя не видела.

Гормалин что-то проворчал и побрел дальше, за нагромождение камней высотой с человеческий рост.

– Мы даже не проверили, нет ли на острове свежей воды, – сказала Норригаль.

– Некоторым людям нужен только предлог, чтобы превратиться в грязное животное, – проговорила Гальва с еще не угасшим отвращением к задуманному надругательству над ее сосудом для вина.

Мне вдруг пришло в голову, что старик наверняка бывал прежде в таких переделках и запросто мог сделаться людоедом. Конечно, я понимал, что это уж чересчур, но ощущение такое было. Потом я решил немного вздремнуть. Кстати, о людоедах… Я посмотрел на следы моих укусов на теле Малка. Нет, я не искалечил его, мне вообще не по душе кусать людей. Похоже, зрение возвращалось к Малку, и Норригаль тоже уверяла его в этом. Я собрался было встать, чтобы не оказаться первым, кого он увидит, но усталость взяла свое. Малк зажмурил глаза, потер их большими пальцами, покачал головой и с прищуром посмотрел на меня. Я ответил ему равнодушным взглядом.

– Это ведь ты убил Менриго?

– Но это ведь он был отравителем?

– Можно сказать и так.

– Тогда можно сказать, что я.

– А почему не меня?

– Посчитал лишним.

Он кивнул, разглядывая меня; голубой оттенок его глаз плавал в море раздраженно-розового.

– И что мы теперь будем делать? – спросил я.

– Ты же знаешь, что за тобой должок.

– Насколько я понимаю, устав «Суепки бурьей» пошел ко дну и мы не обязаны драться на дуэли.

– Хрена лысого ты уйдешь от расплаты.

– А я и не собирался. Просто предлагаю отложить наши разборки до того, как окажемся в более подходящем месте.

– Наш с тобой разговор не окончен.

– Это мой разговор с тобой не окончен, – сказала Гальва, указывая пальцем на Малка.

– Отвали от меня, спантийская… дура!

Гальве не потребовалось даже прикасаться к рукояти меча, чтобы показать, насколько все висит на волоске. Ее лицо это легко объясняло. Скорее всего, Малка спасло то, что он выбрал слово «дура», а не «сучка», хотя уже растянул губы, чтобы произнести именно это.

– Вы похожи на стадо ослов, – сказала Норригаль. – Спорите, кто кого убьет, когда всем нам грозят жажда и голод. Мы можем год проторчать на этом острове.

– Она права, – согласился я, но меня не услышали.

– Покончить с этим можно только одним путем, – продолжила Гальва. – Если ты поклянешься не трогать моего спутника. А потом извинишься.

– Я не стану извиняться ни перед тобой, ни перед ним.

– Хи-хи-хи! – прыснула Норригаль.

– Мне не нужны твои извинения, – сказала Гальва.

– Какого тогда демона шипастого тебе нужно?

– Давайте выберем старика капитаном, – предложила Норригаль. – Вам придется мочиться в собственные сапоги и пить оттуда, и в этом будет больше смысла, чем в вашем словесном поносе.

– Малк На Браннайк, ты должен извиниться перед Смертью, – пояснила Гальва.

У нее получилось «Маллук На Браник», и если вы знаете способ, как сдержать смех, расскажите и мне. Я в таких случаях хихикаю в кулак.

Малк приоткрыл один глаз:

– Извиниться перед драной Смертью? Ты серьезно?

– Как никогда в жизни.

В чем хорош настоящий убийца, так это в том, как он говорит с другим убийцей, понимая, что находится на волосок от смерти.

– Отлично, чокнутая спантийская бочка с говном. Прости, если я оскорбил Смерть, и катись на хрен.

– Принято, – ответила Гальва.

Чудесный образец дипломатии по-китобойски. Мой гальтский друг сделал то, на чем настаивала Гальва, но при этом сохранил лицо. Мы сколотили на скорую руку маленькое грубое перемирие, вместо того чтобы убивать Малка, потому что он был хорошим гребцом и мог нам еще понадобиться. А все шло к тому, что так и будет. На этой смазке и крутятся колеса цивилизации.

И тут появился старик, помахивая перед нами вонючим башмаком и вытирая губы рукавом с таким видом, будто он умнее нас всех, вместе взятых. Возможно, он был прав.

Мы таки нашли пресную воду: капли дождя скопились в каменной чаше неподалеку от корявого дерева. Она была немного грязноватой, о чем смущенный гарпунер с готовностью нам сообщил. Норригаль заверила нас, что воду можно будет пить, если мы найдем, в чем ее кипятить. Я не удержался и сказал:

– Разумеется, те из нас, кто больше любит мочу, не обязаны от нее отказываться.

Старик Гормалин недобро покосился на меня, зато Норригаль фыркнула от смеха мне в награду.

Следующая наша находка оказалась необычной. Мы с Норригаль отправились обследовать солнечную сторону острова. Забрались на скалы и там, в расщелине меж двух зеленовато-серых валунов, дающей укрытие от ветра, я заметил кусок старого ржавого металла. Если бы солнце, уж какое есть, не светило под нужным углом, я бы его не увидел. Встав на четвереньки, я пролез между камнями в просторную пещеру и принялся счищать с металла траву и мелкие камни.

Так я и раскопал шлем на голове мертвеца. Нет, мы вовсе не страдали от недостатка трупов – незадолго до этого море выплеснуло на берег трех мертвых матросов с «Суепки», в том числе и предателя Менриго. Но этот человек умер давным-давно. Просто бородатый скелет, разукрашенный стрелами.

Плавать в ганнских водах до сих пор было опасно из-за свирепых северных пиратов, но теперь они были лишь тенью былой своей мощи. Я читал, что древние ганны любили спиральные узоры, и у этого иссохшего трупа на ржавом стальном нагруднике были выгравированы три спирали. Лучше бы деньги гравера отдали кузнецу и тот сделал нагрудник на три дюйма шире, потому что пронзившие мертвеца стрелы разминулись со сталью на толщину одного пальца. Может, он решил укрыться в расщелине или приполз сюда умирать, но у него вышло и то и другое. В кошеле ганна все еще хранилось серебро, и я избавил его от груза. Вот только интересно, чьи это были стрелы. Вероятно, других ганнов.

Время от времени северные кланы объединялись под властью какого-нибудь великого короля и отправлялись на юг. Именно так они завоевали будущий Аустрим, страну, находившуюся тогда под властью великанов. Однако говорили, что ганны никогда не сражались против южан с такой яростью и страстью, какую приберегали для своих соплеменников. Если в стране ганнов появлялся великий король, он первым делом убивал ошеломляющее количество мелких вождей. На самом деле стать ганнским королем – не такое уж большое достижение. Наверное, бородатый скелет был первым святым королем этого острова скальных цыплят, храните боги его душу. Однако нужно сказать, что они бросали на войну против гоблинов все корабли и в конце концов подорвали свои силы. Теперь крупнейшим флотом на севере обладали молровяне, хотя Холт тоже стремительно возвышался.

– Спасибо за серебро, – сказал я скелету.

Норригаль посмотрела на меня в щель, блеснув глазами на солнце.

– Кто такой твой друг? – спросила она.

– Это мой брат, – ответил я. – Теперь понятно, почему мы не получали писем. Хочешь с ним познакомиться?

– Ты просто хочешь целоваться, – улыбнулась она, припомнив наши горячие поцелуи в темноте перед дуэлью.

– Конечно. И я это сделаю. А может, и не только это.

– Что, у него на глазах?

Норригаль кивнула на мертвеца.

Я снял рубашку, набросил ее на голову скелета и ответил той сладкой, убийственной для невинных девиц улыбкой, которую всегда хранил в своем колчане.

Она рассмеялась и сказала:

– Ты грубиян. И добиваешься своего вопреки дурным манерам, а не благодаря им. Просто милое личико, и ничего больше.

– И кое-что еще, – заявил я, прекрасно зная, что именно соль вызывает жажду. – Спускайся к нам.

– Грубиян, – усмехнулась она. – Больше чем поцелуй ты не получишь. И то не сегодня.

– Если ты знаешь какой-нибудь постоялый двор на берегу, я оплачу, – сказал я.

– Я знаю только берег.

Мы условились встретиться ночью на дальнем от лагеря берегу, после того как захрапит гарпунер. Он всегда засыпал последним, хотя мечтал о сне больше остальных. Гальва спала мало, но ее не заботило, чем мы с Норригаль заняты. Она просто следила за костром, и мысли ее были наполнены гоблинами, а может быть, она представляла, что уже умерла и бежит вместе с Костлявой к далекому берегу, омываемому волнами черного спантийского вина.

Мне предстоял долгий день в ожидании ночи, обещающей губы Норригаль и ее не лишенное приятности игривое дыхание. Она была умной девушкой, и, как я подозревал, даже умней, чем старалась показать. Я почти не сомневался, что она видела правду сквозь мою беспечную развязность – правду о том, что я все больше влюблялся в молоденькую ведьмочку. И если она выучит свой танец, то сможет вить из меня веревки, как только ей захочется. И чем упорней я пытался не радоваться этому, тем радостней становился.

Когда у нас появилась вода, насытить желудки оказалось не так уж и сложно. До того как я нашел в расщелине мертвеца, мы ели сырые яйца, а теперь, разведя костерок, жарили галочьи яйца на нагруднике мертвого северянина, а его конический шлем служил нам котелком для кипячения воды. Гальве было неловко осквернять воинское снаряжение таким будничным применением, но, как я заметил, жареные яйца она ела с таким же удовольствием, что и мы.

Наш второй день на острове перешел в ночь. Я слушал крики птиц, шуршание прибоя, разговоры Малка и гарпунера в сложенном из плавника шалаше о том или другом портовом городе, их обычный для солдат и моряков грубый смех. Они вдвоем поймали рыбу на мелководье: большого и красивого серебристого демона. Выпотрошили, почистили, нарезали на куски, насадили на прутья и поставили на всю ночь жариться на медленном огне. И теперь мы все с нетерпением ждали завтрака. Тучи рассеялись, сменившись редкими проблесками звезд в черноте, яркими и холодными, словно льдинки. Я в который уже раз подумал, как хорошо было бы прямо сейчас сыграть медленную нежную мелодию на моей утонувшей скрипке. Должно быть, старик Гормалин почувствовал, как я тоскую по музыке, потому что подошел к нам и сказал ни с того ни с сего:

– Эй, милашка, а не споешь ли ты нам гальтскую любовную песенку?

Следом за ним появился Малк и устроился рядом. Гальва сидела в стороне, но так, что тоже прекрасно все услышала бы.

– Ох, значит, я должна спеть любовную песню, да?

– Лучше уж ты, чем я. Когда поет девушка, это веселит. А когда старик – наворачиваются слезы.

– Хорошо, боги и ты меня убедили. Вот вам такая веселая песенка, какую вы еще от девушки не слышали.

Она немного театрально прочистила горло и запела нежным высоким голосом:

Пять моих сыновей, плоть от плоти моей,

Не рождалось еще ни храбрей, ни сильней.

Первый сгинул в петле, двух предали земле,

Даже узник, четвертый, не в твоей кабале.

– Фу! – скривился Гормалин. – Это же боевая песня!

Пятый в дальних холмах, заповедных местах,

Где тебе никогда не бывать и в мечтах.

Он совсем молодой, но сочтется с тобой

В день, когда совершится решающий бой.

– Это запрещенная песня! – возмутился старик, и он был прав. Именно за эту песню повесили Келлана На Фалта. – Со времени Гоблинских войн запрещено петь про убийство людей! Тем более про истинного короля Холта, пусть даже это старый и плохой король!

Разумеется, я тоже стал подпевать:

Пять моих сыновей против власти твоей,

И они победят, как веревки ни вей.

Языки их черны, обещанья верны,

Ты вовеки своей не искупишь вины.

Ни один босоногий гвардеец не остался бы в стороне, когда поют песню гальтских повстанцев, поэтому Малк подхватил следующий куплет, и его сильный, уверенный баритон как будто добавлял убедительности этому бунту:

Ты творил столько зла, что корона сползла,

А твой краденый замок остыл, как зола.

Это каменный склеп. Я от старости слеп,

Но я все же услышу предсмертный твой всхлип.

Сотней слуг окружен, каждый вооружен,

Только ты обесчестил их праведных жен.

И теперь эту рать лучше в битву не брать,

Ни один не захочет за тебя умирать.

Так смирись же с судьбой и ворота открой,

Серебро не пошлешь вместо армии в бой.

Пять моих сыновей, если сможешь, убей.

У соседа их восемь, сильных, храбрых парней.

Десять тысяч парней против власти твоей,

Десять тысяч моих дорогих сыновей.

Языки их черны, обещанья верны.

Все придут за тобой, твои дни сочтены.

Наступившую тишину прервал голос Гальвы:

– Это хорошая песня.

Еще через полчаса к лагерю подкрался сон. Когда Малк наконец свернулся калачиком, лежа лицом к нам, а густое дыхание гарпунера сменилось увесистым храпом, я оглянулся на Гальву. Мы не назначали караульного, потому что спантийка обычно сторожила почти всю ночь, днем урывая короткое время для сна. Так что я удивился и даже слегка растерялся, когда увидел, что она уронила подбородок на грудь. Я хотел, чтобы Норригаль полюбовалась на задремавшую спантийку и ткнул ее в бок щепкой, но будь я проклят, если ведьмочка сама не уснула так же сладко, как все остальные. Ну что ж, видно, не суждены мне этой холодной ночью ни шуточки Фотаннона, ни буйство Хароса. Я вздохнул, устроился поудобней и решил, что поспать, в конце концов, тоже не так уж плохо.

Разбудил меня какой-то хруст.

32

Пауки из веревки

Хрустели не ракушки, а яичная скорлупа.

Какое-то существо пробиралось через кучу яичной скорлупы возле нашего лагеря. Сначала я подумал, что это собака, но здесь, на острове, мы еще не встречали никого крупнее крысы. По берегу бродили птицы и крабы, хотя, когда они появлялись одновременно, крабы спешили куда-нибудь скрыться. Я сел и заметил на куче скорлупы маленькую темную фигурку. Она наклонила голову, словно принюхиваясь, а потом слабо мяукнула. Не успел я подумать: «Да это же кот!» – а потом: «Неужели это Обормот?» – как тут же получил подтверждение. Его смертельно опасная пассажирка объявила о своем появлении, сжав жесткими пальцами мое горло.

Я понял, что лучше промолчать. Медленно обернулся и увидел черный силуэт мускулистого женского тела, как будто вырезанный в звездном небе. Когда глаза привыкли к темноте, я разглядел и полоски бледной кожи, словно вычерченные на карте улицы между странными черными сооружениями татуировок, символов и оберегов.

Сеста.

Ассасин-адептка.

Она знаком велела мне следовать за ней и прихватить кота. Я пристроил маленького негодника у себя на шее, словно меховой шарф, и отправился за женщиной-призраком к высокой скале под россыпью звезд, похожих на горящие где-то далеко-далеко свечки, которые ветру никак не удается затушить.

– Ты убьешь меня? – спросил я.

Мы уселись в пещере, образованной трещиной в скале, рядом с моим ганнским приятелем. Без шлема и нагрудника он выглядел довольно хилым.

– Кота вышвырнули в море не по твоей вине, – ответила Сеста. – Так что живи. Поздравляю.

– Спасибо, – сказал я. – Давай я принесу тебе одеяло с берега?

Она была совершенно голая, а я дрожал даже в кожаной одежде. Сеста слегка покачала головой, подняла руку и показала на слабо светящуюся руну под ребрами. Руна означала «очаг», но на каком языке – я не разобрал. Только теперь я заметил, что в нашей маленькой пещере стало немного теплей, и это тепло исходило от Сесты. Ничуть не больше, чем от углей погасшего костра.

– Вот как ты спаслась в море. И кота тоже спасла.

Она молча посмотрела на меня.

– То есть когда ты качаешь головой – это означает «да», а когда презрительно молчишь – это значит «нет». Правильно?

Она опять посмотрела на меня.

– Отлично, я все понял.

– Расскажи мне обо всем, что ты делал и видел после того, как меня выбросили, – велела она.

Я поведал ей укороченный вариант истории, посчитав, что этого хватит. Она безучастно слушала, и только однажды у нее загорелись глаза, когда я рассказывал о том, как прирезал спантийского отравителя. Я уже закончил, а она все еще смотрела на меня, сидя так же тихо, как и старый придурок в доспехах рядом с ней.

– Так какой у нас теперь план? – поинтересовался я.

– Он зависит от того, как ты выберешься с этого острова, хотя разница невелика. Если тебя кто-нибудь подберет, ты возьмешь с собой кота. Если в ближайшие дни никто не объявится, бери шлюпку и греби. И прихвати кота. А дальше я как-нибудь разберусь. Самое главное, не смей медлить с прибытием в Аустрим.

– Даже и не думал об этом, – сказал я.

– Появление кота можешь объяснить, как тебе больше нравится, но я зарежу любого, кому ты расскажешь обо мне.

– Не стоило и напоминать. Моя дружба с котом продолжится, вот и все.

– Хорошо.

Обормот неожиданно заорал.

Какое-то время мы сидели в неловком молчании, а потом Сеста наклонила голову набок, прислушиваясь по-собачьи.

«Что там?» – хотел шепотом спросить я, но не успел. Она отползла назад и прижалась к скале. Не могу сказать, что она совсем исчезла, но разглядеть ее стало невероятно трудно. Не знаю, какой из магических символов помог ей совершить этот трюк, но выглядел он впечатляюще. И только я подумал: «Кто-то идет. Надеюсь, это не Норригаль», как в проеме на фоне звезд вырисовалась голова ведьмочки.

– Ты забыл про меня? – спросила она. – Мне показалось, что мы договорились о свидании.

Я почувствовал, как невидимая убийца сверлит меня взглядом.

– Нет! – ответил я.

– Нет?

– Я хотел сказать, ты уснула. И я тоже. Мы оба проспали.

– А ты никогда раньше не будил девушек?

– Без последствий – нет, никогда.

Фотаннон снова подшутил надо мной. Представив, как бужу и целую Норригаль, я немного перевозбудился. И похоже, она это заметила.

– Может быть, тебя лучше оставить одного?

– Нет, ничего такого, о чем ты подумала.

– Не нужно выкручиваться. Я все поняла, у меня были братья.

Я рассудил, что «пошел подрочить» ничуть не хуже любого другого оправдания.

– Мне не хотелось тебя беспокоить.

Ее взгляд метнулся влево, к Обормоту, смотрящему в никуда, как все слепые коты, и поэтому казалось, будто бы он в чем-то виноват, но изображает полную невинность.

Брови Норригаль поползли вверх.

– У меня появилось сразу три вопроса, но я побаиваюсь задать хотя бы один из них.

– Кот не утонул, потому что он заколдован.

– Осталось два.

– Это я наложил на него защитное заклинание.

– Теперь последний, самый странный.

– Я пришел сюда, чтобы побыть в одиночестве, а он крался за мной. Я только сейчас его заметил. Он тут совершенно ни при чем.

– Какое облегчение!

Я кивнул в сторону скелета и добавил:

– И этот тоже.

Она усмехнулась:

– Так ты хочешь сказать, что все это из-за меня?

Я улыбнулся, словно бы говоря «да», но сказать это вслух не посмел. И тут Норригаль начала спускаться ко мне в расщелину.

– Подожди! – крикнул я.

– Почему?

Никакого правдоподобного объяснения я придумать не сумел.

– Значит, ты хочешь побыть наедине со своим котом или трупом?

– Здесь очень грязно.

– Может быть, ты не заметил, но весь этот остров покрыт птичьим дерьмом, – возразила она, продолжая карабкаться вниз. – К тому же наверху холодно, и это просто свинство – не пускать меня в единственное укрытие от ветра. Здесь у тебя почти тепло.

Она уже забралась внутрь и собиралась усесться прямо туда, где лежала адептка.

– Замри! – сказал я.

– Что еще? – раздраженно спросила она.

Ассасин сдвинулась немного и практически повисла надо мной вниз головой, прилипнув к скале, словно жук.

– Мне показалось, что там паук, но это всего лишь тень.

– Не знаю, к каким девушкам ты привык, но ведьмы пауков не боятся. Я могу сделать их из обычной веревки.

Она сидела так близко к смертоносной тени, что та могла бы нагнуться и щелкнуть ее по носу. Так близко ко мне, что я чувствовал тепло ее бедра. И чувствовал, что адептка злится на меня из-за вмешательства Норригаль, из-за того, что я не остановил ее. А я в ответ злился на Сесту, из-за того что она испортила мне ночь, обещавшую столько удовольствия после месяцев тяжкого труда и опасностей. Было бы благоразумней отослать Норригаль в лагерь, но я не поклоняюсь богу благоразумия. У гальтов вообще нет такого бога. А мой бог – наполовину лис, наполовину человек, и он дарует удачу храбрым и умным. Его нужно не восхвалять, а скорее забавлять. Говорят, что того, кто рассмешит его, Фотаннон после смерти пустит в свой священный лес бегать голышом за самками и воровать мед из пчелиных сот, пока не надоест. Не знаю, что случится потом, но уверен, что это будет хорошая шутка. Фотаннон щедр ко всем, кроме осторожных.

– Пауки из веревки? – переспросил я. – Чего еще мужчина может ожидать от женщины?

Я мало что знал о женщинах, но понимал, что ни одна девушка не полезет ночью в грязную пещеру за парнем, который ей не нравится, и не сядет рядом с ним. Это вовсе не означало, что мне продадут всю лошадь целиком, но я мог рассчитывать на то, что услышу ее ржание. И на поцелуй. Норригаль прижалась ко мне, и я наклонился, чтобы ее поцеловать, но лишь слегка коснулся губ. Будь я проклят, если устрою представление для самого опасного клочка волос в мире.

– Не здесь, – сказал я. – Давай пойдем на дальний берег.

– На холод, подальше от огня?

– Я тебя согрею.

– А почему не здесь? – спросила она.

Я кивнул на ганнского воина.

– Ага, значит, дрочить перед ним можно, а целоваться с девушкой уже неприлично?

Очень даже разумный вопрос.

– Не-а, скорее потому, что я не хочу делить тебя ни с кем. Сегодня мы будем целоваться как настоящие влюбленные. Без всякой спешки. Я буду долго вспоминать эту ночь и не хочу, чтобы на меня пялилось такое страшилище.

– Такой ответ мне нравится, – сказала Норригаль и встала.

– Ну тогда беги, я тебя догоню.

– Как скажешь, – ответила она, улыбнувшись так, что мне вас жаль, если вы этого не видели.

Потом она ушла, и Обормот побежал следом.

И тут твердые как камень пальцы дернули меня за волосы.

– Страшилище, значит? Как грубо! – сказала висевшая вниз головой убийца.

– Ладно, ладно. Думаю, тебе не мешало бы знать, что я сам себе хозяин. Я сделаю то, чего хочет от меня Гильдия, и буду очень стараться. Можешь дернуть меня за волосы, если тебя это заводит. Но учти: если останутся следы, это заметят другие, если ты поранишь меня, об этом узнают. И не важно, нужна тебе моя помощь или нет; Гильдия желает, чтобы я добрался до запада, а ты служишь ей точно так же, как и я. Так что можешь убить меня, раз уж захотелось, но сомневаюсь, что в Гильдии обрадуются, если у тебя не будет серьезной причины для этого.

Пальцы ослабли и отпустили мои волосы.

Я даже не взглянул на убийцу.

– И еще одно: если с ведьмочкой, которую я хотел поцеловать, что-нибудь случится, знай, что я, несмотря на всю свою привязанность к этому коту, сверну ему шею и брошу в самый горячий костер, какой только найду. И тебя вместе с ним.

Со скалы надо мной прилетел низкий, мрачный смешок.

– Знаешь, – сказала убийца, – ты начинаешь мне нравиться.

– Возможно, когда-нибудь это чувство станет взаимным.

– Ладно, ты заслужил угощение. Беги на берег и отдери эту девчонку.

– Не-а, не сегодня, – ответил я, вставая. – Ради такого стоит и подождать.

Рад бы сказать, что этим все и закончилось, но последнее слово осталось за убийцей. Да, у меня была счастливая, дразнящая, искусительная ночь с Норригаль на холодном до дрожи берегу. Я целовал пухлые губы ведьмочки, пробовал на вкус ее черный язык своим языком, пока солнечный свет не обескровил облака, и мы направились обратно в лагерь, держась за руки, но разжали их, как только вышли из-за скалы. Товарищи по несчастью встретили нас злобными взглядами, и вовсе не потому, что мы всю ночь где-то развлекались. Просто татуированная сучка ночью съела рыбу, которую поймали Малк и Гормалин. Всю без остатка. А кости подбросила туда, где должны были спать мы.

Можете мне поверить, дальше было много споров и огорчений. Но в конце концов все это оказалось не так уж и важно.

Два дня спустя на остров приплыли гоблины.

33

Хрен бы кто вышел за гоблина

На случай если никто не потрудился вам объяснить, а сами вы их никогда не видели, должен сказать, что гоблины уродливы до крайности. Не так, как ваш чудаковатый двоюродный брат, у которого слишком много веснушек, совершенно нет шеи, а пальцы похожи на сосиски, – это просто невзрачность. Возможно, кто-нибудь и выйдет за него замуж, если он умеет ходить за плугом или варить пиво. За гоблина хрен бы кто вышел. В глубине души мы понимаем, что они наши кровные враги, один их вид оскорбляет наши чувства, как вид акул или зубастых червей. Они не похожи на обезьян, которые не так уж сильно отличаются от человека. Но гоблины? Это что-то совсем другое. Никто не знает, откуда они взялись. До Тряса не было никаких сообщений о них, и ученые полагают, что именно этот катаклизм и привел к нам гоблинов из какого-то худшего мира или просто из-под земли. Судя по их виду, как раз оттуда они и пришли.

Первый раз в жизни я видел гоблина так близко. Точнее говоря, на том корабле, что приплыл на наш затерянный в море остров, их было восемнадцать. Гоблинам нравятся числа, кратные девяти. Это потому, что у них по девять пальцев. Один палец на нерабочей руке у гоблинов превратился в крюк, который они могут втянуть, как кошки свои когти, а могут выставить и вцепиться в вас, захватить ногу, а потом укусить. У большинства гоблинов крюк на левой руке. Правокрюкие пользуются особым уважением. Считается, что они благословлены их маленьким странным богом, который, если судить по молитвенным дощечкам гоблинов, похож на обыкновенное грязное пятно.

Но вернемся к крюку. Рука с крюком слабей и короче рабочей руки. Возможно, именно поэтому гоблины не выносят симметрии. Как рассказывал один из наших генералов, гоблины потому и обрушают углы человеческих домов, что им становится дурно от прямых линий. Наши прекрасные памятники с математически выверенными очертаниями кажутся им отвратительными и грубыми, оскорбляющими саму природу. Сооружения гоблинов точно так же озадачивают нас, как и их корабли.

Я охотился с луком на скальных цыплят, потому что не сумел наловить рыбы и загладить вину перед Малком. Мне пришлось сознаться, что это я съел его рыбу, хотя на самом деле не тронул ни плавника, ни косточки. Традиционный способ охоты на тупиков был мне хорошо известен: нужно повиснуть на скале и размахивать сетью на длинной палке, пытаясь поймать птицу в воздухе. Но у меня не было ни палки, ни сети, ни особого желания висеть на скале. Поэтому я использовал грубый, примитивный способ, и две мелкие пичужки уже висели у меня на ремне. Птичий помет покрывал меня с головы до ног, ветер хлестал в лицо. Мы как раз поцапались с самкой тупика, видевшей, как я подстрелил ее дружка. И тут я заметил парус. Зеленый гоблинский парус на голубой-голубой воде у самого горизонта. Над кораблем поднимался сизый шлейф дыма, почти белый на фоне летящих темно-серых облаков.

Я бросил охоту и побежал к лагерю, прячась за выступами скал. Солдаты научили меня, как на языке жестов показать гоблинов. Я сжал руку в кулак и отогнул два последних пальца в виде крюка. Увидев это, Гальва стащила с себя рубаху, видимо собираясь выпустить на волю боевую птицу. А Малк поднял саблю.

– Подождите! – сказал гарпунер. – Какого цвета у них парус? Зеленый?

Я кивнул. Парус и впрямь был серо-зеленым, цвета полыни.

– Это хорошо. Значит, они уважают договор. Это цвет их крови. Красный означал бы, что они вышли на охоту.

– Они всегда на охоте, – возразил Малк. – Красный они показывают, чтобы напугать нас. И только тогда, когда видят, что их больше.

– Что случилось? – спросила Норригаль.

Я объяснил.

У нее округлились глаза.

– Срань! – пробормотала она. – Вот так срань!

– Да, самое подходящее слово, – согласился Малк.

– Мы будем драться? – спросил я.

– Будем, – ответила Гальва.

И в тот же миг Гормалин сказал:

– Смотря сколько их.

Спантийка бросила на него недовольный взгляд.

– Может быть, они даже не высадятся, – заметил Малк.

Гальва засомневалась. Если выпустить птицу, о том, чтобы спрятаться, можно уже и не мечтать.

– Давай, спантийка, помоги мне раскидать этот навес, – сказал Малк.

Норригаль забросала костер песком и разгладила веткой единственного на весь остров дерева. А потом посыпала сверху каким-то порошком, чтобы усилить запах тухлой рыбы и скрыть наш собственный. Малк поднялся на скалы, чтобы самому взглянуть на гоблинов, я пошел следом.

– Что они делают так далеко на севере? – спросил я. – Им же не нравится холод.

– Не нравится, – признал Малк. – Но они поднимаются по Южной Хребтовой реке, потом по старому кешийскому Верхнему каналу доходят до самой Хребтовой реки и там торгуют и охотятся на тюленей. Тюленье мясо гоблины любят не меньше человечьего. Из-за жира. А с детенышей они еще и сдирают мех.

Я встал рядом с ним на вершине скалы.

– Видишь этот дым? – спросил он, и я кивнул в ответ. – Это, должно быть, паровые котлы. Они жгут уголь под палубой и обрызгивают ее водой, чтобы было жарко и влажно, как на их островах. Солграннон, я знаю, как ты любишь кровь, но не дай им высадиться на берег.

– Почему ты не хочешь, чтобы они высадились? – спросил я, чуточку повысив голос, чтобы Малк услышал меня за криком кружащих над нами чаек.

– Они не любят птиц, – ответила Гальва.

Я слышал об этом, но забыл. Оказывается, в том, что против них использовали корвидов, был еще один смысл. Погубили наших лошадей? Ладно. Вот вам тогда армия огромных птиц-убийц, которые разорвут половину из вас в клочья, а остальным мелким тварям, попрятавшимся по ульям, будут сниться в кошмарах.

– Наверное, они видели обломки «Суепки», – сказал Малк. – И если поняли, что это был кракен, то не ожидают найти здесь выживших. Просто прочешут весь берег в поисках чего-нибудь ценного. Если мы спрячемся в скалах, то… Ох, чтоб тебя!

– В чем дело?

– Трупы.

Мы помчались вниз к трем мертвым телам, выброшенным вчера на берег. Надо было их просто сжечь, но мы пожалели дров и закидали трупы тиной. И выложили в ряд, как принято у людей. Никакая волна не прибила бы их к берегу так ровно.

– Что такое? – спросил гарпунер.

Малк показал на трупы.

– Нужно их спрятать!

– Где? – спросила Норригаль.

– В скалах.

Началась отчаянная гонка. Мы хватали отвратительные, распухшие от воды трупы китобоев и тащили их вверх по осыпающимся, скользким от дерьма камням. Всего через четверть часа корабль мог повернуть, и гоблины увидели бы слепую сторону острова. Мы едва успели приволочь последний жуткий, вонючий труп той самой загорелой и толстой как бочонок женщины, что ухмылялась мне с палубы в первый день плавания. Бросили его в седловину между двумя скалами и навалили сверху кучу камней и птичьих гнезд. Норригаль оставалось лишь замести следы, когда она вспомнила о сундучке с пузырьками и ядами.

– Оставь там! – прикрикнул на нее я.

– Если нас найдут, он мне понадобится, – прошипела в ответ Норригаль, и я отпустил ее руку.

Не стоило этого делать. Да, она забрала сундучок и, обессиленная, плюхнулась на камни рядом со мной, словно старый башмак. Но не в самом удачном месте. Чтобы не сползти вниз, ей пришлось упираться неудобно согнутой ногой. Когда вдали показался парус гоблинского корабля, Норригаль задрожала. Мы оба понимали, что она может сорваться и устроить целый камнепад.

– Держись, – сказал я.

– Я и держусь, – ответила она.

– Ты же легкая, как виноградная лоза.

– А ты тяжелый, как дерьмо. Оставь меня в покое, я справлюсь.

– Справишься, – подтвердил я.

– Ну так захлопни пасть.

– Оба захлопните, – прошипел Малк.

Корабль гоблинов подплывал все ближе. Я наблюдал за ним сквозь переплетение веток птичьего гнезда. Он выглядел настолько странно, что даже был по-своему красив. Главная мачта стояла довольно прямо и свое назначение исполняла, но из-за необструганных наростов казалась кривой. Или, может быть, гоблины специально выращивали уродливые деревья по своему вкусу? Косой парус мало чем отличался от тех, которыми пользовались люди, только имел форму трапеции, а не треугольника, с заплатками различных оттенков зеленого, еще больше нарушавшими симметрию. На носу корабля, который люди украсили бы изображением крылатой богини, змея или волка, был установлен позеленевший медный гоблинский кулак с тремя растопыренными средними пальцами и большим, прижимающим мизинец. Ветер раздувал парус и гнал корабль по волнам.

Один из гоблинов стоял на носу. Первый мой гоблин. Разглядеть его как следует я не мог, но и так было видно, что рассказы не врут и он в самом деле уродлив.

Разумеется, они высадились на берег. Сначала вшестером. Двое держали в руках факелы и яростно размахивали ими, когда птицы подлетали ближе. Если прищуриться, они становились похожи на сгорбленных детей с серыми лицами, в меховой и кожаной одежде. И лучше так на них и смотреть, прищурившись. Иначе вы заметите, что у гоблинов нет ничего похожего на нос или подбородок, а локти находятся не там, где положено.

Они подскакивали при ходьбе. Серо-коричневые волосы были заплетены в косы, и сложность плетения говорила о ранге гоблина. До меня доносились обрывки разговоров. Если попытаться повторить их скрежет и шипение, будет очень больно. По крайней мере, два согласных и один гласный звук можно воспроизвести лишь приблизительно, отчасти потому, что языки гоблинов защищены прочной коркой от острых зубов, похожих на те, что бывают у речных рыб. Сплошное дребезжание, хрипы и раздражающий горловой свист. Не подходящий язык для песен, по крайней мере тех, которые я способен вынести. Я оглянулся на Гальву. Похоже, она пыталась понять, о чем они говорят.

– Ты говоришь на их сраном языке? – спросил я.

Она покачала головой, что по-спантийски означало «может быть» или, как в этом случае, «немного». Приложила два пальца к губам, показала сначала на тварей, а потом на свое ухо и одной рукой сделала взвешивающий жест, каким обычно обозначала красивую женщину, вкусную пищу или приятную музыку. Все ясно: «Заткнись». «Они». «Слышат». «Хорошо». Солдатский язык жестов порой не слишком отличается от воровского.

Птицы так донимали кусачих, их так раздражало мерзкое дерьмо, что гоблины торопливо пересекли наш лагерь, не заметив ничего подозрительного, и не пошли дальше вдоль берега к тому месту, где мы спрятали шлюпку. Все выглядело обнадеживающе. В какое-то тревожное мгновение один из них собрался подняться к скалам, и Гальва уже начала опять стаскивать с себя кольчугу. Но второй гоблин отговорил первого. Я решил, что непременно угощу выпивкой этого лентяя, если судьба вдруг сведет нас в одной таверне, где согласятся обслужить нас обоих.

Спор быстро затих, и гоблины всей бандой вприпрыжку направились к маленькой странной лодке, а потом погребли к такому же странному большому кораблю. Бедная Норригаль трижды или четырежды меняла положение и один раз все-таки устроила небольшой обвал, от которого у нас сжались задницы. Нет, наверное, не стоит говорить обо всех, но я точно знаю, что моей можно было расколоть грецкий орех. Норригаль дрожала, как замерзшая собака, пытаясь удержаться. Я схватил ее за ремень и слегка подтянул, чтобы ослабить нагрузку на ее неловко согнутые ноги. Тем временем твари подплыли к кораблю, подняли якорь и поймали ветер.

«Спасибо тебе, спасибо!» – прошептал я Фотаннону, а этот засранец ответил: «Да на здоровье!» И вот как он это сделал: я чихнул. Со всей мочи, так что дернулся всем телом. Нога соскочила с камня, и я лягнул Норригаль. Не сильно, но хватило и этого. Она едва не выронила сундучок с зельями. Три крохотных пузырька с каким-то мхом или травой выпали, разбились и растеклись по почти плоскому камню под нами. Норригаль ахнула, но тут же с облегчением вздохнула. Видимо, содержимое пузырьков необходимо смешать, а этого не произошло. Но помните, как я сказал? Правильно: «…почти плоскому камню». Тонкие ручейки потекли навстречу друг другу.

– Ох!

Затем в разные стороны.

– Ух!

И снова решительно начали сближаться.

– Срань! – прошипела Норригаль. – Что за срань!

А затем послышалось другое шипение, когда бурая капля столкнулась с прозрачно-жемчужным ручейком.

– И правда срань, – отозвался я. – Мне отвернуться?

– Уже не важно, мастер чихальщик.

Камень охватило пламя, и в воздух поднялся столб густого белого дыма.

– Может, они ничего не увидят? – предположил я.

Никто не ответил.

– Может, они решат, что это… ну не знаю, гейзер?

Гальва фыркнула.

– Ну тогда вулкан, – продолжил я.

Гоблинский корабль развернулся.

Мы приготовились к бою.

34

Дрожь ее крыльев

Спустя несколько часов, уже на корабле, я получил возможность много раз обдумать ход сражения, но так и не нашел победного для нас плана. Поскольку у них был колдун. Гоблины тоже владеют магией, не такой, как наша, но не менее сильной.

– Ты не мог бы сдвинуть свою ногу? Сними ее с моей руки и переложи на плечо. Я помогу тебе. Спасибо.

Малк закинул ногу мне на плечо. Он был ранен, но не так тяжело, как гарпунер. А тому досталось меньше, чем Гальве. Норригаль слегка оцарапалась, но это случилось, когда ее уже волокли к берегу. А еще она словила отравленный дротик, но не с бронебойным наконечником, а с трехзубым, который только протыкает кожу. Меня самого располосовали от подмышки до бедра, и рана наверняка загноится. И всякий раз, когда нога Малка всего лишь прикасалась ко мне, внутри у меня вспыхивал огонь. А сдвинуть ногу было не так-то просто, учитывая размеры клетки, в которую нас затолкали.

Наш план был блестящим. По крайней мере, мне так казалось. Норригаль забралась повыше и вызвала ветер, мешающий гоблинам пускать стрелы. Остальные должны были наброситься на кусачих, как только они высадятся на берег, чтобы отнять у них преимущество в быстроте. Все шло прекрасно. Те же шестеро гоблинов выскочили из лодки: трое с арбалетами и еще трое с жуткими копьями. Сам корабль подплыл так близко, насколько у гоблинов хватило духу. Арбалетчики столпились у ближнего к острову борта. Норригаль наслала такой мощный ветер, что лодку начало потихоньку сносить обратно к кораблю. Гоблины спрыгнули с лодки и поплыли, держа оружие над водой в одной руке и загребая другой. Волны едва не захлестывали их с головой.

Когда они отплыли настолько, что поворачивать назад было уже поздно, а до берега еще оставалось очень далеко, Гальва крикнула:

– В атаку!

И мы бросились вперед. Их арбалетчики начали стрелять, но ветер подхватывал оперенные дротики, либо поднимая их безнадежно высоко, либо позорно снося в сторону. Ни один из них не попал в нас. Гоблины испуганно зашумели, издавая нечто среднее между лаем и обезьяньим визгом. Они увидели корвида. Огромного, прекрасного, наводящего ужас корвида.

Заметив его, пловцы утратили весь свой пыл и повернули назад к кораблю, но для одного из них было слишком поздно. Корвид ударил крыльями по воде, схватил гоблина за ногу и унес на берег. Он не стал тратить времени, а просто сбросил добычу Гальве, а та с легкостью разрубила гоблина на части. Они не надели доспехи, готовясь к высадке.

У меня были только лук и нож, поэтому я стоял у кромки воды и пытался подстрелить кого-нибудь на корабле. С помощью поднятого Норригаль ветра стрела полетела быстро, но мимо. Я взял поправку и прицелился снова, угодив на этот раз гоблину в предплечье. Он взвыл от боли и выронил оружие. Затем я взялся за пловца и попал ему точно между лопатками. Гоблин замер и погрузился в пену прибоя.

И тут на палубу поднялся драный колдун. Держать мага на корабле – это было разумно. А вот брать его в поход вместе с войском не имело смысла, потому что доспехи и другой металл гасят свободную магию. Матросы броню не носят: случись что – она мигом утащит их на дно. На этих тварях не было ничего, кроме кожаной и роговой защиты. Ни та ни другая магии не мешают.

Колдун, старик маленького роста, казался выше из-за прически. Седые сальные волосы были заплетены в косы и уложены в виде башни, которую ветер Норригаль разворошил самым непочтительным образом. На шее сверкало ожерелье из начищенной меди. Может, я и был первым, у кого мелькнула догадка, кто такой этот старик, но Гальва тут же объявила об этом вслух. Она подняла свободной рукой отрубленную гоблинскую ногу, указала на старика и крикнула на спантийском:

– Tirau sul magauru!

Как я понял позже, это означало: «Стреляй в мага!» А еще я понял, что один только вид кусачих отбросил Гальву во времена Войны дочерей, когда спантийка ходила по колено в крови вместе со своими соотечественниками. Но тогда я не понял, что она сама не понимает, что кричит гальту по-спантийски. Гальва повторила это дважды. К этому времени оба уцелевших пловца уже добрались до корабля. Гоблинские арбалетчики приноровились к ветру, их дротики стали пролетать ближе. Нам пришлось вернуться на берег. Старик принялся размахивать над головой камнем на веревке и завыл так, что я слышал даже сквозь ветер. Вот тогда я и догадался, кто он такой и что сказала Гальва. Я пустил еще одну стрелу, но промахнулся. Как только мы добрались до берега, я снова натянул тетиву, но было уже поздно.

Ветер поменял направление.

В трюме было невыносимо жарко.

Старый гоблин приглядывал за котлом, время от времени поливая его морской водой, и хрипло рявкал на матросов, что спали или грелись внизу, не позволяя им нежиться в пропитанном паром чреве корабля. Трюм служил им также и столовой, и мы неспроста оказались в кладовке, так близко от нее. Пока что они никого не разделали, но все к этому шло. Они подходили к клетке, обнюхивали и ощупывали нас. Один гоблин показал на гарпунера, и его отвели в другую клетку, помыли морской водой и надели на него подгузник из тюленьей кожи, чтобы он не обосрался и не обмочился. К чести Гормалина нужно сказать, что когда он не плакал, то посылал гоблинов на хрен.

– Эх, если бы я могла добраться до своего сундучка! – сказала Норригаль. – Или того, что от него осталось.

Говорила она очень смешно, потому что прижималась щекой к плоской решетке клетки и еще не оправилась от действия отравленного дротика. Но я ее понял. Меня и самого немного подташнивало. Все наши земные блага были уложены в короб у правого борта, а лошадиный посох Гальвы и дерущийся посох Норригаль лежали у стены. Гоблины до сих пор не потрудились их осмотреть. Малк сказал, что они продадут все это в первом же городе или тайной гоблинской колонии.

– А такие есть? – спросил я. – Прямо здесь?

– Точно есть, – ответил он.

– Где?

– Но они же тайные, так ведь? Правда, я слышал, что гоблины захватили один маленький остров вроде того, на котором мы побывали недавно, и прорыли там тоннели, как в своих ульях на архипелаге или в Урримаде. Но теперь король Молровы стал их лучшим другом, и они отлично устроились в молровских городах. В Гревице и Растиве есть целые гоблинские кварталы, хотя состоятельные люди сразу уехали из Гревицы. Там теперь живут только гоблины, воры и китобои. И еще придурковатые кружевницы.

– А что с этого имеет король?

– Сам подумай.

– Гоблинское серебро.

– Верно.

– Мир на южной границе.

– Верно, и это тоже, – согласился Малк. – А еще готовых козлов отпущения за любое грязное дело, какое он натворит. А люди терпят, потому что знают, что сделали Война молотильщиков и Война дочерей с другими странами. Вот они и выбрали унизительный мир вместо жестокой войны. Кроме того, они разбогатели. Сам знаешь, как дорого стоит чай.

– Значит, гоблины захватили город.

– Нет, король силен. Он не позволит кусачим расплодиться настолько, что их нельзя будет перебить, если понадобится. А когда этот день наступит, гоблины в ответ перебьют молровских купцов в Землях Орды. Хотя должен признать, что смерть – это справедливая плата для тех, кто решил жить среди этих засранцев. Но если снова начнется резня, Молрова останется без перца, корицы и тигровых шкур, а Орда лишится тюленьего мяса, дешевой железной руды и янтаря. Эти уроды обожают янтарь. Он у них вместо золота. Наравне с человечьим мясом, которое они похищают в море.

Я не стал спрашивать, откуда они его берут. Ответ был очевиден.

– А наш король знает об этом? Конмарр не любит гоблинов.

– Конечно, но что он может сделать? Сговориться со спантийской армией и их тупым королем Калитом? Без обид.

Гальва застонала и прошептала:

– Не бери в голову.

– Наш Конмарр не спешит снова оставлять страну без сыновей и матерей, как только их чуть прибавилось, – продолжил Малк. – У Антера людей еще меньше, чем у нас, а Галлардия просто делает вид, будто бы с ней все в порядке, продает прекрасные картины и учит всех желающих танцевать. Но не нужно себя обманывать. Война вернется. Вопрос лишь в том, кто первым почувствует, что окреп для нового удара. Скорее всего, это будут гоблины – они быстрее плодятся. А Молрова либо и на этот раз останется в стороне, либо примкнет к гоблинам.

Малк еще долго рассказывал мне о кусачих. О том, что морловян, живущих в Землях Орды, называют чернорукими. Они покрывают одну руку татуировками, по которым гоблины понимают, что их трогать нельзя. Туда посылают хороших бойцов, чтобы кусачие думали, будто в Молрове все такие крутые. Островной город Гревица был печально известен похищениями детей, заказными убийствами, а еще, как ни странно, кружевами. В более приятные времена он был столицей плетения кружев, и гревичане до сих пор носят кружевные воротники и манжеты, желая показать, откуда они родом и что с ними шутки плохи.

– Ладно, – сказал я. – Остается надежда, что нас привезут в Растиву, а не в колонию кусачих.

– Надежда? – переспросил Малк. – Гоблины не поплывут в людской город, пока мы у них в трюме. Они сломают клетку и спрячут ее или скажут, что она нужна для детенышей тюленей или для коз. Догадайся, где к этому времени окажемся мы.

– Но если надежды нет, зачем ты мне все это рассказывал?

– Зачем? Нужно же было занять чем-то рот, чтобы не думать о смерти и не плакать.

– Я не заплачу.

– Увидим.

– Я не плакал с тех пор, как твоя мать ушла из публичного дома в Плата-Глуррисе.

– Плата слишком маленький городок, чтобы там был публичный дом, – ответил Малк.

– Я знаю, что вы его так не называли, а говорили просто «дом».

Он не удержался от хриплого смешка.

– Не понимаю, почему вы, холтийцы, смеетесь над матерями и отцами, – сказала Гальва. – Вы что, совсем их не любите?

– Мы сначала гальты, а потом уже холтийцы, – поправил ее Малк.

– И мы любим матерей. Я – его мать, а он – мою, – подхватил я и добавил: – И отцов тоже.

Гальва хмыкнула, а Норригаль пробурчала в решетку:

– У обоих ваших отцов ягоды крупней, чем ветки. А матери слишком осмотрительны для детоубийства.

Она рассмеялась над собственной шуткой. Ее живот затрясся и потревожил голову Гальвы, и та тоже засмеялась. Потом хохотнул Малк, а следом за ним я. Даже бедный гарпунер захихикал, хотя и понимал, что первым пойдет под нож. Я не перестал смеяться даже тогда, когда увидел на полу струйку крови, не зная точно, чья она. Сквозь весь этот шум мне послышалось лисье потявкиванье.

Колдун закрутил над головой магический камень и подчинил себе ветер Норригаль. Теперь он подгонял дротики гоблинов. Мы к тому времени уже выбрались на берег и побежали к скалам, чтобы занять оборону на высоте. Если Норригаль останется в живых, она сумеет придумать еще какой-нибудь фокус, чтобы отклонить арбалетные дротики, иначе, не имея доспехов, мы ничего не сможем с ними поделать. Лук лучше арбалета тем, что быстрее делает второй выстрел, но не очень удобен, когда приходится прятаться за скалами. Нужно выглянуть из укрытия, натянуть тетиву, потом спустить – слишком долго. Арбалеты лучше приспособлены для осады. Просто тянешь за рычаг, и вся накопленная энергия идет в дело. Более того, гоблинские арбалеты мощней, чем кажутся на первый взгляд, потому что на ложе есть стремя, а у стрелков – поясные крюки. Они наступают в стремя, наклоняются, пристегивают крючок и распрямляются, используя силу ног, чтобы взвести тетиву. Мы вляпались по уши. На мгновение я задумался о том, куда подевался кот. По тому, как развивались события, я бы не слишком удивился, если бы ассасин где-то припрятала маленького гаденыша до тех пор, пока гоблины не заберут нас с острова, а потом дождалась бы удобного момента.

Дальше гоблины взялись за корвида. Они начали стрелять в него, но Гальва, не добежав до скал, повернула обратно и загородила корвида щитом. Тем временем птица захлопала крыльями – этот прием называется «дрожь». Несколько дротиков пробили их насквозь, но ни одна рана не была смертельной. Гоблинам нужно было подобраться ближе, но они не очень-то спешили. Колдун позаботился, чтобы этого и не потребовалось. Он вертел магическим камнем то так, то этак, пока ветер не утих. На берег высадились уже девять гоблинов: четверо с арбалетами и пятеро с копьями. Старый колдун остался на корабле в добрых восьмидесяти ярдах от нас. Из-за скалы в него было никак не попасть, а вот с берега еще можно попытаться. Я знал, как незаметно спуститься к воде, и помчался вниз.

К этому времени Малк и гарпунер уже бросились на помощь Гальве. У Малка была абордажная сабля, а Гормалин размахивал над головой ржавым мечом ганнского воина, как будто не вполне понимал, что с ним делать. Думаю, он даже не замечал засевшего в бедре дротика, а Малка только пару раз зацепило. Гальва, как могла, защищала их, но это дорого стоило ей самой. Ее ранили в плечо, да и птице досталось не раз. Что делал колдун с гоблинского корабля, я не знал. Что делала Норригаль, я не знал. Просто бежал, и все. Меня заметили только возле самой воды. Потом я выяснил, что Норригаль прикрывала мое приближение. Она лучше всех понимала, что наше единственное спасение – подстрелить колдуна. И у меня был неплохой шанс попасть в него с семидесяти ярдов. Далековато для короткого лука, но не безнадежно. Чтобы сократить расстояние, я прошлепал по воде еще пятнадцать ярдов и зашел чуть глубже чем по колено.

– Только не промахнись! – прокричала Норригаль.

Но мое везение кончилось, я чувствовал пустоту под ложечкой, как от упреков бывшей возлюбленной.

И промахнулся.

Я еще целился, когда дунул ветер, и стрела ушла далеко влево. Конечно, не нужно было вообще спускать тетиву, но в настоящем бою трудно принимать правильные решения. Если вы способны спокойно рассуждать, когда на вас роем валят кусачие, тем лучше для вас, а я тогда не смог, да и сейчас не могу. В битве ошибаются все, и нужно просто сделать так, чтобы ошибка не оказалась последней. К счастью, колдун не заметил, как стрела просвистела над его сложенными горой косами. Он закончил произносить заклинание, схватил свой магический камень и дважды встряхнул его. От скалы над головой Гальвы откололся кусок и с шумом рухнул вниз. Я наложил новую стрелу. Гоблины зашлепали по воде ко мне. Гоблинский дротик чиркнул по виску. Я спустил тетиву, достал третью стрелу и оглянулся на берег через плечо. Кусачий, выстреливший в меня, стоял в полосе прибоя, пытаясь перезарядить арбалет, но замешкался из-за мокрого песка и гальки, а также тревожного крика чаек.

Чуть дальше Гальва, Малк и корвид Далгата добивали двоих гоблинов, но их уже окружали другие. Хотя теперь это было не важно. На Далгату рухнул валун размером с корову. Я повернулся направо и увидел, как колдун согнулся пополам с моей стрелой в животе. Остальные кусачие бросились ему на помощь. Я наложил стрелу и выстрелил прямо в лицо тому придурку, что присел, чтобы перезарядить арбалет. Гальва наклонилась и выдернула оперенный дротик из груди огромного и ужасного корвида, дрожавшего в предсмертной агонии.

Важно было выдернуть дротик до того, как птица умрет. Настолько важно, что Гальва повернулась спиной к нападавшим гоблинам, которые продолжали стрелять в нее и колоть копьями. Она сломала дротик, птица вспыхнула, и в небо поднялась струя черного дыма.

Грудь Гальвы тоже задымилась. Спантийка вскрикнула – мне всего несколько раз доводилось слышать ее крик – и упала на колени.

Двое гоблинов бросились на меня, я развернулся и побежал обратно к скалам, туда, где Норригаль лежала, свернувшись калачиком, со стрелой в животе. Дротик одного из кусачих оцарапал мне плечо. Но яд все же попал в рану, и вскоре я тоже упал. Гоблины вовсю колотили Гальву и Малка древками темных кривых копий, рядом лежал потерявший сознание гарпунер. Кусачие хотели взять их живыми. Хотели нас всех взять живыми. Так и получилось.

– Так он умер? – спросил я у старого гоблина, подливавшего морскую воду на угли. – Ваш ссохшийся колдун, раскалывающий скалы. Стало быть, он отправился на встречу с огромным куском дерьма в небе – или, скорее, под землей, – которому вы, придурки, поклоняетесь?

Если он и понял меня, то не подал виду, только пошевелил серыми губами, показав рыбьи зубы, и от углей поднялась еще одна струя пара. Норригаль снова заснула. Ей досталось больше яда от точного попадания отравленного дротика, чем мне от двух, ударивших вскользь.

Если бы гоблины знали, что понесут такие потери, то, может быть, и не стали бы нападать на нас. С другой стороны, за то, чтобы убить корвида и двух опытных истребителей кусачих, возможно, стоило отдать семерых матросов и колдуна. Корвидов они ненавидели даже сильней, чем нас, и нельзя их за это винить. Огромные черные птицы повернули ход войны. Вместе с кораблями из родникового дерева.

Родниковых деревьев почти не осталось, но благодаря таким магам, как Трясошип, Смешивающий Кости и Фульвир, Связывающий Молнии, мы освоили искусство создания корвидов. Обычно я испытываю чувство вины, когда говорю «мы», рассказывая о свершениях армии мира людей. Но теперь все изменилось. Я тоже убивал гоблинов. Пусть и не пошел на войну, но тоже сражался с ними, только позже. А уж если я пристрелил гоблинского мага – это немалое достижение. Если бы меня разделали на филе и съели, прощение Малка было бы слабым утешением. Но сейчас мы лежали в клетке, заливая друг друга кровью, а его нога покоилась на моем лице, и я сумел убедить себя, что это имеет значение.

– Эй, спантийка, – позвал я.

Она наклонила голову, показывая, что слушает, но едва приоткрыла глаза.

– Может, ты хоть теперь расскажешь, зачем мы на самом деле отправились в Аустрим? Все равно я унесу эту тайну в могилу.

– И очень скоро, – добавила Норригаль.

– Вот сама и расскажи, pruxilta. У меня… нет желания разговаривать.

– Постой, – сказал я. – Так она, коза драная, обо всем знала, а я – нет?

– Ты ведь слуга Гильдии, правильно? – ответила Норригаль. – Но можешь оказаться кем-то еще.

– Свиной рулькой для кусачих, – подсказал Малк.

– Мертвоножка считает, что ты точно такой, как твое имя. Кинч. Узел в паутине Берущих, – сказала Норригаль. – Я не хочу тревожить твою нежную голову вещами, которые могут быть правдой, а могут и не быть. Правда в том, что мы отправились в Аустрим, чтобы посадить ведьму на трон.

35

Светлая сторона смерти

Когда-то давным-давно, ибо так начинаются все сказки, существовало королевство у моря. Там жило много красивых, храбрых мужчин и прекрасных, мудрых женщин. Называлось это королевство Испантия. Конечно же, во всех королевствах много храбрых и прекрасных людей, если спросить у местных жителей. Никто не скажет: «В моей стране много мерзких трусов и вонючих старых торговок». Во всяком случае, не в сказке.

Но гоблины пришли снова, как уже приходили раньше. И половина храбрых воинов отправилась на юг воевать с ними. Но лошади, которые помогли победить в Войне рыцарей, пали от мора, а в пешем строю воины сражались не так хорошо, как верхом.

И гоблины съели этих воинов.

И подошли ближе.

Потом гоблины сказали: «Мы проголодались».

Тогда королевство послало на войну оставшуюся половину храбрых воинов, а также всех крестьян, пастухов, шахтеров и даже маленького беззубого мальчишку-мусорщика, который вертелся под ногами.

Но гоблины съели и их тоже.

И подошли еще ближе.

Да так и остались.

В королевстве Испантия правил добрый и храбрый король, он сам ходил на войну с гоблинами и отважно сражался. Но в этой войне король повредил голову, и она наполнилась дерьмовыми мечтаниями. Он больше не желал править королевством, ему хотелось только танцевать. Ему некогда было заботиться о маленькой милой дочери по имени Мирейя, поэтому он купил ей зверинец с дикими животными. А сам танцевал, танцевал и танцевал. И раздавал направо и налево свои земли.

Но корона – это такая штука, что, если о ней надолго забыть, обязательно найдется желающий ее примерить.

Например, твой собственный брат.

Этот брат, красивый и хитрый мерзавец по имени Калит, спросил у придворных, не кажется ли им, что король сошел с ума. Но они ответили «нет», потому что король раздавал земли и титулы так же легко, как маленький мальчик на берегу реки раздает песочные куличики. Тогда Калит отравил короля и королеву, обвинив во всем шута. Он хотел отравить и Мирейю, но ее ручная обезьянка предупредила принцессу, чтобы та не ела вечером суп. Шута сожгли заживо, и девочка заплакала.

А дядя погладил ее по волосам, улыбнулся и сказал: «Ничего, ничего».

Теперь она должна была стать королевой.

А Калит все улыбался и улыбался.

Обезьянка сказала Мирейе, что дядя собрался убить ее, пока она не стала королевой, и есть только один способ спасти свою жизнь.

Мирейя была необыкновенно умной девочкой и принялась при всех разговаривать со своей обезьянкой.

И перестала мыться.

И начала выть на луну и звезды.

Тогда придворные объявили ее сумасшедшей.

Но в этом королевстве сумасшедших считали любимцами богов, и даже дядя не посмел ничего ей сделать, опасаясь, как бы его не свергли. Ибо люди закрыли глаза на убийство старого короля, танцевавшего на развалинах страны, но любили и жалели принцессу Мирейю в ее безумии.

Сумасшедшая не может править королевством, но вполне может выйти замуж. Поэтому дядя, теперь уже король, отдал племянницу в жены одному знатному человеку из королевства Галлардия. Он был некрасив, его называли Жабий герцог Орфея, зато храбр и хорошо относился к Мирейе, которая перестала притворяться безумной, когда оказалась далеко от Испантии.

Потом гоблины подошли еще ближе.

Они сказали: «Мы проголодались».

И вот королевства собрали всех храбрых мужчин, что у них еще оставались, но этого оказалось недостаточно. Тогда и мудрые женщины тоже стали воинами, но и этого было мало.

Мирейя была не такой уж сумасшедшей, но опасной. Оказалось, что она умеет разговаривать с животными. И вызывать дождь. И заставлять воду течь в гору. Когда король, ее супруг, ушел на войну с гоблинами и не вернулся, оставшиеся галлардийцы решили, что им не нужна ведьма, и выдали Мирейю замуж за короля далекого Аустрима.

Там она и осталась.

А в Испантии и Галлардии вырастили огромных боевых корвидов и отправили их на войну вместе с самыми последними мужчинами и половиной оставшихся женщин.

И тут оказалось, что гоблины боятся птиц.

Корвиды отрывали кусачим ноги, а женщины отрубали руки.

Тогда гоблины сказали: «Ну их на хрен, этих птиц, мы больше не голодны» – и вернулись к своим сраным тоннелям, полям с невольниками и грибным садам.

Когда волна гоблинов схлынула, Мирейя, теперь уже королева Аустрима, принялась наводить порядок. Король любил ее и делал все так, как она скажет. Она выгнала из страны Гильдию Берущих. Те послали адептов-ассасинов, чтобы убить ее, но животные вовремя предупредили Мирейю об их приходе. И Гильдия залегла на дно. Но Мирейя потратила столько магии на борьбу с Гильдией, что не услышала, как животные предупреждали ее о великанах. Ибо на королевства людей обрушилась новая беда: когда гоблины опустошили их земли и лишили силы, пришли великаны и захватили самый западный из городов.

Холодный город в долине меж двух горных хребтов.

И никто теперь не знал, куда пропала королева.

Но старый друг отправился на ее поиски.

Женщина-воин, вместе с птицами изгнавшая гоблинов.

А теперь она задумала вернуть Мирейе спантийский трон.

С помощью двух ведьм.

Возможно, с помощью солдата Босоногой гвардии.

И вора, который ненавидел свою Гильдию.

Вот такую историю рассказала мне Норригаль, пусть даже и не так многословно.

Выслушав эту историю, я почти заснул.

Я должен был умереть, но не с какими-то недоносками, а в достойном, хотя и провалившемся походе.

Был ли я на самом деле готов предать Гильдию и действовать против ее интересов?

Этого я не знал.

Но светлая сторона Смерти заключалась в том, что сейчас, сидя в клетке и ожидая, когда мы окажемся в желудках гоблинов, мне не обязательно было это знать.

Только умереть, и все.

Сбросив с себя это бремя, я смог сохранить спокойствие и достоинство, даже когда старик-гоблин подошел ко мне и протянул странное приспособление с ручкой. Боги, как же от него разило гнилью! Но я задержал дыхание. Старик показал когтистой лапой на ручку, словно предлагая мне покрутить ее. Я не ответил, и тогда он ухватил меня за руку сквозь решетку и все-таки заставил сделать один поворот. Из приспособления высыпалась маленькая кучка белых кристаллов. Старик раскатал их по моей руке и лизнул ее жутким, покрытым коркой языком, похожим одновременно на кошачий язык и на вываренную кожу. Один из зубов слегка оцарапал меня, и тогда гоблин посыпал крупинками соли каплю выступившей крови, подцепил ее пальцем и обсосал палец, как будто это было самое вкусное лакомство на свете. Пошел он в жопу, этот гоблин, пошли в жопу все гоблины и все, кто помирился с ними! Если вы еще не поняли почему, то слушайте дальше и узнайте больше. Узнайте правду.

36

Смерть чаек

Просто посмотри на меня, – сказал я Норригаль позже.

Может быть, прошел час, а может, полдня. Время теряет значение, когда ты лежишь в ужасно неудобном положении, ожидая смерти. На стенках трюма горели нелепые фонари, – наверное, была ночь. Норригаль уставилась мне прямо в глаза. Гоблины собирались разделывать гарпунера перед нашей клеткой. Один из них, судя по всему капитан, подошел к старику, подливавшему воду в котел, и что-то сказал, а потом они с мясницкими ножами и веревкой направились к клетке гарпунера.

Мне совсем не хотелось увидеть все это во сне, если у меня еще будет возможность поспать перед смертью. Поэтому я отвернулся и решил, что Норригаль сделает то же самое. Так и вышло.

Старик не выдержал и захныкал, но я не могу упрекать его за это. Ужасно слышать собственные рыдания, поэтому я запел песню, которую выучил еще в Пигденее, под названием «Красивой, стройной, молодой». Или «Песня по кругу», потому что именно так ее обычно и исполняли. Лучшим своим тенором я протестовал против того черного дела, что должно было свершиться. Я пел громко. Наверное, я никогда еще так не пел, потому что хотел, чтобы бедный старый сукин сын услышал песню своего родного города, и я хотел все сделать правильно.

Красивой, стройной, молодой,

Тебе несладко жить порой,

Но боль печалей и забот

К утру забудется, пройдет.

Малк тоже знал эту песню и вступил зычным баритоном:

Так наслаждайся каждым днем

И помни только радость в нем.

Норригаль подхватила песню, добавив свое высокое носовое контральто, насколько это было возможно с прижатым к решетке лицом.

Ведь время обмануть нельзя,

Состарятся твои друзья.

Гарпунер запел вместе со всеми, но гоблинам это не понравилось. Его ударили по голове, похоже зашибив насмерть, и это было бы только милосердно. Потом кусачие взялись за него по-настоящему, но мы продолжали петь:

Но не тревожься, не грусти,

Немало лет должно пройти.

А этот день – он только твой,

Веселой, стройной, молодой.

Среди песков и грозных скал

И где я только ни искал,

Но не встречал еще, ей-ей,

Улыбки ярче и милей.

Так улыбнись, подай мне знак,

Что я пою не просто так,

Что грусть не властна над тобой,

Веселой, стройной, молодой.

Мы спели эту песню от начала до конца три раза подряд, пока гоблины не покончили с ним, и никто из нас не взглянул туда даже краем глаза. Даже тогда, когда вся команда собралась на пиршество. Никакая песня не смогла бы заглушить ни звуков разрезаемого мяса, ни жужжания солемолки, и я понятия не имею, отчего потерял сознание: то ли от ран, то ли от неприкрытого ужаса. Но точно знаю, что я не один был такой, потому что, когда я очнулся в парной темноте трюма, все остальные еще не пришли в себя.

Первым делом меня поразило ощущение теплоты под ложечкой, везение вернулось ко мне. Потом я заметил, что куда-то пропал старик, заботившийся о котле. А еще на корабле стало тихо. Раньше сверху раздавались гортанные лающие и свистящие голоса команды, когда гоблины ставили паруса или поворачивали руль. А теперь я слышал только крики морских птиц. Это тоже было странно, потому что гоблины их терпеть не могли и старались отогнать чаек и крачек факелами и кнутами. Крик чаек до сих пор согревает мне душу. Корабль стал сильней раскачиваться, а он и так был не очень устойчивым, потому что гоблины не строят суда с большим килем, чтобы иметь возможность заходить на мелководье. Когда нас качнуло особенно резко, солемолка прокатилась через весь трюм и остановилась у ног старика-гоблина. Он лежал без движения.

Я даже и не знал, что на это сказать, настолько был сбит с толку. Потом слегка толкнул дверцу клетки, и она поддалась. Я оглянулся на Норригаль, Малка и Гальву, но все они были без сознания. Раненая Гальва храпела так, что бедняга Громалин обзавидовался бы.

Я на цыпочках подошел к сундуку с нашими вещами, следя одновременно за доской, опущенной в трюм с палубы, и за нашим все еще неподвижным тюремщиком. Оказалось, что он лежал в луже собственной отвратительной блевотины. Сначала я отыскал свой нож и ремень, а потом прихватил лук и колчан с оставшимися стрелами. Потряс за плечо Малка, но тот не приходил в себя и выглядел очень бледным. Норригаль шевельнулась, но я тут же прикрыл ей рот ладонью. Она вспомнила, где находится, и глаза ее округлились от пережитого ужаса. Я помог ей встать на ватные ноги и подвел к сундуку, в котором она отыскала свой дубасящий посох. Потом знаком приказал будить остальных и объяснил, что хочу выбраться на палубу и посмотреть, что там случилось.

Я поднялся вверх по доске, держа лук наготове, и увидел картину жуткой бойни. Позы гоблинов говорили о мучительной смерти, кровавые блевотные лужи растеклись по всей палубе. Один из них был все еще жив. Держась за борт, он опустошал свой желудок. Это был колдун. Он поднял голову и посмотрел на меня. Слюна тонкой струйкой вытекала из его острозубой пасти.

– Хитро, – сказал он. – Ты знал, что сначала мы съедим самого слабого. Хитро. Поздравляю тебя, я…

Одну вещь о колдунах я знал точно: нельзя позволить им говорить. При всем моем любопытстве и восхищении его способностью говорить по-холтийски, мне не хотелось, чтобы он заколдовал меня, усыпил или уронил на голову рею. И я выстрелил в него. Выстрелил прямо в голову этому уроду и повесил ему на шею кожаную дудку. Можете говорить что угодно, но если коротко, то он больше не будет поднимать колдовские вихри, обрушивать скалы на головы корвидов, трясти своим камнем на веревочке, а если ему опять предложат пообедать ляжкой гарпунера, он скажет: «Нет, спасибо». Колдун оскалил острые зубы в гримасе боли и схватился за древко стрелы. Потом из глаза и двух отверстий на месте человеческого носа хлынула кровь, он сделал три нетвердых шага, сел и умер сидя.

И ничто во мне при этом не дрогнуло.

Убить гоблина намного легче, чем человека.

Над головой кружили чайки. На корме корабля одна из них неспешно прогуливалась по палубе, направляясь к трупу гоблина и явно собираясь его поклевать. Еще две подрались на соседней рее, и толстая крикливая чайка с торжествующими воплями прогнала вторую прочь. Целая стая накинулась на свежую кучу блевотины. Возле другой кучи лежала мертвая рябая чайка, и поднявшийся ветер ворошил ее перья.

«Поздравляю тебя…»

Это был яд.

Гоблинов отравили.

Корабль качнулся под ногами. Высоко в небе раскатился гром. Приближался шторм, а я стоял на заваленной трупами кусачих палубе корабля, не имея ни малейшего понятия о том, как им управлять.

– Фотаннон, бог озорства, это твой день, – сказал я встречному ветру. – Узнаю твою руку, это совершенно ясно. Я не приношу тебе в жертву свои слезы, ведь ты их не любишь. Не прошу благословения, ведь ты презираешь мольбы и всегда забираешь больше, чем даешь. Вместо этого я дарю тебе те звуки, что милее всего твоему сердцу, старый похабник, да и моему тоже. Поздравляю тебя.

Я посмотрел на царивший вокруг хаос, прислушался к свисту ветра и крикам отравленных чаек и рассмеялся.

Я смеялся сквозь слезы, стекавшие по щекам.

Смеялся до тех пор, пока Норригаль не позвала меня обратно в трюм.

– Какого хрена хрустящего здесь делает этот кот? – спросила она.

Обормот сидел рядом со стариком-гоблином и облизывал лапу с таким видом, будто все это его ничуть не волнует. Норригаль поддерживала одну руку другой.

– Не знаю, – ответил я. – А что у тебя с рукой?

– Этот маленький мерзавец меня оцарапал.

– Ты хотела поднять солемолку?

– Откуда ты знаешь?

– Не трогай ее больше. Там яд.

Я нисколько не завидовал тому, кто будет объяснять возвращение кота Малку и Гальве, и стал завидовать еще меньше, когда вспомнил, что делать это придется мне. А пока я рассказал Норригаль о том, что увидел на палубе.

– Не могу сказать, правильно ли ты поняла все, что открылось тебе на службе у тайной ведьмы, но мне там многое показалось загадочным и удивительным. Разве мы не можем просто сказать, что с нами тоже произошло нечто загадочное и удивительное? Просто порадоваться, что кот опять с нами. Не заглядывая ему в глотку.

С минуту Норригаль разглядывала нас с котом, а потом сказала:

– Можем.

– А можем мы сказать, что ты очнулась и отравила всех этих гоблинов, а Обормот просто прятался в моей сумке, незаметно для нас самих и наших любезных хозяев?

– Можем, – повторила она, напряженно уставившись на меня.

Обормот запрыгнул в сумку и потянул за клапан, закрывая себя.

– Похоже, ты надо мной издеваешься, паршивец, – сказала Норригаль.

Малк был не в лучшем состоянии, но ему все-таки хватило сил направлять корабль, когда разразился шторм, который, к счастью, задел нас только хвостом и с воем унесся на запад, к кораблям Молровы, сотрясая небо ударами молний. На второй день Гальва попыталась помочь нам, но мы уложили ее обратно. Нам втроем удалось удержать корабль на плаву и даже за один день развернуть его к югу. Главной проблемой была вода. Дело в том, что гоблины могут пить морскую воду. А в единственную бочку с пресной, ту самую, из которой нас смачивали, с неуместной разборчивостью наблевал умирающий гоблин. Эх, если бы мы догадались выкатить бочки на палубу во время шторма! Но у нас были другие заботы. К ночи мы самым постыдным образом выпили всю воду, которую сумели отжать из парусов.

В горле так пересохло, что мы с Норригаль не могли долго разговаривать, а просто сидели в обнимку, молча утешая друг друга. Сидели и смотрели на несчетное множество звезд. Ничто не может сравниться с видом звезд в открытом море, когда никакие факелы и лампы не пытаются оспорить их величие. Мы решились на два-три сухих поцелуя, но не более того. Наш корабль скорее походил на погребальную баржу, чем на прогулочное судно; и хотя мы уже притерпелись к воняющим трупам гоблинов, этот запах вовсе не был возбуждающим.

– Мертвоножка не дала бы нам оказаться на этом корабле, – прошипела Норригаль.

– Откуда тебе знать? – так же хрипло ответил я.

– О, я знаю.

– Тогда откуда тебе знать, что так было бы лучше? Мы бы остались на том острове. Так или иначе, но старуха не могла пойти с нами. И поэтому послала тебя.

Норригаль печально кивнула.

– Я еще не готова, – сказала она. – Еще три года обучения, и все было бы хорошо. А так я напортачила не меньше, чем помогла.

– Нет, – возразил я. – Ты просто настоящая гальтка. Никакой другой язык, кроме черного, не станет так наговаривать на себя.

Ее прекрасные серые глаза были так близко, что в них отражались звезды. Вы не поверите, но я разглядел даже падающую звезду. Вдруг глаза Норригаль округлились.

– Ты это видела? – спросил я.

Она едва кивнула.

И улыбнулась, сообразив, как я сам мог это увидеть.

Потом глаза Норригаль чуть увлажнились, но слезы так и не потекли. Она потеряла слишком много воды, чтобы заплакать.

На второй день мы все почти обезумели от жажды.

Но тут вдали показались паруса.

– Чей это корабль? – спросил я у Малка, до боли в глазах смотревшего в гоблинскую подзорную трубу. – Молровский?

– Нет, – ответил он. – У них на флаге три белых дракона Средиморья.

– Какая удача! – сказала Норригаль.

Средиморье возникло из подвластных Холту земель в те времена, когда холтийские рыцари завоевали весь север материка от Испантии до Молровы. Это был самый верный союзник Холта. Как и в Брайсе, здесь говорили на очень близком холтийцам языке. В отличие от Брайса, Средиморье не имело общей границы с Холтом, но это только укрепляло дружбу. Непривычно равнинная страна конской подковой охватывала Утробный залив и славилась морозостойкими цветами, пивом и боевыми кораблями.

– Обычно это удача для средиморских огнеметных кораблей, – сказал Малк. – Если бы мы шли под холтийским флагом, тогда бы и нам свезло. Но они принимают нас за гоблинов.

– Разве они не соблюдают договор?

– Конечно соблюдают. Как те уроды, которые схватили нас на острове. Знаешь поговорку: «У волн нет ни ушей, ни языка»?

– Если честно, то не знаю.

– То, что случилось в море, останется в море, – объяснил он. – Ох, срань!

– Не говори так, пожалуйста! Что значит «срань»?

– Видишь этот дым?

– Вообще-то, труба есть только у тебя. Но я вижу, да. Ты хочешь сказать…

– Да.

Они готовили зажигательные дротики.

По хрену все договоры!

Мы плыли на гоблинском корабле.

И наши добрые средиморские друзья собирались поджечь нас.

37

«Четвертая женщина»

Огнеметный корабль приближался к нам в белой пене на всех парусах. Средиморские драконы, тоже белые, казались бледными призраками на выцветшей голубой парусине. Этот старый добрый корабль наверняка застал войну в Жарком море. Одна из его баллист могла стрелять прямо по ходу судна. Так они и поступили. Первый дротик взлетел по широкой дуге, оставляя за собой дрожащий спиральный след черного дыма. С маленьким горшочком зажигательной смеси, горящим фитилем и чаячьим оперением он смотрелся бы очень мило, если бы не нес с собой смерть. К счастью, снаряд плюхнулся в воду, не причинив никакого вреда.

Наши сбитые с толку союзники зарядили второй дротик, снова пытаясь лишить нас жизни. Одетые в белые средиморские рубахи и шапки из лисьего меха, они суетливо бегали по палубе. Я отчаянно замахал им рукой, но они остались безразличны – мы могли оказаться молровянами, служившими живым запасом мяса для кусачих. Одежда молровского моряка на Малке тоже намекала на это. Я попытался докричаться до средиморского корабля, но он был еще далеко.

Второй дротик также просвистел мимо, но они тут же метнули третий, и теперь он летел прямо на нас. Сейчас он воткнется в деревянный настил, глиняный горшок треснет, выплескивая зажигательную смесь на горящий фитиль, и лужицы неугасимого огня расплывутся по всей палубе. Именно так наш флот едва не выиграл битву в Молотоглавой бухте, открывавшую нам дорогу к берегам Земель Орды. Говорят, мы сожгли тогда столько гоблинских кораблей, что три вечера подряд солнце на закате было красным от густого дыма. Мне всегда хотелось узнать, как выглядит морское сражение, и вот наконец мое желание осуществилось.

Я не горел желанием умирать, пусть даже героически, и поэтому очень обрадовался, когда Норригаль бросила свой посох в новый, точно направленный дротик. Хвала этому посоху и хвала Мертвоножке, создавшей его, если, конечно, это сделала она. Посох летел ровно, но в последний момент развернулся и отбросил дротик от правого борта. А потом завис в ожидании следующего выстрела. Норригаль было непросто удерживать посох в воздухе, когда корабль швыряло на волнах, а наши враги-союзники подплывали все ближе. Над губой у нее выступили очаровательные усики пота, не пропавшие даже после того, как посох обрызгал ее холодной водой, отбивая следующий дротик.

Удар угодил в самое неудачное место, расколов горшочек, и аксианская зажигательная смесь, вспыхнув, подожгла сам посох. Должно быть, он обладал крупинкой собственного разума, но обезумел, когда пламя охватило его. Яростно закрутился, пытаясь стряхнуть с себя ужасное огненное зелье, но все напрасно. Тогда посох нырнул в море, однако я был наслышан об аксианской смеси и знал, что это не поможет. Она горела под водой так же жарко, как и в воздухе. Не успел я пожалеть о колдовском посохе, как он окатил нас струей горящей жидкости. Она зацепила руку Малка и раскидала по палубе множество язычков пламени, величиной со свечу, которые, к счастью, быстро погасли.

Пылающий посох выскочил из воды и раскололся на части. С ним было покончено. И с нами, судя по всему, тоже. Средиморский корабль начал разворачиваться к нам бортом, выставляя напоказ дожидавшиеся своей очереди другие баллисты.

– Ложись! – крикнул Малк и упал на палубу, а вслед за ним Норригаль и Гальва.

Только я остался стоять. Чутье подсказывало мне, что это все равно не поможет. Корабль закончил разворот, и я увидел батарею из шести баллист, с уже подожженными и дымящимися фитилями. Помощник капитана поднял руку с дубинкой, и стоило ему опустить ее, как наш корабль запылал бы ярче закатного солнца. И тут я закричал, сам еще не зная, что нужно сказать. Хотелось бы, чтобы это было нечто вроде: «Мы, сыновья Холта, приветствуем трех королей Средиморья, долгих лет им и нашим странам, растоптавшим гоблинскую Орду! Посмотрите, какой подарок мы приготовили для нашего доброго и благородного короля Конмарра!»

Но на самом деле я прокричал:

– Срань! Не надо! Я холтиец! Не стреляйте, во имя драной любви! Я друг! Да хранят боги Средиморье, мы ваши друзья! Друзья, вашу мать! Не надо!

Так уж вышло, что это помогло. Почти. Рука первого помощника начала опускаться, но вдруг остановилась, как выпрямляется уснувший на посту часовой. Только один нетерпеливый стрелок уже выдернул затвор баллисты. Я смотрел, как дротик летит ко мне, увеличиваясь в размерах, словно бы замедляясь, как бывает, когда снаряд направлен точно в тебя, а твое сердце бьется так часто, что кажется, будто время остановилась. Мой мозг лихорадочно заработал, раздумывая, как поступить – нагнуться или подпрыгнуть. Но тело уже само начало действовать, и я подпрыгнул, высоко и резко. Руки вцепились в странно изогнутую рею над головой, а ноги разошлись в стороны. Казалось, шестифутовый дротик просвистел подо мной настолько медленно, что можно было разглядеть, как он дрожит. Хотя на самом деле он летел так же быстро, как и любой другой дротик.

Норригаль ахнула, Малк сказал: «Ух ты!» – а Гальва: «Ого!» Потом мои ноги соединились снова. Я висел на рее, закашлявшись от дымного следа, разъедающего глаза. И наверное, заплакал бы, если бы во мне оставалась хоть капля жидкости.

На мгновение все потрясенно замерли, а потом со средиморского корабля послышались одобрительные крики. Не успел я прийти в себя, как средиморские моряки запрыгнули к нам на палубу и подняли меня над головами, передавая с рук на руки, как любимого домашнего зверька. Я был счастлив уже тем, что не потонул, не сгорел и не был съеден, и потому вытерпел все это со смехом. И сами они тоже смеялись. Но потом смех сменился кашлем, меня опустили на палубу и дали воды, а я спросил:

– Сколько раз нужно подпрыгнуть, чтобы получить виски?

Средиморцы едва не обоссались от хохота, и должен признать, что день в итоге выдался неплохим.

38

Первая дочь

Третья по влиятельности женщина портового города Эдт сидела перед нами в очень большом кресле в очень большой комнате на третьем уровне башни, чуть нависавшей над гаванью, словно прислушиваясь. В открытое окно задувал холодный ветер, показывая, что потрескивающий в очаге посреди комнаты огонь разожгли не напрасно. Сидя на обитых воловьей кожей табуретах, мы вчетвером попивали славное средиморское пиво и слушали хозяйку. Начальница порта объясняла нам наше положение, и время от времени у меня возникало чувство, будто мы не первые, кому она рассказывает нечто похожее.

– Я слышала, что` вы сказали капитану «Четвертой женщины», того корабля, что чуть не поджарил вас. Подозреваю, что вы говорили все это в бреду.

Средиморский холтийский язык несколько отличается от просто холтийского, но все же довольно понятный. Женщина говорила на нашем варианте, иначе ее слова звучали бы примерно так: «Я слошшала, чту фи скусали капитуну». Хитрая, толстая старая сучка знала, чего добивается.

Она была в дорогой одежде из галлардийского бархата. На шее висела положенная по рангу золотая цепочка с изображением драконов, ловивших звезды, роль которых исполняли бриллианты. Видимо, до настоящих звезд средиморским толстосумам было не дотянуться.

– Перед нами встают несколько «если», и эти «если» можно представить в виде осей, вокруг которых вертятся огромные колеса.

Слово «огромные» она произнесла одновременно с восхищением и угрозой, растягивая его, словно вытаскивала нож из жаркого.

– Если гоблины напали на вас на этом острове, согласно вашему, возможно ошибочному, заявлению, значит они нарушили договор. Началось бы очень серьезное и важное разбирательство. Вам пришлось бы доказывать, что команда корабля захватила вас в плен и ела человеческое мясо. Потребовалось бы подтвердить свои слова перед повелителями по меньшей мере трех стран и убедить их в том, что это правда. Убедить вопреки их горячему стремлению сохранить мир. И вам нужно будет остаться в живых на дорогах между королевствами, пережить дорогу между королевствами, надеясь только на то, что никто из владык мира людей не сочтет вашу историю слишком неудобной для себя и не пошлет за вами наемных ночных убийц. Следует отметить, что в этом году уже были посланы две экспедиции с целью доказать враждебное поведение гоблинов в северных морях. Одна из них направлялась в Брайс и как раз переходила по мосту через реку, когда мост обрушился, и все утонули. Вторая пропала в Галлардии много месяцев назад, и мы уже потеряли надежду их отыскать.

Она остановилась, чтобы мы могли осмыслить сказанное, а ее второй подбородок перестал раскачиваться. Потом пригубила из кубка. Она пила мед, а нам дала пиво. Ну и пошла бы она в задницу, все равно пиво я люблю больше.

– Если вы сумеете дать показания в трех судах, то гоблинские послы смогут доказать, что гоблины просто хотели осмотреть остров, а вы сами на них напали.

– Они хотели… – начал Малк, но начальница порта перебила его, напрягая мышцы живота, как делают лицедеи и глашатаи, когда хотят сказать что-то громче, не переходя на крик:

– Пожалуйста, не говорите ничего такого, чего я не желаю слышать или вы сами не хотели бы, чтобы я услышала. Могу я продолжить?

Малк кивнул.

– Некоторые коронованные особы в мире людей стремятся сохранить с нашим врагом мир, каким бы хрупким он ни был. И вероятность того, что они примут объяснения гоблинов, не так уж мала. В этом случае вас объявят предателями и прилюдно повесят прямо здесь, в Средиморье, по моему приказу. Или того хуже. Поскольку с вами спантийка, вас могут отправить к недавно прошедшему мимо спантийскому войску и замучить там до смерти как лжесвидетелей, чьи слова едва не привели к войне.

Она посмотрела в глаза каждому из нас по очереди.

– Если вам удастся вынести все тяготы дороги и убедить незаинтересованных монархов в правдивости вашей истории, у Лиги не останется иного выбора, кроме как обвинить Орду в нарушении договора. Но если цари Орды заявят, что пропавший корабль нарушил соглашение на свой страх и риск, вопрос будет закрыт. Гоблины не умеют признавать ошибок, в их языке слов извинений меньше даже, чем в спантийском. Правда в том, что они знают, как мы уничтожаем их корабли на севере, и мы знаем, как они расправляются с нашими на юге. Гоблины могут оскорбиться из-за того, что мы не просто сожгли и потопили их судно, не оставив никаких следов. Это было бы, по их мнению, только справедливо. И капитан «Четвертой женщины» именно так и собиралась сделать, пока не увидела вас, честных жителей мира людей. Она должна была так сделать. А публичное обвинение вместо тайного уничтожения может привести к возобновлению войны, которой двое из вас, как мне кажется, не успели насладиться, но двое других наверняка им обо всем расскажут.

Она скрестила руки на столе, и мы увидели, что на левой не хватает двух пальцев. Пальцы правой украшали тяжелые золотые кольца.

– Есть еще вопрос с самим кораблем, – продолжила она.

Начальница порта правильно говорила по-холтийски, но не могла скрыть свой акцент. Поговорите со средиморцем – и услышите, как он растягивает слова, как будто пытается запихнуть в каждое по лишнему гласному звуку: «Вопроос с самиим кораблеом».

– Если вы заявите, что гоблины на вас напали и вы их убили, защищаясь, то корабль конфискуют как доказательство.

– А если все было иначе? – спросил я.

Она улыбнулась в первый раз с начала разговора:

– Если, допустим, вы просто плыли на своей маленькой шлюпке и увидели дрейфующий корабль с уже мертвыми гоблинами, а задержали вас в то время, когда вы направлялись в Эдт, чтобы вручить судно в дар королям Средиморья, то можете рассчитывать на скромный знак признательности. По нескольку золотых «герцогинь» каждому или, может быть, по четвертному «разгрому». Если, конечно, кто-нибудь из вас не окажется дворянином, – рассмеялась она. – Тогда он имеет право на десятую часть стоимости гоблинского корабля. Но…

Начальница порта замолчала, взмахнула искалеченной рукой, словно отбрасывая эту мысль, и отпила еще немного меда.

– Ну так как? Суд, казнь и, возможно, война? Или неделя отдыха на пуховых перинах? – Она посмотрела на Гальву и добавила: – С горячей ванной в придачу.

Я заговорил первым, пока Малк не ввязался в драную перепалку:

– Мы плыли в шлюпке и нашли этих бедных милашек мертвыми. Мы долго оплакивали гибель малюток, а потом решили привести корабль в вашу гостеприимную бухту.

– Замечательно, – сказала начальница порта, жестом приказывая слуге принести еще пива для нас и меда для себя, а заодно чернила, перо и бумагу. – Нужно подписать заявление, если вы обучены грамоте. Если нет, просто поставьте какую-нибудь закорючку. А потом мы все выпьем холодного пива и сохраним мир. И каждый из вас… да, я думаю, его величество одобрит мою щедрость. Каждый из вас получит по четвертному средиморскому «разгрому» вместе с признательностью короля за ваше благоразумие.

Я подписал заявление.

Норригаль фыркнула и тоже подписала.

Малк покачал головой, но все-таки подписал.

Только Гальва не стала. Словно в раздумье, она посмотрела на начальницу порта.

– Нет, – сказала наконец спантийка.

– Что «нет»? – устало спросила начальница порта.

Гальва отпихнула свою чашку:

– Я не буду пить пиво, я буду пить вино. Хорошее вино.

Начальница порта уставилась на нее, потом вздохнула и кивнула слуге, чтобы тот принес еще одну бутылку меда.

– И я не хочу отдавать тебе гоблинский корабль за четвертной «разгром».

– Не знаю, где, по-твоему, ты находишься, моя спантийская подруга, но это точно не аукционный дом. Я уже сказала, сколько предлагает король.

– Да, сказала. И сдержишь слово.

– Конечно сдержу. Четвертной, и ни медяком больше.

– Нет, – сказала Гальва, вставая.

Стражники с алебардами у дверей шагнули ближе. Наше оружие забрали на хранение, но Гальва, тощая, усталая и израненная, все равно оставалась очень серьезным препятствием.

Она потянулась к кошелю, который носила на ремешке под мышкой, и достала оттуда золотую печать в кожаном футляре. Спантийскую печать.

– Я первая дочь герцога Браги, – сказала Гальва по-холтийски. – Можешь оставить себе пуховую перину, но горячую ванну я возьму. И десятую часть стоимости гоблинского корабля, чтобы отвезти моего посланника в Аустрим.

Остальная часть разговора прошла на спантийском.

39

Лунная жена

Ох, ваша светлость! Жаль, я не знал, что путешествую в компании драной спантийской аристократки. Ты вообще собиралась рассказать мне о своем высоком происхождении?

Гальва только что приняла ванну, и, готов поклясться, спантийка стала на дюйм выше с тех пор, как проговорилась, что ее папаша – герцог. Причем знаменитый герцог, известный далеко за пределами страны. Даже я слышал, что Родрику Брага потерял половину состояния из-за гибели своих лошадей, но все равно был богаче любого спантийца, не считая королевской семьи. Семейству Брага принадлежали лучшие пастбища в Испантии, а значит, и во всем мире людей. Их произвели в рыцари еще пятьсот лет назад. На гербе герцога Браги, как вы, возможно, знаете, изображена лошадь, вставшая на дыбы перед скелетом. Какая ирония! И как опечалился, должно быть, герцог, потерявший не только лошадей, но и всех своих сыновей, когда узнал, что его дочь и наследница обручена с Костлявой. Такие истории хорошо слушать в песне менестреля теплым Сатовым днем месяца цветня с девичьей головой на твоих коленях.

Теперь появился новый смысл в том, что Гильдия отправила меня с Гальвой. Она разыскивала якобы безумную спантийскую принцессу, выданную замуж за короля Аустрима. Гальва говорила, что хочет спасти принцессу, хотя я, сам будучи лжецом, предполагал, что и она тоже врет. Но теперь все стало ясно. Почему Берущие так озабочены Мирейей, объявившей Гильдию вне закона в Аустриме? Хотят ее убить? Не лишено логики, но Гильдия слишком жадна, а королева – очень ценный товар. Убить птичью воительницу и потребовать выкуп за Мирейю? Это звучит правдоподобней. Но, имея дело с этими засранцами, ни в чем нельзя быть уверенным. У меня голова пошла кругом.

– С чего это я буду рассказывать тебе, кто я такая? – спросила Гальва.

– Я бы реже ковырял в носу и поссать отходил подальше в лес.

– Нет. Ты бы смеялся над моей семьей, и мне пришлось бы тебя побить. То, что мои братья умерли и я стала наследницей, – не мишень для твоих шуток. Но ты бы все равно зубоскалил. Не смог бы удержаться. Твой рот как мочевой пузырь дряхлого старика.

– Фу, как грубо. Тебе не из-за чего злиться на меня.

Она хмыкнула и налила себе вина.

– Еще только середина дня. Ты так умрешь желтой смертью.

Я показал на ее чашу.

– Моя смерть будет красной, как вино. По крайней мере, я молюсь об этом. А теперь расскажи, что ты на самом деле знаешь об этом chodadu коте.

– Кроме того, что ему отчаянно везет? – переспросил я.

– Не увиливай.

– Что ты хочешь от меня услышать?

– Я хочу, чтобы ты мне объяснил, почему он пытался открыть мою сумку.

– А у тебя там не было сыра? Он любит сыр.

– В моей сумке не было chodadu сыра. Чего он хотел? Он ведь чего-то хотел.

– Может быть, любви.

– В моем кошеле любви не найдешь.

– Возможно, он решил, что туда упало твое сердце. Ты так сердито на него смотришь. Почесала бы ему за ухом и подружилась с ним.

Она с отвращением фыркнула и вышла из комнаты, оставив меня один на один с Обормотом. Малк решил прогуляться по прибрежным тавернам в поисках нового корабля или драки, а может, того и другого сразу. Норригаль отправилась в квартал магов посмотреть, чем можно пополнить свой сундучок.

Я посмотрел на Обормота:

– Какого хрена ты рылся в ее вещах? Хочешь, чтобы она свернула тебе шею?

Обормот мяукнул, как обычный кот, повернув ко мне голову на три четверти.

– Ты все еще здесь? – спросил я. – Эй, убийца, ты здесь?

Кот сидел как ни в чем не бывало. То ли Сеста вышла из него, то ли просто спала, если она могла там спать. Я мало что знал о таком подселении, но был почти уверен, что она ушла. Бродит где-то по городу Эдту, наполняя бездонную яму своего желудка. Поэтому я взял Обормота за шкирку, посадил себе на колени и почесал за ухом. Он прикрыл слепые глаза и громко заурчал на вдохе и на выдохе, словно лопнувший мех.

– Тогда это только для тебя, – сказал я. – Только между нами.

Город Эдт был прекрасен. Прорытые триста лет назад каналы с зеленоватой водой прорезали кварталы домов из серовато-белого кирпича. На перекрестках стояли ступенчатые каменные пирамиды с клумбами, засаженными розами, тюльпанами и можжевельником, медведушником, винными сливами и физалисом. Границы районов отмечали королевские деревья, зачарованные так, что на месте сорванных плодов за ночь вырастали новые. Любой житель Эдта мог взять себе грушу или яблоко, но только один плод. Взявший второй получал взбучку от королевских дубинок, которые поддерживали порядок в городе, как цепеносицы в Холте.

Эдтское крепкое светлое пиво и медовой сладости сидр отправляли морем в Брайс и Холт или сушей на юг, до самой Бельтии. Выражение «продать пиво антерцу» означало неожиданный успех, а Эдт именно этим и занимался. Говорили, что антерцы пьют только свое пиво и то, что привезено из Эдта, а все остальное даже мочой не считают. Жители Эдта тоже пили антерское пиво, а также галлардийское и спантийское вино, брайсовские мед и сидр, истрийскую граппу и виски из Холта и Гальтии. Любой моряк обрадуется, если его судно станет в порту Эдта, потому что здесь больше славных таверн, чем храмов.

А еще у этих таверн замечательные названия: «Пьяный медведь», «Поэма ее любовника», «Крюк и кол», «Ремень твоего отца», «Четвертованное солнце», «Пернатая стерва». Последнюю назвали в честь средиморской королевы, распустившей парламент с такими словами: «Ослы должны возить тележки, а не сидеть и болтать без умолку». Пятеро стариканов из парламента захватили ее в плен, вымазали клеем и обваляли в перьях, заявив, что курица должна нести яйца, а не кукарекать. Но она стала любовницей одного генерала, переманила рыцарей на свою сторону и разогнала парламент. А облапошенным старым пердунам сказала, что курицы и ослы пошли друг на друга войной и курицы победили. Таверна «Курица и осел» стояла на Водной улице. Потом королева запрягла этих пятерых в тележку и прогнала по городу на виду у всех жителей. Таверна «Пять запряженных стариков» находится на Замковой улице, и как раз там мы встретились с Норригаль, чтобы вместе поужинать.

– Я подумала, что на какое-то время ты подойдешь, – сказала Норригаль, глядя на меня поверх чаши с сидром, и таких веселых глаз я у нее еще не видел.

– Подойду для чего?

– Для меня.

Я почти никогда не краснел, но тут залился румянцем. Вытянул из рагу кроличью ножку и принялся слизывать с нее подливку с таким видом, будто больше меня ничего не интересует.

– Мы с тобой могли бы дать лунную клятву, со всем, что при этом полагается, но только если ты согласишься на мои условия.

На тарелке перед ней лежал перепел с черносливом и розмариновый хлеб. Она оторвала жареное крылышко, стянула зубами кожицу и обсосала косточку так, что это казалось скорее естественным, чем бесстыдным. Хотя, разумеется, означало именно то, что означало.

Стать ее любовником на один месяц. В каком-то смысле мужем. Это был древний гальтский обычай, освященный Харосом. Древнее Холта, древнее Белого тракта и Тряса. Он звенел в моей крови, и не только потому, что я был молод и полон желания.

– Я слушаю, – сказал я с лучшей своей полуулыбкой.

– Еще бы ты не слушал, наивный человек. Сначала натри щеку вот этим. Эту самую щеку. – Она показала на мою татуировку и протянула пятигранную баночку с какой-то мазью медного цвета. – Спросишь у меня, что это такое, и я заберу свои слова обратно.

Я кивнул, втер немного и сразу почувствовал жжение. Оставалось только надеяться, что мазь не сведет татуировку. Если я покажусь где-нибудь без этого знака и с неуплаченным долгом, у меня будут большие неприятности. Гильдия может заменить раскрытую ладонь на кулак. Или отрезать мне большой палец. Но я доверял Норригаль На Гэлбрет. Защити меня Фотаннон, я доверял ей.

– Значит, ты знаешь о магических татуировках?

– Больше чем просто знаю.

– И можешь сама их сделать?

– Могу.

– Это мощная магия. Ты никогда не говорила, что умеешь такие вещи.

Я стащил из рагу кусочек голубой морковки с луком.

– А ты хоть раз спрашивал? Итак, ты хочешь услышать мои условия или я поищу другого парня? Сегодня новая луна, ты не забыл?

Конечно не забыл, но не потому, что собирался произносить заклинания. Вор обязан знать, темная ли будет ночь.

Я коснулся уха.

«Слушаю».

– Во-первых, ты будешь делать все, что я скажу, чтобы мой живот оставался плоским. Я не создана для воспитания детей. Мое предназначение – служить своему ремеслу и своему народу. И я не смогу хорошо выполнять свою работу с соском во рту младенца. И вообще, наш мир – неподходящее место для жизни.

Я вспомнил, как мечтал на китобойном корабле о том, что у нас с Норригаль будут дети, и распрощался с этими мечтами. Прежде чем заговорить снова, она внимательно посмотрела на меня:

– Во-вторых, ты не обязан раскрывать мне свои секреты, а я тебе – свои. Ничего такого, чем ты не хочешь поделиться. Мы будем вместе месяц, а не всю жизнь, но даже у постоянной жены есть в сердце две-три закрытые двери.

– Согласен, – сказал я с облегчением и благодарностью за то, что она не будет давить на меня расспросами о коте.

– Последнее и самое главное, – продолжила она. – Веди себя со мной так же, как раньше. Ты всегда был для меня другом и не станешь кем-то другим, разделив со мной постель, или я очень пожалею об этом. Если какой-то мужчина засмотрится на меня, даже хороший, честный человек, знай, что ему придется ждать по меньшей мере месяц, а то и всю жизнь. И я буду знать, что у тебя с девушками дела обстоят так же.

– Согласен.

– И еще одно…

– Что?

– Я не делаю этой вещи.

Я оглянулся, еще раз проверяя, не слышит ли нас кто-нибудь, и понизил голос:

– Какой вещи?

– Ты знаешь.

– Конечно не знаю. Есть много разных вещей. Кто-то не делает какие-то вещи, а другие ничего не имеют против. Но при этом вторые могут смутиться от того, что предпочитают первые.

– Ах да, я совсем забыла, какой у тебя богатый опыт. Но ты ведь понял, о чем я говорила, засранец.

– О том, как вывести лобковых вшей ламповым маслом? – прошептал я.

Норригаль прикрыла рот рукой и захихикала, покраснев в свою очередь.

– Итак, – сказала она, снова взглянув на меня поверх кружки. – Ты берешь меня? Встанешь сегодня ночью рядом со мной под слепой луной, чтобы произнести соединяющие слова?

Не успев ответить, я уловил краем глаза чей-то силуэт справа от себя. Пьяно пошатывающийся силуэт.

– Хозяйка! – крикнул он.

Ох, срань, вот и началось! И пьяный вдобавок. Пьяные хуже не только потому, что часто промахиваются и бьют тебя по уху, но еще и потому, что вдвое обиднее получать от того, кому ты мог бы навалять не напрягаясь. Мое везение угасло. И это было плохо. Я торопливо доедал кролика.

– Хозяйка! – закричал он опять, и на этот раз женщина за стойкой обернулась. – Кто-нибудь уже требовал награду за этого?

Я жевал и жевал.

– Он занят своими делами, Джоаш, – сказала хозяйка. – И ты бы занялся своими, а? Непохоже, чтобы тебе была нужна добавка.

Все, кто сидел в таверне, благодушно рассмеялись. Я уже говорил, что мне нравится Средиморье? Возможно, имея рядом таких сильных и опасных соседей, народ поневоле становится умней и добрей. И они все были умными и добрыми. Кроме этого болвана, то есть Джоаша. Девятнадцати лет от роду – не больше и не меньше. Красив, как дерево в цвету, и туп как бревно.

– Тогда требую я.

«Кусай».

«Жуй, жуй, жуй».

Нетвердой походкой он подошел ближе.

«Глотай».

– Ты встанешь или хочешь получить сидя? – спросил он так, как будто предлагал почистить мои сапоги.

Его едва пробившиеся усики были влажными, и меня передернуло от отвращения.

– Давай закончим с этим, – сказал я, подавленный тем, что мой разговор с Норригаль испорчен этим дерьмом.

Может, плюнуть ему в лицо куском тушеного мяса в ответ на удар? Но нет, Гильдия такого не потерпит. Это поставило бы ее в дурацкое положение. Оставалось только смириться. Я знал, что рискую, отправляясь в таверну.

Этот подонок все-таки ударит меня.

Он немного театрально закатал рукав и кивнул Норригаль, желая оставаться галантным до конца. Она подмигнула ему в ответ, и в тот момент я не понял почему. Парень замахнулся, и мясистая ладонь хлестнула меня, обожгла до звона в ушах. Он был большой, тяжелой кучей coumoch, этот Джоаш.

Но этим дело не кончилось. Та же самая рука, что ударила меня, снова взметнулась вверх, и Джоаш приложил по щеке самому себе еще сильнее, чем мне.

Я не удержался и хрипло захохотал.

– Ух! – проговорил он, настолько пьяный, что даже не сообразил, в чем дело.

И для верности еще раз ударил себя наотмашь, сказав «ох!» намного тише, чем заслуживала оплеуха.

Я оглянулся на Норригаль.

Она пожала плечами.

– Хо! – сказала девушка, что стояла рядом с ним и явно забавлялась этим зрелищем.

Рука Джоаша тут же взлетела и выдала ей оплеуху, хотя сам он даже не смотрел на девушку. Ее подруга положила руку на плечо Джоаша и сказала:

– Эй, посмотри-ка сюда.

Но рука Джоаша всадила затрещину и ей, да так, что его самого развернуло. Думаю, он вывихнул плечо, потому что снова пробормотал: «Ох!» Первая девушка ударила его кулаком, он в ответ пнул ее ногой, потом рука Джоаша залепила оплеуху второй девушке, а она сурово, по-солдатски, пихнула его локтем. Он пошатнулся, а потом его очень быстро повалили на колени и вышибли дух вместе со всем дерьмом.

Норригаль взяла меня за подбородок и повернула к себе, чтобы я смотрел прямо на нее.

– Ты так и не ответил на мой вопрос, – сказала она.

– Да. Разумеется, я говорю «да».

– Хорошо. Для начала я хочу, чтобы ты надел это.

Она надела мне на шею шнурок, на котором висела красивая жемчужно-серая половинка камня, расколотого надвое. Она была маленькой, примерно с половину сливовой косточки. Вторую половинку камня Норригаль повесила на шею себе.

– Что это? – спросил я.

– Раздвоенный камень.

Смотреть на него было одно удовольствие. Он был расколот как раз там, где коричневое пятнышко подмигивало, как крохотный глаз. У половинки Норригаль был такой же изъян.

– Кажется, в нем есть магия.

– О, конечно есть.

– И что она дает?

– Я смогу позвать тебя, а ты меня.

Но она не успела объяснить, как это делается.

Какой-то мужчина закричал:

– Джоаша заколдовали! Это она заколдовала его!

Он показал на Норригаль, и на нас уставились тяжелые взгляды.

– Все правильно, я его заколдовала, – сказала Норригаль, вставая. – Я прислужница Гвендры На Гэлбрет Гальтской, королевы Бесснежного леса, ведьмы из Вывернутой башни, известной под именем Мертвоножка. Я нахожусь под ее защитой, а этот парень – под моей.

Толпа замерла, но хозяйку таверны эти слова только подзадорили.

– Ведьма далеко отсюда, в Холте, – сказала она, выходя из-за стойки с дубинкой в руке. – А таверна эта – моя. Вон отсюда!

И она указала дубинкой на дверь.

Я схватил то, что осталось от моего рагу.

– Оставь миску!

Я опрокинул миску в рот и проглотил столько подливки, сколько смог, а остатки кролика прихватил с собой. Он обошелся мне в две чудные средиморские «служанки» из более чистого серебра, чем те марки, что чеканят в Холте. И я не желал терять ужин просто потому, что какой-то дристун Джоаш захотел выпить бесплатной дрисни.

Сохраняя достоинство, Норригаль развернулась и медленно пошла к двери. Я поставил миску на стол, обтер губы рукавом и двинулся следом, не поворачиваясь к толпе спиной, потому как подозревал, что они набросятся на нас. Несколько человек так и сделали, но не для того, чтобы расправиться с нами, а просто подтолкнуть к выходу. Нас грубо схватили и вышвырнули из таверны. Меня грубее, поскольку они воображали себя вежливым народом и к тому же побаивались Норригаль. Мы оба шлепнулись лицом в грязную колею возле «Пяти запряженных стариков», кроличья ножка тоже упала в грязь, на радость подзаборной псине, у которой хватило смелости сцапать ее и убежать.

– Пусть лучше она, чем мальчишка-посудомойщик, – со смехом сказал я, и Норригаль тоже рассмеялась.

Мы уселись на землю, как детишки, лепящие куличики, и сплели пальцы, глядя в темное безоблачное небо и серо-черный диск слепой луны.

Она взяла мое лицо в свои ладони, как велит обычай. И я поступил так же.

– Кинч На Шаннак, отвечай, поскольку новая луна является твоим свидетелем, берешь ли ты меня в лунные жены и дашь ли мне месяц счастья в постели и вне ее?

– Да. Норригаль На Гэлбрет, сделаешь ли ты то же самое для меня?

– Ты же знаешь, что да.

Мы сидели в грязи и целовались, перепачканные, продрогшие и беззаботные. Она ощущала вкус кролика и пива на моих губах, я – слив и сидра на ее. Потом загрохотала воловья упряжка, и мы поднялись и пошли рука об руку. Она забежала вперед, повернулась лицом ко мне и положила раздвоенный камень себе в рот.

– Что это у тебя, свисток? – спросил я.

– Падавди, – ответила она, что означало: «Подожди».

Должно быть, это один из признаков любви, когда ты понимаешь возлюбленную, даже если она говорит с набитым ртом.

– Чего подождать?

– Кавда навреетфа.

«Когда нагреется».

Она так и шла спиной вперед, глядя на меня. Вдруг мой камень приподнялся, словно кусок железа, притянутый магнитом, и поплыл вперед, а веревка легонько потянула меня за шею следом.

– Стой на месте, – приказала Норригаль.

Я замер, а она забежала вправо от меня, и камень поплыл за ней. Она сделала круг, и камень повторил круг за ней. Потом Норригаль выплюнула свой камень изо рта, и мой стал медленно, рывками опускаться, как опадающий мужской петушок.

Мысли об этом не выходили из моей головы все время, пока я целовался с ней и наблюдал, как она держит камень во рту.

– А он сделает так же, если ты положишь его в какое-то другое место?

Она улыбнулась приоткрытым ртом и ответила:

– Куда угодно, где он будет нагреваться.

И мы чуть ли не бегом направились в общественные бани.

40

Эдтские бани

Норригаль, Норригаль! Моя сладость и горечь. Норригаль, хрупкая и сильная, пахнущая гвоздикой и пчелиным воском, сидром и мимолетным животным запахом лани. Я заклинаю тебя снова предстать передо мной такой, какой ты была в Эдте. Пусть даже ради одной, слишком короткой цепочки слов.

Я вызываю в воображении безупречную белизну твоей руки, которую я увидел, когда ты наклонилась ко мне на вершине ведьминой башни и вырезала свое имя там, где оно уже никогда не загладится. Вызываю в солнечном свете памяти твои темно-медовые волосы и прекрасные ноги. Заклинаю тебя спеть, но если ты не хочешь, то просто поговори со мной. Поговори, как в Эдтских банях, когда твой голос повторяло эхо и подкрашивал стук падающих водяных капель. Расскажи мне на ушко, какой из недолговечных обязанностей жены ты думаешь меня удостоить и какого супружеского дара потребуешь от меня. Ибо в это мгновение ты снова будешь моей, как тогда, в Эдте. Твоя кожа, словно монета, сверкающая под луной или при свечах, – монета, которую можно потратить, но нельзя сберечь.

Тот твой голод и ту жажду, когда-то утоленную мной, может утолить и другой, но Харос сплел наши дороги в тугую косу, и потому твои глаза, и руки, и смех достались именно мне. И до той поры, когда с усмешкой уйду в землю, я буду помнить, как ты короновала меня и как сделала нищим, но не смогу назвать никого, кто был бы лучше тебя.

Каменные бани Эдта считались чудом архитектуры и инженерной мысли, местом паломничества для всего мира людей. Их питали горячие источники, и воду не нужно было подогревать. Вода лилась в большие бассейны с вырезанными в камне скамьями и нишами, стены украшала хитроумно выложенная мозаика с изображениями деревьев, рыб и гиппогрифов. Световой люк в крыше, размером с крупный корабль, был самым искусным за пределами Галлардии витражом. Он представлял Сата, бога солнца, в янтарном одеянии, с голубым небом вокруг и обрамлением из листьев и веток. Каменные стены были оживлены фигурами высотой в десять футов. Переплетенные бедра и тела любовников. Их радостные и доставляющие радость лица выступали из шероховатой, как будто не до конца обработанной скалы. Сквозь прозрачную зеленоватую воду на полу бассейна виднелась мозаика с самим Митренором, который подстегивал бурю одной рукой, а другой ласкал нимфу. Бассейны были общими, мужчины и женщины, молодые и старики купались вместе без всякого стыда. Жрицы Митренора заботились о двух сотнях масляных ламп, а солнечные лучи пронизывали облака пара сверху. Проходивший между рогатыми бюстами старины Хароса желоб подавал воду в ячейки из известняка для тех, кто хотел уединения. Говорят, что половину незаконнорожденных в Эдте зачали именно здесь.

Купающиеся обычно не носили ничего, кроме кошелей с монетами на шее. Нанятые лютнисты бродили вдоль бассейна, с равным удовольствием бренча медленные мелодии для влюбленных в укромных уголках и известные баллады в общей купальне. За пару медяков служанки могли усыпать воду дикими цветами. Торговцы продавали охлажденный мед или виноград, сидр или фундук и мешочки с жареными улитками. Сорниянки, оставшись без оружия, прижимались одна к другой, как ягоды в кисти винограда. Рядом с голыми банкирами из крупнейших домов Хеллернока, финансовой столицы мира людей, сидели торговки устрицами и козопасы. Вода уравнивала всех. Вода была безопасной.

После четвертого круга любовных утех в ванне под крохотным, но почти нестерпимо горячим водопадом Норригаль оставила меня одного, и я опустил ноги в большой бассейн с теплой водой. Моя спина была сплошь покрыта царапинами и укусами. У Норригаль мастерски получалось укусить точно в миг величайшего наслаждения, а боль приходила уже позже. Горячая вода смягчала усталость редко используемых мышц, которые я растягивал и напрягал во время любовной игры.

Мужчина средних лет, по-лягушачьи плывущий ко мне, не вызвал у меня никаких дурных мыслей. Открывал и закрывал рот он тоже на лягушачий манер, и его подбородок приближался очень медленно, на один дюйм за каждый толчок ногами, поднимавший позади небольшую волну. Наконец он выпрыгнул из глубины и уселся на выложенную плиткой скамью рядом со мной:

– Хорошая здесь вода, и такая теплая, правда?

Обычно я не имею ничего против пустых разговоров, но сейчас они были губительны для приятных воспоминаний, поэтому я только хмыкнул, показывая, что все слышал, но не горю желанием услышать продолжение.

Но он все-таки продолжил:

– Говорят, в этом году здесь случилось убийство.

Теперь уже мне пришлось обратить на него внимание, будь он проклят. Если незнакомец вдруг заговорил об убийстве, лучше быть начеку.

– Что, прямо в банях?

– Ага, вот в этом бассейне.

– Так, значит, ты и был убийцей?

– Нет, не я, – ответил он.

– Ты уверен?

– Уверен.

– Тогда зачем ты мне об этом рассказываешь? – спросил я.

– Просто по-дружески.

– По-дружески было бы сказать мне, где подают лучшее рыбное рагу. Или предупредить, в какой таверне разбавляют вино. А ляпнуть ни с того ни с сего об убийстве – это совсем не по-дружески. Я бы назвал это в лучшем случае зловещим, а в худшем – угрожающим.

– Но откуда мне было знать, о чем ты думаешь?

– Ниоткуда. Может быть, я вообще спал. А тут ты подплываешь и дудишь мне в ухо всякую ерунду.

– Я просто подумал, что ты хотел бы узнать…

– Нет, не хотел бы и не узнаю, что бы там дальше ни случилось. Не нужно мне это.

– Я думал, ты хотел бы узнать…

– Да насрать мне на это, приятель.

Я прикрыл глаза, надеясь, что он уйдет.

– …что должен и дальше следовать за спантийкой.

Я открыл глаза, потому что голос стал другим. Совсем не таким, как у этой лягухи. Это был голос убийцы, скрывавшейся в коте.

Сесты.

Я взглянул на нее, и это в самом деле была она. Татуированная и смертельно опасная, с бесстрастным, безжизненным взглядом, так не похожим на веселые, полные счастья глаза Норригаль. Черная от татуировок губа презрительно выпятилась, твердая чугунная рука ухватилась за край бассейна.

– Ну хорошо, а с чего ты решила, что я не буду следовать за спантийкой?

– Потому что ты теперь драный муж, разве не так?

– Всего на месяц.

– Месяц – это слишком много.

– А какое дело до этого Гильдии? – спросил я, хотя уже знал ответ.

Сердечные дела всегда вызывают подозрения. Известно, что Берущие могли убить человека, чувства которого грозили нарушить планы Гильдии либо привести к измене. К тому же они недолюбливали великих независимых магов, таких как Мертвоножка, Трясошип, Фульвир, не пожелавших преклонить колени перед Гильдией магов. Которая, как известно, была двоюродной сестрой Гильдии Берущих.

Сеста подождала, пока молчание выполнит за нее всю работу.

– Просто хочу убедиться, что у тебя нет никаких замыслов романтического побега. Ты пойдешь туда, куда отправится спантийка, и точка. Будь настороже, малыш Кинч, и знай свое место. Мы убеждены, что спантийка разыскивает инфанту Мирейю, племянницу спантийского короля. Она была в наших руках, но мы ее упустили и теперь надеемся, что птичья воительница сможет ее найти. Помни, что ты всего лишь клещ на заднице спантийки и стоит тебе упасть, как тебя раздавят.

– Тогда кот – блоха на клеще, а ты – какашка в пузе у клеща.

Она хмыкнула и едва сдержала полуулыбку:

– Остроумно. Но пока ты не сделался еще остроумней, взгляни сюда.

Она указала на татуировку у себя на груди, слева от часов. Там было изображено сердце и три слова на кешийском: «сердце», «стук» и еще одно, означающее одновременно и «призыв», и «сообщение».

– Смотри, смотри.

Через мгновение я заметил, что татуированное сердце забилось. И слабо засветилось, несмотря на свою черноту.

– И что оно делает? – спросил я.

– Сохраняет мою жизнь. Потому что показывает, что я жива. Если я умру, оно погаснет, и вместе с ним погаснет такое же сердце в Пигденее. Когда это случится, к тебе и твоим родным пошлют нежданных гостей. Знаю, я уже говорила об этом, просто решила показать тебе, что это не пустая болтовня. Нам нужно, чтобы ты знал, что ты наш. Подумай об этом, прежде чем возобновлять свой языческий лунный обет, если, конечно, вы оба проживете этот месяц.

В тот момент я ненавидел ее. Ненавидел Гильдию. И жалел, что не отправился на Гоблинскую войну, пусть даже я погиб бы там или остался без пальцев.

– Ты просто завидуешь, – сказал я.

– Чему?

– Счастью, – по наитию ответил я, и она умолкла.

Ненадолго, но я наверняка угодил по ее больному месту.

– Что ты об этом знаешь, Шутник? То, что ты называешь счастьем, – это просто ветер, который ощущаешь, падая со скалы. Я пришла сюда, чтобы удержать тебя. Теперь это дело Гильдии. Своими любовными клятвами ты поставил девушку под удар. Я надеялась, что ты будешь осмотрительней.

– Я уже говорил тебе, что` сделаю, если ты будешь ей угрожать.

– Точно. Убьешь кота, когда я буду у него внутри. Свернешь ему шею и так далее.

– Думаешь, я этого не сделаю?

– Думаю, ты просто перестал соображать. Провались сейчас земля под твоими ногами, ты в своем увлечении этой девчонкой ничего бы не заметил.

– Если ты ее тронешь…

– Заткни свою дыру и слушай, Kinch á Glurris Na Filleen.

Услышав свое настоящее имя: «Кинч с реки, из рода Филлина», я сразу умолк.

А она продолжила:

– Твой родной дом в Плата-Глуррисе стоит у подножия холма возле Сверкающей реки. Когда твоя мать сбивает масло, она смотрит на воду и напевает. Обычно это бывает песня о девушке, которая утонула, а потом вернулась назад в облике лягушки и пела под окном своего возлюбленного. Помнишь слова этой песни?

Я попытался прожечь ее взглядом насквозь, но ничего не вышло.

– Да, похоже, что помнишь. Так вот, раз в девять дней твоя мать отправляется пешком в соседний городок, в двух часах ходьбы от вашего, навестить твою сестру и ее детей. У твоей племянницы развилось заикание. Ты не знал об этом, зато я знаю. Подумай об этом, прежде чем решишь обмануть самого себя.

Я открыл рот и снова закрыл.

– Я знаю, ты сейчас в ярости, но мы не должны ссориться. Мы оба верные слуги Гильдии. Давай расцелуемся и разойдемся друзьями.

Она выпятила татуированную верхнюю губу, наверняка наполненную ядом.

– Да я лучше барсука отдеру, – сказал я.

– Заметано. Я знаю, где найти одного для тебя, – ответила она улыбаясь.

А потом ее улыбка растаяла, плоть обвисла, волосы покинули голову, а сама она превратилась в прежнего серого человека-лягушку и по-лягушачьи уплыла прочь, наслаждаясь моим бессилием. Все, что мне оставалось, – это смотреть ей вслед.

41

«Четвертованное солнце»

На следующий день наша четверка с «Суепки» встретилась в таверне «Четвертованное солнце», славящейся галлардийским вином. Разумеется, это была идея Гальвы. С головой погрузившись в графин с рубиновым галлардийским нового урожая, она сидела в углу в свежей бордовой рубахе, которая делала ее молодой, жизнерадостной и даже милой на фоне облупившейся серо-зеленой краски кирпичной стены. Она могла бы купить свое любимое черное в «Сварливой спантийке», но, думаю, это задело бы ее гордость.

Мы втроем подсели к ней, наполнили чаши и без промедления сдвинули их.

– За Смерть, – произнесла тост Гальва.

– За павших товарищей, – добавил Малк.

– За праведного подлеца Гормалина, – вспомнила Норригаль о бедном гарпунере из Пигденея, которого сожрали гоблины на своем кошмарном корабле.

– Пусть чаша его всегда будет полна, – предложил Малк.

– Но только пивом, – не смог удержаться я, заслужив укоризненные взгляды воительницы и моряка и сдавленное фырканье Норригаль. Правда, потом Малк и Гальва тоже невольно улыбнулись.

– Jilnaedu.

Гальва, подняла чашу, приветствуя меня, выпила и наполнила опять.

– Я привела вас сюда, чтобы официально предложить вам пойти со мной, – сказала она. – Я отправляюсь через Молрову в Аустрим, где должна буду позаботиться о безопасности королевы Мирейи, спантийской инфанты. Аустрим пал под натиском великанов, король мертв, но говорят, что королева жива и где-то скрывается.

Эти слова швырнули меня обратно в наполненный паром трюм гоблинского корабля, где раненый Малк заливал меня кровью, сам я думал лишь о том, что мы станем тушеным мясом для кусачих, а Норригаль рассказала мне ту же историю. То, что задумала Гальва, казалось почти немыслимым. Такое возможно только в сказке – посадить королеву-ведьму на спантийский трон. Должно быть, это прямое приглашение означало, что мы заслужили доверие Гальвы, а доверие спантийки было бесценной монетой.

– Но сначала мне нужно встретиться с войском моей страны, которое марширует в сторону Аустрима, чтобы сразиться с великанами, – продолжила она. – Одна спантийка пойдет дальше со мной. Она три года учила меня биться на мечах, и я очень хочу снова увидеться с ней.

– Но если в Аустрим уже идет войско, зачем там нужны мы? – спросил я.

– Чтобы завоевать королевство, не хватит и тысячи. Чтобы освободить узника, даже десятерых будет много, – ответила Гальва. – Войско идет сражаться с великанами, оттеснить их обратно в горы. А мы должны найти инфанту и отправить ее домой. Наш путь будет нелегким, с длинными переходами и коротким отдыхом. Мы потеряли много дней из-за того, что утонул корабль, и больше не можем здесь прохлаждаться. Выступаем завтра утром, и первые две ночи не будем нигде останавливаться. Каждый, кто поможет мне в этом предприятии, получит богатую награду и благодарность от владыки Испантии.

– Ты говоришь сейчас не о Калите, – подмигнул я ей.

– Говори тише, – одернула меня Норригаль.

– И смотри по сторонам, – добавила Гальва с легкой улыбкой и отмахнулась от этих мыслей. – Спантийская корона очень щедра, а возвращение инфанты на законное место сослужит добрую службу как Испантии, так и всему миру людей.

– Если на этом можно заработать, то я в деле, – сказал Малк.

Пока мы плыли на китобойном судне, я не замечал в нем замашек наемника. При такой кровавой и грязной работе не было никакого смысла носить хорошую одежду, но теперь, получив свою долю за гоблинский корабль, он нарядился во все лучшее, что мог предложить Эдт.

Его кожаный колет с вшитыми бронзовыми кольцами мог отразить удар ножа и даже меча. Он приобрел длинный меч истрийской стали, если я не ошибся, куда более солидного вида, чем та обшарпанная сабля, что была у него на «Суепке». Теперь Малк выглядел человеком, с которым нужно считаться. Он даже раздобыл где-то гальтское ожерелье золотой чеканки и повесил себе на шею, словно какой-нибудь принц, а не сын простого солдата из Плата-Глурриса. С коротко стриженными волосами и выбритым подбородком Малк наверняка вскружил головы половине дочерей Эдта по дороге к «Четвертованному солнцу».

И еще одно: пока мы с Норригаль играли лунную свадьбу, Малк и Гальва снова завели дружбу, прерванную спором о том, убивать меня или нет. Я представил себе, как они ходили по магазинам, словно две кумушки, отправившиеся на рынок. Гальва показывала ему свою новую бордовую рубаху, а Малк спрашивал: «Как ты считаешь, какое ожерелье лучше подчеркнет твердую линию моего подбородка?»

Представил и усмехнулся.

– Что такое? – спросила Гальва.

– Ничего. Я просто… любуюсь твоей рубахой.

– Почему ты все время смеешься? – возмутилась Гальва. – Смеешься, когда нужно молчать, говоришь, когда нужно слушать. А рубаха эта сшита известным спантийским портным, и она не мишень для насмешек.

– Так требует мой бог. Ты все еще хочешь взять меня с собой на поиски инфанты?

Она дважды моргнула, будто пытаясь забыть те слова, которые собиралась мне сказать.

– Да.

– Отлично. Это свидание на границе случится где-то возле Гревицы?

– Почему ты заговорил о Гревице?

– Это морловский город.

– Я знаю. Так почему ты заговорил о ней?

– Просто так. Я слышал, там плетут хорошие кружева.

– Кружева?

– В Гревице.

– Что ты собираешься делать с кружевами?

– Я подумал, может, они тебе пригодятся. Для этой прекрасной рубахи.

Она перегнулась через стол и влепила мне затрещину, но я только громче засмеялся.

– Я это заслужил, – сказал я и поднялся с места, все еще хихикая. – Посиди здесь. Я сам принесу тебе еще один графин вина. За счет Гильдии.

42

Богиня милосердия

Той ночью я оставил Обормота в комнате и повел Норригаль в старейший район Эдта, рядом с гаванью и невысокой круглой крепостью, которую называют башней Водяного. Мы сидели, свесив ноги с волнолома, и слушали поскрипывание кораблей, их тихое постукивание о причалы, журчание воды и крики ночных птиц.

Неподалеку стояла огромная статуя Кассии, богини милосердия и супруги Митренора. Одну руку со сложенной чашечкой ладонью она с надеждой протягивала к морю, а другую прижимала к груди. Это к ней обращались с молитвами о пропавших моряках. Она хранила верность Митренору, скольким бы нимфам и дочерям человеческим он ни оставил ублюдков, и единственной ее наградой было то, что иногда, только иногда, он проявлял милосердие и доброту. Если нужно было обмануть его, она не считала, что это ниже ее достоинства. «Ты хочешь утопить свою собственную плоть?» – вопрошала Кассия, удерживая его руку с плетью, занесенной над готовым опрокинуться кораблем. «Это что еще за шутки? – удивлялся Митренор. – Моя плоть священна и не может утонуть». На это Кассия отвечала: «Помнишь черноволосую девушку, которая миловалась с тобой на этом берегу меньше тридцати лет назад? Ее сын шел под парусом на том самом корабле, и сейчас он цепляется за свою жизнь». А Митренор говорил: «Который из них? Я вытащу его, а остальных утоплю». Но у Кассии уже был готов мудрый ответ: «Ну как же! Он самый красивый из всех, совсем как ты». И пока Митренор осматривал корабль, пытаясь определить, кто из моряков больше всех на него похож, Кассия усмиряла ветер и успокаивала море. И Митренор, так и не узрев собственного отражения в каком-то одном из моряков, но замечая отдельные свои черты в каждом, отпускал корабль с миром. Во всяком случае, так говорится в мифе, но вы же знаете, как поступают боги, когда они вам особенно нужны.

Если внимательней присмотреться к статуе Кассии, то можно заметить, что ее прекрасные ноги усеяны выбоинами в тех местах, где скорбящие жены, сыновья и матери долбили по ним молотками, кирками и камнями за то, что она не уберегла самых дорогих для них людей. А еще там были пятна крови от порезанных в знак протеста пальцев. Следует отметить, что они нападали только на богиню милосердия, ибо это был безопасный способ выплеснуть свой гнев: Кассия никогда никому не мстила. Со статуей Митренора по другую сторону крепости все обстояло иначе. Все боялись этого мерзавца. На его раздвоенном хвосте не сыщется ни одной отметины, хотя именно он держал в руке плеть, он был убийцей кораблей. На самом деле люди не верили, что он пошлет огромную волну в наказание за надругательство над своей статуей, но считали, что лучше проявить осторожность, чем пожалеть о содеянном. Прекрасная Кассия получала удары долотом и кровавые слезы, а Митренор делал все, что только пожелает. Понимаете? У богов есть чему поучиться.

Я огляделся и не увидел поблизости никого, кто мог бы нас подслушать.

«Кассия, – взмолился я со всей искренностью, на какую был способен, – сделай так, чтобы Норригаль не зарезала меня, не прокляла и не ослепила своим порошком, когда я скажу ей то, что должен сказать. Если ей непременно понадобится ударить меня, я это пойму, лишь бы только не по яйцам и не по горлу. А захочет бросить в меня камнем, так пусть он будет не больше того, что поместится в ее ладонь».

– Внутри моего кота прячется убийца-ассасин, – сказал я.

– Что? – не поняла она.

– Что слышала. И не просто ассасин – она адептка.

– Как это? Самая опасная из всех убийц, да?

– Да. У нее на теле около сотни магических татуировок, и на одной из них изображено бьющееся сердце, чтобы Гильдия узнала, если она умрет. Ее зовут Сеста. Она в самом деле ужасна. Не уверен, должен ли называть тебе ее имя, но она твое знает, так что это будет по-честному. Особенно после того, как я начал сомневаться, что это имя настоящее. Скорее, просто кличка убийцы, потому что ей было шесть лет, когда она убила. То есть убила в первый раз. Сеста значит «шесть». По-истрийски. Поэтому я думаю, что она истрийка. Хотя сильного акцента у нее нет, но их, наверное, от этого отучают.

Норригаль двинула мне по затылку – довольно сильно. Потом лизнула ладонь и пригладила гордый стяг из волос, поднявшихся дыбом от ее удара.

«Не так уж и плохо. Спасибо, Кассия. Ты просто прелесть».

– Ты знаешь, что мямлишь, как старик, когда волнуешься?

– Да, но я научился с этим справляться. Когда тебя нет рядом.

– Ты настоящий оболтус.

– Ты ненавидишь меня?

– За что мне тебя ненавидеть? Все мы служим своим хозяевам. А вот само положение – из тех, что достойно ненависти. Они и впрямь сунули твою морковку в рот козлу.

– Никогда не слышал такого выражения.

– Я сама его придумала.

Я вздохнул и посмотрел на Утробный залив, в его воде отражались огни фонарей с высоких стен огромной круглой башни Водяного.

– Если бы даже я мог, то все равно не убил бы кота.

– Мягкое сердце однажды тебя погубит. Иногда приходится кому-нибудь перерезать горло.

Я вспомнил человека-быка из леса и вздрогнул. Одно горло я все-таки перерезал, и это было дело не из приятных.

– Знаю. Но убийство кота – не выход, так ведь?

– Это было бы неразумно. Руна жизни, которую она тебе показала, – очень сильная магия. Неброская, но надежная.

– Значит, кот не умрет.

– Нет.

– И убийца отыщет меня, как бы я ни пытался от нее избавиться… да еще и сообщит об этом Гильдии.

– Мм…

– Знаю я это «мм». У тебя что-то на уме, да?

Она встала сама и подняла меня. Зашла мне за спину и заставила вытянуть руку в сторону моря, точно так же как Кассия. А вторую приложила к моей груди и держала так все то время, пока стояла за моей спиной и шептала на ухо:

– Зажги сегодня свечу для добрейшей Кассии. Та мысль, что пришла мне в голову, вполне может оказаться проявлением ее великого милосердия.

Чтобы сделать хорошую магическую татуировку, нужно иметь представление не только о плоти вообще, но и о той плоти, на которой ты хочешь поставить знак. Есть много видов таких татуировок. Ассасин Сеста была покрыта кожными рунами и символами, своего рода сохраненными заклинаниями или защитой. Она была ходячим гримуаром. Это оставляло ей свободу бесконечно тренировать свое тело, в результате чего она превратилась в жуткое пугающее существо.

Моя татуировка, штрафной знак, видна только в свете пламени. Она очень простая. Та, что наносила ее, была моей любовницей, поэтому все произошло быстро.

Одной из татуировок, которой славилась Гильдия, был «говорящий рот». Некоторые «рты» содержали какое-то сообщение, и, передав его, они исчезали. Иные «рты» переводили с других языков, хотя сделать эти татуировки было очень трудно, и получались они откровенно злопакостными. Поговаривали, что одна такая намеренно вызвала войну. Но самым завидным был «рот-сплетник». Тот же самый «рот», но в связке с «глазом» и «ухом», он сообщал все, что делал и говорил человек, с кем он проводил время.

Разумеется, пароли держали в тайне, но хороший колдун мог разговорить «сплетника», и Гильдия никогда не делала эти татуировки своим людям. Когда такое происходило, многие ревнивые старые перечницы сокрушались из-за того, что их платные ухажеры оказывались вольными или невольными шпионами. И та же самая татуировка, что убеждала хозяйку в верности любовника, разбалтывала ее банковские тайны и открывала такие подробности, которые позволяли шантажировать незадачливую женщину или выдавать себя за нее.

Из всех наших качеств богам больше всего ненавистна ревность, потому что она делает нас похожими на них.

Труднее всего сделать спящую татуировку. Именно такую носила на себе Гальва. Корвид, который появлялся из ее груди при необходимости, обычно пребывал в своего рода спячке, не старея, но вытягивая жизненные силы из своей носительницы. Вызов его причинял ей боль, возвращение на место причиняло боль. Если корвида ранили, она могла вылечить его, принимая на себя часть боли, и страдания раздавленной птицы едва не погубили Гальву там, на гоблинском корабле. Я не очень-то разбирался в этом искусстве, но знал достаточно, чтобы восхититься Норригаль, почти овладевшей им. При всех случайных оплошностях она в свои юные годы уже была потрясающе сильным магом. Я ничуть не сомневался, что она могла бы сравниться с Мертвоножкой, если бы прожила так же долго.

Мы решили подкрасться к спящему коту, хотя поди разбери, спящий он или нет, если этот маленький негодник спит с открытыми глазами. Норригаль взяла круглый кусок кожи, написала на нем заклинание, потом вдела в него шнурок, чтобы получился капюшон, и скрепила все это железкой. От меня требовалось подобраться к коту с капюшоном, но не показывать его, пока не буду готов действовать. Мы вернулись домой около полуночи. Из-за стены доносился пьяный смех Малка и Гальвы. Кот разлегся на столе нашей с Норригаль комнаты, но, кажется, не спал. Если это был только кот, сам по себе, то он бы ничего не увидел, но откуда я мог это знать? Чтобы наш план удался, ассасин должна была находиться сейчас внутри его. Лучше проверить.

Норригаль легла на кровать, притворяясь уставшей, а я подошел к коту.

– Э-ге-гей, Обормот!

Я достал приготовленную для него толстую средиморскую улитку и дал понюхать. Он заинтересованно мяукнул, и я сманил его улиткой под стол. Если бросить угощение к дальней стене, кот обязательно повернется ко мне спиной, но если гильдийская стерва смотрит сейчас его глазами, то ей это может показаться подозрительным. Я должен был сделать что-то не вызывающее подозрений. Правильно, бросить посредине комнаты. Улитка приземлилась с влажным шлепком. Обормот по-змеиному поднял голову, принюхался и направился к ней, нащупывая дорогу перед каждым шагом. Пока я следил за ним, в нем что-то изменилось, и кот остановился. Оглянулся на меня. Этого знака я и ждал – котом управляла адептка. Если бы я отвел взгляд и притворился, что занят чем-то другим, это опять же показалось бы подозрительным. Но если благодушно наблюдать за ним, возможно погрузившись в раздумья, особых подозрений это вызвать не должно. Так я и сделал. Норригаль лежала на кровати, почти засыпая.

Обормот снова повернул голову к улитке и, вместо того чтобы вслепую ощупывать дорогу, быстро схватил добычу и юркнул под кровать. Я прислушался, но никакого кашля не услышал. Ассасин не насторожилась и позволила коту съесть угощение. По тому, как матросы с «Суепки» схватили Обормота и вышвырнули за борт, мы уже знали, что его можно быстро прижать. И вот Норригаль, только что казавшаяся полусонной, мгновенно ожила и ухватила Обормота за хвост.

Вот это была схватка, возлюбленные друзья! Не стану описывать яростные царапанья и укусы, скажу только, что добрую их половину выдала сама Норригаль. В конце концов она швырнула Обормота на кровать, словно хотела расколоть на части, придавила бедром и удерживала его самого и то злобное создание, что поселилось в нем, пока я надевал капюшон. Сонный порошок, который она насыпала на нос коту, вскоре сделал свое дело, и Обормот захрапел в своем кожано-железном капюшоне. Окровавленная Норригаль тяжело дышала, на ее волосы жутко было смотреть.

– Как ты думаешь, он не сломал спину? – спросил я, поднимая лапу Обормота.

– Как ты думаешь, меня это волнует?

– Кажется, мы договорились не делать ему больно, – напомнил я.

Она вытерла кровь с оцарапанной щеки и сказала:

– Давай сыграем в одну простую игру. Я притворюсь, что не слышала этих слов, а ты сделаешь вид, что безмерно счастлив оттого, что не заработал новую шишку на голове.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвалась Гальва с опущенным щитом и поднятым над ним спадином.

– Quei chodaderias bain elchi?

Она всегда забывала холтийский, когда была пьяна или взволнована, а в этот раз совпало и то и другое.

«Что за хрень здесь происходит?»

– Ничего, – ответил я.

Она посмотрела на кота в капюшоне, потом на тяжко пыхтящую, исцарапанную в кровь Норригаль. Увидела ее кошмарно растрепанные волосы. Ведьмочка заметила, куда она смотрит, плюнула на ладонь и пригладила волосы. Гальва покачала головой и вышла, едва не столкнувшись по ходу с Малком. Он поинтересовался, что здесь произошло.

– Они устроили какое-то представление с котом в маске, но меня это не касается. Я иду спать.

Татуировочная игла издает звук, который невозможно забыть, особенно если каждый день получаешь напоминание о нем. Кот отправился в мою левую руку, между локтем и подмышкой. Я смогу спрятать его туда, когда захочу, и в любой момент посмотреть на него, если понадобится. Если что-то пойдет не так, а не так может пойти очень многое, лучше пусть он будет в руке, которой я мог бы пожертвовать, чем где-нибудь ближе к голове и другим важным местам. Мне не слишком нравилась идея провести остаток дней попрошайкой, а ничего другого однорукому вору не оставалось, но где жизнь, там и боль. Или надежда. У меня отвратительно выходит излагать свои мысли по порядку.

Норригаль полдня выстукивала на мне кота, обливаясь потом, несмотря на прохладную погоду. Она смешала чернила с пеплом из сожженного меха, обрезков когтей и прочего добра, купленного в квартале магов. Немного ихора гусеницы (не уверен, что это и в самом деле называется ихором, – Норригаль употребила слово «слизь», но оно вряд ли подходит для магического снадобья), чернила кракена, чтобы усилить магию, и железные опилки, чтобы ее скрепить. Она произносила заклинания на языке древних гальтов, он немного отличается от того, на котором говорим мы у себя на родине, но лучше всего подходит для магии перемен.

Когда Норригаль начала работать с чернилами, ощущение магии в воздухе усилилось, и я увидел удивительную вещь: она как будто ухватила какую-то нить из Обормота, спящего рядом со мной, привязала ее к игле, и, пока рисовала его изображение, настоящий кот разматывался, словно клубок шерсти. Норригаль не обводила контур, а потом заполняла его – она рисовала животное целиком, от хвоста до кончика носа; и когда половина работы была сделана, на столе лежала половина все еще храпевшего кота. Потом осталась только голова, капюшон слез, но ведьма оставила сонную траву возле крохотного носа Обормота. Он дышал. Я видел и чувствовал, как раздуваются и опадают нарисованные бока на моем бицепсе, но кошачья пасть на столе все еще вдыхала и выдыхала воздух, усы шевелились, а наконец-то закрывшиеся глаза дергались под опущенными веками. Потрясающая вещь эта магия – нетрудно понять, как она сводит некоторых людей с ума.

Норригаль объяснила мне все, когда кот целиком перешел в чернила.

– Ты не убил убийцу. Она осталась такой же, как раньше, только стала тихой и неподвижной. Твое сердце питает силой ее руну, и те, кто за ней наблюдает, видят, что она жива. Но будь осторожен: ты можешь разбудить спящего, если произнесешь настоящее имя кота или убийцы.

– Я не знаю ни того ни другого.

– Тогда будем надеяться, что они не настолько просты, чтобы произнести их случайно.

– А как еще можно разорвать чары?

– Хорошая ведьма может снять их с тебя и разбудить кота. Гроза тоже может. Никто не знает почему, но ведь молнии вылетают прямо из рук богов, и боги находятся рядом с нами, когда они вспыхивают. Если ты умрешь, кот умрет вместе с тобой или выпрыгнет из тебя живым – трудно предсказать, как получится. И следи за своими снами. Спантийка спит спокойно, потому что у птицы нет человеческого разума, и к тому же она любит свою хозяйку. А в тебе сидит враждебный разум, который обязательно попытается выбраться на волю. И проще всего это сделать, пока ты спишь и защищен хуже, чем обычно. Если тебе приснится кошмар, как татуировка сходит с тебя, особенно с кровью, немедленно просыпайся, потому что кот может вырваться, и тогда смертоносная стерва окажется прямо в твоей постели. Ну а сейчас убийца спрятана дважды: она внутри кота, а кот внутри тебя. Она как будто исчезла. Но не обманывай себя: рано или поздно тебе придется ее убить. Она в твоей крови, а ты в ее. Если она освободится, то сможет найти тебя, где бы ты ни был. Просто во сне.

Той ночью я лежал в холодной постели и размышлял, что делать дальше. Я все еще отвечал перед Гильдией, и первое винокурня стремительно приближалось.

«Постарайся попасть в Храву к первому винокурню, спустя две яркие луны».

Новолуние было прошлой ночью.

До конца месяца осталось чуть больше двух недель.

Семнадцать дней. На такую дальнюю дорогу времени никак не хватит.

На сколько я опоздаю?

На неделю?

На две?

Слово «постарайся» обнадеживало, если предположить, что Гильдия признает непредвиденные случайности. Например, кракен может потопить китобойное судно. Но много ли милосердия отпустит мне Гильдия, если ее ассасин будет молчать? Как часто она с ними переговаривалась, если вообще это делала?

И какой по счету день запустит мое до поры невидимое и неслышимое наказание?

Самое скотство в том, что я никак не смогу это узнать.

С первого числа мне каждый день придется бросать кости все с меньшими шансами на удачу, а на кону будет стоять все, что я люблю.

Ассасин угодила в ловушку, и на какое-то время Норригаль будет в безопасности, хотя я не сомневался, что Сеста намерена ее убить. Если я оставлю Гальву, Малка и Норригаль и пойду своей дорогой, кто-нибудь другой из Гильдии может взять их след и отправиться за ними. Скорее всего, Гильдия послала меня с Гальвой, чтобы ассасин оказалась рядом с королевой Мирейей и убила или, возможно, похитила ее. Я помешал их планам, хотя Гильдии понадобится время, чтобы это понять.

Лучший выход для меня – это помочь Гальве выполнить задуманное, потому что Норригаль послана Мертвоножкой ей на подмогу. А потом мне нужно собрать как можно больше денег для своего побега. Зачем обманывать себя? Я полностью облажался. Так или иначе Гильдия узнает, что я натворил, и накажет меня в назидание остальным. Но я еще могу исчезнуть. Если они узнают, что я их предал, моя семья попадет в беду. Ну а если я пропаду без вести и ассасин вместе со мной? С нами могло случиться любое несчастье, и они не станут попусту тратить время и мстить моим родным за то, в чем может и не быть моей вины.

А мои шансы исчезнуть увеличивались с каждым шагом на запад. Берущие были особенно сильны на востоке – в Испантии, Галлардии, Хольте. В центральных странах – Средиморье, Истрии, Антере и Нижнем Антере – они все еще оставались влиятельными. Но восточные королевства – Молрова, Востра и Бельтия – были для них скорее отдаленными рубежами.

Другим вариантом был Брайс – северная страна между Холтом и Средиморьем, от края до края покрытая почти нетронутым лесом. Гильдия не имела никакого желания усмирять дикие брайсийские кланы и еще меньше интересовалась торговлей оленьими кожами и лесом. Чем заняться вору в королевстве охотников, лесорубов и воинственных вождей? Ведь даже в их странной столице, построенной из дерева, жило меньше народу, чем в третьем по величине городе Холта. Если только я не собираюсь взяться за секиру и лук и поселиться в драном деревянном доме, увешанном оленьими рогами и отрубленными руками моих врагов. Лучше уж остаться на западе.

Как известно, королевство Аустрим, куда мы направлялись, объявило Гильдию вне закона и заставило уйти в подполье. Я бы мог сказать «изгнало», но от Берущих так легко не избавиться – они просто прячутся, а в этом им нет равных. Но все же их присутствие в Аустриме ощущается гораздо меньше, и осторожный человек, в особенности тот, кому помогает прелестная ведьмочка, сможет ускользнуть от внимания Гильдии.

Сложность путешествия в Аустрим в том, что там, как говорят, полно великанов, а в Молрове полно молровян. Для исчезновения требуется много денег, но чем у тебя их больше, тем меньше нужно чего-то еще. Лучший выбор для меня – это и дальше идти вместе с Гальвой прочь от цивилизованного мира и навстречу возможному богатству.

Правда, была еще одна маленькая сложность – моя безнадежная влюбленность в Норригаль На Гэлбрет.

Все до единого дорожные знаки указывали на запад.

43

Спантийское войско

Мы выехали из Эдта на ослах, которых купили за большие деньги: четырех для нас, одного для наших вещей, а шестого для загадочной спантийки, которую Гальва надеялась перетянуть на нашу сторону, когда мы встретимся с войском. Даже верхом путешествие к западной границе Средиморья выдалось холодным и унылым. Мы оставались на Белом тракте, проложенном еще Кешем, пересекая последний плоский участок страны, по которому тут и там тянули плуги волы, ослы, а в самых бедных деревнях и стайки грязных детей, чтобы вспахать землю для посадки последних в этом году корнеплодов и лука. Когда дорога повернула в горы, мы порадовались, что наши ослы крепко стоят на ногах, хотя иногда и проявляют дурной нрав. Мой подлый скакун укусил меня, когда мы повздорили из-за маленькой редиски, но никто не согласился поменяться со мной ослами.

Вскоре мы добрались до Лысых холмов, через которые протекали оловянного цвета воды реки Ворнд. Лучший обед на этих холмах у нас случился, когда одна веселая козочка любезно разрешила мне проткнуть ее стрелой на лужайке с дикой мятой. Худшей едой оказались зеленые яблоки, от которых сводило скулы, но нам все же не пришлось потом подолгу сидеть на корточках, хвала Кассии за ее милосердие. Все мы даже припасли немного яблок на будущее.

На шестой день после выхода из Эдта мы увидели дым и знамена у реки, возле Избитого Мужчины – скалы, которую считали про́клятой. Она такой и выглядела. Очертаниями скала и впрямь напоминала мужчину с поникшими плечами, а осыпающиеся камни были аллегорическим изображением слез. Гальва просветлела лицом, заметив дым, и просияла еще больше, когда увидела на знаменах спантийского быка, а не ощетинившуюся восьмиконечную звезду Холта.

Вдоль берегов реки были разбросаны алые с серебром палатки, а золотые стояли на вершине холма, где развевалось самое большое знамя. Приближались сумерки, и лучи слабеющего солнца, отражаясь в воде, радовали глаз, но все же не так, как радовал желудок запах чеснока и оливкового масла, долетавший от костров спантийского войска. Группа разведчиков вспорхнула с вершины холма нам навстречу – двое парней и девушка с черными волосами и строго нахмуренными бровями, совсем как у Гальвы. На ремне у нее висел яйцерез, а на спине – щит.

Взглянув на печать Гальвы, они почтительно поклонились, сменили грозный вид на доброжелательный и отвели нас к палатке командующего. Откуда-то доносились высокие, нежные звуки корнемюза, спантийской волынки, и женский голос, слишком тихий, чтобы можно было расслышать слова, даже если бы я их понимал.

Отовсюду рвались посмотреть на Гальву люди с радостными лицами, сердечные объятия то и дело заставляли ее приостановиться, хотя она вовсе не желала оскорбить поджидающего генерала. Нам, троим чужакам, позволили сопровождать ее по крайней мере до охраняемой части лагеря. Потом, после недолгих переговоров, мы поднялись к палатке военачальника. За открытым пологом виднелся укромный уголок с мерцанием свечей, оживляемый ароматом жареного мяса. Четыре женщины, слегка напоминающие Гальву, только выше ростом, шире в плечах и в более прочных доспехах, охраняли вход. Две из них проводили нас внутрь. Мы не сдали оружия. Спантийцы были слишком горды для подобных разумных предосторожностей. Гальву хорошо знали, а она отвечала за нас, хоть мы и выглядели после шести дней дороги сущими бандитами.

И вот после короткого доклада меня впустили в расшитую золотом пышную палатку к роскошно одетому мужчине, графу Маревану да Кодореж ан Надан, генералу Четвертого крыла, предводителю шести тысяч легких пехотинцев и восьми сотен лучников. Моей главной заботой было незаметно очистить свои сапоги от приставучего козьего дерьма. И кажется, я добился своего, потерев один сапог о другой и потоптавшись немного по траве перед входом. Если кто-нибудь это и заметил, то был настолько любезен, что не подал вида.

Мне приходилось видеть генералов, но со спантийским я столкнулся впервые. Граф был тщедушным мужчиной с горящим взглядом, в разговоре он то и дело подавался на стуле вперед. А еще он выглядел очень старым, настолько, что должен был сражаться еще на Войне рыцарей. Так называлась первая из Гоблинских войн, победой в которой мы так гордились, еще не зная, насколько ужасней будет их второе нападение. В общем, этот старый пень был из тех, кто в подпитии со слезами вспоминает ощущения верховой езды и смотрит свысока на юную поросль, которая едва не потеряла полконтинента. Не могу сказать, сколько сражений выиграл он сам, но его оружейник и портной свое дело знали. На стальном нагруднике были выгравированы вставшие на задние лапы дерущиеся львы. Рукава бархатного синевато-серого камзола с высоким воротником были унизаны чередующимися медными и золотыми пуговицами.

Хотя граф радушно встретил нас, разговаривал он с Гальвой по-спантийски, да так бегло и по-деловому, что я уловил всего полдюжины слов: «великаны», «горы», «война», «честь», «перепелки» и «вино». Перепелок мы ели, а вином запивали. Великаны, война и горы ждали нас впереди. Если же честь соизволит принять участие в нашем походе, остается надеяться только на то, что я вовремя ее опознаю. Мы с ней виделись пару раз, но толком так и не познакомились.

Вторая палатка, в которую я зашел вслед за Гальвой, была из грубого полотна, а не из вышитого золотом шелка. Здесь ужинали не перепелками, а бараниной, а из приоткрытого полога тянуло не благовониями, а табаком, вонючей, но бодрящей травой, которую курили на юге и востоке. Охраны здесь не было, и в палатке находилась только одна женщина.

Наставница Гальвы в бою на мечах, или Калар Сарам, оказалась куда более интересной особой, чем граф. У меня сложилось впечатление, что командующий войском и Гальва только соблюдали правила вежливости, но были в лучшем случае равнодушны друг к другу. Видимо, отец Гальвы соперничал с графом за какой-то пост. Совсем иначе вела себя наставница, низкорослая женщина лет пятидесяти, с мощным, как бревно, телом, выбитыми зубами и со множеством шрамов, как у последней тыквы на весь рынок. Она курила не трубку, а самокрутку, ярко вспыхивающую на конце, когда спантийка затягивалась.

– Corme seu dalgatha, – сказала она, увидев Гальву, ударила ее в челюсть мясистым кулаком и выпустила дым уголком рта. Потом окинула быстрым оценивающим взглядом нас троих, стоявших за спиной у Гальвы. – Holteshi?

– Galtesi, – уточнил я, но она, услышав что-то в моем голосе, прищурилась и перешла на холтийский. В основном.

– Вы трое худые тоже. Вы голодали с моей Гальвой? Эй? Vosu cravit nourid? Хотите еды?

– Мы поели, – ответил я.

– Тогда кури, – сказала она и сунула мне в рот свою влажную самокрутку.

Я уже пробовал курить, но мне не зашло. Однако я все равно затянулся и сдержал кашель, хотя меня чуть не стошнило.

– Хорошо! – сказала она. – Ты кашляешь, твои яйца есть слабые.

– «Есть» не надо, – поправила Гальва.

– Ai, os. Ты кашляешь, твои яйца есть не надо слабые. А теперь отдай назад, это не тебе докуривать.

Она мне понравилась.

Жаль, что я не говорю по-спантийски, тогда мне не пришлось бы слушать ее холтийский. Но она мне понравилась.

Мы дружески поболтали полчаса. Мастер меча Надалль Сери-Орбез, по прозвищу Йорбез, курила и смеялась, перескакивая со спантийского на холтийский и обратно, а иногда говорила на смеси двух языков. Она пустила по кругу пузатую фляжку с брайсийской грушевой настойкой, скорее обжигающей, чем сладкой, и расспрашивала нас, кто мы такие. Казалось, ей это и вправду было интересно. Я не заметил в ней никаких особых признаков воительницы, кроме разве что жилистых рук и манеры двигаться, не прилагая лишних усилий. Не назови ее Гальва своей наставницей, можно было бы принять эту женщину за повариху или хозяйку таверны. Ремень с мечом висел на крюке деревянной стойки, и Йорбез, заметив, куда я смотрю, спросила:

– Ты знаешь, что с ним делать?

– Я лучше владею ножом, – ответил я.

– Ты должен очень хорошо владеть ножом, если у противника меч.

– Я предпочитаю договориться.

Она рассмеялась и шлепнула меня по скуле, беззлобно, но довольно больно.

– Os? А с гоблинами они помогают, твои разговоры?

– Я попробовал поговорить с одним, – сказал я.

– И все кончилось хорошо?

– Я остался жив.

– Потому что пырнул его ножом, пока говорил?

– На самом деле я всадил в него стрелу. – Я подумал немного и поправился: – Две стрелы.

– Хорошо. Лучше с ними говорить так.

Они с Гальвой перебросились парой фраз на спантийском, поглядывая на нас так, будто решали, стоит ли перед нами извиниться. Наконец Йорбез уставилась на Малка, а Гальва сказала ему:

– Не прими за оскорбление, но она просит, чтобы ты ненадолго вышел.

– Ну и хрен с ней, – вполне добродушно ответил он. – Пойду, что ли, поищу, где тут играют в «Башни», и оставлю там свою новую рубаху.

Он вышел из палатки и засвистел, показывая нам, что уходит.

Женщина посмотрела на меня, потом на Норригаль.

И снова на меня.

– Правильно, – сказал я и поднялся на ноги.

– Нет, – остановила меня Гальва.

– Почему? – спросил я, сев на место.

– Я объяснила ей, что вы с ведьмочкой поженились.

– Всего на месяц.

– Осталось еще три недели, – напомнила Норригаль.

– И она все равно тебе расскажет.

– Смотря о чем, – возразил я.

– Верно, – подхватила Норригаль. – Я умею хранить секреты от таких, как он.

– Так и есть, – согласился я. – Она мне вообще ни хрена не рассказывает. Я могу идти?

– Это правда, что ты из хватающих? – спросила Йорбез.

– Берущих.

– Да, я вижу ладонь на твоем лице для битья.

– А я ее чаще чувствую.

Она не сразу сообразила, что я сказал, а потом с громким «ха!» опять ударила меня тяжелым основанием ладони. Нужно запомнить, что при ней лучше не шутить.

– Нет, – сказала она. – Ты оставайся. Оставайся с нами. Скоро мы пойдем в Гревицу встретиться с еще одной воровкой. Когда-то она тоже была хватающей. У нее есть карта, которая нам нужна.

– А потом, – продолжила Гальва, – мы встретимся с магом в Соляных горах. Этот маг за нас, а не за твою Гильдию. И за королеву.

Дальше они принялись обсуждать заговор против короля Калита.

И я узнал много нового об усатом мерзавце.

Например, никого не допускали во внутренние покои дворца в собственной одежде и украшениях. Все надевали красивые, но легкие льняные платья и рубахи и дальше шли в сопровождении gailus du cuth, мальчиков с ножами. Это были сироты, безмерно преданные королю, как способны только двенадцатилетние. Их с раннего детства обучали секретам владения ножом. Один из них провожал гостя к королю, держа его сзади за пояс и направляя в нужную сторону. Достаточно было одного взгляда Калита, короткого, как хлопок в ладоши, чтобы милый малютка, стоявший у вас за спиной, перерезал вам поджилки или проткнул почку.

Гальва рассказала о редком аксийском медном черве, обитавшем в лабиринте под дворцом, куда отправлялись провинившиеся слуги, а Калит наблюдал сверху, как их варят в кипятке и отдают на съедение этому червю. Калит был любимцем Гильдий, ассасины и маги приходили к нему по первому зову. Специально для него колдуны с великими затратами поддерживали жизнь сорокалетней кобылы, и Калит выезжал на ней верхом по большим праздникам, хотя животное явно мучилось, с трудом выдерживая такую тяжесть.

Последний заговор против него был раскрыт никому не известным способом. Говорят, заговорщикам размягчили кости и живьем запечатали их в стеклянные амфоры, а король время от времени заходил к ним почитать стихи.

К концу вечера я услышал о Калите столько интересного, что превратился в закоренелого спантийского мятежника, только лишенного удовольствия быть драным спантийцем.

Я задумался о Мирейе, которая росла рядом с мерзавцем-дядей и была вынуждена разговаривать с обезьяной и выть на луну, чтобы остаться в живых.

Такая вот семейная идиллия.

Неудивительно, что после всех этих разговоров я видел мрачные сны.

44

Кость в горле

Я был дома. Мать только что подала на стол жареную курицу с горохово-перловой похлебкой, блестевшей от жира. Это была большая роскошь – птица на обед. Мы размазали тушеное мясо по деревянным тарелкам и брали его маленькими порциями. За столом нас было девятеро: отец, мать, три брата, я, две сестры и мальчик-сирота, которого мы взяли к себе, но через год он от нас сбежал. Звали его Гилс.

Из-за больных суставов папаша ходил медленно, зато пиво пил так быстро, что ему пришлось выйти во двор и громко помочиться у стены еще до того, как все мясо было съедено. И задолго до того, как он начал ворчать, что это его дом и мы должны как-то выказать свое уважение к нему. Маленький сирота показал нам свою тарелку, а мама отругала его за это. У мамы были кудрявые волосы, которые вечно ее не слушались. Она пыталась завязать их, но одна прядь все время выбивалась, и мама сдувала ее с лица, пока младшая сестра рассказывала о том, как ее напугал козел, о том, что облака сотканы из шерсти и что она вообще не собирается выходить замуж, если только женихом не будет мальчик со светлыми волосами, которые ей очень нравились.

Потом сестренка перестала балаболить и сказала мне очень серьезно:

– Следи внимательно за костями, Кинч. Мама говорила, что у этой курицы плохие кости.

– Что за чушь ты несешь, – ответил я. – У всех куриц одинаковые кости. Пойди хоть на край света, зарежь там курицу – и увидишь, что кости у нее на тех же самых местах, что и у наших.

– Мама говорила, что у этой особенные кости.

– Особенные кости, – повторил я, чтобы она сама услышала, как это сказала, а потом проглотил кусочек.

И что бы вы думали? Я тут же почувствовал боль в горле, такую острую боль, что хотел было сказать: «Будь оно все проклято, у меня кость застряла в горле!» – но в том-то и беда, что я задыхался и не мог говорить. Тут я закашлялся, а это означало, что я все-таки не совсем задыхался.

Кашель было ужасный, до крови, и все смотрели на меня, кроме папаши, который продолжал есть, потому что пошло все в жопу, он целыми днями вкалывает на серебряном руднике и пусть кто-то другой возится с неблагодарным отродьем, харкающим кровью. Вдруг мне показалось, что кость на самом деле проткнула мне горло, я выпучил глаза и схватился за него – то есть за горло, и кость уколола мне руку.

– Вот видишь, мама, – сказала сестренка Шавон. – Я ведь говорила ему об этой курице.

– Особенные кости, – согласилась мама, сдувая с глаз непослушную прядь.

– А он не послушался.

Тут я понял, что это вовсе не кость проткнула мне горло, а просто нож. Острый кончик ножа торчал наружу, и я попытался вспомнить, как сказать на языке жестов: «Мне разрезали горло изнутри», но, по правде говоря, я еще никогда ничего похожего не говорил.

– Теперь тебе дадут просраться за то, как ты насвинячил, – сказала Шавон.

Я попытался объяснить ей, что нельзя так ругаться, особенно за столом, но только забрызгал кровью курицу.

– Что? – спросил мой мертвый глухой сводный брат, одетый в ту самую рубаху, которую он украл у старосты.

И тут из моего горла послышался голос:

– Подведи меня к зеркалу.

Я подошел к полированной латунной пластине, висевшей на стене рядом с платяным сундуком матери, и посмотрел на свое отражение. Выглядел я неплохо, если не считать крови на рубахе, разреза на горле и торчавшего из него кончика ножа. Да еще пары глаз за этим ножом. Вдруг из раны показался рот и заговорил.

– Слушай меня, – сказала она, потому что это, разумеется, была адептка. – Или ты меня выпустишь, или я сама выберусь и перережу всех этих засранцев за столом.

– Если я тебя выпущу, ты убьешь мою лунную жену.

Я чуть было не проговорился о том, что мы собираемся отыскать Мирейю, чтобы она стала королевой Испантии и надрала задницу Гильдии, но вовремя вспомнил, что это нам только навредит.

– Ты хотел что-то сказать? – спросила убийца.

– Нет.

– Точно?

– Да.

– На чем мы остановились?

– Ты сказала, что убьешь мою семью.

– Правильно, – согласилась она. – Вот и выбирай, кого мне убить – ведьму или твою семью?

– Ты никого не убьешь, – ответил я.

Это так разозлило ее, что она разрезала меня от горла до самого пупка. Из моего живота вылезла обутая в сапог нога, явно собираясь ступить на пол. Тут уж разозлился я, потому что помнил, что обычно убийца ходила босиком и совершенно голой, в одних только татуировках. А теперь вдруг надела высокие тяжелые сапоги ради удовольствия высунуть их из моего живота. Боль была невыносимой, я кашлял, задыхался и плевался кровью. А потом проснулся, все еще плюясь.

Только это была не кровь, а сгустки отвратительной желчи после грушевой настойки Йорбез.

Малк заворчал, недовольный тем, что его разбудили, и пнул меня сапогом. Сами понимаете, видеть сапоги мне больше не хотелось, поэтому я поднял кожаный колет, на котором спал, и вышел из чужой палатки в ночь, посмотреть на звезды на западе над Молровой. Хотя они выглядели ничем не лучше и не хуже средиморских звезд, висевших над моей головой.

Поутру мы собирались покинуть лагерь и погнать наших ослов вперед, к стране отъявленных лжецов.

45

Кровь важней молока

Если я и беспокоился о том, что почтенный возраст Йорбез может нас задержать, то отбросил сомнения, увидев ее утренние упражнения незадолго до рассвета. Сначала она бегала до вершины холма и обратно, чтобы разогнать кровь. Потом натянула веревку между двумя деревьями и затеяла что-то вроде пляски перед и под ней. Пригибалась, нападала с мечом и щитом, снова пригибалась, опять нападала. Я притомился, просто наблюдая за ней.

Дальше они с Гальвой устроили тренировочные бои с несколькими учениками, включая Малка. Это была жестокая битва. Малк держался молодцом по сравнению с остальными, но Гальва и ее наставница легко справлялись и с ним. Наверное, его бросало в холод от одного воспоминания о том, как он едва не подрался с Гальвой на дуэли, – ясно, что ничем хорошим для него это бы не кончилось.

Должен признаться, своим видом Йорбез меня не слишком впечатлила, но в бою не всегда побеждает тот, кто лучше выглядит. Йорбез двигалась быстро только при необходимости, и уж тогда она была ослепительна. Сражаясь с Малком или молодыми спантийцами, она подныривала, резко меняла направление, била противнику под колени и заходила за спину. И все это без видимого усилия. Трудно было понять, почему каждый обмен ударами заканчивался тем, что огребал кто-то другой. Казалось, это обычное везение, но, разумеется, только казалось. Она просто случайно вставала там, где нужно, и угощала противника мечом, сапогом или локтем.

Ее прочный деревянный яйцерез так рубанул по груди одной из девушек, что та заскрипела зубами и выронила свой меч. За что тут же получила под коленки и упала. Разгоряченная схваткой, Йорбез стащила с себя рубаху. Я не удержался и спросил у стоявшей рядом Гальвы:

– Почему у вас обеих нет сисек?

Гальва по-птичьи покосилась на меня и снова вернулась к наблюдению за тренировочным полем. Малк шагнул вперед для новой схватки с Йорбез.

– Мы приняли обрезание ради Далгаты.

– Ты хочешь сказать…

Она кивнула и сделала два рубящих движения перед грудью, словно показывая, как это было.

– Во имя всех гоблинских кривых дрючков! Я думал, тебя ранили на войне или что-то вроде этого.

Гальва покачала головой:

– Я приняла обрезание в двадцать лет, перед тем как отправилась в Галлардию. Костлявая любит женщин, для которых кровь важней молока.

Словно желая показать, как ее любит Далгата, Йорбез подсекла ноги Малка и тяжело упала коленями на его грудь, с ухмылкой пощекотав ему шею концом деревянного меча.

Она отпустила Малка и помахала рукой Гальве, проговорив что-то по-спантийски, отчего все рассмеялись. Все, кроме Малка. Он отряхнулся и захромал ко мне.

– Не желаешь потягаться со старой пташкой?

– На хрен надо.

– На хрен надо было мне. Это какая-то магия.

– Я не заметил никакой магии, – сказал я.

– Другого объяснения нет, – ответил он.

– Разве? Я видел, как она бегала в гору и обратно перед завтраком, пока ты лежал и раздумывал, что делать – поковыряться в заднице или почесать яйца.

– Магия, – повторил он, сплюнул и похромал прочь.

И пропустил знатное представление.

Гальва и Йорбез сражались так красиво, со всеми этими оленьими прыжками из калар-байата, быстрыми, как удар кнутом, разворотами, скользящими выпадами, молниеносными взмахами ног, которые уложили бы на задницу солдата любой страны, что я даже не понял, кто из них двоих победил.

Вскоре после этого мы свернули лагерь и пересекли границу Молровы.

46

Город кружев

В этой стране мы повстречались со жрецами темных богов, охотниками за головами, ловцами кроликов, женщинами из племени анграни, которые делали себе высокие прически, намазав волосы глиной, крестьянами, рыбаками, пивоварами, слишком много пьющими из-за своей работы, и подозрительно радушными лесорубами, бросавшими завистливые взгляды на наших ослов.

Не скажу за всех, но меня путешествие по лесам и полям Молровы хорошо подготовило к чистой постели и горячей еде в городе.

Жаль только, что городом этим была драная Гревица.

Мы должны были встретиться там с одной воровкой, которая согласилась продать нам карту разоренной великанами Хравы, столицы Аустрима. Но не простую, а с изображенным на ней лабиринтом городской канализации.

А в захваченной великанами Храве знание скрытного пути под улицами может стать той границей, что отделяет жизнь от другого варианта. Если карта точна, она стоит того, чтобы заплатить за нее золотом.

Возможно, стоит даже того, чтобы зайти в эту гнилую дыру, называемую городом Гревица.

Гревица располагалась на острове посреди Хребтовой реки с пятью мостами по одну сторону и двумя по другую. Остров был такой прекрасной естественной крепостью, что город стоял здесь, как говорили, уже две тысячи лет. И очень хорошо, что большинство людей доживали только до шестидесяти, потому что никто не захотел бы провести две тысячи лет с такими засранцами.

Весь город был раскрашен в жизнерадостно-грязные оттенки серо-коричневого цвета с вкраплениями бурого и просветами странных цветочных горшков. На прилавках магазинов божественной паутиной лежали кропотливо сплетенные тонкие кружева, самые лучшие в мире людей. А на улицах хозяйничали свиньи, роясь в отбросах и норовя укусить любого, кто приблизится к ним.

У каждой из свиней были бирка или клеймо, указывающее, кому она принадлежит. И если вы решите отрезать себе кусочек бекона, то придется отвечать перед свинопасом, как правило отставным солдатом, который получил эту свинью в награду за двадцать лет службы. Если помните, Молрова держалась в стороне от Гоблинских войн, но пусть даже эти люди хуже спантийцев и галлардийцев знали, как убивать гоблинов, зато они вдоволь повоевали в захватнических набегах на соседей, и убивать людей им было не в новинку.

А еще Молрова славилась янтарем. Изящные граненые слезинки украшали шеи знатных дам, а из необработанных кусков янтаря делали пояса для прачек и кухарок.

Но самая жопа была в том, что в Гревице жили кусачие. Эти поедающие людей и погубившие наших лошадей твари, эти жуткие до безумия существа с острыми зубами и крюками вместо рук имели право покупать жилье в городе.

Гоблинский квартал находился неподалеку от гавани.

Его границы были обозначены цепями и предупреждающими табличками на трех языках. Ни королевские законы, ни обычаи Орды не спасали того, кто покинул свой квартал. Те гоблины, что убивали людей в пределах своей территории, отвечали только перед обычаями Орды. Те, что прогуливались по людским улицам, делали это на свой страх и риск. И все же этот риск уравновешивался тем, что торговля с врагами приносила прибыль.

И немалую.

Мы нашли постоялый двор, оставили там своих ослов и занялись делами.

Воровка, с которой мы собирались встретиться, была спантийской переселенкой. Она жила теперь в гоблинском квартале и прекрасно разбиралась в их пронзительно-скрипучей речи. Она ждала нас в молровской таверне с названием «Барана Морджах», что означало, насколько я могу судить, «человек с головой барана», потому что именно такая картина была изображена на вывеске, качающейся над обитой железом дверью. В этой двери прорезали еще одну, поменьше, для гоблинов. Окна таверны были забраны решеткой, а на стене за стойкой, под ржавой молровской секирой, висели черепа, как гоблинские, так и человеческие. Проломленные черепа. Объяснений не требовалось, но, если настаиваете, мораль, похоже, была такова: «Любой нарушитель порядка получит свое в равной мере».

Я невольно обратил внимание на одну странность: в таверне было полно мужчин. Не только щенки моложе двадцати двух лет, но и судовые плотники, солдаты, кузнецы с мокрыми от пива бородами. Они пили, играли в кости, так что стены громыхали от их низких голосов и задиристого смеха. Это были не ветераны, во всяком случае не ветераны Гоблинских войн. Молрова не посылала своих новобранцев ни во второй, ни в третий призыв. Их не кусали, не отравляли, не закалывали гоблины, не поднимали на клыки кабаны, не раскалывали надвое слепые гхаллы. Обглоданные кости этих мужчин не лежали в галлардийской или спантийской земле, не висели на гоблинских знаменах. Я ничем не выделялся среди них в свои двадцать три года и с полным набором пальцев.

Я попал в страну слизняков.

Молровяне были сворой самодовольных говнюков, таких же как я.

Спантийская воровка назвалась именем Чедадра, или Чед, означавшим что-то вроде «грубый перепих». Такими острыми скулами, как у нее, запросто можно было резать стекло. На ремне она носила боевой топор, а в косы вплела лошадиные зубы. Еще у нее был плохо прорисованный вставной глаз и обрезанный кончик носа, и это означало, что спантийцы или кто-то другой поймали ее на воровстве.

Чед говорила на уличном спантийском так отрывисто и быстро, что даже Гальва едва понимала ее, не говоря уж обо мне. Но все же она передала воровке изрядный мешочек серебра, который та удовлетворенно взвесила в руке, и шестиугольный кусок янтаря с муравьиным львом внутри. Чед прижала его к груди и шее с такой благодарностью, что я подумал, не предложит ли она Гальве грубый перепих. Похоже, Гальва и сама так подумала, судя по тому, как она скрестила ноги и отодвинула стол.

Не горя желанием узнать, как малограмотные убийцы проявляют сорниянскую любовь к птичьим воительницам, Гальва вместо этого приобрела для нас обещанную карту Хравы, столицы Аустрима, где и в самом деле была обозначена канализация. А в довесок к ней – имя не состоявшего в Гильдии вора, который мог бы помочь нам, когда мы придем туда. Если, конечно, великаны еще не нашли этого вора и не раздавили в порошок.

Юрмейен.

«Честный человек», или король воров.

Я рассеянно разглядывал сквозь решетку окна гоблинский квартал. Наступала ночь, но кусачие не зажигали фонарей, поскольку им не нужно было ничего видеть, и все же я разглядел их кривые, бесформенные дома. Заметил даже двух-трех уродцев, спешивших по своим делам. Походка у них была дерганая, но изящная, на свой странный манер. От одного взгляда на нее начинала болеть голова. Я догадывался, что половина гоблинского квартала, скорее всего, находится под землей. Ведь гоблины обожали тоннели, и трудно было даже представить себе, какие они запутанные. Я разрывался между воровским любопытством, тянувшим меня понаблюдать за ними, и простым человеческим желанием держаться подальше от того места, где тебя могут съесть.

Не стоило удивляться тому, что Чед была сумасшедшей. Никто не мог сказать, то ли безумие помогло ей свыкнуться с жизнью среди Орды, то ли, наоборот, оно стало результатом такого выбора. Никто в здравом уме не захотел бы жить рядом с существами, которые бо́льшую часть времени думают лишь о том, какой вкусной окажется твоя ляжка, если ее подать в сыром виде к чаше с ядовитыми грибами.

Я отвернулся от суеты гоблинского квартала, взглянул на хозяина таверны, здоровяка с засаленным кружевным воротничком, и у меня загорелись глаза. Лицо здоровяка как будто расплавилось, а вся рука была в черных татуировках. Он тоже жил вместе с кусачими в Землях Орды. Он посмотрел на меня, и я кивнул. Он продолжал пялиться, и я уже подумывал, не подмигнуть ли ему, но решил отвести взгляд, разочаровав бога шалости. Он не был здесь главным богом. Здесь поклонялись убийству, и убийцы носили кружевные воротнички.

Когда с делами было покончено, Чед удивила многих из нас, предложив купить у нее магическое кольцо. Гальва сначала отмахнулась от нее, но Чед настояла на том, чтобы спантийка перевела нам ее слова.

– Что оно может? – в унисон спросили мы с Норригаль.

Чед что-то проговорила, а Гальва перевела:

– Она говорит, что оно бьет молнией. Один удар, но смертельный.

Я присмотрелся к кольцу. Белое золото с вкраплением железа посередине. Вероятно, это небесное железо из упавшего камня. На нем были руны Ганнских островов, обещавшие месть Волтана.

– Зачем ты хочешь от него избавиться? – удивилась Норригаль. – Такая штука может спасти тебе жизнь, если только она действует.

Но смотрела она на кольцо с не меньшим интересом, чем я. У нас не возникло никаких сомнений, действует ли оно вообще. При взгляде на него у нас обоих шевелились волосы на затылке.

– Она говорит, что деньги ей нужны больше, чем спасение жизни. Она задолжала гоблинскому жрецу. Один удар молнии ее не защитит.

Запросила она подозрительно мало за магию такого порядка.

Мы с Норригаль переглянулись.

Я решил, что Чед не чувствует магии и поэтому не уверена, что кольцо действует. Но не хочет, чтобы мы знали, что она этого не знает, и поэтому назвала самую высокую цену, какую только надеялась получить от продажи кольца в таверне. Но оно, вероятно, стоило много дороже.

– Как ты его раздобыла? – спросила Норригаль, но я успел схватить Гальву за руку и покачал головой, прежде чем она начала переводить. Такие вопросы ворам не задают.

Норригаль протянула Чед золотую «королеву» и двух серебряных «рыцарей», которые в Средиморье были точно такими же, как в Холте.

Чед попробовала монеты на зуб, а потом спрятала.

Воровка отдала Норригаль кольцо, но оно оказалось велико для всех пальцев, кроме большого. На него Норригаль его и надела.

Мы вышли из таверны, довольные тем, как складывался до сих пор вечер. Норригаль украдкой любовалась магическим кольцом, а я украдкой любовался ею. Гальва смотрела в оба, не убирая руку далеко от своего свирепого меча. Йорбез курила табачную самокрутку. Малк шел обычной походкой молодого бандита любой страны, но нигде она не достигала такого совершенства, как в гальтской части Холта. Так иногда ходят черноязыкие головорезы: каждый шаг как короткий пинок, а туловище при этом слегка покачивается. Слово «вразвалочку» почти охватывает суть этой походки, но упускает оттенки скуки, озорства и надежды встретить что-то необычное, чего бы ни стоило это удовольствие.

Это похоже на тайную молитву в движении.

И такие молитвы редко остаются без ответа.

47

Перетягивание

Мы пошли вдоль цепи, отделявшей гоблинский квартал от собственно Гревицы, но вовсе не потому, что хотели держаться поближе к кусачим, а для того, чтобы быстрей отыскать наш постоялый двор рядом с пекарней.

Но пока мы еще не добрались до аромата пирожков с говядиной.

Мы все еще шли вдоль цепи гоблинского квартала, ощущая совершенно другой запах. Если вы не знаете, как пахнут гоблины, я не смогу объяснить, на что это похоже, потому что это не похоже ни на что в целом мире. Скажу только, что первые раз пять-шесть вас может вырвать и вы его уже никогда не забудете.

О Малке стоит сказать еще одно: по нему было видно, что он сражался в Гоблинских войнах. Дело не только в пальцах и возрасте, а еще и во взгляде, в том, как он двигался. Люди сразу это понимали. И кусачие тоже. Мы проходили мимо гоблинского квартала, запах которого будил в Малке и в Гальве воспоминания о войне, как вдруг по ту сторону цепи появился гоблин и зашагал вровень с нами. Он был высокий, больше пяти футов ростом, его серо-бурая, покрытая шрамами шкура сморщилась, словно от огня. Поначалу казалось, будто гоблин просто идет по своим делам, или, скорее, он хотел, чтобы мы так считали.

Один молровянин окликнул нас и замахал рукой. Видимо, предупреждал и советовал держаться подальше. Мне эта мысль показалась дельной.

– Может, лучше отойдем от цепи? – предложил я.

– Зачем? – спросил Малк. – Из-за этого? В жопу его!

И он подошел еще ближе.

Кусачий поступил так же.

– Не приближайся к этой твари, придурок, – сказала Норригаль.

– Тебе же никто не указывает, где ходить, – ответил Малк.

– Ты прав.

Она переступила через кучу навоза посреди улицы и пошла дальше по другой стороне.

Я бы тоже перешел на другую сторону, но не хотел, чтобы обо мне подумали, будто она водит меня на веревочке за кольцо в носу. Поэтому я остался, только спросил у Гальвы:

– По-твоему, это хорошая идея?

Она покачала головой, но не ушла с ближней к цепи стороны улицы. Я заметил еще два-три гоблинских силуэта. Они тоже шли за нами, но держались чуть поодаль.

И тут гоблин заговорил. Не глядя на нас, но обращаясь к нам:

– Molroviniy?

«Вы из Молровы?»

Мы не ответили, и он снова спросил:

– Untheriy?

«Вы из Антера?»

– Я из страны «Пошел ты в жопу, кусачий». А ты откуда?

– Холт, – сказал гоблин. – Ты человек Холта, блондин.

– Не разговаривай с ним! – крикнула Норригаль.

– Я из Гальтии. Тебе-то что за дело?

– Я знай тебя. На война.

– Сомневаюсь.

– Хватит! – решила Йорбез и потянула Малка за локоть, но он стряхнул с себя ее руку.

Она пожала плечами и перешла через улицу к Норригаль.

Несколько молровян собрались на нашей стороне улицы и заговорили с нами, явно отговаривая подходить ближе. Только один из них рассмеялся, указывая на цепь. Я очень хотел перейти через улицу, но понимал, что проклятый Малк никуда не пойдет.

– Что они говорят? – спросил я его.

– Предупреждают, что я могу нарваться на перетягивание.

– Что еще за перетягивание? Ты не мог бы перейти вместе со мной на другую сторону дороги, не такую глупую?

– В жопу этого кусачего, если он думает, что я уйду из-за него, – сказал Малк и свирепо посмотрел на гоблина.

Кусачий так ни разу и не взглянул на Малка. Он изображал такое безразличие, что, будь у него карманы, гоблин непременно засунул бы туда руки.

– Да. Ты. Друг. Я ешь. Я ешь тебя, друг, – проскрежетал он и показал зубы.

Малк потянулся за мечом, но из темноты выступили силуэты гоблинов с маленькими жуткими арбалетами в руках. Другие показали, что у них при себе ножи. Они появились очень быстро. Гальва выхватила свой спадин. Йорбез перешла через улицу обратно к нам.

Один только гоблин у цепи оставался невозмутимым.

– Нет оружие, – сказал он. – Нет кусай. Ты хоти, ты тяни.

И, по-прежнему не глядя на Малка, поднял руку над цепью.

Малк опустил меч.

– Не делай этого, идиот! – закричала Норригаль, хотя прекрасно понимала, что он сделает.

– Тяни. Трус. Я убивай тебя как друг, – проговорила тварь. – Я думай, ты кричи. Друг кричи. Тяни. Тяни!

Малк сжал его руку.

Гоблин схватил Малка другой рукой, засадив крючковатый коготь в левое предплечье.

Малк вскрикнул и рванул так, что свалил кусачего, как будто отец тащил за собой непослушного сына. Гоблин почти перевалился через цепь, но зацепился за нее ногой, словно встал на якорь. Тут подбежали еще три-четыре гоблина, быстро, очень быстро уцепились за ноги сородича и перетянули его обратно до пояса. Малк потерял равновесие и завалился на цепь. Мы подоспели в тот момент, когда цепь уже касалась его бедер, и потащили назад. Но гоблинов набежало еще больше. Теперь уже пятеро или шестеро дергали своего товарища за ноги, а он не желал отпускать руку Малка даже за все ядовитые грибы Урримада.

Норригаль присоединилась к нам вместе с каким-то пахнувшим рыбой молровянином, к фартуку которого прилипла чешуя. Из соседних домов и многочисленных таверн выскакивали другие молровяне. Женщины высовывались из окон, стуча деревянными ложками по горшкам, сигнал тревоги подхватывали в других кварталах. Те гревичане, что были поменьше ростом, держали наготове луки, и я тут же пожалел, что оставил свой на постоялом дворе. Но никто не стрелял. Позже я узнал, что смертная казнь грозит каждому, кто без причины пустит стрелу в гоблинский квартал или ударит любым оружием кусачего, пока хоть какая-нибудь часть его тела находится по другую сторону цепи. Все было строго расписано, и случалось такое по нескольку раз в год. Не все гревичане были настолько добросердечны, чтобы предупреждать чужаков. Они обожали перетягивание. Это было куда увлекательней, чем другая их излюбленная забава – гонять палками мертвую замерзшую собаку.

Малку стало совсем худо. Прикасаться к нему позволялось лишь одному гоблину, который не имел права кусаться, но спину и плечи Малка растягивали все сильнее. Гревичане старательно выкручивали его, тянули за ремень и за волосы, подныривали и обхватывали за живот. Он теперь лежал горизонтально, как и кусачий. Гоблины сбежались быстрей и получили перевес – голова и плечи Малка уже были над цепью, и тот гоблин, что держал его за руки, оскалил острые зубы, открыл рот и покачал грубым, покрытым коркой языком.

Босоногий гвардеец кряхтел и обливался потом. Гревичане нахлынули толпой, более крепкие сменили тех, кто послабее. Таких, как я. Меня бесцеремонно оттащил лысый бородач с черными зубами и бицепсами толщиной с мое бедро. Я поступил так же, как все остальные, – схватился за его ремень, а кто-то еще потянул за мой. Гальва все еще держала сапог Малка. Норригаль и Йорбез совсем отодвинули в сторону. У Малка пошла носом кровь. Его пальцы, вцепившиеся в гоблина, побелели. Кусачий завопил что-то на своем языке, потому что теперь уже его наполовину перетянули через цепь. Гоблины понемногу сдавали. Если бы мы затащили его к себе целиком, то могли сделать с ним что угодно, а больше всего гревичанам было угодно оторвать кусачему голову. Колени гоблина прошли над цепью, и с нашей стороны поднялся радостный вой.

Вот тогда все и пошло прахом. Другой кусачий, с длиннющими руками, проскользнул под цепью так далеко, что только ступни ног остались на гоблинской стороне, и вцепился крюком в руку здоровенному парню, обхватившему Малка снизу. Тот завопил и отпустил Малка. По толпе гоблинов пробежала волна, некоторые из них бросили первого сородича и принялись тянуть другого. Все крупные молровяне, кто раньше пытался спасти Малка от ужасной участи, теперь ухватились за уходящего под цепь здоровяка. Кто-то даже прокричал его имя.

Я бросился к Малку, но дорогу мне загородили те, кто спешил помочь своему товарищу. Норригаль достала какой-то пузырек. Но женщина, колотившая ложкой по горшку, ударила ведьмочку этим же горшком и сбила с ног. Потом крикнула что-то по-молровски и показала на цепь. Видимо, магия в этом деле тоже считалась незаконной.

Колени Малка проскользнули над цепью, и он заорал. Гальва все еще держала его за лодыжку, но гоблин выдернул ногу Малка из сапога. Большой молровянин схватил Гальву за ремень и оттащил в сторону. Она с криком набросилась на него и колотила сапогом до тех пор, пока он ее не отпустил.

Тем временем гревичанам удалось выдернуть здоровяка обратно, полностью содрав с него штаны. Державший его гоблин оказался за цепью, сородичи бросили его на произвол судьбы и снова взялись за Малка.

Гальва запустила сапогом в молровянина, выхватила меч и ринулась к цепи, но другие, еще более крепкие гревичане остановили ее, отобрали меч и удерживали до тех пор, пока не стало поздно что-то делать. К их чести, меч они Гальве вернули. К ее чести, она не порубила их этим мечом, только выругалась по-спантийски. Они ответили тем же по-молровски, а потом со смехом отправились разрывать на куски несчастного гоблина.

То, что люди сделали с гоблином, было ничем не лучше того, как кусачие расправились с Малком. На самом деле даже хуже. Малк для них был вкусной пищей. А гоблин для людей – не больше чем кусок дерьма.

Я поднял с земли Норригаль, голова у нее была в крови. Йорбез увела Гальву, которая зачехлила бесполезный теперь меч и прошептала восхваление Костлявой. Она улыбалась, и это поначалу разозлило меня, пока я не вспомнил, что она верила по-настоящему. Она верила, что жизнь – это своего рода девственность, которую нужно защищать до дня свадьбы, а затем с радостью отдать. Наш друг Малк теперь был женат, и они с Далгатой отпразднуют эту свадьбу наедине, весело и приятно, как подобает жениху и невесте. Или, если правы гальты, его увела за собой свирель Самнайра, Повелителя сумерек, чтобы он мог бегать по Холодному лесу таким же свободным от добра и зла, как любой олень.

Или же он просто умер.

Для меня он умер.

Я оглянулся на место недавней борьбы, теперь быстро пустевшее. Если вы не видели больших драк, то не догадываетесь, сколько после них остается мусора. Две девушки с одним факелом на двоих отыскивали на земле проблески серебра или меди, а также подбирали другие вещи, оброненные кем-то или содранные с кого-то. Один парень, забрызганный гоблинской кровью, вытянул змею своего ремня из перепаханной земли и обмотал им грязные штаны. Спасенный здоровяк направился в таверну с другими молровянами, годившимися ему в дядья, которые трепали ему волосы и смеялись над тем, как он обмочился от страха.

Я ненавидел Гревицу и гоблинов еще больше, но сильнее всего – ту беспечность, с которой мы умираем на войне и по случайности. Хотелось бы мне сообщить матери Малка, что он геройски погиб, спасая инфанту Гальвы, но нет. Малк На Браннайк принял смерть тридцать третьего жатвеня 1233 года после Тряса в дурацкой кровавой забаве в грязном молровском переулке. И никто, кроме нас, не оплакивал его, потому что смерть гоблина куда привлекательней жизни чужака. Самодовольная Гревица, отвратительная при всех своих кружевах и янтаре. Глупый, упрямый, милый Малк. У него за спиной было тридцать лет, и еще тридцать он мог бы купить по бросовой цене – просто перейдя на другую сторону улицы.

Насколько я знал, его мать еще была жива. Она родила Малка в четырнадцать лет. Если я когда-нибудь вернусь в Плата-Глуррис, то обязательно проведаю ее. Зная, чем закончилась эта история, стану ли я ей рассказывать, что повстречал его? Нет. Он погиб вместе с потонувшей «Суепкой Бурьей», о которой я слышал, но сам не видел, – вот что я скажу. Для нее будет лучше считать, что ее мальчик утонул, а не стал пищей для гоблинов спустя семь лет после войны. Поганая, богопротивная смерть, как ни крути.

Только вернувшись на постоялый двор, я понял, что держу в руках сапог Малка.

Так и не вспомнил, когда я его подобрал.

На следующий день мы покинули Гревицу.

48

Соляные горы

Мы сплавились на парусном плоту из Гревицы в Растиву, и хорошо, что Гальва обзавелась толстым кошелем после продажи гоблинского корабля. Нам пришлось нанять большую лодку, чтобы перевезти ослов. Зато мы сберегли уйму времени, а у нас с Гальвой были причины поторопиться. Всего за два дня и одну ночь мы добрались до столицы Молровы, расположенной в месте впадения Хребтовой реки в Ганнское море.

Растива. Мы причалили к берегу тридцать шестого жатвеня, в последний день месяца. Назавтра мне полагалось быть в Храве, но, судя по тону той фальшивой девушки из Дома Вешателя, это был скорее ориентир, чем приказ. При удачном раскладе Берущие пока еще не должны начать охоту на меня.

Как и всякая столица, Растива не была похожа ни на один другой город, но тому, кто привык к городской жизни, она показалась бы более знакомой, чем маленькая деревушка на родине. Растивская знать избрала своим цветом синий, и все дома на холмах были окрашены в различные его тона. Ни в коем случае не темные, а чаще всего выцветшие до приятного оттенка яиц малиновки.

Небо затянули грифельно-серые облака, а самые высокие дома сверкали бледно-голубым цветом, и я подумал, что город как будто перевернут вверх тормашками. Под тремя холмами Растивы утонченность людей постепенно снижалась, и малый город раздражал шумом и красками.

В Нижней Растиве мы встречали карточных мошенников и проституток, злобных клоунов и медвежьих поводырей. Нам показали двух внебрачных сыновей короля, которых, судя по слухам, всего было больше сотни. Правда, выглядели они явно старше своего предполагаемого отца, и, хотя любые разговоры о сверхъестественной магии, предохраняющей его от старения, карались смертью, нам дали четыре разных объяснения этой загадки. Утро мы потратили на то, чтобы пополнить запасы, а также починить снаряжение и обновить одежду. Вечером Йорбез привела с собой мальчика для удовольствий и выставила Гальву из комнаты, так что мы втроем уселись за игру в кости, стараясь не обращать внимания на доносившиеся из-за стены звуки.

Рано утром по пути в туалет я увидел, как блудник смывал с лица грим во дворе у колодца. Он был чуть моложе меня. Парень повернул голову в мою сторону, и я даже без горящих свечей разглядел на его щеке тату розы. Бедный сукин сын когда-то возомнил себя вором, а теперь Гильдия послала его на панель. Когда я возвращался назад, он занялся подмышками. Я бросил ему медяк, и он поймал монету на лету, так и не решившись встретиться со мной взглядом.

Мы уехали в тот же день, первого винокурня, и направились к небольшой цепи гор, называемых Соляными. Это были последние настоящие горы перед Невольничьими. Между ними узкой лентой тянется королевство Аустрим, с густыми сосновыми лесами и золотом стойкой к непогоде пшеницы, которая кормила Молрову и Средиморье, когда там случался неурожай. Сейчас Аустрим, разумеется, наводнили великаны. С приходом второго месяца осени похолодало, и в складках гор виднелись слабые следы снега, обещавшие морозные ночи вокруг заботливо оберегаемого костра.

На одном из переходов я задумался о великанах, которых мне показала монета-свидетель. Какими же высоченными и необъятными они были! Мои ноги отяжелели, и я сосредоточился на ходьбе, заставляя себя идти дальше на запад. Как будто ноги оказались умнее меня самого и говорили мне: «Послушай, придурок, ты хочешь, чтобы мы шли навстречу свирепым человекоподобным тварям размером с дом, а нам это совсем ни к чему». Остальные в нашем отряде не замедляли шага и не покрывались холодным потом в своих кожаных одеждах, но они ведь и не видели великанов, верно? Я затосковал по Малку. Он был моряком, самым опытным путешественником среди нас, и мы с ним могли бы сейчас поговорить. Я представил его рядом с собой, устало, но задиристо идущего к границе, и мысленно обратился к нему: «Эй, босоногий гвардеец, ты когда-нибудь видел великана?» А он мне ответил: «Каждый раз, когда расстегиваю штаны». И мы вместе захохотали. Ну хорошо, захохотал я один, и Йорбез посмотрела на меня так, будто я больной на голову.

«Спасибо тебе, засранец Малк, за хорошую шутку».

«Не за что, засранец Кинч. Берегись великанов!»

И воображаемый Малк дважды толкнул меня воображаемым бедром, а я опять засмеялся, глядя в пустоту.

Йорбез покачала головой и закурила самокрутку.

Мы с Норригаль старались не заниматься любовью без особой причины. Вряд ли это могло бы помочь костям Малка, лежавшим где-то в грязи гоблинского квартала. Но в первую ночь винокурня, ночь накануне Люнова дня, в полнолуние, как случается первого числа каждого месяца, мы остановились в старой кирпичной конюшне с безумным количеством только начинающего багроветь плюща. Норригаль пришла ко мне в оленьих рогах, увитых гирляндами плюща и золотой розги. Она изображала Марэль, дочь Хароса и Кэль Иленны, Яркой Луны. Рассказывали, что Марэль бродит по лесам под полной луной в образе женщины необычайной красоты, но с рогами, как у своего отца. Нужно быть осторожным в ночь накануне Люнова дня, иначе можно повстречать Солгру, сводную сестру Марэль и старшую дочь Кэль Иленны, зачатую от волчьеголового бога войны.

Солгра была почти такой же красивой, как сестра, и порой носила фальшивые рога, чтобы провести смертных. После акта любви она превращалась в волчицу и убивала партнера. Ее можно опознать лишь по тому, что она никогда не расстается с волчьим хвостом, но старается спрятать его под рубахой или не поворачивается к тебе спиной. И Норригаль первым делом сбросила одежду и показала себя сзади, а это была бы очень приятная для глаз картина даже с волчьим хвостом, которого у нее, конечно, не было. И я взял ее, как олень берет самку, стараясь не посрамить Хароса. Она завыла по-волчьи, хрипло и страстно, когда я вошел в нее, и это завело меня. Я иссяк раньше, чем хотел, и там, где не должен был.

– Прости, – пробормотал я, отстраняясь от нее.

Она впилась в мои губы своими, а потом сказала:

– Создать новую жизнь после смерти – это естественно. И вообще у меня для таких случаев есть травы, так что ты не будешь наказан на этот раз.

– Ты будешь моей женой еще две недели, – напомнил я.

Она кивнула, и ее рога сверкнули серебром в лунном свете.

– А потом? – спросил я.

– Потом? – ответила она. – Откуда мне знать? Потом и спросишь, милое, наивное создание.

Мы добрались до Соляных гор, когда луна пошла на убыль, и Гальва объявила, что у нас будет еще одна остановка, прежде чем мы переправимся в Аустрим и двинемся к его разрушенной столице.

– Таких птиц, как та, что у меня вот здесь, – она коснулась того места на груди, где под кольчугой была спрятана татуировка, – создали маги.

Произнося эти слова, спантийка выглядела еще более мрачной, чем обычно, хотя мне казалось, что такое невозможно.

– Во время войны их было две. Далгата и Беллу. Они были бесподобны. Они рвали кусачих, как мелкую рыбешку. Много раз спасали мне жизнь. Но теперь Беллу мертв, и эта татуировка – его могила.

Она положила руку на левую грудь.

– Его имя означает «красавчик», таким он и был. При ярком свете его черные перья становились такими восхитительно синими, что у меня щемит сердце, когда я думаю о нем. Создателем этих двух птиц, которых я ношу с собой, был маг редкого мастерства, и, что случается еще реже, он не платил дань ни короне, ни Гильдии.

– Ты знакома с этим создателем? – спросил я, заподозрив, что именно к этому она все и вела.

У нее не было привычки говорить о своих птицах, о войне и, что совсем уже непривычно для спантийки, о своих чувствах.

– Я была знакома с ним в Испантии.

Я остолбенел. Великий маг из Молровы, который жил в Испантии? Гальва говорила о Фульвире.

Фульвир Смешиватель.

Фульвир, Связывающий Молнии.

Фульвир, который мог заставить мертвого заговорить.

– Подожди минутку. Ты знакома с драным Фульвиром? Это с ним мы должны встретиться в горах?

– А кто же, по-твоему, начернил Далгату на моей коже? Кто еще способен устроить так, чтобы я смогла вылечить ее, когда она была при смерти?

Гальва оказалась не просто дочерью герцога. Она носила на себе спящие татуировки, начерненные не менее могущественным магом, чем Мертвоножка, чье теплое отношение к спантийке теперь стала куда понятней. У меня от волнения защипало кожу. Фульвир был таким же смешивателем костей, как великий гальт Трясошип, его бывший партнер, с которым они не сошлись во взглядах на то, допустимо ли смешивать кости людей и диких зверей. Трясошип занимался такими опытами, и Рогач – лучшее тому доказательство, но потом пришел к выводу, что они оскорбляют богов, и зарекся когда-либо их повторять.

Фульвир оказался не таким щепетильным.

Помимо других имен, его называли Отцом чудовищ.

Спантийские матери пугали непослушных детей тем, что Фульвир придет за ними и поменяет их головы на вороньи, а ноги – на петушиные. Рассказывали, что его магическая библиотека не имела равных себе в мире людей, и ей завидовали все ведьмы от Голтея до Пигденея. Гальва решила, что мы должны встретиться с этим печально известным магом, а я решил, что украду одну из его книг.

Соляные горы были не такими большими, как Невольничьи дальше на западе. Однако свой проигрыш в высотах и глубинах они сглаживали опасностью. Ослам приходилось несладко, так же как и нам. К примеру, Норригаль временами дремала в седле, а на узких горных тропах это грозило смертью.

Чтобы не упасть с осла, она жевала траву, называемую быстролист, которая придавала бодрости, но взамен делала ее слишком чувствительной к бытовым неудобствам и чересчур разговорчивой, что, вообще-то, было не в ее привычках. Считалось, что эта тропинка через горы, куда более утомительная, чем главная дорога дальше на юге, и почти непроходимая для любых колес, была самым прямым путем в Аустрим. Другими словами, храните нас боги, самым коротким путем. У нее было и еще одно преимущество: она вела нас к саду костей Фульвира.

Мы приближались к башне колдуна, а я забавы ради представлял себе, какие книги заклинаний старик собрал в своей горной крепости. Книги о полете? Превращениях? Некромантии? Вероятно, все вместе. Пока я фантазировал, Норригаль, возбужденная быстролистом, рассказывала, как однажды уменьшила себя, чтобы прокатиться верхом на волке.

– У него не было ничего, так что мне пришлось взять немного успокоительного порошка, смешав его с моей слюной и кровью ягненка, без крови ягненка вообще не стоит никуда отправляться, потому что она нужна в любом заклинании, во всяком случае в гальтских заклинаниях, а еще понадобится серебряная вода, которая сохраняет кровь живой без потери полезных свойств, и я очень ее рекомендую. На чем я остановилась? Да, правильно, волк, матерый зверь с сединой на морде, и я растерла порошок с кровью в ладонях и дала ему лизнуть, и было видно, как он раздумывал, не откусить ли мне руку, но все же решил, должно быть, что я друг, и лизнул, а потом перевернулся на спину, и я его погладила, но уже стала маленькой, и моя рука исчезла в шерсти на его груди и…

Тут я перебил ее:

– А если я перевернусь на спину, ты меня погладишь?

– Тебя и так гладили достаточно. Еще один раз – и ты станешь ручным и совершенно бесполезным для меня. На чем я остановилась? Да, правильно, я погладила его пузо, а потом он встал и поднял одну лапу…

Она продолжила рассказ, а я еле сдержался, чтобы не отпустить неприличное замечание насчет поднятой ноги, и просто слушал увлекательную историю о том, как девушка четырех футов ростом каталась на волке. Вот только говорила она из-за своей травы так быстро, что я едва поспевал за ней.

Опустился туман, и неожиданно стемнело, хотя до заката оставалось еще не меньше двух часов. Следуя за голосом Норригаль, я чувствовал странное удовлетворение, хотя говорила она, чуть ли не задыхаясь, а пейзаж был суров и мрачен. Я смотрел на желтую траву и сорняки по обочинам тропинки, как будто надеялся отыскать там монетку-другую. И вскоре действительно нашел, спрыгнул с осла, подобрал ее и очистил от грязи. Я не мог поверить такой удаче, ведь это была моя любимая монета – галлардийский «совенок».

– Как тебе это нравится? – сказал я и протянул ее на голос Норригаль, продолжавшей сплетать свою историю.

– И мы оказались возле ручья, слишком широкого, чтобы его можно было перепрыгнуть, но волк все-таки прыгнул, и запах у него был звериный и терпкий, и я нервно захихикала, потому что боялась с него упасть, но еще крепче утопила пальцы в шкуру на его шее, а он, казалось, и не был против, а, наоборот, взбодрился и побежал еще быстрее, хотя я не думала, что такое возможно…

Я приотстал от спутников, но не настолько, чтобы не различать их силуэты в полумраке.

– Эй, Норригаль! – крикнул я и поспешил за ней, вытянув перед собой руку с монетой, а другой рукой держа осла под уздцы.

Я шел на ее голос, но, похоже, нисколечки не приближался. И тут мне пришло в голову, что меня заколдовали. Может быть, сама Норригаль это и сделала? Когда хорошо узнаешь человека, то начинаешь узнавать его магию по ощущениям и даже по запаху. Магия Норригаль была теплой и пахла свежей землей, пчелиными сотами и, может быть, щенячьим мехом. Эта магия тоже была звериной, но древней, сухой и тяжелой.

– Норригаль? – позвал я и потянул осла в густой туман, к ее тени, но, как ни старался нагнать ведьмочку, она неторопливо рысила впереди на точно таком же расстоянии и болтала без остановки.

Отпустив осла, я бросился за ней и наконец-то оказался рядом. Но не с ней, а с существом, почему-то занявшим ее место.

49

Голем

Я увидел гладкую бесформенную фигуру, как будто ее скатали из глины пальцы скульптора, только размером со взрослого человека, чуть выше меня. Существо обернулось. Вместо глаз у него были две вмятины, какие мог оставить большой палец, и мне даже показалось, будто я вижу его отпечаток с узорными завитками. Рот заменяло маленькое круглое отверстие, не больше пупка. Оно открывалось и закрывалось, и голос Норригаль слышался именно оттуда.

– Потом мы угодили в колючую ежевику, и волк запутался, а я спрыгнула с него, и уж как я исколола себе все пальцы до крови, вытаскивая шипы из его шкуры…

Существо выбило монетку из моей ладони, и совсем не дружелюбно, как мне показалось. Но дальше все пошло еще хуже. Оно схватило меня за локти похожими на глиняные рукавицы руками, хоть и мягкими, но очень сильными.

– Эй, ты! – крикнул я и попытался отпихнуть его ногой в грудь.

Но мой сапог лишь скользнул по нему, а существо подошло ближе. Прежде чем я успел что-то придумать, оно столкнуло меня с тропинки к каменной стене и зажало глиняной рукой рот и нос, стараясь задушить. Я увернулся один раз, потом другой, но в конце концов оно сумело заткнуть мне рот, и у меня глаза на лоб полезли.

Осел поравнялся с нами и прокричал «и-а», но трудно сказать, кому он сопереживал в этой схватке.

Глиняное существо придвинуло рот-пупок прямо к моим глазам, продолжая говорить голосом Норригаль:

– Он поймал кролика и укусил его, а потом я оказалась в лесу и ела вместе с ним сырое кроличье мясо, кровь на моих губах была такой же, как и на его морде, и я поняла, что мы не так уж и отличаемся друг от друга, только теперь я уже не была маленькой и понимала, что катание закончилось, но все равно решила, что когда-нибудь прокачусь на волке еще раз…

Я просунул руки под его захват, уперся костяшками пальцев левой руки в его левое предплечье и со всей силы ударил правой. Человек на его месте выпустил бы меня и повалился на бок, подставив ребра под удар локтем или ножом. А это существо? Рука отвалилась от него с хлюпаньем влажной глины, но, по крайней мере, мне удалось вырваться и свободно вдохнуть.

– Гальва! – закричал я. – Норригаль! На нас напали!

Куда они подевались?

Неужели этот нелепый сукин сын что-то сделал с моей ведьмочкой?

Существо прилепило руку на место и заговорило снова:

– Ты обязательно должен прокатиться на волке, Кинч, просто пообещай мне, что ты…

– Ты бы заткнулся, а? – сказал я ему. – Хрен ты с горы, а не Норригаль!

Я снова позвал свою лунную жену и воительницу, а потом лягнул его в ногу, рассчитывая повалить на землю. Но нога просто отвалилась. Ну конечно. А как могло быть иначе? Теперь у него снова были две руки, и оно зацепило меня за шею и крутануло так, что я долбанулся головой о камень и увидел звездочки перед глазами.

Оно тоже упало и перекатилось через меня, придавив мое лицо мягким глиняным телом, и это было отвратительно. Я чуть приподнялся, но оно обхватило мой затылок, и как я ни отбивался, все равно не мог оттолкнуть его и вдохнуть полной грудью. Пока руки противника были заняты, я достал нож и принялся колоть наугад. Иногда такие существа имеют овечье или оленье сердце, которое и заставляет их двигаться. Хотя я никогда раньше не видел глиняных гомункулов и не знал, как они устроены. В его теле, похоже, не было ничего, кроме густой, тяжелой глины. Я должен был умереть, но откуда-то во мне возникла безумная сила утопающего. Вместо беспорядочных ударов я обхватил его голову одной рукой, а другой перерезал глиняную шею, прямо через древесный корень, служивший ему позвоночником. Голова свалилась на землю.

Позже, узнав о магии гораздо больше, я понял, что у него в голове был корень мандрагоры, потому что мандрагора заменяет оживленным созданиям мозг или сердце. И когда я перерезал корень, оно потеряло почти всю силу. Я оттолкнул его и тяжело, прерывисто задышал. Гомункул вяло пытался нащупать свою башку, чтобы поставить ее на место и снова стать целым. Этого я допустить не мог.

– Э нет, так не пойдет! – сказал я, поддал ногой глиняную голову, и она покатилась по земле.

Голос Норригаль снова зазвучал изо рта-пупка:

– О-о, какой грязный прием! Ты грязно дерешься, Кинч!

– Ты прав, – сказал я, сбросил ногой голову гомункула с тропинки и услышал ее крик: «И-и-и!» – когда она загромыхала вниз по каменистому склону.

Новые каверзы от этого существа мне были ни к чему, поэтому я сбросил туда же и отвалившуюся ногу.

Гомункул вяло отбивался, мешая мне отрезать его руки, однако без головы он мало чего стоил. Но когда он пытался заплести мне руки и остановить меня, я заметил, что отпечаток моего лица на его груди сделался выпуклым и стал похож на посмертную маску. Глиняное лицо Кинча заговорило моим же собственным голосом:

– Прекрасно, прекрасно.

Я отрезал одну руку, вцепившуюся в мой рукав так, что ее никак было не оторвать, вышвырнул ее с дороги и потянулся за другой, которую существо пыталось спрятать подальше от меня.

– Прекрасно, – опять сказало мое лицо моим голосом, но на этот раз с легким иноземным шипением. – Только ты все равно не получишь ни одной моей книги.

– Не понял, что ты сказал? – спросил я самого себя.

Но глиняное лицо уже изменилось. Теперь это был не я, а человек много старше меня, с глубокими морщинами по углам рта и раскосыми глазами, какие часто можно встретить у бледнокожих ганнов и смуглых молровян. Он опять заговорил, только не моим голосом, а глубоким мелодичным баритоном с густым молровским акцентом:

– Я сказал, что ты не получишь ни одной моей книги, маленький проказливый гальт. Я слышал, как ты задумал стащить ее у меня. Но ведь ты этого не сделаешь, правда?

– Нет! – ответил я. – Нет!

– Хорошо! – сказал он, но глаза на его груди загорелись, словно два уголька, и задымились. – Я не верю тебе.

Он стоял на единственной ноге, пошатываясь и вытянув единственную руку, чтобы сохранить равновесие.

– Ты боишься меня, мальчик? Гальтский мальчик.

Я чуть было не сказал «да», но он вдруг рявкнул с ожесточением:

– Нет! Не оскорбляй меня правдой!

– Ну и хрен с тобой, раз так. Я тебя не боюсь.

– Ты устал? – спросил он.

Я мысленно обследовал ноющие, налитые свинцом мышцы и ответил:

– Нет, я могу бежать еще хоть целый день.

– Хорошо! Ты голоден?

Тут я понял, что и вправду пока не хочу есть, слишком возбужденный недавней схваткой, и потому ответил:

– Да.

Ведь мы же были в Молрове, и я должен врать, правильно?

Он по-волчьи усмехнулся, открыл рот и окатил меня струей огня, как мне сначала показалось. Но это был не огонь, хотя мои щеки и нос обдало жаром и я закрыл глаза, защищаясь. Часть потока угодила мне в рот, я выплюнул какую-то жидкость и закашлялся. Это был суп. Горячий суп, соленый, перченый, с чем-то вроде курятины. Голубятина? Суп с перцем и голубятиной?

– Ух ты! А мне здесь нравится! – сказал я.

– Да, – ответил он. – И я рад видеть тебя здесь.

Я кашлял и задыхался, все еще с закрытыми глазами, оберегая их от горячего варева, но внезапно понял, что сижу. Кто-то подал мне салфетку, и я вытер капли супа с глаз и лица. Вокруг переговаривались люди. Наконец мне удалось открыть глаза, и я озадаченно огляделся. Это была вовсе не каменистая горная тропа, я сидел за столом в обеденном зале. Слева была Гальва, справа – Норригаль, дальше курила самокрутку Йорбез.

– Ты меня вообще слышал? – спросила Норригаль. – Я рассказывала историю, а ты уснул и упал лицом в миску с супом.

– Это была история о том, как ты каталась на волке?

– А какая же еще?

Я фыркнул, избавляясь от супа в носу, и сказал:

– Да, я все слышал.

И тут я вспомнил, как похолодел от мысли, что она пропала или даже убита глиняным человеком, и не смог сдержать желание поцеловать ее в щеку. Но она как раз обернулась ко мне, и получилось, что я чмокнул в уголок глаза.

– Влюбленный балбес, – сказала она, с улыбкой отталкивая меня.

Я заметил старика с выпуклым лбом и губами, сложенными в неодобрительную складку между скобками глубоких морщин. Он оценивающе посмотрел на меня:

– Кинч На Шаннак, ученик Гильдии Берущих, третий год естественного обучения, второй год магического, и Норригаль На Гэлбрет, прислужница в Вывернутой башне, не хотели бы вы взглянуть на мою библиотеку?

– Ни в коем случае, – ответил я и поднялся, готовый следовать за ним.

50

Отец лжи

Последние несколько лет я тешил себя прекраснодушными фантазиями, что однажды, вопреки собственной лени и любви к свободе, засяду над тайными книгами и постигну глубины магии. Убеждал себя, что ремесло вора – это всего лишь временный отход от моего предназначения, что при хорошем учителе и постоянных упражнениях я стану могучим колдуном.

Но, увидев библиотеку Фульвира, я почувствовал вовсе не это. Я ощутил себя самозванцем, возможно, неплохим вором, но бездарным транжирой заклинаний, терпимым в лучшие свои дни, но опасной помехой во все остальные. Разумеется, мне по силам замедлить падение, усыпить какого-нибудь старого хрыча, задерживать дыхание под водой в три раза дольше обычного человека. Но рядом с теми, кто записывал заклинания или накладывал чары из книг Фульвира, я напоминал босоногого крестьянского мальчонку в коротких штанишках, который рубит палкой колосья пшеницы, воображая себя рыцарем.

Библиотека занимала два этажа в доме, построенном из белых лошадиных костей, скрепленных темным цементом. Этот дом не был виден с дороги, а открывался только тому, кто пройдет по изгибам тесного ущелья. Двор перед ним был уставлен множеством скелетов, половина из которых принадлежала зверям, которые больше не бродят по этому миру, а то и вовсе никогда не бродили. Сам дом не походил очертаниями ни на какой другой в мире людей, он напоминал осиное гнездо или луковицу, а библиотека занимала верхнюю и центральную его части. Полки для книг изготовили из обломков выброшенных на берег кораблей, если только мне не наврали, а так, скорее всего, и было. Но подчеркивать лишний раз ценность того, что на них стояло, совершенно ни к чему.

Если Фульвир владел одной книгой, значит у него их было сто семьдесят. Это звучало бы впечатляюще, даже если бы речь шла об обычных книгах, над которыми корпели галлардийские рабы-переписчики или хотлийские писари. Однако книга магическая – это совсем иной зверь. Фульвир показал нам с Норригаль манускрипты, в которых рассказывалось о том, как разговаривать с медведями, собаками и лошадьми. Как вызвать молнии из-под земли. Как вернуть мертвого к некоему подобию жизни и почему не стоит этого делать. Одна книга открывалась только после того, как на нее капнешь кровью, и не закрывалась до тех пор, пока не споешь ту песню, которую она попросит. А если оставишь ее открытой, кто-то другой сможет прочитать в ней твои мысли.

– Зачем ты нам все это показываешь? – спросил я.

– Разве ты не знаешь? – ответил он. – Ты же мой сын.

Я только глазами заморгал.

А они с Норригаль переглянулись, как будто оба оценили шутку, недоступную моему пониманию.

– Ты слышал, что я сказал. Обычно, приезжая в город, я находил скучающую вдову и делал ей ребенка. Пустяки.

– Пустяки? Нет, это совсем не пустяки. Впрочем, ты ведь все равно врешь.

– Я сажусь на горшок, а потом выливаю его в отхожую яму. Я не очень переживаю из-за потребностей своего тела. Но ты сам сказал, что ты не мой сын, потому что я вру.

Его слова заставили меня задуматься. Мой папаша, сгорбленный жизнью шахтер, ничего не понимал в таинствах любви, а мать была красавицей, и замуж она вышла уже беременной.

– Моя мать была красавицей, – сорвалось у меня с языка.

– Еще какой! Волосы как вьющаяся медь. Хрупкая, но прелестная женщина.

– Говорят, ты именно в это время проезжал через Гальтию.

– Мы заставляли чаек петь. А твоя мать оценивала их таланты.

– Остров Воронов! Так это была моя мать? Но ты сказал «мы». Обычно ты путешествовал вместе с другим магом.

– Тогда я был настолько глуп, что шел одной дорогой с гальтом. Теперь он такой же безумец, как и спантийская принцесса.

– Трясошип, – подсказал я.

Лукавое и насмешливое выражение человека, считающего себя умней других, исчезло с его лица.

– Это имя часто произносят в моем доме. Можешь повторять его сколько угодно.

На мгновение я задумался об имени Трясошип. Мне казалось, что это просто забавное прозвище, может быть даже грубое, но потом до меня дошло, что «шип» – это не только колючка на кустарнике или металлическая шпора, но и манера говорить, шипение. А «тряс» вполне может оказаться Трясом – тем бедствием, из-за которого весь мир пошел ко дну. Значит, имя великого старого гальта Трясошип означает «голос погибели».

Я перевел взгляд с Фульвира на открытую книгу, лежавшую на маленьком столике. В ней обсуждались свойства крови разных животных. Разумеется, львиная кровь более ценна для заклинаний, чем овечья, но можно себе представить, насколько трудней ее добыть.

– Надеюсь, ты понял каждую книгу, которую разглядывал?

– Вовсе нет, – ответил я. – И твой холтийский… он неидеален.

– Я говорю на шестидесяти одном языке, – сказал он. – А сколько знаешь ты?

– Язык жестов считается?

– Конечно.

– Два в совершенстве и три терпимо.

– Мм… возможно, я ошибся. Сын моего тела говорил бы по меньшей мере на шести языках. Какой, кроме холтийского, ты знаешь в совершенстве?

– Гальтский, разумеется.

– Кто тебя ему научил?

– Моя мать. А ты на нем говоришь?

– Нет, – ответил Фульвир.

– Я просто подумал, что моя мать могла научить и тебя, во всяком случае в той реальности, которую ты мне предложил.

– Я пробыл с ней не так долго, чтобы выучиться всяким глупостям, – со смехом ответил он.

– Не стоит говорить об этом так пренебрежительно.

– Я уже не говорил по-гальтски, прежде чем она не научила меня на нем говорить.

– Что ж, тогда ты должен его выучить. Он прекрасен.

– Ты так считаешь?

– Куда лучше, чем молровский.

– Это любопытно. Продолжай, пожалуйста.

– Молровяне говорят так, будто набрали полный рот мясного бульона. Чавкающий, плюющийся язык сучьего народа с сучьими губами. Гальтский – это язык поэзии.

– Ваш язык очень сложный. Слишком много способов сказать одно и то же. Как двое могут сказать «мы» иначе, чем говорят «мы» трое?

– Ты рассуждаешь как человек, не понимающий поэзии. Если я скажу: «Мои дети – это дети самой луны, и мы обойдемся без тебя» – это «мы» означает «я и луна», потому что она моя возлюбленная. Большая разница с «мы», означающим «я и мои дети».

И тут вмешалась Норригаль:

– Как твоя жена еще на одну неделю, должна заметить, что ты попался.

Она рассмеялась, словно в котелке закипела вода.

– Как? Почему?

– Потому что ты сейчас говоришь на драном гальтском. Как и он.

Она была права. И она тоже говорила по-гальтски.

– А когда мы на него перешли?

Норригаль засмеялась еще громче:

– Когда ты спросил его, говорит ли он по-гальтски, а он ответил «нет».

Я почувствовал, что краснею, хотя никогда не был особенно стыдливым.

– Ты ловко разобрался с глиняным человеком, – сказал Фульвир. – Из тебя выйдет хороший боец. Для твоего роста.

– Но я никогда не стану колдуном.

– Нет, не станешь.

– «Нет» по-настоящему или по-молровски?

– Да.

– Срань! Мне здесь больше не нравится.

– Ну так уходи, – ответил он и пошел прочь. – И прихвати свою временную жену с вызывающим молнию кольцом на большом пальце.

– На самом деле это означает «Останься еще на одну ночь»?

– Понимай как знаешь.

Ночью дверь в нашу комнату отворилась, и две книги легли возле постели, ожидая нашего пробуждения. Слева, где всегда спала Норригаль, лежала гальтская книга под названием «Колдовские травы и обращение с ядами». А справа – учебник по магическим татуировкам для начинающих. На галлардийском. Но Фульвир прекрасно знал, что я могу его прочитать.

51

Отец чудовищ

Демоны любопытства терзали меня в самую темную пору ночи. Мог ли этот старый чудак быть моим отцом? Я крутил в голове эту мысль, все больше склоняясь к тому, что нет. Это слишком напоминало те сказки, что бабушки рассказывают маленьким детишкам возле горящего камина зимними вечерами, и все такое прочее. Не скажу, что так делала моя бабушка. Она жила одна в покосившейся хижине и под конец жизни голышом гонялась за мышами с руганью и тапкой в руке. Но думаю, большинство бабушек рассказывают. Оказаться сыном колдуна, да еще такого могущественного? Слишком уж неправдоподобно для Кинча На Шаннака из Плата-Глурриса. Шутника и должника Гильдии. Я был, по крайней мере, чуть больше похож на моего бедного черноязыкого папашу, чем на эту богатую розовоязыкую обезьяну. Но не настолько, чтобы не осталось места сомнениям. В этом вся прелесть младенцев, не так ли? Все они похожи на любого мужчину ровно до такой степени, чтобы его успокоить, но недостаточно, чтобы уличить истинного отца. То есть не принимая в расчет цвет кожи и языка.

Но как он узнал, что у моей матери были вьющиеся волосы?

Промучившись полночи этим вопросом, я зажег свечу и попытался почитать книгу о татуировках, но вдруг кожа под рисунком кота на моей руке зачесалась, как от ожога крапивой. Думаю, убийце не понравилось, что я читаю эту книгу. И в любом случае я был слишком возбужден для сна или чтения. Норригаль спала как убитая, завернувшись в одеяло так, что ее не было видно. Я решил осмотреть владения хитрого старого обманщика.

Бо́льшую часть дома я уже видел, поэтому выбрал для тайной вылазки постройки на заднем дворе. Как раз туда Фульвир и не велел нам совать нос, но в Молрове так просто перепутать запрет с приглашением… или, по крайней мере, сделать вид, что перепутал. Я спустился по стене, сложенной из лошадиных костей и цемента, но едва не упал, когда весь дом словно бы задумал вытянуть себя из земли и вздыбиться по-лошадиному. На самом деле ничего такого не случилось, он только предупредил меня, что может это сделать, и я поспешил спрыгнуть вниз. Теперь стало понятно, что дом может двигаться, просто взять и уйти. А еще я понял, что раствор с костями скреплен кровью, и не только лошадиной.

Я прокрался мимо первой постройки, стараясь держаться как можно незаметнее в лунной тени, потому что полумесяц все еще висел в небе. Заглянув во внутренний двор, я увидел что-то похожее на огромную черную живую изгородь. Казалось, она чуть шевелилась под порывами ветра, а потом часть ее двинулась ко мне. Конечно же, это была никакая не изгородь, а целая стая боевых корвидов, таких же, как тот, что спал под татуировкой на груди Гальвы. Одна птица-убийца вырвалась вперед, подходя все ближе ко мне. Видела ли она меня? А если видела, то как? Я обхватил колени и спрятал в них лицо, не издавая ни звука и надеясь, что от меня идет не слишком сильный запах.

Краем глаза я следил за черной смертельно опасной тварью, что прошла мимо меня, неспешно переставляя когтистые лапы и шевеля крыльями то ли случайно, то ли показывая, что видит меня, но не получила разрешения нападать. Я искренне надеялся, что дело в чем-то другом. Что это за шалость – пробраться тайком туда, куда тебе позволено заходить? Птица сорвалась с места и подхватила клювом что-то с земли. Мышь? Думаю, это была мышь, но точно не знаю, потому что корвид тут же проглотил добычу целиком и каркнул от удовольствия.

«Что ж, – подумал я, – либо меня трудней заметить, либо я не такой вкусный». Остальные птицы закаркали, подзывая корвида. Он вприпрыжку бросился к стоявшим в полусне сородичам, и они замерли, медленно поворачиваясь всей стаей под порывами ветра, словно огромное колесо.

Я прокрался к фасаду здания, за которым прятался, и увидел единственную дверь. Крыша дома была сложена из черепашьих панцирей, кирпичные стены охряного цвета, об окнах же и говорить не приходится. Над дверью из обожженного дуба я разглядел надпись bollisi, то есть «боги» по-молровски. Вывеска с этим же словом висела над входом в храм Всебога в Гревице, да будет она проклята навеки. Стало быть, у моего молровского фальшивого отца есть собственная церковь во дворе? Я подергал дверь, но она, конечно же, была заперта. Тогда я испробовал простое заклинание, и оно, разумеется, не помогло. Здесь действовала очень сильная магия.

В последние месяцы учебы я усвоил новое открывающее заклинание, самое мощное из всех, что были мне известны. Стараясь не потревожить колеса корвидов, я прокрался на корточках к деревьям посреди двора и нашел в траве высохшую ветку. Поднял ее, прошептал над ней несколько слов, а потом вернулся к двери, пробормотал еще два-три слова, и ветка прямо в моей ладони превратилась в ключ. Я сунул ключ в скважину и медленно, очень медленно повернул его, чувствуя, как поддается язычок замка. Дверь приоткрылась от легкого толчка, я проскочил в нее и снова запер. Любопытство могло погубить меня, но, по крайней мере, перед смертью я бы узнал, что за церковь содержит такой человек, как Фульвир. Уверен, что Фотаннон остался бы доволен этой шалостью.

«Ну и почему ты не спросил у него разрешения?» – словно бы прозвучал чей-то голос в моей голове. «Ну и что бы это дало?» – мысленно ответил я. Пока глаза привыкали к полной темноте, я расслышал сонное дыхание. Оказалось, это что-то вроде тюрьмы с железными решетками, которые отделяли меня от приблизительно дюжины запертых камер. Над каждой из них висела табличка: «Малмрана», «Сава’ав», «Болр». Я точно знал, что это были имена молровских богов, но, кроме имен, мне мало что было о них известно. Слово «болр» по-молровски означало «медведь», и так звали бога храбрости. Я заглянул в камеру и увидел спящую темную фигуру, я слышал ее храп, но ничего не мог разобрать. Сава’ав выглядел как большая птица, не настолько большая, как корвид, но крупней орла. Перья на его сложенных крыльях казались синими, но могли быть также и серыми или бурыми.

Я хорошо видел в темноте, развив эту способность упражнениями и магией, но здесь было совсем темно. О Малмране мне вообще нечего рассказать, кроме того, что она скрывалась за грудой камней и палок. Вход в камеру перегораживали бревна, а железные прутья располагались плотней, чем в других решетках. И тут мне бросилось в глаза имя над следующей клеткой:

«Фотаннон».

Мой собственный бог – бог озорства.

Что можно сказать обо мне, если слово «кощунство» пришло в мою голову только тогда, когда я увидел воплощенное подобие мною же избранного божества? Возможно, стоило просто уйти, не заглядывая в клетку, и я искренне этого хотел, но как это было возможно? Я ведь из тех, кто всегда выбирает знание.

Я подкрался поближе, чтобы лучше рассмотреть, и увидел что-то вроде большой лисы, спящей по лисьей привычке свернувшись, словно меховая шапка, с хвостом возле носа. Каждый раз при виде лисы я вспоминал, какие они красивые и смышленые, как играют и скачут одна через другую. И все равно почитал бы Фотаннона, даже если бы он не был среди разрешенных Гильдией божеств. Я влюбился в него с того дня, когда повстречал старика-лудильщика, который поклонялся Фотаннону, и он рассказал мне историю о проказливой лисе, спящем пьянице и влюбленном козле. А теперь я вернулся к тому детскому обожанию, забыв, что стал вором. На мгновение превратился в маленького мальчика, который увидел полубога и готов был посвятить ему жизнь, без всякой иронии, как требует сам Фотаннон. Я был просто очарован.

– Фотаннон! – позвал я.

Лис приподнял морду, шевельнул носом. Он смотрел прямо на меня. Мое сердце замерло. Божество поднялось, и я задрожал от волнения. Лисья голова сидела на плечах мальчика пяти-шести лет в коротких кожаных штанишках с прорезанной сзади дыркой, из которой выглядывал пушистый хвост.

– Фотаннон? – повторил я, совершенно растерявшись.

Умом я понимал, что это просто смешанник, но он был точно таким, как говорят легенды. Он затявкал по-лисьи, упал на четвереньки и забегал по кругу. Проснулись и другие боги. Я посмотрел на Болра и увидел, как то ли мелкий медведь, то ли крупный медвежонок оглянулся на меня через плечо, но у него было человеческое лицо. Лицо старика с мохнатыми гусеницами бровей и растерянным взглядом. Из камеры Малмраны послышалось шуршание, а потом многоногая змея подошла к решетке и стрельнула сквозь нее языком в мою сторону. Фотаннон снова тявкнул. Сава’ав встрепенулся и захлопал крыльями, но я вовсе не горел желанием узнать, смогут ли они удержать его в воздухе.

– Braathe! Braathe ne byar! – сказал Болр.

– Что? – не понял я.

Он проковылял к решетке с зажатой в зубах миской и опустил ее рядом с канавкой в земле. А потом подтолкнул носом.

– Braathe ne byar! – выкрикнул он с безумным взглядом.

Но кто бы не обезумел, если бы был маленьким медведем со старческим лицом из зверинца сумасшедшего колдуна?

Ясное дело, весь этот шум всполошил и корвидов. Они громко, угрожающе закаркали прямо за дверью, которая была единственным входом и выходом из этого дерьма. Я влип по уши, но в Гильдии нас научили одной вещи: никогда не сдавайся. Я скорчился в горланящей темноте, пытаясь понять, как может в моем ужасном положении выглядеть это «не сдавайся», и вдруг услышал голос Норригаль:

– Ну ты и драный придурок!

Больно дернув за волосы на висках, она подняла меня и встряхнула, словно щенка, оставаясь за моей спиной, так я ее не видел. Корвиды перестали клекотать, и я услышал, как поворачивается язычок замка. В дверь вошел глиняный человек, с которым я дрался в горах. В руке он держал лампу, похожую на горящую лягушку в банке.

Глиняный человек увидел меня и быстро подошел ближе, корвиды поспешили за ним. Потом он отвернулся от меня, нагнулся и попятился задницей вперед. И тут я разглядел на ней лицо Фульвира. Колдун сложил губы трубочкой, как будто собирался свистнуть, но вместо этого выдохнул на меня огнем. Я пытался убежать, но пальцы Норригаль или кого-то еще тут же вцепились в волосы на моих висках и перевернули меня вверх ногами, словно в танце. Я оглянулся на Норригаль, но ее там не было. Невидимка! Отличный фокус! И тут я почувствовал, что горю.

А потом совершенно внезапно оказался в постели рядом с Норригаль. Она отпустила мои волосы и принялась с сердитым видом шлепать меня по заднице.

– Ох, слава всем богам, это был сон, – сказал я.

– Демоны это были, а не сон, – ответила она.

Я уловил запах дыма и догадался, что она не просто шлепала меня по заднице, а тушила меня. Глиняный человек колдуна и вправду дохнул на меня огнем из заднего прохода там, в тюрьме, полной существ, созданных в насмешку над богами.

– Из-за тебя мне пришлось потратить последнее сноходческое заклинание, а оно было совсем не дешевое. Надеюсь, дело того стоило.

Тон, которым она это сказала, ясно давал понять, что нет, не стоило.

– Но ты ведь любишь меня, правда? – спросил я.

– Думаю, да, но лучше спроси об этом позже, когда у меня не будет такого горячего желания перерезать тебе горло.

Я поглядел в окно, в небе забрезжили первые лучи солнца.

Уже утро? Сколько же времени я бродил во сне?

И вдруг Норригаль залепила мне пощечину, очень больно. Должно быть, я недостаточно оценил то, что она оставила свое тело, чтобы вытащить меня из сна, а потом еще тушила мою задницу голыми руками. Молодчина.

– Прости, – сказал я.

Она отпустила мне еще одну оплеуху, но уже не такую сильную. Просто чтобы убедиться, что до меня дошло.

А потом обняла и прижала к себе.

– Ты так меня напугал, – сказала она.

Но в следующий миг в дверь громко постучали, и мы оба едва не подпрыгнули от неожиданности.

52

Хлеб с маслом

К завтраку нас пригласил слуга со слишком длинным языком и острыми зубами. Как только он уставал или перегревался, то сразу начинал тяжело дышать. Похоже, он был здесь вторым по старшинству, потому что отдавал приказы чересчур мускулистым человекобыкам, созданным по образу Рогача. Мы спустились в обеденный зал, где Гальва и Йорбез уже набивали себе живот яйцами с очень большими желтками. Сидевший во главе стола Фульвир показал нам на два пустых стула. Теплый запах шел из кухни, железного сердца этого дома из кости и дерева, где хозяйничала дородная молровянка.

– Braathe ne byar, – сказала она, поставив на стол деревянный поднос с нарезанным хлебом и каменный горшок с маслом.

Мне стало дурно от одной мысли о том, чтобы принять какую-то еду из рук человека, который смешивал людей и животных, а результаты этих опытов держал в клетках. Как только я об этом подумал, Фульвир посмотрел на меня и спросил:

– Не хочешь немного хлеба с маслом?

Я попытался что-то ответить, хотя и не знал, что именно, но вдруг понял, что не могу говорить. Моя дрожащая рука по собственной воле потянулась к хлебу, и кухарка тут же намазала его маслом. Потом рука сама собой поднесла хлеб ко рту, рот открылся, и мне пришлось проглотить кусок. Я разозлился, но не настолько, чтобы не оценить, как это неимоверно вкусно.

– Когда ешь хлеб, помни о кошке, – сказал Фульвир.

Он говорил по-холтийски, чтобы все поняли, хотя пословица была молровской. Смысл ее был такой: чтобы сберечь зерно, нужно убивать мышей. А еще это означало: не будь ребенком. Без опытов Фульвира и Трясошипа мы не получили бы корвидов, а без корвидов гоблины оттеснили бы нас к самому Ганнскому морю.

Я проглотил еще несколько кусков, теперь уже по своему желанию. По крайней мере, так мне показалось.

– Надеюсь, вы хорошо спали? – спросил Фульвир.

Спантийки кивнули. Норригаль пожала плечами.

– Как младенец, – ответил я, хотя все мы прекрасно знаем, как спят младенцы.

– Хорошо, – сказал Фульвир. – Нам много нужно сделать, а времени у нас очень мало. Я получил сведения, что войско великанов продвинулось далеко вперед от Хравы по аустримской равнине, а вероятность того, что они пройдут здесь, из незначительной стала очень высокой. Я отправляюсь на юг. Сегодня. Но не оставлю вас без кое-каких… подарков… чтобы помочь вашему важному делу.

Он махнул рукой, и дверь в библиотеку отворилась.

И тут же, словно они так и ждали за дверью, в зал вошли три музыканта. Один мужчина стучал по большому барабану, женщина выдувала на флейте слезливую мелодию, а еще один мужчина раздувал красные щеки в борьбе с визгливым галлардийским корнемюзом. Музыканты из них были не очень хорошие. Мы с интересом посматривали на дверь, гадая, что это могут быть за подарки, как вдруг музыканты закончили мелодию, поклонились и назвали свои имена.

– Биж, – сказал барабанщик.

– Наж, – представилась женщина с флейтой, и я обратил внимание на то, какой у нее длинный нос.

– Горбол, – назвался волынщик, который постоянно чихал, вытирая сопливую бороду и усы грязной тряпкой.

Гальва, похоже, ожидала чего-то еще, как и я.

– Вы ждете запряженный лошадьми экипаж? – спросил Фульвир. – Возьмите этих троих с собой и проследите, чтобы они не умерли. А они попытаются умереть.

– Это несправедливо, – прогнусавил Биж с акцентом, который я не смог определить.

– Да, – еще гнусавей проговорила Наж. – Мы только и делаем, что пытаемся выжить.

– И мы немало потрудились ради этого, – добавил Горбол, то и дело моргая.

Биж трижды ударил в барабан, как бы подтверждая его слова.

Их имена были похожи на молровские, но акцент оставался загадкой. Все трое явно не отличались особым здоровьем, и в нашем безлошадном мире это означало, что они будут нас задерживать. Нам и вправду придется взять этих недоносков с собой?

– Вам и вправду придется взять этих недоносков с собой, и вы сами потом пожалеете, если этого не сделаете, – заявил Фульвир и в этот раз не солгал.

На том спор и кончился.

«Подарив» нам музыкантов, Фульвир напрочь забыл о нас. У него хватало забот по подготовке к переезду. Собакообразный слуга присматривал за тремя человеко-быками, а те связывали, закрепляли и выносили из дома мебель. Дородная кухарка вытащила все тарелки из буфета и сложила возле дороги.

Фульвир даже не попрощался с нами.

Мне хотелось вытянуть из него еще что-нибудь о Гальтии, чтобы потом взвесить шансы и решить, мог ли он и впрямь быть моим отцом. Но я понимал, что это бессмысленно. Во-первых, из него такой же мой родственник, как из кукурузного початка. Заставь жертву считать себя более важной персоной, чем на самом деле, – это один из главных приемов мошенничества, которому учат в Низшей школе. Многие простаки осыпают серебром сладкоязыкого обманщика, принесшего весть о настоящем отце и возможном наследстве. Даже если я и незаконнорожденный, моим отцом по крови наверняка окажется какой-нибудь местный рохля, выглядевший более-менее симпатичным в свои двадцать пять, но больше никогда. Просто удачливый рыбак или перевозчик коровьего навоза, который вовремя подмигнул матери или откаблучил с ней недурной танец, когда сидр заиграл в ее крови на празднике урожая.

Во-вторых, у Фульвира хватало разума, чтобы решить, чем поделиться, а что оставить при себе. И хватало безумия, чтобы перевернуть все с ног на голову. Отец или нет, но он ничего мне не был должен, даже доброго слова на прощание. И хотя без его птиц-убийц нас всех, вероятно, перебили бы гоблины, я чувствовал, что задолжал ему еще меньше.

Особенно после того, как увидел, на что еще способны корвиды.

Подойдя к дереву, возле которого были привязаны наши ослы, мы застали картину жуткой бойни. Три корвида, из тех, что повстречались мне прошлой ночью, потрошили ослицу, которую я назвал Анни. Ту, на которой ехала Норригаль. Своему ослу я имени не дал. Он мне не нравился. Но это была милая Анни, мертвая, как ушедшее лето, а огромные черные птицы с жадностью глотали куски мяса и довольно каркали.

– Ох, мать вашу! Нет! – всхлипнула Норригаль.

– Dalgatha maia! Jilnaedus corvistus chodadus! Merdu! – прошипела Гальва.

Где-то вдалеке закричал осел.

– Драные твари! – сказал я, натягивая тетиву.

– Нет! – остановила меня Гальва и опустила мой лук с самым близким к ужасу выражением, какое я только видел в ее глазах.

Мы попятились.

И тронулись в дорогу пешком.

Едва мы подошли к пролому в каменной стене, что уводил прочь от владений Фульвира, как дом колдуна выдернул из каменистой земли четыре корня размером с дерево каждый, словно это были якоря. А потом этот улей на ножках зашагал в другом направлении под завесой осыпающейся земли, раскачиваясь из стороны в сторону, но каким-то непостижимым образом удерживаясь на слишком узкой для него тропе. Мы отвернулись и пошли дальше, мимо неподвижно лежавшего на земле глиняного человека, мертвого, если только он когда-то был живым. Узенькая струйка крови вытекала из-под него и смешивалась с ручейком дождевой воды, возвращая его душу, если он ее имел, обратно в землю.

Последнее свидетельство могущества Фульвира было самым печальным, хотя и божественным. Болр, молровский бог храбрости, сделал то, о чем не позаботился сам колдун, – попрощался с нами. Маленький медведь с человеческим лицом ковылял рядом, наблюдая за тем, как мы уходим. Я был уверен, что это глупое создание, что под лицом человека прячется медвежий мозг и он не способен ни на что большее, кроме как подталкивать носом тарелку и просить хлеба с маслом. Но когда я уже собирался отвернуться, он помахал мне. А я помахал в ответ. Я глядел в его покрасневшие глаза и знал, что щеки его мокры не только от дождя, зарядившего перед нашим уходом. Он понимал, что его бросили. Фульвир выгнал Болра из клетки, как будто он был просто еще одним ненужным столом, оставленным под дождем. Было бы милосердней убить смешанника, но раз уж Фульвир рассудил, что Болр сможет позаботиться о себе в диком лесу, кто я такой, чтобы лишить беднягу этого шанса? Все мы хотим жить, так ведь? Не знаю, что случилось с Сава’авом и Малмраной, взял ли с собой Фульвир в порыве невиданного великодушия маленького Фотаннона или просто велел одному из человекобыков придушить его. Но едва я успел подумать, что уже не смогу сильней возненавидеть бессердечного старого мерзавца, пусть даже и спасителя мира людей, как музыканты заиграли нескладную противную песню. И я смог.

Я возненавидел его еще сильней.

– Перестаньте играть, пока я не отрубила вам руки, – сказала Гальва.

И они перестали.

Даже если мы направлялись сейчас прямо в лапы великанов и дни наши были сочтены, я понял, что иду туда вместе с правильной женщиной.

53

Стена из воловьей кости

На другой день мы подошли к Стене из воловьей кости, ограждающей и защищающей Молрову. Она называлась так за свою белизну, особенно заметную на фоне темных гор, по которым стена проходила. От этого зрелища захватывало дух, и я невольно ахнул. В массивных камнях, сложенных мастерами из Древнего Кеша, чувствовался намек на магические силы. Трудно представить, чтобы с этим справились сами молровяне. Мы были ближе к великанам, чем когда-либо, так близко, что мне даже почудился в дуновении ветра солоноватый запах, который мог быть только их потом. Или, возможно, мой нос уловил привкус железа, и это была их кровь.

«Нет, наша кровь, – подумал я. – Наша кровь прольется на камни за этими прекрасными стенами».

«Не забудь про дерьмо, – сказал воображаемый голос Малка в моей голове. – Когда кто-нибудь из великанов раздавит тебя, то выжмет все твое дерьмо до последней капли с одной стороны, а ужин – с другой».

«Ты что, двенадцатилетний пацан, чтобы все время говорить о великане в своих штанах и о дерьме в моей заднице?»

«Не я, а ты, – ответил он. – Это все твои драные фантазии. Я ведь умер, правда? А вот ты – жалкое дерьмо незаконнорожденного засранца».

Я посмеялся сам над собой и посмотрел вдаль.

Чтобы пройти через маленькие бронзовые ворота в стене, мы подкупили стражников, троицу унылых придурков с бронзовыми ножами и одеждами из выскобленных тюленьих шкур. Стражники были увешаны драгоценностями, которые они наверняка вымогали у беженцев, идущих на восток. У одного из них были черные руки и шрамы на губах, как будто ему когда-то зашивали рот.

Стена была такой толстой, что ворота больше напоминали тоннель, темный, как сама смерть, и такой холодный, что пар шел изо рта. Оказалось, что горный хребет, который мы пересекли, всего лишь первый, хотя и самый большой из великого множества других, прижавшихся к соседям, высоких, мощных и укрытых снегом. Они обещали нам камнепады и завалы на дорогах. Каждый из нас выругался на свой манер, и мы пошли дальше, а за нашими спинами опустилась бронзовая решетка.

Не раз и не два нам приходилось сворачивать с тропы, чтобы пропустить потоки беженцев, благодаривших своих богов за то, что смогли сбежать из страны, в которую мы так дерзко направлялись. Жители Аустрима были отчаянные вояки, светловолосые, сероглазые потомки ганнских налетчиков, которые приплывали на кораблях в Храву и поднимались дальше по аустримским рекам в Эпоху пепла. Это происходило сразу после Тряса, вызвавшего подземные толчки и огромные, разрушающие целые города волны, поглотившие Древний Кеш.

Ганны научились использовать плуг, но никогда не забывали, где повесили свои мечи, упорно поклоняясь Волтану, Тууру и Хаэлу, воинственным богам своих предков-мореходов. Видеть их разбитые караваны, плетущиеся навстречу скудному молровскому гостеприимству, было в самом деле печально.

Никто из нас толком не знал их языка, и мы не смогли бы обменяться с ними новостями, если бы жена вождя клана, возглавлявшего одну из таких групп, не оказалась холтийкой. Гальва спросила, нет ли у нее свежих вестей из Хравы.

– Город разрушен. Жители разбежались, а для великанов он слишком мал, – ответила жена вождя. – Говорят, что там остались только кости и сорняки, а люди либо поднялись в горы, либо спустились в канализацию. Великаны двинулись в ущелья, разрушая деревни и съедая наших волов. Они сровняют с землей все наши дома и будут гоняться за нами по горам. Ты ведь спантийка, верно?

Гальва коротко кивнула, как принято у их народа.

– Тогда у меня есть для тебя новости о королеве. Говорят, она жива, хотя я не встречала никого, кто видел бы ее собственными глазами после падения Хравы. Но я надеюсь, что это правда. Я видела ее однажды. Она лучше, чем король Хагли. – Женщина скосила глаза на мужчину с квадратной головой и такой же квадратной бородой, который хмуро стоял рядом с ней. – Король был дурак, и я могу об этом говорить, потому что мой господин и защитник не потрудился выучить холтийский. Он знает такие слова, как «храбрый», – сказала она, растягивая это слово, и тепло улыбнулась мужу, заслужив ответную горделивую улыбку. – А еще «сильный». Оно ему тоже нравится.

Вождь чуть вскинул подбородок.

– Но он убежал вместе с остальными, когда великан растоптал наш дом. Ты видела их когда-нибудь?

Гальва покачала головой.

– Ясно. Вот почему вы идете им навстречу, а не бежите от них. Скоро вы нас догоните. Или умрете. У вас есть пиво?

– Нет, – ответила Гальва.

– Очень жаль, мы бы купили его. Если у вас есть виски, не говори ему. От виски он становится дурным, но, когда кончается пиво, начинает скрипеть, как несмазанные петли. Ну ладно. Удачи вам.

По ее сигналу беженцы двинулись дальше, но тут Норригаль подняла руку:

– Постой. Ты сказала, что видела королеву.

– Да, я видела королеву Мирейю. До того, как все это началось, конечно.

– Почему ты считаешь, что она лучше, чем ее муж?

– Король не заботился о людях своей страны. Хотел жить в столице и чтобы все ему прислуживали. А она любила страну, хотя это была и не ее родина. Она приезжала в наш городок три года назад в зольне месяце, когда была засуха, и принесла голубей в жертву Аэври, деве дождя. Должно быть, Аэври понравились голуби, она одолжила воды у своей матери, Хаэлвы Озерной, и дождь хлынул еще до того, как королевская процессия скрылась из виду. Это не мои боги, то есть раньше были не моими, но теперь я тоже режу голубей для Аэври. В дождливые годы мы были богаты, в сухие годы бедны. Сначала богаты, потом бедны, а теперь еще бедней. Думаю, я должна была преклонить колени перед Тууром, потому что теперь нам нужно убивать великанов, но, похоже, никому из нас это не по силам. Вы считаете, что у вас получится?

Гальва открыла рот, как будто собиралась ответить, но так ничего и не сказала.

– Твоя любовь к королеве достойна уважения, – сказала Норригаль.

Мужчина с квадратной бородой что-то пробурчал, и его жена зашипела в ответ.

– Так и знала, что он захочет пива, – объяснила она. – Рада была поговорить с вами на холтийском. Да наполнит удача ваши кладовые.

– И твои тоже, – сказала Норригаль.

Вскоре они скрылись из виду.

Мы еще не одолели горы, но были уже в Аустриме.

Что невозможно забыть, однажды побывав в Аустриме, так это цвет. Он какой-то более золотистый, и не только потому, что стоял месяц винокурень. Деревья уже окрасились золотом, но не все, а только один вид, который мне прежде не встречался. Их листья шелестели и трепетали на ветру. Это были не березы, но что-то похожее на березу. Кора легко сдиралась и казалась белой, как дорогая бумага или не самое свежее полотно.

Мы спустились с Соляных гор и остановились на ночлег возле рощи этих деревьев, и вот тогда-то Йорбез едва не убила одного из музыкантов.

Была седьмая ночь винокурня, я стоял на страже и старался не уснуть, то и дело прохаживаясь, взмахивая руками или бегая на месте, чтобы разогнать кровь. Было очень похоже, что снег выпадет еще до того, как мы оставим горы, но ночь выдалась ясная, хотя и довольно холодная. Звезды светили необычайно ярко, и я развлекался тем, что пытался опознать созвездия. Сначала я выследил рога Быка, потом отыскал Топор и Ягненка, но это было легко. В конце концов я различил и бедро Летней Девы, которая не поднимается высоко над горами, а потом снова опустится на зиму для свидания со Счастливчиком, который поднял руки в радостном приветствии или, как утверждали циники, в знак того, что сдается.

– Убери свои chodadu руки от моей сумки, bercaou! – закричала вдруг Йорбез.

Она переворотом вскочила на ноги и выхватила из ножен яйцерез. Я подбежал к ней, смущенный тем, что меня застали глазеющим на звезды, но к моему появлению все уже кончилось. Лезвие мелькнуло так быстро, что я не разглядел движения, пока оно не остановилось. Биж заскулил, заплясал от боли и поднес руки к носу. Потом отнял их и уставился на каплю крови на ладони. Я заметил, что у него пропал самый кончик носа. Он снова приложил руки к лицу, и его ладонь окрасилась вторым пятном.

– Это справедливо, – сказала мне Йорбез. – Справедливо, когда каждый может опознать вора. Он украл мой хлеб.

Биж не пытался ничего отрицать, только жалобно и виновато стонал. Наж и Горбол подбежали и встали между ним и рассерженной спантийкой, готовой, казалось, распотрошить барабанщика, если тот поднимет на нее глаза. Но он благоразумно не стал этого делать. Двое других музыкантов двигались очень осторожно, все время держа руки на виду.

– Это правда? – спросил я. – Ты что-то украл у своих спутников?

Гальва стояла рядом с Йорбез, своей Калар Сарам, а Норригаль подошла ко мне. Как быстро мы делимся по странам, откуда бы ни были сами музыканты. Я по-прежнему не имел понятия, что у них за акцент, и не слышал, чтобы они говорили иначе, чем на холтийском.

За Бижа ответила Наж, потому что он продолжал причитать: «Ох-ох-ох».

– Наверное, он и впрямь украл, но это не его вина. Она сама положила открытую сумку сверху так, что он увидел хлеб. А он не может ничего с собой поделать, когда видит хлеб. Никто из нас не может. Мы любим хлеб.

– Кто ж его не любит!

Я тут же припомнил, как человек-медведь говорил: «Braathe ne byar!» Где-то он теперь: в клетке или уже умер?

– Прости-и-ите! – проговорил Биж через прижатый к носу подол рубахи, которым пытался унять кровь.

В свете звезд сверкнул его тощий живот. Он опустил подол и посмотрел на свежее пятно, а я заметил хлебные крошки в его жиденькой бородке. Биж выглядел лет на тридцать, но борода у него была как у четырнадцатилетнего подростка.

– Значит, ты больше не будешь так делать? – спросил я.

Он кивнул с жалобным видом.

– Не бу-у-уду. Если она закроет су-у-умку, – сказал он, всхлипнув на последнем слове.

Наж и Горбол обхватили его руками, пытаясь защитить. Гальва положилась на решение Йорбез. Ее наставница посмотрела на Бижа так, будто собиралась проткнуть ему печенку, но лишь презрительно смахнула каплю крови со своего спадина и вложила меч в ножны. Мне сказать было нечего.

Я не из тех, кто ни разу в жизни не крал.

– Хрен с тобой, – сказала Йорбез, указывая на плачущего барабанщика. – На этот раз я просто закрою сумку.

На следующий день мы остановились возле ручья, пересекавшего предгорья самого западного хребта Соляных гор, и отошли вчетвером чуть в сторону от трех наших, так сказать, музыкантов. Пару раз они пробовали что-то сыграть, но это было так ужасно, что после первой попытки мы пригрозили побить их камнями, а после второй – отрубить голову. Никто из нас понятия не имел, почему мы их терпим. Из-за этого даже возник спор, и, как выяснилось, те, кто лучше умел пользоваться магией, относились к нелепой троице снисходительней.

– Я думаю, старик подшутил над нами, – сказала Йорбез. – От них никакой пользы, и он это знал. А теперь смеется над тем, что мы взяли их и сберегли ему веревку, на которой их нужно было повесить.

Гальва была такого же мнения:

– Я не видела, чтобы они сделали хоть что-то хорошее, только объедали и задерживали нас.

Норригаль скрестила руки на груди:

– Если бы вы чувствовали магию, то заметили бы, что от этой троицы шевелятся волоски на руках. В них что-то есть. Нам же будет хуже, если мы с ними расправимся. Я против. Пусть остаются.

– Кроме того, – добавил я, – они своей музыкой отгоняют стервятников.

Даже Гальва усмехнулась моим словам.

И мы их оставили.

До поры до времени.

54

Псы Хравы

Плач по Храве, городу долгих зим.

Моряки оплакивают скалы твоей коварной бухты, смертельно опасных угрей в твоем солоноватом озере. Дурные поэты слагают песни о твоих прокаженных, умирающих в шафранных балахонах на Лысом острове, названном так из-за вырубленных на дрова деревьев или потому, что прокаженным обривали головы наголо. Поэты никак не могут прийти к согласию.

Я пью за память о тебе, Храва, огражденная полукругом гор, за твою двухцветную башню, накренившуюся от землетрясения тридцать лет назад. Горделивая Храва с бревенчатым королевским дворцом, известным как Дом щитов, потому что храбрые воины были наикрепчайшей стеной для тебя – по крайней мере, они сами так похвалялись, пока не пали все до единого. Паломники с северных Ганнских островов, породившие твоих сильных светловолосых наследников, приходили, чтобы оставить фаланги пальцев своих предков в реликварии храма Туура. У храмовых ворот, словно охраняя вход, стояла статуя самого Туура с золочеными усами и копьем, кованым медным шлемом, позеленевшим от времени, и с инкрустированной золотом спиральной татуировкой на груди. Туур, истребитель великанов, пятнадцати футов высотой на десятифутовом пьедестале из вулканического камня.

Я даже припоминаю одну песенку о тебе, самая западная столица мира людей:

Лета в Храве на чуть-чуть,

Не успел комар чихнуть.

Осень – сырость и тоска.

Вот и сумеречь близка.

И зима уж входит в раж,

За полено все отдашь.

Знать, весною жди беды —

И без дров, и без еды.

Храва, камень с деревом —

Все, что нам отмерено.

Так уж повелось веками.

Храва, дерево и камень.

Прошлым летом, когда великаны пришли в Храву, это был гордый, богатый город, только начинающий дряхлеть в сердцевине, словно старый воин, слишком полюбивший пить пиво на скамье, пока его меч, прежде ужасавший врагов, покрывается паутиной. Прекрасные улицы и каналы, новые высокие дома со сланцевой кровлей и сады со странными, не боящимися зимы растениями. Ничего этого я не увидел десятого винокурня, спустя неделю и еще один день после срока, отведенного мне Гильдией, чтобы добраться сюда.

Я увидел только кладбище развалин и разбросанных камней.

Я увидел раздолье для воров.

Я увидел столько крови на мостовой, что ее не смоют и три десятка дождей.

Статуя бога – истребителя великанов лежала ничком, расколотая на три части, золото и медь содрали с нее, как драгоценные украшения с жертвы. Город Храва был уничтожен полностью и окончательно.

Мои спутники остались у подножия хребта, самого близкого к мертвому городу, а я отправился разведать, что там происходит. Гальва доверила мне карту Хравы, которую раздобыла для нас Грубый Перепих. Я в первый раз хорошенько рассмотрел эту карту. Спантийка просто протянула ее мне и кивнула на развалины. А потом отвернулась, не дав возможности что-то ответить. Да и незачем было с этим тянуть.

Я ведь вор, а вор должен быть и разведчиком.

У меня не было ни магической силы Норригаль, ни спантийских мечей, но при мне оставалось мое везение и годы упражнений. Пришел мой час.

Если я найду эту непокорную королеву-ведьму, то смогу приобрести небольшой кривобокий домик где-нибудь на утесе под гальтскими ветрами, где не буду больше ни перед кем отвечать, кроме себя самого, и ни о чем заботиться, лишь читать старые книги и пересчитывать свое грязное серебро.

К тому же я хотел произвести впечатление не только на Норригаль, но и на спантийскую воительницу тоже. Забавно, что меня волновало мнение Гальвы, но так оно и было. То ли во всем виновато ее благородное происхождение, то ли спантийская кровь, но последняя дочь герцога Браги умела представить дело так, будто мне оставался один глупый, но смелый поступок, чтобы заслужить наконец ее уважение.

Возможно, в этой вылазке в разрушенный великанами город было больше глупости, чем смелости, но от меня и не требовалось ничего сложнее, чем тянуть носок и шевелить ногами.

Я крался на цыпочках вдоль холодного, спокойного озера с натянутым луком, десятком стрел в колчане и хорошо смазанным кинжалом. Солнечные зайчики блестели на воде, словно монеты, напоминая мой родной Плата-Глуррис, или Сверкающую реку. Вода повсюду выглядит примерно одинаковой – по крайней мере, везде, где мне довелось побывать. Поэты проливают немало чернил, воспевая зеленые отмели Тигрового моря, бирюзовые бухты Истрии либо Бельтии. Возможно, океан – это совсем другое дело. Но мне представляется, что река – всегда река, а озеро – всегда озеро. Только это находилось очень далеко на севере и так же далеко на западе.

Какого все-таки хрена я здесь делал?

Ах да, правильно. Я предавал Гильдию ради любимой женщины, дружбы со спантийкой и ненависти к Берущим.

Вперед!

Вскоре я различил бормотание на незнакомом языке и поспешил спрятаться. Отряд мародеров, крепких парней и крутых девчонок с пыльно-бурыми волосами, с копьями и топорами в руках и в дорогой одежде, тащил за собой повозку с добычей. Они шли по дороге, а я скорчился поодаль от нее, среди высокой травы, уже пожелтевшей с наступлением винокурня.

Я сидел, словно перепелка на гнезде, дожидаясь, когда банда грабителей пройдет мимо. Мне совсем не улыбалось драться против всех шестерых или пуститься наутек, оставив им свое небогатое имущество. Но по разрушенной столице шастали и другие банды, сильнее и свирепее этой, так что радоваться добыче ребятам придется недолго, если только те, с кем они столкнутся, не окажутся друзьями.

Я пересек бывшую городскую площадь. Гордым высоким голубым елям обломали ветки и повалили на землю, десятки камней размером с человека разбросали по всей округе вперемешку с обломками фонтана, посвященного Аэври, ганнской богине дождя. Прекрасные белые руки, напомнившие мне руки Норригаль в тот миг, когда я впервые увидел ее на вершине Вывернутой башни, словно бы взывали ко мне, раз уж богиня не дождалась помощи от Волтана, Небесного отца. Прежде они были воздеты к небу.

Дальше я вышел к каналу с залитыми кровью набережными. Тяжелые топоры и камни разбили булыжную мостовую. Обрушенная городская стена подсказывала, что здесь проходил второй рубеж обороны. Вероятно, канал был таким широким, что великаны не могли его перепрыгнуть. Обычный человек точно этого не смог бы, даже я без помощи подходящего заклинания.

Одной из улиц с вывесками перчаточников и кожевенников повезло больше других. Многие дома на ней уцелели, но были выпотрошены, как будто здесь выхаркивали мусор из каждой двери и каждого окна. Поначалу я замечал людей только в отдалении: смутные тени передвигались по двое и по трое, стараясь избежать встречи со мной точно так же, как я сторонился их. Но рано или поздно мне пришлось бы с кем-то заговорить, чтобы отыскать того не входящего в Гильдию, вора по имени Юрмейен, который, по словам Грубого Перепиха, мог нам помочь.

Возле разрушенного храма Туура за мной увязались бродячие псы. Сначала два-три, потом с полдюжины. Они подкрадывались все ближе.

– Только этого мне и не хватало, – сказал я.

Лук я приготовил, но стрелять в собак не хотел. Пройдя по улице среди груд мусора, я вышел к расколовшейся на три части статуе Туура, бога, не слишком удачно исполнявшего свое предназначение держать великанов в узде. Тощие и больные, жалкие псы начали меня окружать. Вожак с опущенной мордой выдвинулся вперед, его помощники держались чуть позади. Если выстрелить в вожака, остальные, должно быть, разбегутся, но что, если попробовать избавиться от них по-хорошему? Я взобрался, как по ступенькам, по ремню и ножнам Туура ему на задницу и увидел, что она была осквернена не только великанами, но и людьми. Не лишенный художественных способностей вандал нарисовал сажей или черной краской полный круг из фаллосов, направленных туда, где полагается быть очку. И снова все по-честному. У него ведь была одна задача, правильно? Те люди, что приносили фаланги пальцев своих отцов и клали их на широкую каменную грудь, моля о защите от великанов, имели право испытать разочарование, когда войско великанов разрушило их столицу.

Сами великаны тоже внесли свою лепту. Видимо, кто-то объяснил им, чем занимался Туур, потому что обнаженную голову несчастного божества украшали гирлянды какашек таких размеров, какие могли произвести только великаны. Когда я слезу отсюда, если слезу вообще, то найду что-нибудь, чем можно рисовать, и добавлю к картине стрелу, направленную в срамное место Туура. Я рассмеялся своим мыслям. Собачий вожак раздраженно топтался на месте, не в силах достать меня, и пару раз угрожающе пролаял. Я гавкнул в ответ. Не знаю, что именно я сказал, но, похоже, что-то обидное про его мать, потому что лай сменился рычанием.

– Ох, да ладно тебе, не переживай ты так, – сказал я, одним прыжком преодолев шесть футов между задницей Туура и его плечами. – Уверен, что у твоих сестер тоже водятся блохи в щелках.

Он снова залаял.

Я ответил тем же.

Этот разговор мог продолжаться до самого заката, но тут появились мальчишки.

Из темной боковой улицы, одной из тех, что расходятся от площади, как спицы колеса, донесся свист. Собаки вскинули головы. Стайка мальчишек, не таких тощих и жалких, как псы, принялась кричать и швырять в них обломками. И эти маленькие недоноски умели бросать камни. После нескольких вялых наскоков псы решили поискать удачи в другом месте и с достоинством потрусили в сторону другой спицы площади-колеса. Это было очень забавно, и я на мгновение позабыл, что не просто зритель и что нужно поскорей спрыгивать и улепетывать по другой улице, пока меня снова не окружили. Но когда я об этом подумал, было уже поздно.

Они подошли к тому месту, где я пристроился, и протянули ко мне руки, выкрикивая ганнские слова, означавшие «деньги» и «еда». Я показал им медяк, и они загомонили: «Ea! Ea!» Тогда я бросил им с полдюжины монет, но мальчишки попрятали пойманные медяки за пазухи и снова закричали: «Igeldi! Esnok!» Я задумался, не пригрозить ли им своим луком, но стрелять в детей почти так же противно, как в собак. К тому же, если они закидают меня дождем из обломков, в этом не будет ничего утешительного.

Тут меня осенило, и я заорал:

– Юрмейен!

Это их остановило. Тогда я превратил выкрик в вопрос:

– Юрмейен?

И показал пальцем в разные стороны. Они заговорили наперебой. Рыжий с подбитым глазом и внушительным коротким копьем, похоже, был у них за старшего.

– Бу-бу-бу, бу-бу-бу, Юрмейен? – пролопотал он.

Я понял это так: «Что тебе нужно от Юрмейена?» Или: «Что ты мне дашь, если я приведу тебя к Юрмейену?» Я поднял руку с серебряным «совенком» и сказал: «Ea», что, как я понял, означало «да» и звучало очень похоже на северянское «дэ-а».

Вожак собрался было подняться ко мне, но не могу сказать, чем бы все закончилось, потому что в это мгновение проревел рог. Очень мощный звук, от которого сморщились яйца и застучали зубы. Младшие мальчишки разбежались, но один прихвостень рыжего остался с ним, хотя тот уже никуда не поднимался, а только настойчиво протягивал ко мне руку. Рог загудел снова, и его рев отозвался в груди. Кто-то огромный шел широкими шагами по одной из улиц. Мы с рыжим, выпучив глаза, всматривались в темноту, а потом он снова посмотрел на меня и поднял раскрытую ладонь. Жадность одолела страх, и я прекрасно его понимал.

Дружки рыжего вцепились ему в рукава, но он не желал уходить, пока я не уплачу ему дань за право благополучно убраться с площади. Какой все-таки упрямый гаденыш! Я бросил ему «совенка». Рыжий подхватил его и удрал вслед за остальными. Рог зазвучал снова, и я подумал, не прострелить ли маленькому паршивцу бедро, а потом подобрать монету, которую он выронит. Уверен, что никто из приятелей не вернулся бы за ним, потому что великан уже приближался. Никто даже не заметил бы, что мальчишка упал, но я не стал стрелять. Он мне почти понравился. Потом я еще порадуюсь собственной доброте. В какой-то мере. А пока я просто скорчился за задницей Туура в ожидании того, кто появится из переулка.

Если верить указателям, площадь, на которой стоял храм Туура, носила остроумное название Храмовая площадь. К ней вели торговые улочки с плотно прижатыми один к другому домами, нависавшими над тротуаром так, что окна жилых комнат над лавками чуть ли не целовались с соседями напротив. На улице, называвшейся Дорога Мучеников, показался пыльный силуэт высотой без малого в пятнадцать футов. Ему пришлось пригнуться, чтобы не задеть балконы. Но на площадь первым вышел не он, а шестеро людей в ошейниках, засверкавших в лучах солнца на бледной, как у всех северян, коже. Следом появился огромный кулак великана, сжимавший закрепленные на ошейниках веревки, как охотник мог бы держать на поводках свору гончих. А потом уже и сам великан. Первый, которого я увидел живьем, не считая расплывчатого образа, переданного кольцом-свидетелем.

– Вложи шутку в мои уста, Фотаннон, – прошептал я, ощущая, как во мне нарастает паника.

За первым вышагивали еще двое. Один держал рог, оторванный у какого-то животного невообразимых размеров – наверное, горного быка, обитавшего в землях великанов за Невольничьими горами.

Великаны носили поножи из костей и кожи для защиты ног и юбки до колен, обшитые полосками бронзы. Широкие кожаные пояса в два дюйма толщиной, также отделанные костью, доходили до самой груди и выгибались посередине, прикрывая живот. Ни рубах, ни кольчуг на них не было. Проколотые соски переднего великана украшали бронзовые кольца, похожие на те, что висят на дверях богатых домов, а чуть выше были вытатуированы открытые глаза. Размытые до синевы татуировки покрывали и мускулистые руки, а волосы свисали спутанными лохмами. Позже я узнал, что это признак низшей касты. У высших были гребни из кости горных быков, а тем, что оказались передо мной, не позволялось даже прикасаться к гребням.

Перепуганный насмерть, я все же сохранил способность соображать и отметил, что великаны защищали доспехами те места, куда люди могли дотянуться своим оружием. Даже представить трудно, как проткнуть копьем или мечом эти поножи и пояса. Позже я видел сплетенные рабами-людьми огромные щиты, которыми великаны прикрывались от стрел, но эти трое не были снаряжены для битвы. Они развлекались. Хуже того, были пьяны. Словно собак, великаны спускали с поводка гончих-людей. Так они и грабили город. Войти в дома они не могли, потому что были слишком большими, но пускали вместо себя свою свору на поиски золота, серебра и других людей.

Вот зараза, я опять попался на том же самом! Засмотрелся, когда нужно было убегать. Я рванул со всех ног. Великан заметил это и хрипло пролаял что-то вроде «взять!». Но я не говорил на языке великанов или думал, что не говорю. Он спустил с поводка двоих из своей своры. Самый пьяный из великанов снова дунул в рог, а другой рассмеялся. Я забежал в переулок и обернулся, подняв лук. Те двое, что гнались за мной, заметили это, но продолжали бежать, зажмурив глаза. Они боялись, что я убью их, но еще больше боялись тех, кто остался сзади. Я выстрелил первому в пах, он упал и повалил второго. Великан спустил еще двоих в погоню за мной, заорав так, что у меня застучали зубы. Видимо, разозлился из-за потери хорошо обученного питомца.

Я вдруг понял, что выбрал тот же самый переулок, в который убежали мальчишки. Неужели это случилось всего минуту назад? Казалось, прошла половина дня. Переулок был слишком узким для великанов и слишком захламленным, чтобы по нему мог пробежать человек. Я нырял, подпрыгивал и проскальзывал, держа лук одной рукой и зажав стрелу между пальцами. В переулок ворвались новые люди-гончие. Они бежали очень быстро, не иначе их и выбрали за скорость. Один из них закричал, и мне показалось, будто он кричит «стой!» по-гальтски, но вряд ли такое могло быть.

– Извини, приятель, – сказал я и всадил ему стрелу прямо в глаз.

Я выскочил на улицу, где почти все дома были разрушены, и возможностей спрятаться здесь оказалось гораздо меньше, чем мне хотелось бы. На мгновение в мостовой открылась какая-то щель, но тут же пропала.

Канализация!

Я побежал к люку, остановившись на мгновение, чтобы пырнуть ножом человека-гончую, который пытался схватить меня. Это был подлый удар, я спрятал Пальтру перед собой так, что он не мог ее рассмотреть, потом резко скользнул влево и опустил лезвие вниз и вправо, как раз на уровне его живота. Это известный прием, которому в Низшей школе учат в первую очередь, потому что он действует безотказно. Парень хрюкнул, нож застрял у него в животе. Он свернулся вокруг кинжала и затих, лежа на боку, больше не беспокоясь ни обо мне, ни о своих хозяевах-великанах, один из которых топтался на углу и дудел в свой бычий рог, пьяно пуская слюни. Хрена лысого я отправлюсь в канализацию этого странного города без своего кинжала! Я ткнул раненого пальцем в глаз и, когда он поднял руку, чтобы защитить лицо, вырвал из его плоти Пальтру и, не обтирая, вложил в ножны. Да, знаю, я подонок, но посмотрел бы, что сделаете вы, если ваш лучший нож по рукоятку утонет в животе какого-то сукина сына в тот самый момент, когда три великана вместе со своими рабами пытаются вас убить.

Я ухватился за железное кольцо и потянул, но сил хватило только на то, чтобы чуть сдвинуть каменную крышку люка. Теперь великан был всего в сорока ярдах, а его рабы – и того ближе. С поднятым над головой луком я нырнул в щель, толком не представляя, сколько пролечу и куда упаду. Оказалось, что пролетел я всего десять футов и приземлился на сухую, мерзко пахнувшую каменную площадку. Вниз от нее вели едва различимые ступеньки. Сделав десять шагов, я оказался на еще одной площадке. Поднял голову к прямоугольнику неба и увидел там троих рабов, указывающих на меня. Через мгновение их грубо оттащили в сторону, и огромная голова заслонила от меня почти все солнце. Я посмотрел вниз и не сумел разглядеть, где начинаются следующие ступеньки, а потом выстрелил туда, где раньше светило солнце. Великан взвизгнул, и прямоугольник солнечного света магическим образом появился вновь. Я поспешил вниз по ступенькам, а вслед за мной полетел мертвый человек-гончая. Он зацепил ногой мое плечо и едва не сбил с ног, но, хвала Фотаннону, я устоял.

Больше моему нисхождению во тьму ничто не мешало.

55

Честный человек

Канализация под Хравой оказалась не худшей из тех, где мне довелось побывать. Я бы скорее согласился съесть ногу мертвеца, чем еще хоть раз спуститься в подземелья Пигденея, куда нас не единожды отправляли в Низшей школе. А Храва? Холодно, как и в пигденейской, но та была прорыта пятьсот лет назад. Все это время она вбирала в себя отходы и постепенно обрушалась. А к тому моменту, когда ганнские таны тоже захотели построить город в этих горах между морем и озером, искусство прокладки тоннелей для дерьма ушло далеко вперед.

Здешние тоннели были довольно широки и, благодаря внезапному опустению города, не так наполнены дерьмом. По крайней мере, свежим дерьмом, а это уже кое-что. Нет, я не собирался ставить здесь палатку и просить друзей, чтобы писали мне на этот адрес, но хочу заметить, что здесь было не так уж плохо. И поэтому народу здесь хватало. Когда пришли великаны, погибло много хравийцев, а еще больше убежало в глушь, но вскоре я понял, что примерно десятая часть жителей города укрылась здесь, под землей.

И кто посмел бы их в этом винить? С великанами шутки плохи. Хрен знает, как вообще войско людей могло бы справиться с этими чудищами. Пики в пятнадцать футов длиной, возможно, и помогли бы, но готов поспорить, что град из двадцатифутовых камней быстро разворотил бы фалангу. Десять тысяч луков с отравленными стрелами тоже пригодились бы, но если люди умеют выстраивать стену из щитов, то и великаны тоже. Долго ли лучник устоит на месте и сохранит штаны сухими, когда стена из десятифутовых щитов двинется ему навстречу? У этих существ под слоем жира были крепкие мускулы, и хоть на вид они казались медлительными и неуклюжими, но тут все дело в размерах. За считаные шаги великан прошел бы через все поле боя. Я стал лучше понимать Гальву и ее наполненные гоблинами кошмары – мне и самому начали сниться кусачие, с которыми мы столкнулись на острове. Но теперь я еще чаще буду слышать грохот шагов и рев охотничьего рога, буду видеть рабов, бегущих за мной, как спущенные с поводка гончие, а за ними – длинные-длинные тени их хозяев.

Вся Храва превратилась в город длинных теней.

Через сотню шагов я понял, что прохожу мимо обычных людей, пытающихся выжить здесь без солнечного света и свежего воздуха. Молодая мать кормила младенца на ложе из древесных опилок. Рядом, опираясь на копья, стояли двое бородатых мужчин с удрученным видом. Два десятка печальных оборванцев столпились вокруг масляной лампы, слушая, как один из них читал ганнскую сагу о другой войне с великанами семисотлетней давности, когда люди отогнали их за Невольничьи горы. Отблески огня освещали лица слушавших, но те явно считали все это сказками. Великаны, которых они видели сами, были хуже всего, о чем говорилось в книге. Некоторые из здешних обитателей развешивали шкуры и парусину, чтобы отгородить от соседей уголок для спаривания или опорожнения, остальные занимались своими делами у всех на виду. И мало кто отваживался на что-то большее, чем косой взгляд в мою сторону, чтобы убедиться, что я прохожу мимо и не замышляю ничего дурного.

Большая каменная камера на пересечении нескольких тоннелей служила чем-то вроде рыночной площади. Всего несколько факелов и заботливо оберегаемых свечей освещали ее тусклым оранжевым мерцанием. В середине на расстеленных тряпках и даже колченогих столах лежали пряжки, лоскуты кожи, дрова и несколько отрезов грязной ткани. Одна торговка с топором наготове и тощей собакой на поводке выставила дюжину-другую восковых свечей, за которые пришлось бы заплатить серебром.

Самая большая толпа собралась вокруг стола охотниц, только что вернувшихся с промысла. Тут были несколько уток и жирных кроликов, лань и короб с яйцами, проложенными соломой. Судя по внушительному виду, эти женщины происходили из сословия танов, ганнской военной знати, вроде рыцарей в Холте. Нужно обладать крепкими мечами и грозной славой, чтобы вот так пройти через голодающий город со свежей дичью.

Собравшиеся вокруг стола были одеты в испачканный бархат и тонкую выделанную кожу, а не в полотняные и шерстяные обноски. Они выкрикивали свои цены, перебивая предложенные кем-то другим. Завязалась даже небольшая потасовка, но дерущихся быстро уняли. Наконец сверкнуло настоящее золото, переходя в руки охотниц в обмен на утку. Какой-то мужчина, окруженный целой оравой вертевшихся под ногами детишек и стоявшими чуть в стороне женщинами, со слезами на глазах отдал за тушу лани старинный, без малого двухсотлетний меч сказочной красоты, исписанный рунами и слабо гудящий магией. Через четверть часа последнее яйцо ушло по цене ночевки на приличном постоялом дворе. Таны опорожнили мех с фруктовой, судя по запаху, настойкой и снова отправились на охоту, рассчитывая обхитрить великанов и завалить еще одного бесценного оленя.

Я разглядел среди выставленного на продажу товара ведро со стрелами самых разных размеров. Какие-то из них наверняка подошли бы для моего лука, и я уже собрался спросить о цене у продавца с родинкой на щеке, но вдруг почувствовал чью-то руку на плече. Обернувшись, я отступил на шаг, на случай если в свободной руке незнакомца окажется нож, и уткнулся спиной в чье-то тело. Принадлежащие ему руки ухватились за мой ремень. Пальтру я прикрыл ладонью, чтобы ее не вытащили из ножен. И тут же узнал этих двоих. Рыжий и его смуглый приятель, которые повстречались мне возле поваленной статуи Туура. Рыжий показал пустую ладонь, как бы говоря: «Спокойно, мы здесь не ради драки», и я в ответ разжал руку на кинжале, хотя и не стал ее опускать.

Я покосился на того, кто держался за мой ремень, и он отпустил меня, но сзади подошли еще двое маленьких поганцев.

– Юрмейен, – сказал рыжий и кивнул в сторону тоннеля, раскрывшего пасть в полную темноту.

– Юрмейен, ea, – ответил я и проверил, на месте ли мое везение.

С ним все было в порядке. Во всяком случае, сразу меня не ожидала никакая беда, а если бы и так, то все равно оставались шансы ее избежать.

Это был мой первый опыт общения с «честным человеком», главарем преступного мира, не присягавшим на верность Гильдии. В каком-то смысле он был пережитком прошлого, музейной редкостью, показывающей, как выглядели преступники в те времена, когда Гильдия еще не понаставила в каждом городе Домов Вешателя с Вопросом, который всем руководил, тремя Тревогами под его началом, со множеством Шутников, Фавнов, Хитрецов и с целой армией Пугал. А может быть, даже с Голодом, для выполнения особых поручений. И это еще не считая ассасинов.

Но все это пошло прахом, когда король Хагли вместе со своей спантийской невестой Мирейей выгнал их пинками десять лет назад. Как это сошло ему с рук? Почему ассасины не отравили или не выпотрошили его? Этот вопрос я оставил на потом. А пока просто шагнул в заросший мхом проход, который превратили в таверну с пивоварней. С вывеской на ганнском языке: «Червивый подвал».

Редкий, растущий в основном на далеком севере светящийся лишайник, под названием «ведьмин мох», тянулся безумными полосами, как тлеющие угли, вдоль стен. В углу группа парней и девушек хлопотала над огнем с бурлящим в котле варевом. Стойку соорудили из досок, положенных на головы разбитых статуй; драгоценные свечи мерцали в их пустых глазницах и ртах. Над стойкой ровно горели лампы с настоящим китовым жиром. Бывшие богатые горожане пили здесь настоящее пиво, которое подавал здоровенный боров лет двадцати с нелепой жидкой бородкой. Не сказал бы, чтобы у кого-то здесь были другие бороды. Эти парни словно бы говорили: «Может, у меня и нет шансов в постели, но посмотрим, что случится, если меня ударить».

Лампы горели и над подобием трона из пустых бочонков, на котором восседал сорокалетний мужчина в полосатой шкуре южной дикой кошки. Девчушка лет двенадцати натирала его босые ноги дорогим, приятно пахнущим маслом. На маленьком столике слева от него высилась внушительная гора монет, рядом стояла бутылка галлардийского вина, лежали две-три книги и, если я не ошибся, колода для игры в «Башни». Возле трона стояли двое мускулистых подростков в кольчужных доспехах, с боевыми арбалетами и короткими копьями в руках. Те мальчишки, что привели меня сюда, опустились на колени и дернули меня за рукав, чтобы я сделал то же самое.

– Tou esc Gallard? – спросил человек, сидевший на самодельном троне.

– Nou, mesc iei lei paurel am puel, – ответил я.

Он принял меня за галлардийца. Хотя и не без причины, ведь его мальчишка выклянчил у меня «совенка». Мужчина отослал прочь девчушку, натиравшую ему ноги, и наклонился ко мне.

– Холтиец ты? – произнес он с тягучим ганнским акцентом, хотя на самом деле просто хотел, чтобы я еще раз открыл рот.

– В каком-то смысле.

Не успел я договорить, как он уже удивленно прошипел, заметив мой черный язык:

– Гальт!

– Он самый, – сказал я.

– Ты очень далеко от дома.

– И то правда.

Он почесал подбородок и радостно усмехнулся:

– Никогда еще не драл гальтов.

Меня передернуло, но я постарался не подать виду.

– Ну что ж, – сказал я, – если только моя двоюродная сестра-шлюха не шла за мной всю дорогу, не думаю, что тебе доведется сделать это в ближайшее время. Хотя, может быть, ты любишь холодное мясо.

Я провел большим пальцем по шее и закрыл глаза, как будто перерезал себе горло.

Он не сразу понял, что я сказал, а потом расхохотался, показав крепкие зубы. Кучка прихлебателей рядом с ним тоже засмеялась, хотя сомневаюсь, чтобы они поняли хоть слово.

– Думаю, ты мне нравишься, – сказал он. – Хороший стрелок. Очень хороший. Убил двух jetenhunden. Или трех? Ea?

– Трех, – подтвердил я. – Но одного из них ножом.

– Даже лучше. – Он посмотрел на Пальтру в ножнах с розами. – Могу посмотреть клинок?

Я вытащил кинжал до половины, чтобы он рассмотрел узор на пепельном металле.

– Хороший нож, – сказал он. – Магия?

– Нет, – признался я. – Но ты можешь так решить, увидев, как я с ним управляюсь.

Ему понравился мой ответ.

– Ха! Ea, хороший боец. Может быть, не такой хороший вор? Должен Гильдии деньги?

Он показал на мою щеку. Теперь мне залепят оплеуху? Или отдерут? Может быть, и то и другое сразу? Да плевать мне на него, я был неплохим вором.

– Я хороший вор, – сказал я. – Честно.

– Может быть. И я тоже, может быть. И чего ты хочешь от меня? Зачем спрашивал обо мне на Храмовой площади? Джалифф говорит, ты давал ему хорошую монету, чтобы меня увидеть.

– Можно обсудить это один на один?

– Нет. Здесь верные люди.

– Отлично. Я слышал, что король мертв.

– Каждый знает это. Он перешел дорогу твоей Гильдии. Гильдия начала войну с великанами, послав своих солдат, одетых как аустримцы.

Он заметил, что я разинул рот.

– Ага, этого ты не знал. Многие не из Хравы не знают, но это так. Король Хагли прогнал Гильдию, это известно. Они не могли убить его. Так зачем удивляться, что они послали на него злых великанов? Такая твоя Гильдия. Они играют до победы.

– А почему они не могли убить короля Хагли?

– Потому что его защищала королева.

– Как это?

– Она как «королева» в «Башнях». – Он показал на колоду рядом с собой. – Она ищет изменников. Большинство из них.

– Но как?

Он усмехнулся и покачал головой, как будто я был учеником-тугодумом. Возможно, он и не ошибался.

– Я говорил о короле Хагли. Он повел отборных солдат к каналу и там пал. Как в сагах, но с печальным для него концом. Для нас все не так уж плохо. Только мы имеем право варить пиво. Некоторые пивовары пытались здесь работать, мы заставили их показать, как это делается, а потом заняли их место. Любой другой, кто варит пиво, получает большой пожар. Лучшая прибыль в городе, кроме охоты. Лучше, чем грабеж, потому что из домов уже все украли.

– А что с королевой? Где она?

– Нет никого, кто это знает.

– Совсем никого?

– Никого, кто захочет сказать.

Он ехидно ухмыльнулся.

– Во сколько обойдется это знание?

Он посмотрел на гору монет на своем столе:

– У меня больше золота, чем я могу здесь потратить.

Я скосил глаза на стол.

– Магия у тебя есть? – спросил он.

Я пригляделся к кольцу из белого золота на его руке, оно прямо гудело от вложенного в него мощного заклинания.

– Я сам кое-что умею, но оружия или колец у меня нет.

– Жаль.

– Могу достать тебе кольцо, бьющее молнией.

– Сколько молний?

– Одна.

– Тьфу.

– Хорошо, чего ты тогда хочешь?

– Я уже говорил.

– Когда?

– Ра-а-аньше, – протянул он, игриво подмигнув.

Ох, срань!

– Я думал, ты так шутишь.

– Да, а также нет. Прошу понимать, что я человек слова. Джанифф взял твою монету за встречу, ты ее получил. Я не обязан был это делать. Ложишься со мной, и я говорю один на один, что случилось со спантийской королевой. Или приводишь двоюродную сестру. Если она красивая и с черным языком, я отдеру ее взамен. Мне все равно. Все, кого видишь здесь, мои наложники. Кроме того, за стойкой. Он противный. Но хороший боец. Может быть, я однажды так напьюсь, что отдеру его тоже. Hä, Keln? Ea?

– Ea, – ответил Келн, всасывая пивную пену сквозь бороду.

– Он не говорит на холтийском, – сказал Юрмейен.

Вот так повезло! Единственный человек во всей Храве, кто может мне рассказать о королеве Мирейе, слишком богат, чтобы его подкупить, но зато готов отодрать все, что движется. Причем гальтов – с особым удовольствием. И знаете что, я подумывал об этом. Мужчины не в моем вкусе, но любой в Низшей школе предназначен для того, чтобы его отодрал один-другой учитель. Ученик должен быть готов на все ради достижения цели. На все. И не должен брезговать чужим членом в своей заднице, если это единственный способ. Просто на тот случай, если вы задумываетесь о роскошной жизни вора.

Юрмейен ждал ответа. Я смущенно улыбнулся, как будто размышляя над его словами, а на самом деле подумал: «Фотаннон, добавь мне ума!» В моем воображении возник человек с лисьей головой и сказал: «Добавлю. Если ты меня отдерешь». А потом рассмеялся и ускакал прочь, зажав в зубах собственный хвост. И это мой бог!

Юрмейен уже собирался снова заговорить, наверняка недовольный моей нерешительностью, но тут мой взгляд скользнул по столу, и меня озарило. На сердце потеплело от предчувствия удачи, и я усмехнулся с самым порочным видом:

– У меня к тебе предложение. Чем торговаться, давай лучше сыграем.

– А? – не понял он.

– Я хочу сыграть с тобой в «Башни».

На мгновение он окаменел.

Потом посмотрел на колоду, снова на меня и сказал:

– Ha! Я знал, что ты мне нравишься! Сдавай, но varatt… Берегись! Я редко проигрываю в «Башни».

Вот вам правдивая история о том, как десятого винокурня мне пришлось поставить на кон собственную задницу в карточной игре посреди канализации, над которой грохотали шаги смертоносного войска великанов, на самой вершине этого подлого мира.

56

«Башни»

«Башни» – грязная игра. Кто-то называет ее «Воры и башни», другие – «Башни предателей». В колоду из шестидесяти карт входят «лучники», «саперы» и «воры» («слуги»), а также «солдаты», «королевы», «короли» и, конечно же, «башни» («хозяева»). Самые сильные карты – это «судьбы», одна «смерть» или «чума» и один «предатель». В мурейской колоде, названной в честь галлардийского города, есть еще «врач», останавливающий «смерть», но людям старой закалки это не по нраву. В жизни так не бывает, смерть побеждает всегда. При дворах играют красивой мурейской колодой, но для таверны лучше подходит ламнурская, из Холта. Рисунки в ней не слишком хороши, «вора» изображает просто ладонь – драная ладонь! – но сама игра более жестока. Меньше «монет», больше «пчел» и «лучников». «Пчелы» и «монеты» называются «средствами», они должны кормить «хозяев». Не стану вас утомлять всеми правилами игры, достаточно знать, что «Башни» похожи на войну, идущую прямо на карточном столе, и они вытягивают деньги быстрей, чем потаскуха с двумя щелками. Из-за них бывает больше драк, чем из-за веры и политики, вместе взятых. А еще они затягивают.

Мы решили играть с равными ставками. У кого окажется больше денег в конце партии, тот и выиграл. Одна партия состоит из трех кругов, в которых игроки добиваются выгодного положения, сберегая карты для последнего боевого круга. И тогда уж становится не до шуток.

Юрмейен выкатил специальный стол. Это был чурбак, вырезанный из огромного дерева, каким-то чудом выросшего вокруг человеческого скелета. Верхний край проходил прямо над полостью, внутри которой лежал человек в позе зародыша, словно это был разрез матки какой-нибудь великанши. Стол был покрыт толстым слоем зеленоватого пигденейского стекла с пузырьками и всем прочим.

В бронзовом кубке мы устроили банк для ставок, а в медной чаше – сундук для боевого круга. По этому двойному звону в любой таверне, борделе или монастыре от Испантии до Хравы можно узнать игру в «Башни». Сделав ставку в турнирном круге, нужно столько же положить и в сундук – именно там копится главный выигрыш. Дзинь-дзинь. Вот тебе медяк, дзинь-дзинь, спи спокойно, увидимся в боевом круге. Я поставил десять, дзинь-дзинь, и десять сверху, дзинь-дзинь. Удачливый или умный человек может выиграть в турнирном круге столько, сколько другой не наберет и в боевом, но главное не в этом. Когда ты выигрываешь, то сохраняешь хорошие карты для последнего круга. Из-за этого мне частенько приходилось спасаться бегством из таверны. Мое везение притягивает сильные карты.

Хотя и не всегда сразу ясно, что они сильные.

Юрмейен раздал карты, ухмыляясь из-под шкуры дикой кошки, глумливо выгнув брови и взъерошив черные, как тушь, волосы. Теперь я ощущал магию, идущую от его кольца, серебряного кольца в форме кошки, обернувшейся вокруг пальца и кусающей собственный хвост. Что-то всколыхнулось в моей памяти, но я так сосредоточился на игре, что не смог уловить связь. Вот и мои первые шесть карт! Я получил «монету», двух «пчел», двух «воров» и «сапера». Юрмейен выиграл неплохой прикуп, и я не стал мешать ему, потому что любая сброшенная карта выходит из игры.

У него были четыре «пчелы» и две «башни». Я мог разрушить «башню» «сапером» и оставить его без обеих «пчел», но при этом потратил бы все хорошие карты, тогда как он сохранил бы вторую «башню», а у меня не было ни одного «хозяина», чтобы побить ее. У «монет» и «пчел» короткая жизнь, их нельзя прикупить снова. Но я придержал «воров» и «сапера», разрушающего «башни». Юрмейен оставил при себе «башни», потому что у него были «пчелы», чтобы их кормить. Самих «слуг» кормить не нужно. Простой люд умеет выживать. Воры крадут пищу, саперы со своими лопатами могут выращивать сады, лучники охотятся. Войска, замки и монархи? Они только едят и тратят, ни на что не годны без золота и меда.

Второй круг я зашел с «солдата» и «сапера», потом сбросил еще одного «солдата» и «башню». «Средств» не было совсем! Насколько я понимал, это дохлый номер, у меня на руках оказалась, что называется, «голодная раздача». Совершенно бесполезная, хоть умри. Юрмейен начал с «пчел» и «солдат», ничего особенного, но все накормлены и готовы к бою. Он продолжил игру, и стало ясно, что у него сбережена сильная карта. Я надеялся, что это не «предатель», иначе я бы ощутил холодок уходящего везения. Чутье подсказывало мне, что это «королева».

Я сбросил «короля» предпоследним и сделал крупную ставку. Юрмейен поднял еще выше, рассчитывая, что я поднял «смерть» и собираюсь блефовать. Дело в том, что «смерть» убивает самую сильную вашу карту и вы не можете ничего сбросить, пока «смерть» не сыграет. Вы обязаны продолжать игру с тем, что имеете на руках, и противник может выдоить вас досуха. Но если вдруг – просто вдруг – вы заставите его самого сбросить карты, то сможете сохранить «смерть» для боевого круга. И там уже она становится вашим другом. Вы можете пустить ее, как стрелу, в сердце любой карте вашего противника. А самое главное то, что он этого не заметит. В «башнях» обязательно нужно считать карты, но всегда есть вероятность, что вы что-нибудь упустите.

И вот Юрмейен – Железные Яйца, больше всего боявшийся именно «смерти», приглашал меня зайти с нее. Он сделал крупную ставку и, когда я дважды звякнул в ответ, открыл свою «королеву». Я показал ему «монету», которая оживляла моего «короля» с одной из «башен» и выигрывала круг.

Юрмейен встал и отошел в сторону, разразившись цепочкой ганнских проклятий, от которых покраснел бы даже старина Волтан. Наконец он успокоился, сел на место и даже предложил мне пива. Он должен был сохранить «королеву» для боевого круга. Игра все еще была ничейной. Так обычно и происходит, пока не упадет на стол последняя карта.

Третий круг остался за ним. Он поставил «луну», и я ответил, потому что имел на руках двух «лучников» и двух «саперов», которыми должен был сыграть, чтобы сохранить их. Он почти обчистил меня, а потом прикупил «короля», чтобы уравновесить моего, вторую «королеву» и еще одну, третью «башню». К боевому кругу он подходил богатым, как Древний Кеш, но я чувствовал, что везение все еще со мной.

И вот пришло время боевого круга. Но сначала Юрмейен захотел передохнуть. Откуда-то появилась скрипачка, пожилая женщина с длинной, тощей косой, обернутой вокруг пояса, и затянула нежную мелодию. Когда она закончила, я бросил ей медяк и попросил разрешения поиграть на ее исцарапанной, старой теплой ганнской скрипке. Женщина протянула мне свой инструмент, и я сказал:

– Эту песню поют у меня на родине, в Гальтии, и она называется «Я проиграл свою задницу в карты, и теперь мне трудно скакать на лошади, но лошади у меня тоже нет, так что можете скакать на моей заднице».

Те, кто говорил по-холтийски, засмеялись. Юрмейен перевел для остальных, и они тоже расхохотались. Я сыграл веселый быстрый танец. Гостеприимный хозяин принес выпивку покрепче, и мы допили его водку. Этот подонок начинал мне нравиться. И мы снова сели за игру.

В «Башнях» исключительно важно, как вы слепили свою колоду для боевого круга. Вы получаете ровно десять карт, но не можете сохранить «монеты» и «пчел» и надеетесь только на то, что поднимете хотя бы одну-другую. Если слишком налегать на «хозяев», то у вас может не хватить «средств», чтобы их накормить, особенно если у противника есть «воры». А Юрмейен прекрасно знал, что они у меня есть. Он имел сокрушающий перевес, но не решился пустить его в дело полностью. Как я потом понял, он пожертвовал «солдатами», чтобы вытянуть у меня побольше «средств», а потом добить меня. Вышло так, что он поднял хорошие карты.

Я тоже пошел на жертвы. Я знал, что у него есть «король», который свяжет моего «короля», и мне ни за что не переиграть его «хозяевами», и одна «башня» здесь ничем не поможет. Но у меня было множество слуг, и надеяться оставалось только на них. Я вывел «короля» и «башню» из игры, как это называется, «опустился» – очень рискованный трюк.

Раздавал я, и это обещало мне небольшое преимущество. Но, боги свидетели, карта не пошла. Мне выпали только «слуги», почти все, что были в колоде: четыре «вора», три «сапера» и три «лучника». Какое счастье, что я не вытащил ни одной «пчелы» или «монеты» – от них не было бы никакой пользы. Этот мудрила начинал с двумя «королевами» и «королем», двумя «башнями», двумя «пчелами» и одной «монетой». Как будто этого было недостаточно, он поднял обоих «предателей» и «смерть».

Он мог выиграть с такой раздачей, если бы знал, что́ у меня на руках, но в том-то вся загвоздка. Юрмейен сбросил двух своих «пчел», чтобы посмотреть, как мои «воры» их схватят. Потом сыграл «королевой», которую я тут же пристрелил «лучником». Попробовал зайти с «башен» и недовольно хмыкнул, когда мои «саперы» опрокинули их одну за другой. Но все равно продолжал надеяться, что измотает меня.

В ход пошла другая «королева», вытянув второго моего «лучника», но Юрмейен бросил против него карту «смерти» и спас эту добрую женщину. «Королева» осталась лежать на столе, а у меня не было ничего, кроме двух украденных «пчел». Он сыграл «королем». Я послал в бой еще одного «лучника», но Юрмейен с большой неохотой выпустил своего могущественного «предателя» и забрал моего «слугу» себе. Уверен, что он хотел сохранить «предателя» для «короля», который, как ему было прекрасно известно, все еще оставался у меня на руках.

Тогда он сыграл «монетой», чтобы накормить «королеву», но тут появился мой злобный «вор», которого незамедлительно срезал украденный у меня «лучник». Нельзя убить «вора» каким-то драным «лучником», если только у ганнов нет какого-нибудь особого странного правила. А так оно, похоже, и было, потому что никто из зрителей и бровью не повел. Я захлопнул рот, не успев даже открыть его, как говорят у нас в Гальтии, и глубоко вздохнул.

А потом усмехнулся.

Он все равно проигрывал.

На столе лежали его «король» с «королевой», а еще «монета», чтобы накормить их. Но больше карт у него не было, правильно? И тут появился последний щурящийся «вор», мой «вор», и украл эту «монету». А он остался без карт на руках. Я сыграл третьим «сапером», покрытым землей и дерьмом, только что из шахты. А «пчелы» с ведрами меда Юрмейену даже не понадобились, потому что его «король» и «королева» умерли от голода на поле боя. Если бы он знал, что у меня все четыре «вора», то мог бы сыграть против них «смертью» и «предателем», чтобы спасти «монету». Но он приберег силы для моего «короля», которого я уже закопал в землю.

Игра настолько захватила меня, что я почти позабыл об опасности, о том, что все еще остаюсь во власти человека, которого только что уделал. Хотелось бы надеяться, что он покажет себя благородным неудачником, но я прекрасно понимал, что неудачники, благородные или нет, долго наверху не удержатся. Он подтолкнул ко мне медную чашу с выигрышем за боевой круг, куда бо`льшим, чем тот, что достался ему самому за победу в турнирном.

Когда все, кто был в этом логове, посмотрели на Юрмейена, а я покрылся потом в холодном подземелье, он заявил:

– А теперь сыграем еще раз. Повторим, или ты ничего не получишь.

Я огляделся. Три десятка злобных юнцов наблюдали за ним, а кое-кто и выискивал в вожаке признаки слабости, готовый ими воспользоваться, так что я и возражать не стал.

– Все по-честному! – с притворным воодушевлением сказал я, перемешивая колоду.

На этот раз первая раздача была моей.

И разумеется, вторую игру я слил.

Юрмейен устроил себе спальню в маленькой природной пещерке в стороне от канализации. Мерзостный запашок здесь почти не ощущался, или я просто свыкся с ним. В спальне стояла настоящая кровать с деревянной рамой, соломенным матрасом и шкурами. В стеклянном кубе светился обмазанный ведьминым мхом медвежий череп. Книжная полка провисла посередине, а на стойке поблескивало странное оружие. На стене висел голубоватый шелковый гобелен с изображением толстого богатого мужчины в белом одеянии, украшенном золотыми полумесяцами. В руке он держал клетку с прекрасной белой птицей – судя по виду, молровской снежной курицей. Юрмейен жил в потрепанной роскоши.

Стражники с копьями остались за запертой дверью, ожидая приказа. Юрмейен жестом велел мне сесть на кровать.

– Давай скорее покончим с этим, – сказал я. – Ты ведь знаешь, что мне это не по душе.

– Я сам скажу, что тебе по душе! – выкрикнул он и тихо добавил: – Заткнись, гальт! Сказано тебе, я человек слова.

Он подождал немного, наблюдая за мной, потом посмотрел на дверь.

– А теперь пошуми немного, как будто я деру тебя в зад.

Я запыхтел.

– Да, хорошо. Я сам почти поверил. Еще раз.

Я застонал и закончил криком.

– Да! Настоящий артист! – прошипел он. – Мог бы зарабатывать на жизнь в бродячем театре или на карнавалах.

Он ухватился за раму кровати и потряс ее.

– Уфф! – проговорил я.

Он подождал мгновение и повторил.

Я сдавленно охнул.

– Хорошо! Как будто я правда тебя отодрал! – выдохнул он мне прямо в лицо терпким запахом водки и пива.

– Смотри не перевозбудись, – прошептал я.

И вдруг заметил кулон с лисьей лапой, выпавший из-под его рубахи.

– Фотаннон?

– Да. Мы зовем его Реффра, но это одно и то же. Вождь воров. Мой настоящий бог, а не драный Волтан или еще хуже – этот мешок со смехом Туур, который так нас подставил. Видел, как я разрисовал его членами?

– Да, хорошо получилось, жизненно.

Юрмейен самодовольно хохотнул, как будто лиса протявкала.

– Ты готов? – спросил он.

– Э-э… к чему?

– Мы держали королеву здесь. Держали почти месяц. Похитили ее сразу после смерти короля, надеясь получить выкуп от Испантии. Они послали войско, чтобы забрать ее. Если бы мы могли дождаться войска, они заплатили бы золотом. Но было трудно, очень трудно держать ее здесь, но не думаю, что это кому-то навредит, если я не расскажу тебе почему. Даже твоя Гильдия со всеми своими убийцами с Лысого острова не знала, что она у меня. Но в конце концов Гильдия пронюхала. Даже я не настолько силен, чтобы убежать от ее ассасинов. Поэтому я согласился продать королеву. И продал ее самой Глубокой Тени. Мне заплатили столько монет, сколько я никогда прежде не видел. И дали кольцо, чтобы я мог падать, как кошка. Теперь мне ничего не стоит спрыгнуть с третьего этажа.

Кольцо падающей кошки.

Рассказав мне все, что хотел, Юрмейен по-братски поцеловал меня в лоб и с позором вытолкал за дверь. Как будто только что хорошенько прочистил мой дымоход.

Но он этого не сделал.

Он был человеком слова.

И не посмел это сделать.

Должно быть, он боялся, что я убью его.

Потому и не сделал.

А если вы верите этому, я завидую той жизни, которая была у вас до сих пор.

Я уже далеко отошел от логова моего приятеля, поклонявшегося лисьему богу, когда выплюнул изо рта Кольцо падающей кошки и спрятал его в кошель.

57

За фальшивой стеной

Надо мной в ночном небе мигали звезды. Я прищурился, как крот, в надежде на то, что не угожу прямо под каблук великана, когда приподниму каменную крышку и высунусь по пояс из люка. Выбравшись на поверхность, я все еще напрягался всем телом, опасаясь, как бы меня не раздавили. К счастью, каблуки великанов не поджидали меня, и я спокойно скользнул из темноты канализации в темноту дома, не замеченный никем, кроме звезд.

По словам Юрмейена, именно в этом доме Глубокая Тень держала королеву. Возможная встреча с Глубокой Тенью беспокоила меня теперь куда больше, чем каблуки великанов. По крайней мере, они раздавят мгновенно. Но я и представить не мог, как меня будут истязать, если поймают здесь. Не мог, даже если бы хотел.

К счастью, дом оказался пустым. Это было узкое трехэтажное здание с арками дверей и изящной серовато-белой кирпичной кладкой, увешанной богатыми гобеленами вроде тех, какие обычно предлагают торговцы. Одной из стен больше не было, и дом шатался так, что хороший порыв ветра мог бы повалить его, но продолжал, словно пьяница, цепляться за соседей, сохранившихся чуть лучше. Паркет первого этажа покрывала странная вонючая слизь. Как я позже узнал, это был человеческий жир.

Я осмотрел незапертый подвал. Уловил запах когда-то стоявших здесь мешков с урримадским чаем и нашел легко узнаваемые клочки шерсти такого же южного зверя, как тот, чью шкуру носил на плечах Юрмейен. А потом обнаружил за откидной панелью фальшивой стены потайную дверь. Она была заперта, и крепко, но быстро сдалась перед моим мастерством взломщика. Я понимал, что за дверью должна быть ловушка, и немного расслабился лишь тогда, когда, споткнувшись, ловко избежал первой отравленной железной иглы, яд которой, вероятно, останавливал сердце. Вторая едва не попала в меня.

За фальшивой стеной и запертой Гильдией дверью меня поджидал целый ряд камер, настоящая подземная тюрьма. Обитатели этих сырых, холодных комнат давно покинули их, и пошлите им боги удачу.

«Королева. Королева Мирейя, спантийская инфанта».

Здесь были четыре маленькие камеры и одна побольше, с койками и кольцами, к которым могли крепиться цепи или веревки. Повсюду виднелись безобразные пятна крови. В шкафу хранились всевозможные клещи и хирургические ножи, от вида которых передернуло даже меня, хотя я вовсе не нежный цветочек.

Эта были камеры для допросов.

Других потайных дверей я не нашел и поднялся обратно наверх.

На первом этаже я отыскал тайный ход, хитроумно спрятанный в камине, под колосниковой решеткой. Да и догадался об этом только потому, что пепел сгребли к задней стенке.

Я медленно продвигался по тоннелю, нащупывая кочергой ступеньки и в любой момент ожидая, что одна из них выстрелит ядовитыми шипами. Но ничего такого не случилось. Дальше лаз неожиданно расширялся, превращаясь в подлинный шедевр строительного искусства. Я прошел его до конца. Все мои чувства были напряжены до предела: я проверял дорогу кочергой, пытался уловить легкие покалывания магии, сверялся со своим везением, готовый замереть на месте, как только сердце охватит холод надвигающейся беды.

Так я и прошел без всяких приключений не меньше ста ярдов.

А потом увидел мертвого мальчишку.

Упавший сверху железный шип проткнул его насквозь, войдя под ключицей и выйдя правей заднего прохода, а потом еще оставил вмятину в каменном полу. Вероятно, шип вылетел из цилиндрической трубки под тяжестью надавившего на него камня. Жаль, что он не попал в голову, – гримаса боли подсказывала, что умер мальчик далеко не сразу. Товарищи оставили его здесь, потому что никак не могли вытащить. Такой работы испугался бы даже мясник. Добротные сапоги так и остались на нем. Друзья слишком любили его, чтобы ограбить, или просто побоялись остаться и разделить его участь. Он не сделал ничего особенного, просто взял немного левей, где тоннель расширялся, и зацепился за растяжку.

– Пусть свирель Самнайра отведет тебя в лучшее место, – сказал я и двинулся дальше.

На ходу я обдумывал все то, что рассказал Юрмейен. Как Гильдия, переодев своих солдат, натравила великанов на Аустрим, чтобы отомстить за свое изгнание из королевства. Я знал, что Берущие – жестокие мерзавцы, которые вечно тянут руки к чужому пирогу, поэтому Гильдия так и привлекала начинающих воров. Но провернуть настолько крупное дело? Никогда бы не поверил, что кто-нибудь на такое способен, даже они.

А еще Юрмейен сказал, что королева Мирейя, подобно «королеве» в «Башнях», охотится на предателей. Похоже на правду, потому что они с мужем предотвратили три покушения, редкий подвиг для тех, кого Гильдия хотела бы видеть мертвыми. Я вспомнил пьесу, которую видел в Кадоте. Там обезьянка предупредила инфанту Мирейю о коварном плане дяди убить ее отца и занять трон. Может, так все и было? Может быть, это животные помогали Мирейе вынюхивать ложь и видеть, что скрывают сердца тех, кто стоял перед ней?

Но в этом тоннеле не нашлось ответов. Я прошел несколько миль, обнаружил и благополучно миновал еще три растяжки и одну волчью яму, вовремя распознал фальшивую лестницу, где мне наверняка отрубило бы голову, пока наконец не добрался до настоящей лестницы и очутился на свежем воздухе под почти голубым небом.

Было утро.

Я выбрался из тоннеля на Дозорных холмах.

Следы вели вверх по козьей тропе. Кто-то привязал здесь осла, а потом небольшой отряд, включающий Глубокую Тень и, возможно, пленницу королевского рода, поднялся на холмы. Это случилось больше суток назад. Меня мучило желание пройтись по следам, пока они совсем не пропали, но мне нужна была помощь остальных. Как-никак Норригаль лучше меня держала след, и у нее был магический искатель. А этот отряд и сам был силен в магии.

Милая Норригаль. Было так приятно думать о том, как я снова увижу ее прекрасное лицо. Я положил в рот разделенный камень, спрятался в кустах, улегся на бок, потому что так лежать было удобней, чем на спине, и быстро заснул.

58

Появление великанов

– Ты выглядишь так… как будто у тебя были нелегкие времена, – заметила Гальва.

– Дерьмово, – подсказала Норригаль. – Ты хотела сказать, что он выглядит дерьмово, потому что так и есть. – И добавила, обращаясь только ко мне: – Ты так и выглядишь.

Сказала и нежно поцеловала в верхнюю губу.

– Ну рассказывай, – заторопила меня Йорбез. – Рассказывай, где наша Мирейя.

Не час и не два мы шли по этой тропе. Норригаль надела фальшивый нос, я высматривал ослиные следы. Поднимались на пологие холмы, увенчанные грудами древних камней, и спускались к скалистым ущельям. Миновали древний колодец со стерийскими письменами, обещавшими холодную талую воду, но на деле он оказался грязным и почти высохшим. Потом прошли мимо изображения слона, вырезанного на белом камне зеленого холма в кешийском стиле. Вероятно, как дань былой славе предков горного народа.

Мы подошли к скале с расставленными в круг деревянными столбами на вершине. Наверное, это был древний календарь. Я вскарабкался наверх, чтобы осмотреться с высоты птичьего полета, старательно обходя овечий помет, обильно покрывающий склон. Думаю, овцы тоже любят красивые виды. А вид был и в самом деле прекрасный: разбросанные тут и там пожелтевшие рощи, голубые ели и далекое озеро. Внизу лежала несчастная Храва. Но как я ни всматривался в уходящую на юго-восток тропу, так нигде и не заметил никаких признаков отряда, который мы преследовали.

Спустившись назад, я пригляделся к свалившейся на наши задницы заботе – нашим музыкантам, и заметил, что черные глазки Горбола под стать укороченному носу Бижа. Оставалось только догадываться, что` они пытались украсть или какую еще пакость задумали. Музыканты не решались что-нибудь сыграть, и это было для нас истинным благословением, но мы, не сговариваясь, прибавили шагу. Горбол, Наж и Биж изо всех сил старались не отставать, но тщетно. Они были бесполезны, беспомощны и наверняка не протянули бы долго без нас. Я едва не почувствовал себя виноватым. Нет, в самом деле почувствовал, но Гальва во что бы то ни стало должна была догнать свою королеву. И кто знает, возможно, те самые четверть часа или полдня, которые они у нас отняли, и станут границей между жизнью и смертью Мирейи.

Они почти скрылись из виду позади нас, когда мы наткнулись на мертвого осла. Голова его была расплющена. Рядом валялись два мертвых великана с уже почерневшими лицами, говорившими о том, что умерли они сравнительно давно, и совсем уж несвежий труп человека в шафранном балахоне прокаженного. Он лежал в дорожной колее, словно раздавленная всмятку лягушка.

– Срань! – сказал я.

Гальва и Йорбез стояли разинув рот. Наверное, спантийкам еще не приходилось видеть великанов, кроме как на старых гравюрах. При первой встрече от их размеров и впрямь перехватывает дыхание. Честно говоря, и при каждой следующей тоже.

Я внимательно осмотрел человека в шафранном балахоне, разрубленного и раздавленного, уставившегося на нас жутким глазом из месива, в которое превратилась его голова. Скорее всего, в кровавую кашу парня перемолол огромный пятидесятифунтовый бронзовый топор, воткнутый в землю у обочины. Шафранную одежду на севере надевают прокаженным, чтобы другие люди заранее видели их приближение. Но этот человек, обмотанный грязными бинтами, прокаженным не был. Там, где жестокая расправа сорвала повязки, кожу мертвеца покрывали не язвы, а татуировки на разных языках, совсем как у Сесты. Он не был больным. Адепт-ассасин, один из лучших убийц Гильдии, переодетый в прокаженного бродягу. Вот, значит, как они собирались пройти через весь Аустрим и добраться до Молровы, где Гильдия орудовала беспрепятственно. А там снова скрыться вместе с королевой!

Но где же она сама?

Мухи облепили трупы густой тучей. Все произошло сутки назад, а может, и двое суток.

Летящее в нас бревно мы заметили слишком поздно.

Должно быть, великанша швырнула его с расстояния без малого в сто ярдов, и, честно говоря, для нее это была просто охотничья дубинка. Бросок получился точный, прямо в яблочко. Бревно сбило Норригаль, сломав ей обе ноги, и, если боги будут милосердны ко мне, когда-нибудь я забуду, как это произошло. Но пока не забыл и не очень на это рассчитываю. Мы слишком хорошо знаем богов, чтобы надеяться на их добросердечие.

Норригаль упала навзничь и, к счастью, потеряла сознание, хотя в тот момент я не знал, жива ли она вообще. Без малого шестифутовое бревно, такое толстое, что не обхватишь, проскользило в облаке поднятой пыли и остановилось. Я посмотрел туда, откуда оно прилетело. Три великана приближались к нам, и земля тряслась под их широкими, тяжелыми шагами.

– Туда, в пещеру! – крикнула Гальва, указывая на узкий сморщенный рот на скалистом лице холма.

Пещера могла быть достаточно высокой, чтобы туда пролез человек, а могла и не быть. Великаны могли протиснуться туда следом, а могли и застрять. Но в любом случае это был меньший риск, чем оставаться на дороге. Тот человек, каким я был месяц назад, без раздумий сиганул бы вверх по склону, а Норригаль оплакивал бы уже потом. Но тот человек умер после клятвы под звездным небом. С быстротой змеи я нагнулся, сдернул с лица Норригаль фальшивый нос и ущипнул настоящий, чтобы привести ее в чувство. Она застонала, но не очнулась.

Поднимать ее осторожно времени не было, а резкий рывок мог погубить ведьмочку.

– Без Норригаль не уйду! – прокричал я в ответ.

На мгновение Гальва задумалась, взвешивая вероятность того, что королева могла оказаться в этой пещере, и сопоставляя ее с бесчестьем оставить товарища умирать на дороге. Потом кивнула, встряхнула лошадиным посохом и оседлала деревянного скакуна.

Сняв с плеча тугой лук, я приготовил стрелу. Йорбез тяжело вздохнула, собираясь с духом, и выхватила меч, готовая испытать на деле все свои утренние пробежки вверх по склону. Сам не могу поверить своим словам, но мы бросились в атаку на драных великанов.

Двое из них оказались мужчинами, и еще одна женщина. Первого покрывали синие татуировки, еще более расплывшиеся, чем у того, из Хравы. Темно-рыжие, примерно такого же цвета, как мои волосы, они подпрыгивали на бегу. Бронзовый топор сверкал в слабых лучах солнца. Женщина, швырнувшая в нас бревно, осталась без оружия. Она носила такой же пояс, как у мужчин, ее голые груди тряслись, а мускулистые руки были на вид ничуть не слабее, чем у приятелей. Третий держал в руках грозный цеп с тремя билами. Мне вдруг пришла в голову мысль, тщательно обдумать которую я смог лишь потом: мы были для них гоблинами. Маленькие, проворные, грязно дерущиеся засранцы, годные лишь на то, чтобы бить их цепами и дубинками. Только мы не кусались и были еще мельче. Наконец мы сошлись и наверняка погибли бы, если бы не звуки корнемюза.

Этого младшего брата холтийской волынки можно было повстречать повсюду, от Испантии до Молровы. Некоторым нравится его высокий пронзительный вой, другие не видят разницы между ним и визгом полузадушенной кошки. Я, вообще-то, отношусь ко вторым. Но сейчас? Сейчас я полюбил его. В нем звучало милосердие и пожелание удачи. Звучал голос самой Кассии, богини искупления, заверявшей, что моя смерть наступит не сегодня.

Корнемюз зазвучал выше, воздух с плачем вырывался из меха под мышкой у Горбола. Музыканты неуклюже побежали к нам, как только увидели спускающихся с далекого холма великанов, и теперь подошли так близко, что их стало слышно. Великан с татуировками замахнулся на меня, но его топор вдруг замедлил полет. Не совсем. Ровно настолько, чтобы я отскочил в сторону от его почти горизонтальной дуги.

Я пронырнул меж ног великана, задев головой край юбки из кожаных полос и получив порцию отвратительного запаха. Самка взревела, когда Гальва на своем деревянном скакуне точно так же уклонилась от ее руки-лопаты и рубанула яйцерезом по предплечью. Цеп попытался достать Йорбез, но и этот великан двигался медленней, чем прежде, и только разбрызгал грязь во все стороны. Старшая спантийка еще не могла достать его. Двухфутовое лезвие яйцереза – не лучшее оружие против великана. Но она уже зашла ему в тыл. Мы все оказались за спиной у великанов и помчались дальше, чтобы увести битву подальше от того места, где лежала Норригаль. А потом развернулись.

Великаны разделились, чтобы окружить нас, но бежали они как-то неловко. Тут Биж застучал в барабан, и я заметил странную вещь: удары барабана попадали в такт с шагами переднего великана, а потом зазвучали реже, и его ноги тоже стали шевелиться не так быстро. Наж заиграла на свирели в таком же усыпляющем темпе. Это была точная и мощная магия. Они начали играть в одном ритме с движениями великанов, а потом замедлились и замедлили наших противников.

– Ha! – выкрикнул я, пуская стрелу.

Цеп едва успел отбить ее кожаным наручем. Не уверен, что хотя бы оцарапал его. Но следующими стрелами я проткнул ему оба глаза. Гальва и Йорбез набросились на него и добили, рубя по ногам выше сапог до тех пор, пока великан не рухнул на колени.

Йорбез вонзила меч ему в шею, но он успел стащить Гальву с деревянной лошади, тут же снова обратившейся в посох, и попытался зашвырнуть ее как можно дальше. Сохрани он прежнюю скорость, Гальва взлетела бы выше третьего этажа и разбилась насмерть. А так великан ее только оттолкнул. Он опустил взгляд и увидел, что борода и брюхо пропитались красным.

Великан с топором шел на меня, словно бы двигаясь под водой. Он скрипел зубами, на глазах выступили слезы отчаяния. Я понимал, что он чувствовал. Великая правда магии в том, что она глубоко несправедлива. С другой стороны, быть ростом в двенадцать футов тоже нечестно.

Я отбросил лук и вытащил из ножен Пальтру. Как по ступенькам, забрался по сапогам и поясу великана и с большим трудом перерезал ему шею. Кровь хлынула фонтаном. Как и у того великана, которого прикончили спантийки, она вылетала быстро. Первый толчок послал огромный сгусток крови в бледно-голубое аустримское небо. Бо́льшая часть второго забрызгала мне руки и лицо. Ослепленный, я свалился вниз. По самой логике заклинания, а любое заклинание имеет логику, покинувшую тело кровь магия больше не связывает. Я ударился о землю, протер рукавом глаза и едва успел откатиться в сторону, чтобы медленно падающий сукин сын не впечатал меня навечно в землю.

И в этот момент музыкантов сшибло древесным стволом.

Великанша вырвала с корнем мертвое, покосившееся дерево, но не могла его бросить, поскольку лишилась скорости. И просто толкнула его на них. Они продолжали играть, видимо не решаясь убежать и разрушить заклинание, но оно все равно прервалось, когда дерево раздавило их.

Все объяснили звуки: крики Гоброла и Бижа, удивленный визг Наж, жуткий треск мертвого дерева, крушащего плоть, землю и кости. Стоны раненых музыкантов превратились в писк. Их пустая одежда лежала на земле, а из рукава Гоброла выскочила мышь. Той мыши, которая прежде была Бижем, сильно досталось. Она не могла убежать, только описала скорбный круг, а потом перевернулась на спину и умерла.

Великанша, к которой вернулась быстрота, зацепила носком сапога землю и обдала Гальву и Йорбез россыпью грязи и камней. Они скорчились, защищаясь от града обломков. Я подхватил с земли лук и выстрелил великанше в лицо. Стрела вонзилась прямо в глаз. Она взвыла от ярости и боли, и, пока я осыпал ее дождем стрел, спантийки снова бросились в атаку.

Великанша умерла как раз в тот миг, когда тучи закрыли солнце.

Тень прокатилась по каменистой земле, потом оборвалась, а из-за туч снова выглянул край солнца.

Может, я сошел с ума, но мне привиделся среди деревьев силуэт волка, тут же скрывшийся с глаз. Я не очень-то верил в то, что боги существуют в телесном виде, но в тот миг не верил и в то, что они этого не могут.

– Спасибо тебе, Солграннон, бог войны, за то, что укрепил наши руки в битве с врагами, – сказал я. – И за тебя, Фотаннон, я тоже выпью при первой возможности. За ту шалость, что устроили наши музыканты.

Еще бы понять, кому нужно помолиться за Норригаль!

59

В пещере

Поначалу показалось, что пещера освещается только снаружи, через то отверстие, в которое проникли мы. Я нес Норригаль за плечи, Гальва поддерживала ее сломанные ноги, перевязанные рубахой. Моя лунная жена очнулась в самый неподходящий момент. Она тяжело дышала от боли, то выдувая изо рта прядь волос, то втягивая обратно. Ей было так плохо, что она даже ни разу не отчитала меня за неловкость. Йорбез осталась у входа, чтобы проверить, не проберется ли кто-нибудь следом за нами.

Я тоже оглянулся.

Последний мертвый великан лежал прямо у входа в пещеру. За густыми кустами мы заметили его не сразу, и то лишь по рою мух, слетевшихся к нему со всего света. Почерневшее лицо словно бы замерло в то мгновение, когда он собирался чихнуть. Волосатая татуированная рука указывала на вход. Толстые как бревна ноги застряли среди камней. Тот, кто убил его и других великанов, мог прятаться в пещере, где-то рядом с нами. Норригаль лучше всех видела в темноте с помощью нарисованного на веках знака кошачьего глаза, но сейчас ей было не до этого.

Наконец и Йорбез зашла в пещеру.

Откуда-то сверху из темноты прилетел тихий, чуть громче шепота, женский голос:

– Varatt! Datt eer Jeten.

На отрывистом ганнском языке это означало: «Осторожно! Здесь великан».

Мои глаза постепенно привыкли к темноте, клочья ведьминого мха, угольками тлеющего на стенах и на полу, помогли мне в этом. Да, здесь был великан. Великанша. Она лежала у дальней стены, завернувшись в парусину и зажав в мощных, покрытых запекшейся кровью ладонях нечто такое, что ей ни за что не хотелось отпускать. Она выглядела слабой, израненной. Не прикрытые парусиной руки и ноги побурели от крови. Татуировки на них я прочитать не смог. Мокрая от пота, несмотря на холод пещеры, она смотрела на меня из-под налившихся тяжестью век.

Как великанша попала сюда? Сморщенный рот пещеры был для нее слишком узок.

Словно в трансе, Гальва шагнула вперед, она узнала этот голос. Даже говорящий на другом языке. Даже в дальнем конце мира людей.

– Инфанта Мирейя? – спросила она срывающимся голосом.

– Non, – еле слышно ответили сверху, теперь уже по-спантийски. – Raena Mireya.

«Нет. Королева Мирейя».

– Святые холмы, какая она огромная! – проговорила по-гальтски пришедшая в себя Норригаль, различив великаншу у стены.

– Я самая маленькая в моем семействе, – ответила та.

Я понял ее, потому что говорила она по-гальтски, не совсем правильно, но безбожно близко к тому. И где-то здесь, в пещере, была принцесса-королева, которую искала Гальва. Слишком много всего и сразу.

Спантийка пошла на голос Мирейи.

– Ты ведь видишь ее, да? – спросил я у нее по-холтийски, подразумевая великаншу.

Но, еще не договорив, понял, что ей все равно. Я взял лук и приготовил стрелу. Их у меня осталось только три. И я понятия не имел, будет ли от стрел хоть какая-та польза, если великанша начнет швырять в нас камни. Но было не очень похоже, чтобы у нее хватило на это сил. Все ее тело покрывали ужасные рваные раны, как будто полопалась кожа.

– Мы не хотим тебе ничего плохого, – сказал я, сам не зная, правда ли это.

– Я и так совсем плоха, – сказала великанша.

Что же все-таки она держала в руках?

Я все еще слышал жужжание мух, хотя мертвый великан остался снаружи.

Приглядевшись, я понял, что в пещере есть и мертвые люди. Толстяк в тонкой серо-зеленой одежде уставился в потолок. Похоже, умер он не меньше суток назад. Позади него лежали еще двое, раздавленные в такие лепешки, что плоть уже и не отдерешь от шафранных балахонов.

Гальва сообразила, что не сможет забраться на уступ, с которого доносился голос. Скала была крутой, скользкой, с безжалостно острыми краями. Только птица могла бы туда взлететь.

Воительница задала Мирейе вопрос на спантийском, вероятно спрашивала: «Как ты туда попала?»

– Voilei.

«Взлетела».

– Так лети скорей вниз, – сказала Гальва.

– Не могу, – ответила по-спантийски Мирейя.

– Почему?

– Я больше не птица.

Понимаете? Чтобы попасть туда, нужно и впрямь быть птицей.

Потом она спросила:

– Гальва?

– Os.

«Да».

– Я знала, что это ты.

По тому, как Мирейя сказала это, я понял, что они были любовницами. Не такой уж я и проницательный, вы бы тоже поняли, если бы слышали это. Гальва была любовницей инфанты Мирейи, королевы Аустрима.

Я снова посмотрел на покрытую потом великаншу, на мертвых людей.

На всевозможные сундуки и дорожные сумки.

На сломанную раскрашенную клетку.

Потом погладил волосы Норригаль.

– Во имя правой сиськи любой из богинь, что здесь произошло? – тяжело дыша, проговорила она по-гальтски.

– Я расскажу вам, – ответила великанша. – Если вы послушаете мою смертную песню.

– Твою смертную песню? – переспросил я.

– Да. Мертвые не могут говорить, пока не получат назад свои языки. Только правдивые могут говорить, и они поют в долине плодов и цветов. Те, кто лжет, уходят без языков в долину дымящихся холмов и мутной воды, охают и стонут там, как израненные звери. Если я спою вам песню Смерти, Отец звезд придет к каждому из вас во сне и спросит, о чем я рассказала. Если я говорила правду, у меня вырастет золотой язык.

– Постой! Так, значит, великанам нельзя врать.

– Некоторые врут. Но не из моего племени.

Так я и думал. Пусть великаны превозносят правду. Так ведь всегда говорят все здоровенные толстые болваны: «Не лги».

Только сильные, богатые и умирающие думают, что правда – это необходимость, остальные считают ее роскошью.

– Я послушаю твою песню Смерти и замолвлю за тебя словечко во сне, – пообещал я, позаботившись о том, чтобы она не увидела моего черного языка.

60

ЕЕ смертная песня

Мое имя Мисфа. Я дочь вождя, хотя он не великий вождь – вождь только трех семейств. Я выросла в долине с той стороны Невольничьих гор, где живет мой народ. У меня не было детей, и тогда мне дали второго мужа, но у меня все равно не было детей, и тогда мое чрево назвали пустым и отправили меня учиться войне и следить за стадом. Мы все знали, что приближается война с маленькими королевствами, хотя такой войны не было уже пять выводков. Но теперь они стали вредить нам. Двух моих братьев убили аустримцы, которые несли знамена Хравы, – целый год и даже больше из-за гор приходили отряды, убивали и похищали великанов.

Меня тоже похитили. Я увидела яркую вспышку на холме рядом со стадом, о котором заботилась, и понимала, что не должна туда ходить, но этот свет призывал меня, и я не могла сопротивляться. Я очнулась в темной каменной комнате, в цепях, с железными удилами во рту. Меня кололи иглами, а надо мной говорили голоса. Мертвые маленькие люди, которые лежат рядом со мной. Я отказывалась есть, но они открывали мне рот удилами и выжимали в него воду из тряпки. Они все кололи меня, брали изображения с кожи мертвых людей и накладывали на меня. Они делали мне татуировки половину луны или больше, а потом Толстый человек, которого вы видите мертвым в этой пещере, сказал слова, сделавшие меня маленькой. Это было нелегко для него, ему стало плохо.

Меня забрали в город и спрятали в подвале под домом Богатого человека. Я оставалась под его домом много лет. Толстый человек, которого называли Бавотт, жег травы, от которых мне хотелось есть, и я ела. Бавотт играл для меня на флейте, и от его музыки я делалась сонной и покорной. Мне стал нравиться звук флейты. Я хотела слушать голос Толстого человека, когда он приходил и говорил мне слова, и теперь я понимаю, что эти слова сохраняли меня маленькой.

Однажды земля задрожала, и с камней над моей головой посыпалась пыль. Я поняла, что мой народ поднялся на маленьких людей Аустрима, призвал «собирать камни». Придут другие племена с дальнего запада, среди них Сгибающие деревья, которые умеют строить машины, Разбивающие стены и народ Яркого облака, который делает бронзу и продает топоры и доспехи остальным. Говорили, что люди из города еще дальше на западе тоже вступят в войну. Но они злые, а их бог – бог огня.

Я лежала в темноте, слушала звуки новой войны, жалея, что не могу драться, и гадала, узнают ли меня отец, братья и мужья в этом маленьком уродливом теле, покрытом чернилами. Я не могла драться и хотела, чтобы дом рухнул и раздавил меня, чтобы земля приняла меня в свои теплые объятия. Дом не рухнул. Наоборот, меня в цепях привели туда, где три маленьких человека в желтой одежде прокаженных собрались в доме, полном мертвецов. Они убили слуг Богатого человека, а сам Богатый человек теперь носил желтую одежду и был более худым, чем раньше. Еще там был толстый маленький человек Бавотт, который так и остался толстым, с красивой белой птицей в клетке.

Они вчетвером взяли меня, птицу в клетке и все свое добро в тоннель, который вел из города в эти холмы, где их ждали привязанные ослы. Сначала их хотели ограбить маленькие люди, но «желтые одежды» показали им книгу, которая их убила, когда они в нее посмотрели. Прямо у пещеры пять великанов из соседнего с моим клана увидели их, несмотря на магию Толстого, и пришли их убить. Они убили одного из «желтых одежд», но другие маленькие люди убили великанов ядом и магией, а потом побежали вместе со мной в эту пещеру.

Толстый применял слишком много магии, магия сохраняла меня маленькой, магия сохраняла птицу птицей, магия прятала их, магия сражалась. Сердце в его груди умерло, и он упал. Я почувствовала, что уменьшающая магия умерла вместе с ним, и мои ноги начали расти. Я начала задыхаться в железном ошейнике, но моя шея была сильней, и ошейник сломался, а мои запястья и лодыжки сломали оковы. Я рассердилась из-за смерти моих соседей и всего того, что со мной сделали. Я росла так быстро, что мне было больно, но я начала драться, как только стала свободной.

Я убила Богатого человека кулаком, а последний из «желтых одежд» ранил меня клинком, но я оторвала ему руки и голову и раздавила камнем. Когда мы дрались, клетка сломалась и птица улетела на уступ. Потом она стала женщиной. Я не была уверена, нужно ли убивать ее, если она спустится, но она не спустилась. Я теперь слишком большая, чтобы выйти из этой пещеры, а здесь нет воды, поэтому я знаю, что должна умереть. Я уйду к Отцу звезд с окровавленным лицом, но действия против нас требовали крови, и поэтому кровь на моем лице праведна, и он улыбнется, когда узнает из моей смертной песни, что я должна получить золотой язык.

Я еще не успела умереть, когда увидела, как что-то движется ко входу в пещеру. Я думала, что это зверь. Я поймала его в кулак и увидела, что это книга, та самая, которая убила маленьких людей злыми рунами. Она укусила меня. Она хотела убежать. Я понимала, что она злая и не должна сделать то, что хочет, и поэтому я схватила ее и держала и держу до сих пор. Она отравляет меня, но я не отпущу ее и буду драться, если вы попробуете забрать ее. Хотя не думаю, что я смогу теперь победить. Я ослабла.

– Срань! – произнесла со стоном Норригаль.

Кроме меня, только она одна поняла рассказ великанши.

Теперь все встало на свои места. Люди Гильдии скрывались в доме торговца, том самом, в подвале которого я видел камеры для допросов. И на Лысом острове, в колонии прокаженных. Это Гильдия послала «маленьких людей» через Невольничьи горы в набег на великанов в надежде вызвать ответное нападение и сокрушить Аустрим. Так все и вышло. Вероятно, Глубокая Тень Аустрима и младшие тени сами не поверили своему счастью. Есть такое гальтское выражение cnulth touidáh, приблизительно означающее удачу в бою или возможность, появившуюся в ходе драки. Например, ты сцепился на улице с каким-то придурком и уже отчаялся вырваться, но вдруг замечаешь, что можешь достать локтем его голову, начинаешь пихаться и сбиваешь этого придурка так, что он бьется башкой о мостовую. Это и есть cnulth touidáh – когда твои попытки дают результат сверх самых смелых ожиданий. Наверняка так и вышло с этим фокусом «пощекочи великанов». Гильдия разрушила все сраное королевство. Потом им удалось похитить королеву, которая их изгнала, и спрятать ее, превратив в птицу.

Не понял я лишь одного – для чего им понадобилась Мисфа.

Зачем ей сделали татуировки?

Зачем потратили столько магии, чтобы уменьшить ее и вывести из королевства?

Я подошел к ней ближе, готовый отбежать при первом же угрожающем движении. Хотя и не ждал от нее этого. Мне просто хотелось рассмотреть татуировки. Похоже, их там были сотни, если скрытая под парусиной часть тела разрисована так же плотно, как та, что осталась на виду.

– Могучие боги и ваши ублюдки! – охнул я, рассмотрев кожу великанши в свете ведьминого мха.

– Что там? – спросила Норригаль сквозь стиснутые зубы. – Что это за татуировки?

– Спящие, – ответил я, любуясь грубыми, но по-своему прекрасными, по-своему узнаваемыми рисунками животных на коже великанши, их гривами, мордами, копытами, их милыми кроткими глазами. – Лошади. У нее тут целый табун драных лошадей.

– Здо`рово, – сказала Норригаль.

И уснула.

61

Королева-ведьма

Королева была так слаба, что даже не пыталась спуститься на тридцать футов по крутой, осыпающейся скале. Зато я мог забраться к ней благодаря моей выучке и везению, а также Кольцу падающей кошки, которое уберегло бы меня (надеюсь) от переломанных ног, случись мне все-таки упасть. Поэтому я поднялся к королеве и принес ей воды. Первым делом она спросила, есть ли у нас еще вода. И когда я ответил, что больше нет, сделала только маленький глоток, но мех продолжала держать рядом с собой. Еще я принес королеве второе платье Норригаль, чтобы она могла прикрыть наготу.

Никогда прежде я не видел королеву так близко. Путешествуя по гальтским землям, Конмарр Холтийский не снисходил до таких мелких городков, как Плата-Глуррис. А когда он проезжал через Пигденей, что случалось дважды, пока я учился там, у него были причины не брать с собой жену-ганнку. Пигденейская куртизанка Биргита была лучшей во всем Хольте, и никто же не станет приносить свое пиво в таверну, понимаете? А Мирейя оказалась именно такой, какой я представлял королеву. Она была доброжелательна и великодушна и, разумеется, без всяких признаков безумия. Обращаясь к ней, я опустил голову, как вроде бы требовали спантийские обычаи, но она приподняла мой подбородок, чтобы наши взгляды встретились. В Аустриме люди смотрят королям прямо в глаза, как и во всех незатейливых ганнских землях.

Прекрасное лицо Мирейи казалось изможденным, но говорило о крепком здоровье. Седина, инеем мелькавшая в волосах, только подчеркивала их черноту. Глаза, в которые она так настойчиво заставляла меня посмотреть, были ореховыми, как у кошки. Не карие, не голубые и не зеленые, а все это вместе, и ничего в отдельности. Она не говорила ни на холтийском, ни на гальтском, а я знал всего горстку спантийских слов, поэтому Гальва переводила нам снизу.

– Ты можешь говорить с великаншей? – спросила Мирейя.

– У них почти тот же язык, что и у нас.

– Что она тебе поведала?

Я рассказал.

– Король, мой супруг, запретил подданным переходить через Невольничьи горы. Он не убивал и не похищал великанов. Это делали Берущие, чтобы отомстить нам за закрытие Дома Гильдии.

Когда Гальва закончила переводить, королева посмотрела на меня, а потом сказала Гальве несколько слов на спантийском. Гальва ответила, и взгляд Мирейи смягчился.

– Что это значит? – спросил я у воительницы.

– Она хотела узнать, не из Гильдии ли ты. Я сказала, что ты был с ними, но теперь против них. Я ведь права, да?

– Да.

– Это хорошо. Потому что я поклялась смертью.

Королева прошептала что-то в мех с водой, который я ей передал, и у меня от пощипывания магии зашевелились волосы на загривке. Мирейя послала меня обратно вниз – предложить воды умирающей великанше. Она прочитала в моих глазах, что для такого огромного существа воды там осталось на полглотка, и сказала:

– Влей ей прямо в рот. Этого хватит.

Я сделал, как она просила. Великанша не хотела выпускать из рук книгу, но разрешила мне встать на камень рядом с ней и лить воду оттуда. Я горячо надеялся, что ей не придет в голову поступить со мной так же, как с Глубокой Тенью и другими покойниками в желтых балахонах. Стоя так близко к ней, я не был уверен, что успею отскочить, прежде чем она схватит и раздавит меня.

Мисфа открыла рот и зашевелила языком, глотая воду. Но что удивительно, вода все журчала и журчала, даже не думая кончаться. Мне не пришлось переворачивать мех, чтобы вылить остатки, потому что он не пустел. Королева Аустрима, спантийская инфанта Мирейя, была настоящей ведьмой!

«Было очень трудно держать ее здесь, но не думаю, что это кому-то навредит, если я не расскажу тебе почему».

Только теперь я до конца понял причину, по которой Мертвоножка, Норригаль и даже Фульвир, на свой особый лад, так боялись за наше путешествие. Если Мирейя вернет себе спантийский трон, она станет первой королевой-ведьмой со времен куда более древних, чем начало Гоблинских войн. И она может изгнать Гильдию из Испантии точно так же, как из Аустрима. Первый раз в жизни передо мной забрезжило будущее, в котором Гильдия не сможет контролировать все, что происходит под солнцем и луной.

Но Гильдия не могла этого допустить.

Теперь, когда Мирейю вырвали из рук Гильдии, она должна была умереть.

62

Алфавит-убийца

Я дал воды Норригаль, которая то засыпала, то просыпалась, помог ей отыскать в сумке какие-то корешки, притупляющие боль, не вызывая еще большей сонливости. Потом вбил в скалу железные шипы и натянул на них веревку, по которой Гальва поднялась на уступ и помогла ослабевшей королеве спуститься. Не все, что они сказали, я сумел понять, но уловил смысл одного разговора.

– Ты не ранена? Почему ты такая слабая? – спросила Гальва.

– Сама попробуй десять дней пробыть птицей.

Почему-то Йорбез показалось, что это очень смешно, и она едва не проглотила свою самокрутку. Гальва осталась рядом с королевой в углу пещеры. Я же направился к центру, чтобы пошарить в сумках мертвого мага Гильдии, по имени Бавотт, того самого, который сделал великаншу маленькой, а королеву превратил в птицу. Там оказалось скромное состояние из аустримского золота и серебра, но, увы, ни единого «совенка». Я почтил Бавотта, закрыв ввалившиеся глаза покойника и накинув шарф ему на лицо для защиты от мух, устроивших тризну. Ожерелье на его шее, казалось, гудело от магии, и я забрал его, хотя даже не догадывался, для чего оно нужно. Может, это и есть Твердокаменное ожерелье, о котором я слышал в Доме Вешателя в Кадоте? Как теперь узнаешь?

Я посмотрел на великаншу, а она на меня.

И вдруг я понял, что меня поразило в книге, которую она держала. Мисфа сказала, что книга убила тех, кто пытался ее читать. Ну конечно же! Она написана Алфавитом-убийцей – одной из самых темных тайн Гильдии. Но великанша говорила, что поймала эту книгу, когда та пыталась убежать. В памяти у меня шевельнулись кое-какие рассказы о верхушке Гильдии.

Я порылся в своей сумке и достал проверенные перчатки из козьей кожи.

– Можно посмотреть эту книгу?

– Она убьет тебя.

– Меня – нет, а вот тебя она отравляет.

Великанша по-прежнему не отпускала книгу, только смотрела на меня, и глаза ее, размером с крупное яблоко, казались крохотными бусинками на огромной голове. Она говорила, что будет драться за книгу, но это было еще до того, как я напоил ее водой. Еще три глубоких вздоха она разглядывала меня, а потом протянула мне книгу. Если вам нравится думать, что у меня дрожали руки, то я не стану утверждать, что этого не было.

На засаленной кожаной обложке крупными буквами из сусального золота было написано по-галлардийски:

Lį Livēre dil Ouchure Comblēct.

«Книга Глубокой Тени».

А в самом низу добавлено мелкими, но тоже золотыми буквами:

Louray chē bulay echēre mirdēct.

«Читай и мечтай, чтобы тебя укусили».

Сказано в рифму, если вы заметили. Очень хитро. Никто никогда и не говорил, что эти мерзавцы глупы. В кожаный переплет по самому краю вставили ряды острых зубов, довольно заметных, но не выступающих за край. Все они были мелкие, но разной степени мелкости. Кошки, куницы, лисы, множество других скулящих и крадущихся тварей внесли туда свою лепту. Местами переплет как будто был покрыт броней из лакированного крабьего панциря.

Я повертел книгу в руках и понял, что она стала лосниться еще сильней. Мне был знаком этот блеск. Контактный яд, вызывающий тошноту в малых дозах и убивающий в больших. В Низшей школе мы провели немало вечеров, мучаясь тошнотой, потому что этот яд наносили на дверные ручки и подмешивали нам в пиво. Но к концу первого года мы стали невосприимчивы к нему. И все же я был рад, что на мне перчатки. Если в этой книге записаны секреты Глубокой Тени, простому Шутнику вроде меня не полагалось знать их, и яд здесь мог быть сильней.

Это была очень тяжелая книга.

Я знал, что она выполнена Алфавитом-убийцей, но понятия не имел, убьет ли он Шифра вроде меня. Когда я впервые услышал о нем, еще в школе, то решил, что нет, не убьет. Насколько я понимал его действие, с тем, кто знает Алфавит-убийцу назубок, ничего не случится, но нужно обязательно выучить его, прежде чем попробовать прочитать слово или фразу. Сложность в том, что в нем сотни знаков и никого не обучают ему, кроме высших чинов Гильдии. Обучение начинается, когда тебя называют тенью и передают под твою ответственность целый город. Выучить Алфавит можно, потому что ни одна буква в отдельности не убьет тебя, но если ты начнешь читать и остановишься, чего-то не поняв, эта заминка приведет к смерти. Может быть, еще и поэтому Гильдия так сильна – во главе ее не бывает тупых недоносков.

Монархия плоха тем, что, каким бы умным ты ни был, все равно можешь выплеснуть из своей трубы недоумка. Возможно, тебе повезет и твой сын или дочь получит хотя бы половину твоего ума, но как насчет внука? Скорее всего, получится болван, и, когда он унаследует трон, все, что ты создал, рухнет в дерьмо. В Гильдии не так. Тупого ни за что не возьмут в истинную школу. Тот, кто не блещет умом, никогда не попадет в высшие круги, а если и попадет, Алфавит-убийца поймает его на ошибке и непременно убьет.

– Ты собираешься читать эту книгу или пускать слюни над ней? – спросила Норригаль немного невнятно, из-за принятых лекарств.

– Еще не решил, – ответил я.

Мне отчаянно хотелось открыть книгу и посмотреть, что там в ней, понять, смогу ли я ее прочитать. У меня потеплело на сердце от этой мысли, мое везенье было со мной. Если бы знаки Алфавита-убийцы собирались убить меня, я бы почувствовал холод, пробирающий до самых пяток, стоило бы мне только подумать о такой опасной затее. Так почему бы не доверить собственную жизнь этому чувству? Боги свидетели, я уже делал так раньше.

Я был настолько испуган, что едва не обоссался, но разница между сильным и слабым не в том, что сильный не намочит штаны, а в том, что он эти мокрые штаны подтянет и пойдет дальше. Я открыл книгу на случайной странице ближе к концу и сосредоточился, понимая, что либо пойму то, что увижу, либо умру.

Поначалу слова казались размытыми, но не успел я подумать: «Вот и все, я покойник», как они сделались четче.

Маги не имеют в Храве такой силы, как в Молрове или Хольте, ганны слишком тупы для магии. Они хорошие мечники и копейщики, но против великанов могут не больше, чем домашние кошки против медведей. Только королева мешала нам, но теперь она попала в наши руки, а королевство разрушено. Пусть лучше падет Храва и весь Аустрим, а Гильдия потеряет небольшую долю доходов, зато другие страны увидят, что случится, если они прогонят Гильдию Берущих. Как и тогда, когда пали все лошади, мы изменим мир к нашей выгоде, радостно служа Запретному в этом и других делах, и да сохранит нас смех молодыми, а злость – богатыми.

Я продолжал читать. Все, что сказала Мертвоножка в Бесснежном лесу, теперь подтверждалось: Берущие держали магов в полном подчинении и создавали подложные магические школы. Они хотели, чтобы в мире не было неподконтрольной им магии.

Но это еще не все.

Похоже на то, что они держали в узде еще и Гильдии извозчиков, скороходов, строителей и мореходов. Прибыльное дело, особенно в мире, внезапно оставшемся без лошадей.

Особенно тревожило упоминание о лошадиной чуме. Ясно было, что Гильдия получила огромную выгоду от мора, в котором все мы обвиняли гоблинов. Но кто сказал, что они сами изготовили эту напасть? Очень важный вопрос, правда?

Я снова погрузился в чтение угловатых знаков и заметил, что в верхнем углу каждой страницы нарисованы маленькие глаза, но в это мгновение книга чуть дернулась, как живая. Кажется, глаза тоже сдвинулись.

Теперь я знаю, что книга видела меня и читала точно так же, как я читал ее. Она видела всех в этой пещере, определяла силу, магию и ценность каждого из нас для Гильдии. Книга сама открылась в моей руке, перелистывая страницы к самому началу, где я видел изображение краба. Прежде чем я успел захлопнуть книгу, краб перепрыгнул со страницы на стену.

Книга Глубокой Тени была живой.

63

Молния во тьме

Черный колючий краб, едва различимый в сумраке пещеры, хотя и разросся уже до размеров собаки, ткнул мне в лицо клешней, едва не задев глаз, и сиганул со стены на пол. Я отскочил и достал Ангну, мой рондельный кинжал, собираясь проткнуть гадкую тварь, но она быстро поползла к Норригаль.

Немудрено, что вид длинноногой черной мерзости, несущейся прямо на нее, напугал покалеченную ведьмочку. Она вытянула вперед большой палец с кольцом и выпустила яркую, обжигающую молнию, превратившую книжного краба в пепел. Ослепленный на время разрядом, я подбежал к Норригаль и встал перед ней, а спантийки точно так же прикрыли собой королеву у дальней стены.

Дурацкое кольцо! Раскалившийся металл обжег Норригаль. Она взвизгнула, стащила его с пальца и бросила на землю. Кольцо задымилось и растаяло без следа.

Зрение начало возвращаться ко мне.

– Святая щелка Кассии! – пробормотал я, стараясь понять, что происходит вокруг.

Норригаль тоже пыталась проморгаться.

– С тобой все в порядке, Кинч? – спросила она почти шепотом в потрясенной, настороженной тишине пещеры.

– Да, – ответил я, но тут же охнул от жгучей боли в предплечье и торопливо задрал окровавленный рукав, уже догадываясь, что случилось. – О нет!

Моя татуировка исчезла.

– Мяу, – сказал слепой серый кот Обормот, восьмеркой вышагивая по полу.

Но конечно же, он появился не один.

Сначала я увидел ее глаза. Сеста, адептка-ассасин. Ее рука, зачерненная татуировками от плеча до кончиков пальцев, сверкнула в воздухе и ударила меня по голове, отшвырнув в сторону, словно щепку. У меня потемнело в глазах: удар был нечеловеческой силы. На черном плече адептки загорелся угольком символ «железо», и я понял, что он означает «железная рука». Такое заклинание не может продержаться долго, но, пока оно действует, руки Сесты будут твердыми и мощными, как железные прутья. Я убрал кинжал в ножны, поднял лук и натянул тетиву.

Спантийские воительницы пробежали через всю пещеру в мгновение ока.

Адептка отбила меч Йорбез рукой, так что искры посыпались, потом ее верхняя губа засветилась, она плюнула в глаз Гальве, и тот задымился. Убийца ослепила спантийку, как урримадская плюющаяся кобра!

Подсечкой она сбила с ног Йорбез, и тут я увидел символ «вверх» на ноге адептки. Не раздумывая я выстрелил над ее головой, и мое сердце согрела искра вернувшейся удачи. Везение снова было со мной. Неуловимым для глаза движением Сеста прыгнула к дальней стене, видимо решив задушить королеву крепкими как железо руками.

Но не успела.

Моя стрела пронзила ее, как перепелку.

Вошла в почку и выглянула из печени.

Сеста дернулась в полете, врезалась в стену и упала. К чести ее, она не позволила себе ни единого стона. Йорбез в два шага подобралась к ней и всадила меч прямо в сердце. Сеста ухмыльнулась, но на губах у нее выступила кровь. Она потянулась рукой к татуировке часов на груди. Стрелка часов теперь как будто выступала наружу. Адептка тянулась именно к ней! Незаметный прежде символ «назад» разгорался все ярче.

– Moch! – крикнул я.

– Срань! – отозвалась Норригаль, как будто перевела то, что я сказал. – Не дай ей этого сделать!

Йорбез ловко выдернула меч, получив за свои старания фонтан крови в лицо, а затем рубанула по руке ассасина, тянувшейся к часам. Меч спантийки сломался о железную руку. Убийца выкашляла еще один сгусток крови и дернула стрелку часов.

64

Крольчиха и волк

– Ох!

Боль прострелила мне руку. Я задрал рукав и увидел на нем пятна крови.

– О нет! – выдохнул я, смутно чувствуя, что уже говорил это раньше.

Моя татуировка кровоточила.

Опять?

Или только сейчас?

– Мяу, – сказал Обормот, незряче бродя восьмеркой по полу.

«Сеста! Она вырывается на свободу!»

Сначала я увидел ее глаза. Потом руки с черными татуировками от плеч до кончиков пальцев. На мгновение они засияли как угли. «Разве только что не происходило то же самое?» – подумал я, и, пока стоял в оцепенении, она ударила меня по голове с такой силой, что оторвала кончик уха.

Срань, как больно-то!

Я увидел на ее плече символ «железо», но откуда-то уже знал, что она пользуется заклинанием «железные руки». Крепкие, как ворота замка. Заклинание, очень быстро сжигающее магию.

Я убрал Ангну, взял лук и наложил стрелу.

У меня не было никаких сомнений, что она пронзит адептку насквозь.

«Да!»

Тут подоспели Гальва и Йорбез, показывая королеве, чтобы она оставалась на месте.

«Правильно, так и нужно», – подсказал рассудок, но чувство везения говорило другое.

Искры посыпались во все стороны, когда железной твердости рука адептки отразила клинок Йорбез, один раз, другой, а потом выкрутила предплечье спантийки так, что едва не вырвала меч. Гальва шагнула вперед, но и ее удар был отбит. Простонав от боли, Сеста плюнула ей в глаз, но попала в тот, что уже дымился.

«Нет, это неправильно. Все должно быть не так».

На ноге ассасина загорелся символ «вверх», и я выстрелил в точку над ее головой. Не успев даже подумать, зачем так поступаю и почему мои действия кажутся мне знакомыми и обреченными. Холод неудачи пробежал от груди до коленной чашечки.

Убийца не поднялась вверх.

Во всяком случае, не прямо вверх.

Она полетела влево, оттолкнулась ногой от сталактита и повернула в дальний угол пещеры, прямо к Мирейе. Моя стрела лишь чиркнула по камню в темноте.

Королева-ведьма приготовилась защищаться, но у нее не было оружия. Стремительным кошачьим прыжком Гальва оказалась между ними, сделала обманный выпад, а потом нанесла удар в живот убийце. Ассасин не смогла отбить клинок железной рукой, но успела развернуться, и меч Гальвы лишь слегка задел ее. Она качнулась влево, но отпрыгнула вправо и выбросила сложенную копьем ладонь точно в горло Йорбез. Другой рукой она прикрыла себе шею от клинка спантийки, который должен был накормить ее до отвала, но только поднял сноп искр.

Йорбез не свалилась замертво. Она испустила предсмертный кровавый хрип, стоя на ногах. Удар разорвал ей трахею и милосердно сломал шейные позвонки. Вряд ли она успела понять, что произошло. Моя следующая стрела не попала в шею ассасина и прочертила полосу на щеке мертвой Йорбез, перерезав ту странную нить, что удерживала ее от падения. Спантийка рухнула, как мешок с камнями.

Я вытащил нож. Мы все ожидали, что ассасин снова рванется к Мирейе, и поэтому я прыгнул в ту сторону. Но адепты не действуют так, как от них ожидают. Она отскочила назад и бросилась к Норригаль. Краем глаза я заметил, что великанша попыталась подняться, но снова осела на землю.

Сердце взорвалось в моей груди при виде Норригаль, поднимающей свой маленький ритуальный нож, беспомощной как дитя, но все же улыбающейся.

Ассасин пнула ее ногой по голове, а потом ударила кулаком в грудь с такой силой, что сломала ребра и повредила внутренности. А затем сеющая вокруг себя смерть стерва отскочила к Гальве и Мирейе.

– Нет! – закричал я, бросившись к Норригаль, моей любимой, моей супруге до новой луны.

Она отхаркнула кровь, посмотрела на меня закатившимися, умирающими глазами и протянула нож рукояткой вперед. Я слышал, как охнула от боли Гальва, как взвизгнула ассасин.

Великанша что-то закричала.

Норригаль не могла говорить, а просто показала движением ножа.

Сад в Бесснежном лесу.

Крольчиха и волк.

Я понял ее, или, по крайней мере, мне так показалось. Это было разумно и в то же время отвратительно, как всегда бывает, когда тебе удается мельком взглянуть на истинное устройство мироздания, его коленные суставы. В одно мгновение я вспомнил уши крольчихи в моей руке и то ощущение, когда я перерубал крепкую трахею Рогача. Поток его горячей крови, долго еще остававшейся липкой на моих руках, особенно на внутреннем сгибе локтя. Его жесткие волосы, мускусный затхлый запах, внезапно смытый горячей кровью. Все это было так отчетливо, так знакомо. Мерзкое ощущение, даже если перед тобой враг. Много, много хуже, чем ударить ножом или проткнуть стрелой. Больше я ни о чем не успел подумать в тот короткий миг, за который не успеешь даже два раза моргнуть, но у меня еще будет время все осмыслить. Нежность и гладкость шеи Норригаль, потяжелевшие от пота волосы, прилипающие к ней, заметное сквозь кожу биение пульса. И теперь я должен перерезать ей горло до того, как Норригаль умрет, а умрет она неизбежно.

Обратной дороги нет.

Я уже видел, как это происходит.

Надо только поверить.

Уши крольчихи в моей руке.

То место, откуда рождается голос, прямо под моим ножом.

Она все равно умерла бы мгновением позже – и без всякой пользы.

Нет причин не сделать этого.

Ничего особенного, просто шея.

Шевелись, рука!

Шевелись, твою мать!

И она шевельнулась.

Я сделал это.

Перерезал горло милой, нежной Норригаль.

За два удара сердца Норригаль исчезла, а вместо нее появилась старая ведьма по имени Мертвоножка. Подтверждая свое имя, она ковыляла на ногах мертвеца, чуть ли не скелета, опираясь на трость.

Как крольчиха, которую я прирезал когда-то давно в том саду, уступила место волку из Вывернутой башни, так же поступили и две ведьмы. Или не две? Тогда у меня не было времени обдумать это, но их лица – молодое, прекрасное и старое, круглое, словно бочка, – были очень похожи.

Глаза Мертвоножки пылали гневом. Я выронил маленький нож, достал Пальтру, вскочил и бросился на адептку, стоявшую на одном колене. Из тяжелой раны на бедре, оставленной Гальвой, текла кровь. Сама Гальва лежала на животе с распростертыми руками и замершими в неподвижности ногами. Эта стерва сломала ей спину! Раненная в нескольких местах, Сеста поднялась, а Гальва, как сумела, перекатилась на спину и попыталась стащить с себя кольчугу и выпустить корвида. Но сил у нее не хватило.

Ассасин рванулась к королеве, которая подобрала меч Йорбез. Я налетел на адептку сзади и хотел ударить ножом в основание шеи. Но она развернулась и с сокрушительной силой отпихнула меня локтем в сторону. Я упал и почувствовал, как треснуло ребро.

Она выхватила у меня нож. Великанша споткнулась и упала – то ли от слабости, то ли от еще действующего яда, потом снова попыталась встать, но не смогла. Королева приняла что-то вроде боевой стойки, но не успела ассасин прикончить ее – а она бы непременно это сделала, – как стена пещеры позади Мирейи с грохотом затряслась и с нее посыпались камни и комья земли. Творившаяся перед нами магия была так сильна, что у всех волосы встали дыбом.

Три мертвеца: Глубокая Тень, адепт-ассасин в балахоне прокаженного и толстый маг – вдруг вскочили и со всех своих раздавленных ног рванулись к стене пещеры, задымившейся, когда они промчались сквозь нее. Снова раздался сокрушительный грохот, и три фигуры с клочками ведьминого мха вместо глаз вышли из стены рядом с Сестой, словно двоюродные братья того глиняного существа, которое наполняло наши кубки в Вывернутой башне. Они встали в ряд между убийцей и королевой, но адептку это не смутило. Пока еще нет. Своей железной рукой она разнесла первого каменного противника в щебень. Но заклинание дорого ей обошлось. Движения адептки стали замедляться. Отошедшая от стены Мирейя шагнула ближе, чтобы проткнуть ее. Но Мертвоножка, тоже прихромавшая к месту схватки, оттащила королеву за волосы – да, так все и было, королеву за волосы – и сказала:

– Как-нибудь без тебя, девочка. Мы сами разберемся с этой стервой.

Сесту уже отделали так, что она писала кровью. Не горя желанием соваться в ураган камня, железа и плоти, я поднял лук с последней стрелой. На сердце у меня потеплело, и я всадил стрелу как раз над пупком смертоносной стервы. Она снесла голову второму противнику, и он тут же рассыпался. Руки адептки побелели, заклинание выгорело. Она рассеянно потянулась к часам на груди, но и эта татуировка свое уже отработала, осталась только голая бледная плоть. Последний и самый большой каменный человек ударил ее сбоку по голове, и она растянулась на полу. Существу тоже досталась, и оно с жутким стоном тяжело поднялось на ноги. Возможно, какая-то часть сознания Бавотта еще оставалось в нем, сетуя теперь на свое рабство и скорую повторную гибель. Сеста встала на колени, кровь ручьем текла из пронзенного живота. Я поднял яйцерез Гальвы и подошел ближе.

– Посмотри на себя, вшивый сучонок! – сказала она. – У меня не осталось сил, а ты все прячешься и медлишь, как кастрированный раб, надеясь, что каменный человек сделает всю работу за тебя. Ты хоть посчитал, сколько раз я спасала твою никчемную жизнь? От разбойников. От гоблинов. Я убила твою любовницу, заморыш, и с большим удовольствием. Так ты будешь мне мстить, драный недомерок, или уступишь славу другим?

Мертвоножка еле слышно прошептала что-то на старогальтском, а потом сказала:

– Тогда дерись с ним в собственной шкуре, дохлая демоница.

Она махнула рукой, словно отбрасывая от себя что-то. Оставшиеся магические татуировки Сесты стекли с ее кожи, превратившись в черную лужицу на полу. Все до единой. Она попыталась подняться с колен, но не смогла. Каменный человек распался в груду щебня, глаза из ведьминого мха погасли. Пошатываясь, я подошел к Сесте, поднял яйцерез над головой, чтобы расколоть ей череп. Она даже не подняла руки. В первый раз я видел ее испуганной. Сеста стояла на коленях с простреленным животом и слезшей с кожи магией. Слишком ослабевшая, чтобы показать свою выучку. Она со свистом втягивала воздух, не в силах даже встать. Я опустил клинок и проговорил:

– Проваливай отсюда!

Но прежде чем Сеста сумела подняться на ноги, если она вообще была на это способна, Мирейя Аустримская, законная королева Испантии, отсекла ей голову.

65

Бегство на запад

Когда схватка закончилась, я отыскал Обормота. Он тихо мяукал в углу, испуганный как никогда. Я положил кота к себе на плечи, завернувшись в него, словно в шарф, и лишь после этого он замурлыкал. Наверное, почувствовал, что здесь ему ничто не грозит, маленький слепой глупышка. Я так и пошел с ним на плечах туда, где Мертвоножка и Мирейя ухаживали за Гальвой.

Даже представить себе не мог, что в мире существует такая сильная магия, способная восстановить разрушенное. Но именно это старая ведьма и проделала с искалеченной спантийкой. Я стащил с Гальвы кольчугу и отложил подальше, чтобы железо не ослабило заклинаний. Мертвоножка вылечила ее, и Гальва стала такой же, как прежде, а может быть, даже лучше. Ведьма велела мне выйти из пещеры и принести посох Гальвы, так и лежавший в траве возле дороги, на которой мы повстречались с великанами. Мертвоножка взяла лошадиный посох, а потом приказала мне сломать его о камень. Причем важно было сломать так, чтобы он мог потом снова сложиться. Для этого ведьма после короткого заклинания посолила посох, и он стал хрупким. Потом обмакнула сломанные концы в кровь и слюну Гальвы и без малого час что-то напевала над обломками, прежде чем соединить их снова. Уже без соли, но закрепив вином и моей кровью. Я был только рад поделиться ею. Гальва вскрикнула. Ведьма подняла посох выше, и спантийка тоже поднялась, словно марионетка на туго натянутых ниточках. Она казалась теперь бодрой и полной сил. Старая ведьма положила ладонь на слепой глаз Гальвы, вытянула из него яд, которым плюнула Сеста, и смахнула на землю, как будто отрава и не попадала в цель.

Этот глаз так навсегда и остался чуточку бледней другого.

Первым делом возвращенная к жизни птичья воительница подошла к безжизненному телу Йорбез.

– Ты нашла ее, – сказала она на спантийском и расцеловала Йорбез в обе щеки. – Спасибо тебе, госпожа моя. Скоро увидимся.

Я так и не понял, кого она назвала «госпожой» – Йорбез или Далгату, Костлявую. Мне всегда казалось, что поклоняющиеся Смерти притворяются или носят маску храбреца, если хотите, но эта женщина, похоже, и в самом деле радовалась, глядя на труп свой наставницы и подруги, на ее посиневшее из-за сломанной трахеи лицо. Ведь это означало, что сама Йорбез резвится сейчас где-то вместе со своей прекрасной госпожой, крылатым скелетом.

Никогда мне не понять этих спантийцев.

Я посмотрел на Мертвоножку и заметил, что ее волосы, еще сохранявшие пепельно-коричневый оттенок, когда она появилась здесь, теперь превратились в снежную бурю. Один глаз выпучился, и вообще вид у нее был нездоровый. Даже у такой могущественной ведьмы силы не беспредельны. Поворотное заклинание, каменные люди и исцеление Гальвы едва не погубили ее, и, если я не ошибся в своих подозрениях, вывести нас отсюда ей тоже обойдется недешево.

Великанша застонала от боли, и ведьма позаботилась и о ней, посыпав порошком из сумки Норригаль, который взбодрил Мисфу и затянул раны от слишком быстрого возвращения к обычному росту. Возможно, младшая ведьма приберегала порошок для своих раздробленных ног. Может быть, она боялась, что великанша убьет нас всех, как раздавила обессилевших воров. Или у нее просто не хватило сил, чтобы применить заклинание, настолько тяжело она была ранена. Мертвоножка отчасти ответила на мое любопытство.

– Это не даст ей умереть, – сказала ведьма. – Но не исцелит до такой степени, чтобы она нас всех перебила.

– А что стало с твоей… внучатой племянницей? – спросил я. – Она умерла?

Мертвоножка улыбнулась:

– Нет, пока я сама жива. А когда умру – хотелось бы, чтобы это случилось до возвращения в Бесснежный лес, – она создаст другую, моложе себя, а сама станет старшей.

– Но она…

– Снова там, где ты когда-то встретился с ней. Она жива и здорова, но ты не скоро увидишь ее, если увидишь вообще.

– Я вернусь к ней, – сказал я. – Так или иначе.

– Землею, водою… – начала Мертвоножка.

– Огнем или вороном, – закончил я.

– Тебе нужно спрятаться от Берущих. Возьми с собой эту книгу и найди способ перевести то, что в ней сказано. Ее содержимое разорвет твою Гильдию в клочья. Сделай это, чтобы искупить всю пролитую до сей поры кровь. Сделай это – и ты станешь достойным своего отца.

Обдумать возможный смысл последней фразы я не успел, потому что книга, словно поняв, что мы говорим о ней, вдруг шевельнулась и устремилась к выходу из пещеры. Я швырнул в нее камнем, и она замерла.

Гальва объяснила Мирейе, о чем говорила Мертвоножка, и королева что-то сказала в ответ.

Гальва попыталась возразить, но королева перебила ее, настаивая на своем. Воительница подошла ко мне, явно не слишком довольная новостями, которые принесла.

– Моя повелительница Мирейя велела мне отправиться с тобой, гальт. Охранять твою жизнь и следить за тем, чтобы ты правильно распорядился этой книгой.

– Какая радость для нас обоих!

– А теперь помоги мне еще в одном деле, – сказала Мертвоножка и протянула мне нож-пилу, показывая на мертвую адептку.

Ведьма тяжело опустилась на пол пещеры, выдернула свои гниющие ноги и отбросила, словно отсыревшие поленья. А потом выжидающе посмотрела на меня:

– Ну?

Я оглянулся на обезглавленное тело Сесты.

По милости богов глаза ее смотрели в другую сторону.

Я не был создан для того, чтобы отрубать ноги. Гальты называют это «грязным геройством», намекая на то, что я измажусь в дерьме, выполняя такую работу. Но я никогда не был и кровавым героем.

– Избавь меня от этого, – попросил я.

– Почему? – Мертвоножка кивнула на труп убийцы. – Ты собираешься отвезти ее домой?

Она произнесла эта так похоже на Норригаль, так по-гальтски, так небрежно и зловеще.

Я так тосковал по своей лунной жене, как будто знал ее всю жизнь, а не… сколько? Шесть недель? Не прошло и шестидесяти дней с нашей встречи, а теперь каждый час без нее казался лишенным смысла.

Если вы никогда по уши не влюблялись и не теряли владычицу своего сердца, можете и дальше надо мной смеяться. А если все-таки влюблялись, выпейте и утрите слезу.

Я сделаю все, что нужно, с этой губительной книгой Гильдии, а потом вернусь за Норригаль, живет ли она в Вывернутой башне или лежит в могиле. И если боги будут милосердны и покажут мне ее живой еще раз, я пообещаю ей столько лун, сколько она сама захочет.

Должно быть, Мертвоножка опять прочитала мои мысли, как тогда, в Бесснежном лесу.

– Как будто Норригаль На Гэлбрет захочет снова увидеть такого, как ты, – сказала она. – Это все равно что отодрать эльфа.

Опять тот же ритм, как у Норригаль.

Я посмотрел на нее.

– Этого не может быть, – пробормотал я. – Хрен, такого вообще не может быть.

Старая ведьма усмехнулась.

«Как все-таки она потеряла ноги?»

Норригаль не может быть ее внучатой племянницей.

«Великанша зашвырнула дерево прямо ей в ноги».

Норригаль и была Мертвоножкой.

«Когда-то давно и сейчас тоже».

Каким-то образом.

– Об этом нужно подумать, – сказал я. – Я просто…

– Просто дай мне ноги.

– Я просто дам тебе ноги.

Но не успел я ничего сделать, как она ударила меня.

По рукам.

Больно.

И кровожадно ухмыльнулась.

– Какого хрена?

– Просто на память обо мне.

Вскоре пришли великаны.

Дюжина, если не больше, и один из них был двоюродным братом Мисфы. Они тянули в пещеру руки длиной с целого вола и пытались просунуть головы величиной со свинью. Гальва бросилась сражаться с ними, но Мирейя остановила ее. Я этому только обрадовался. Мы едва одолели троих, да и то лишь с помощью мощного заклинания Фульвира. Мисфа неуверенно поднялась на ноги и подошла к входу в пещеру, слишком узкому и для нее, и для сородичей. Она взяла за руку двоюродного брата, и он рассказал ей, какая она сильная и как хорошо шла война, но теперь приближается войско маленьких людей.

– Это спантийцы или холтийцы, – решил я. – То войско, которое мы повстречали в Средиморье. Но какие демоны смогут вывести нас отсюда? Нам придется драться с великанами?

– Разумеется, нет, – сказала Мертвоножка. – Они передавят нас, словно репу. Я могу использовать еще одно сильное заклинание, но потом буду спать целую неделю. Если великаны не убьют нас, кто-то должен вывести их соплеменницу из пещеры. А для начала, Кинч, ты выпустишь из нее лошадь.

– Что? Спящую татуировку? Я не умею.

– Придется научиться. Твое будущее – не воровать, а создавать, дружок.

Мы предложили Мисфе сделку, и она согласилась.

Мертвоножка провела меня через все заклинание, высвобождающее спящую татуировку. Это была самая сильная магия, с какой мне доводилось иметь дело, сильнее всего, о чем я мечтал. Не представляю, что именно я делал, но в конце концов лошадиное копыто вырвалось из кожи великанши. Следом появились голова и грива, испуганные глаза. И вот уже животное целиком вылезло наружу и застучало копытами по полу пещеры.

Всё в крови великанши, как будто оно родилось из ее чрева.

Жеребец.

Молодой, сильный жеребец.

Ничего похожего мир людей не видел уже двадцать лет. Мор погубил всех самцов и бо́льшую часть самок, а теперь даже те, кто выжил, состарились и умерли. Этот прекрасный гнедой, пахнущий потом теплый жеребец, этот мощный травоядный упрямец, не знавший седла скакун, был настоящим чудом.

Услышав топот копыт по камню, Гальва вздрогнула, а когда по пещере пронеслось ржание, она, возможно, разрыдалась бы и упала на колени в благодарном удивлении, но у нее была идея получше. Она подошла к жеребцу и протянула ему яблоко. Проживи я хоть тысячу лет, мало что из увиденного мною сравнилось бы с этим мгновением, когда спантийка угощала яблоком последнего, или первого, или единственного жеребца на свете. Даже великаны снаружи пещеры затихли, лежа на животе и завороженно наблюдая за нами сквозь узкую щель входа.

Потом пришла наша очередь выполнить обещанное.

Мертвоножка была особенно сильна в магии камня. Потому ее каменные и земляные слуги и действовали так хорошо, потому она и смогла погрузить в землю перевернутую вверх тормашками башню. Она попросила камни пещеры немного раздвинуться, если их не затруднит. Пещера затряслась, нас так осыпало щебнем и пылью, что мы побелели.

– Фотаннон, она точно не обрушится на нас?

– Может, и обрушится, – безразличным тоном ответила Мертвоножка.

Но этого не произошло.

Только вход в пещеру расширился втрое, и теперь там без труда проехали бы верхом две всадницы, а великанша могла поднырнуть под него.

Мы вышли из пещеры, покрытые пылью, словно процессия призраков. Великаны оказались вполне достойным народом, по крайней мере это племя. Когда Мисфа приковыляла в их объятия, громогласный смех ее сородичей мало чем отличался от человеческого. Они посторонились, пропуская Мертвоножку и Мирейю, ехавших верхом на жеребце, которого королева нарекла именем Эскалер, что по-галардийски означало «молния». Не знаю, как глубока была их благодарность за возвращение соплеменницы, насколько ценили они собственное слово, пришлось ли великанам по нраву то доверие, с которым мы вышли к ним, и сильно ли они боялись Мертвоножки, заставившей гору раскрыться. На самом деле ведьма не должна была их тревожить. Оставшегося у нее топлива для заклинаний едва хватило бы, чтобы запустить камнем в полевую мышь. Во всяком случае, пока она не выспится, не поест и не примет ванну.

Полусонная, она привалилась к спине Мирейи.

– Куда вы теперь? – спросил я.

– Искать спантийское войско, – заплетающимся от усталости языком ответила она по-гальтски. – Посмотрим, любят ли они королеву так же сильно, как ее вероломного дядю Калита.

– Рискованная затея, – сказал я. – Что помешает им выхватить яйцерезы и изрубить друг друга в куски? Или зарезать ее спящую.

Усталые глаза Мертвоножки побродили из стороны в сторону, прежде чем сосредоточились на мне.

– У тебя есть предложение получше?

– Не сказал бы.

В этом, по крайней мере, был хоть какой-то смысл. Мирейя казалась настоящей королевой, она была королевой, правила страной и долгое время оберегала короля от полчища самых опасных негодяев во всем мире людей, пытавшихся убить их обоих. К тому же спантийцы без ума от лошадей. Если Мирейя не сможет очаровать спонтийское войско и добиться от него преданности, представ перед ним верхом на единственном в мире жеребце, то не добьется этого уже никогда.

– Кроме того, – добавила Мертвоножка, пуская слюни, – это куда лучше, чем отправиться через губительные горы на запад, в страну великанов, и там прятаться от Гильдии Берущих с небольшим запасом магии, одним мечом на двоих и этой кусающейся засранкой, книгой-убийцей в твоей сумке.

– Твоя правда, – сказал я. – А что будет с моей семьей? Ты им поможешь?

Она медленно кивнула из-за спины королевы:

– Я велю спрятать и охранять их. Но никаких обещаний. Просто сделаю все, что смогу.

Этого может и хватить. Если она передаст весточку на восток, моя семья сможет уйти из Плата-Глурриса и Брит-Миннона. Гильдия не посчитается с расходами, разыскивая меня и книгу. Но сколько сил она приложит, чтобы найти мою старую, усталую маму, горстку братьев и сестер и племянницу-заику, – это другой вопрос.

Тем временем я, возможно, сумею выдоить из книги все ее секреты и найду способ рассказать о них. И тогда Берущим придется несладко. Если выяснится, что это они убили наших лошадей ради собственной выгоды и укрепления своей власти, им будет трудно скрыться. Все равно что сделать каждому из этих выродков татуировку с петлей на шее и объявить в тавернах бесплатную выпивку для всех, кто будет так любезен, что вздернет одного из них.

– А теперь, – сказала Мертвоножка, – ради любви к Самнайру и всем остальным богам. Заткнись. И дай. Мне. Поспать.

И она уснула.

Мирейя закончила с утешающими разговорами и долгими взглядами на Гальву, чьи глаза были так же влажны, как и у нее самой, резко кивнула мне и развернула коня.

Коня.

Самого настоящего коня, которого я вернул в мир своими руками. Даже если мне суждено завтра погибнуть – а такое очень даже может случиться, – я все равно что-то успел сделать в этом мире, правда?

Мы с Гальвой направились на запад. Я шел с котом на плечах, мешком за спиной и ядовитой книгой в другой сумке под мышкой. Это была сумка из промасленной ткани, которую Глубокая Тень, скорее всего, держала именно для этой цели. На пальце у меня красовалось Кольцо падающей кошки, а на шее – ожерелье неизвестного назначения. Небо на западе потемнело, и стало ясно, что мы попадем под дождь еще до заката, но пока еще светило солнце, согревая нас последним теплом.

– Я немного поношу тебя, – сказал я Обормоту. – Но если ты обгадишься, считай, что все кончено.

Он не ответил.

– Ты хотел бы когда-нибудь побывать в Гальтии?

Опять никакого ответа.

Ну что ж, он никогда не был хорошим предсказателем, но я радовался, ощущая его теплоту и хорошее настроение. Впереди меня ожидало много холодных ночей в компании одной только спантийки, которая больше любила точить свой меч, чем вести разговоры. Я тосковал по Норригаль, ставшей частью моей души, о которой мне прежде не было известно. Теперь она уже в Бесснежном лесу и, вероятно, так и останется с покалеченными ногами, пока – не знаю, каким способом, – не создаст себе служанку.

Мы с Гальвой шли по предгорьям Аустрима. Мимо деревьев с ярко-желтыми листьями, шелестевшими на ветру, мимо разрушенных великанами домов, мимо ручьев, журчавших так, будто ничего плохого в мире не происходило. Когда у нас появится возможность передохнуть, я подумаю о том, не переправить ли Обормота снова себе под кожу.

Но сейчас мне было приятно ощущать маленького зверька на своем плече. Уверен, что Обормоту тоже нравилось чувствовать солнце на своей морде и ветер на своих усах. У слепого кота не так уж много радостей.

Пусть пока немного побудет на свободе.

Пусть вдыхает запах осени и пожаров, мышей и птиц, которых ему никогда не поймать, готовясь к зиме.

– Мяу, – пискнул он.

И мне хотелось бы думать, что это означало «спасибо».

Благодарности

В ряду многих, кому я чем-то обязан за эту историю, хочу начать с той, что прошла со мной весь путь от зачатия до ее рождения, – редактору Линдси Холл. Это выше моего понимания, как многому она научилась в столь юном возрасте, однако в мире не найдется более острого ножа, отрезающего все лишнее от романа и защищающего его сердце.

Точно так же эта история не сложилась бы без моего надежного, талантливого, проницательного агента Мишель Брауэр, столько лет допытывавшейся у меня, в каком еще жанре я хотел бы писать, помимо хоррора.

Хочу поблагодарить Кайла и Мариту-Бет Кэрутер, чей бар «Дайс кап» обеспечивал мне прохладную и гостеприимную гавань жаркими днями на фестивале Скарборо-Фейр в штате Техас. Они всегда рады были послушать вновь сочиненные эпизоды. Спасибо также Марку, Мэгги, Хантеру и Тери, Саре и Сайрусу, Джону, Ронде, Бобу, Стивену и всем остальным, кто вольно или невольно оказался слушателем этих чтений.

Я благодарен первым моим читателям, давшим отзывы на рукопись: Эллисон Уильямс, Иэну Макдональду, Кейт Полак, Келли Кокрейн, Джейми Хаузер, Эндрю Пайперу и Келли Робсон. Я должен угостить вас выпивкой в «Четвертованном солнце», когда мы в следующий раз окажемся в Эдте.

И чтобы не забыть: спасибо Майклу и Стефани, Байрону и Аарону, Лиаму, Крису К. и другим рьяным игрокам в «Башни», которые помогли превратить авторскую фантазию в суровую и увлекательную азартную игру. А самой задорной в этой тестовой группе игроков была моя партнерша Дженнифер – моя жена, мой комфорт, моя сила.

Хочу также поблагодарить тех, кто проторил этот путь: разумеется, Дж. Р. Р. Толкина, общего предка всех современных писателей фэнтези; еще издателя Тома Доэрти, который помог представить его американской публике и руководил компанией, выпустившей в свет эту книгу. Джорджа Р. Р. Мартина, унаследовавшего не только инициалы Толкина, но также его талант создания миров и установил ошеломляюще высокую планку для нас всех. Аудиокнига «Песнь льда и пламени», прочитанная покойным Роем Дотрисом, сгладила долгие мили моей дороги и остается, на мой взгляд, золотым стандартом писательского искусства. Справедливо будет сказать, что работы современных мастеров Джо Аберкромби и Патрика Ротфусса также повлияли на автора этой книги; в мире, щедром на хорошую литературу, но скупом на время, их книги входят в число тех, которые я с удовольствием перечитываю.

И наконец, спасибо Лютеру. Он появился на крыльце моего дома летом 2015 года и замяукал, требуя, чтобы его впустили. Он был очень красивый мальчик, только болезненный, с уже отмеренным сроком всего в несколько лет. Хотя глаза его ничего не видели, это я был слепцом, потому что не любил котов.

Но он кое-чему меня научил.

Content

Кристофер Бьюлман
Вор с черным языком

1 Сиротский лес

2 «Пчела и монета»

3 Говнюк меченый

4 Дом Вешателя

5 Лис, бегущий рядом

6 Понапрасну испорченная слива

7 Обрученная с Костлявой

8 Обормот

9 Скрипка и Голод

10 Жеребец

11 Властительница Саурбрина

12 Вывернутая башня

13 Мертвоножка

14 Ведьмочка

15 Углежоги

16 Рогач

17 Боевые трофеи

18 Пигденей

19 «Затычка» и петля

20 Нож во рту

21 Старые друзья

22 Везение слепого кота

23 Того сегодня бога я приму…

24 Кит

25 Кракен

26 «Поймай даму»

27 Дупло этой сучары-Смерти

28 Опыт работы с ядами

29 «Зубастая лиана»

30 Свинья в море

31 Гальтская любовная песня

32 Пауки из веревки

33 Хрен бы кто вышел за гоблина

34 Дрожь ее крыльев

35 Светлая сторона смерти

36 Смерть чаек

37 «Четвертая женщина»

38 Первая дочь

39 Лунная жена

40 Эдтские бани

41 «Четвертованное солнце»

42 Богиня милосердия

43 Спантийское войско

44 Кость в горле

45 Кровь важней молока

46 Город кружев

47 Перетягивание

48 Соляные горы

49 Голем

50 Отец лжи

51 Отец чудовищ

52 Хлеб с маслом

53 Стена из воловьей кости

54 Псы Хравы

55 Честный человек

56 «Башни»

57 За фальшивой стеной

58 Появление великанов

59 В пещере

60 ЕЕ смертная песня

61 Королева-ведьма

62 Алфавит-убийца

63 Молния во тьме

64 Крольчиха и волк

65 Бегство на запад

Благодарности