Карина Шаинян

С ключом на шее

© Шаинян К., 2021

© Издание, оформление. АО «Т8 Издательские Технологии», 2022

* * *

Верхняя треть острова по своим климатическим

и почвенным условиям совершенно непригодна

для поселения и поэтому в счет не идет.

А. П. Чехов

Часть 1

0

Той ночью ей снова приснился город О., пустой и мертвый под маленьким бледным солнцем. Колючий от соли ветер царапал перекресток рядом с седьмой школой, и нарисованные на торце соседней пятиэтажки гигантские нефтяник и нефтяница, когда-то казавшиеся такими красивыми, истерлись, превратившись в тусклые пятна. Время их съело. Так говорил Голодный Мальчик: «Время съело» – и ухмылялся дыркой на месте позднего молочного зуба.

Она перешла безлюдную улицу, стараясь не наступать на трещины в заметенном песком асфальте, и через пыльные заросли пижмы и полыни начала пробираться к развалинам взрослой больницы. Сухие прошлогодние стебли чиркали по голым рукам. Царапины тут же вспухали красными валиками и страшно зудели; она бессознательно драла их ногтями, слишком сосредоточенная на скрытых травой колдобинах под ногами, чтобы заметить, чем заняты ее руки.

Крыша больницы давно рухнула; из обломков стен торчала ржавая арматура. Она перебралась через бетонные плиты, наваленные у входа, как кости великанского домино, побелевшего от морских ветров, и оказалась внутри. Под ногами заскрипел песок. Из разбитого окошка регистратуры пробивался чахлый куст ольхи; его скрюченные, полуголые ветви тянулись через коридор, как пальцы скелета. Она протиснулась мимо, прикрывая растопыренной ладонью лицо и вжимаясь в ненадежную стену. Ей нужно было дальше, в глубину здания. Обдирая ладони о шершавые обломки, она перелезла через внутреннюю перегородку и наконец оказалась в центре развалин.

От перекрытий остались только горы строительного мусора, и вся срединная часть больницы превратилась в одну гигантскую палату. Здесь всё заросло бурьяном; запах раздавленной ботинками пижмы почти не отличался от застарелого запаха лекарств, въевшегося в штукатурку. Ряд кроватей тянулся так далеко, что последние койки терялись в дымке. Люди на них, опутанные мутными трубками, едва угадывались под серыми одеялами. Все эти годы они так и лежали здесь, среди развалин главной больницы города О., абсолютно неподвижные, лишенные воли и чувств, но все-таки живые. Все еще живые.

Она увидела Фильку – он застыл на третьей или четвертой от нее койке. Ему по-прежнему было десять, и его брюхо вздымалось, как дряблый дирижабль. Она хотела окликнуть его, но голос ничего не значил в этом пронизанном холодным светом пространстве. Она шагнула вперед; под ногами захрустел битый кирпич. Лежавший на ближайшей койке взрослый открыл глаза. Мутные белки с тихим шелестом провернулись в глазницах, и она замерла в тщетной надежде, что этот человек не заметит ее.

Затянутые плесенью зрачки уставились прямо на нее. Она хотела позвать на помощь Голодного Мальчика, но ветер забил в горло холодный сухой кляп. Голодный Мальчик не придет. Теперь она вспомнила: она победила его, как победила этого человека с сосредоточенным взглядом убийцы. Сделала так, чтобы время их съело.

Лицо мужчины исказилось. Обрывая трубки капельниц, он поджал колени, загородился ладонями и закричал.

1

Яна Нигдеева шумно влетела на кафедру: короткие рыжие волосы – дыбом, бледное мальчишеское лицо пошло бурыми пятнами, воротник рубашки съехал набок. Хотела что-то сказать – и замерла посреди кабинета с воздетой к потолку ведомостью. Ярость в карих глазах сменилась оторопью.

И без того мрачноватое помещение теперь выглядело почти жутко. Между висящими на стене отвратительно-манерными театральными масками, притащенными из Индонезии завкафедрой Клочковым, кто-то прилепил несколько детских рисунков. Твари, изображенные на них, отдаленно походили на гномов, – но порожденных не фантазией сказочника, а ночными кошмарами. Сделанные разной рукой и с разной степенью мастерства, все они выглядели гипнотически убедительно.

Боевой запал Яны иссяк, рассеянный парализующими эманациями этих существ. Она с трудом отвернулась, скользнула взглядом по подоконнику, где поверх курсовых рыхлой грудой валялась тусклая тряпка – то ли старая сеть, то ли часть одежды, срезанная с мумифицированного трупа, – и хлопнула ведомость на кучу бумаг. Рухнула на стул, вытянув ноги на середину кабинета.

– Надо кофе, – пробормотала она, обращаясь к своим ботинкам. – Или пулемет. Кофе и пулемет. И розги.

Завкафедрой, нелепо-огромный для такого маленького кабинета, переминался рядом со своим столом, как боксер на ринге, поглаживая покрасневший шрам на лбу. В противоположном углу раздраженно листала курсовые Ирина. Обычно безупречная до незаметности, сейчас она выглядела чуть встрепанной.

– Так плохо? – краем рта улыбнулась она.

– Чистых кружек не осталось, – рассеянно отмахнулся Клочков. – Лучше скажите… Вы наверняка специалист в таких делах! Так скажите мне, Яна Александровна, как вызвать гномика?

– Намазать зубной пастой дверную ручку в туалете, – машинально ответила она.

– Видите! – торжествующе повернулся Клочков к Ирине. – Куда лезете со своими нитками? Выключить свет, намазать…

– Но вы не можете с этим работать, – перебила Яна.

– Начинается… – Клочков возмущенно покрутил толстой шеей.

– Вы заранее знаете правильный способ, – упрямо договорила Яна. – Вы – носитель. – Она прищурилась на сероватую ксерокопию статьи на столе Клочкова. – Ракарский? Вы бы еще Кастанеду в источниках указали!

– И укажу, если надо будет. Ты маньяк, Нигдеева! Я носитель фольклора, а не чумы!

– Это один черт… Жрать охота, – вздохнула она.

– Тебе вечно жрать охота…

– И кофе.

Не вставая, она дотянулась до кружки, поморщилась, глядя на размазанную по стенкам кофейную гущу. «Да тихо ты!» – громко сказал кто-то в коридоре. Из-за двери донеслись нервные смешки. «Давай, не бойся», – послышался отчетливый шепот. Дверь кафедры со скрипом приоткрылась, и в щель просунулась голова. Яна скользнула взглядом по полузнакомому лицу, гладким каштановым волосам.

– Это вроде твоя, – подсказала Ирина.

Яна уныло кивнула.

– Зачет… – проговорила студентка. – Я опоздала… по уважительной… Можно?

– Очнулись! – фыркнула Яна. – На пересдачу.

Студентка упрямо протиснулась в кабинет, сжимая зачетку обеими руками.

– Но, Вендига Александровна… – решительно заговорила она – и оборвала сама себя, в ужасе прижав пальцы к губам.

«Ой, мама», – трагически выговорил кто-то за дверью. Клочков радостно подобрался.

«Сейчас закопает», – убежденно прогудел юношеский бас.

Студентка всхлипнула и бросилась вон.

– Чего это она? – удивилась Яна.

Клочков, корчась, замотал головой.

– Ну хотя бы ныть не стала, – пожала плечами Яна. – И почему все считают, что, если поныть, я передумаю?

– Ты еще спроси, почему тебя прозвали Вендигой…

Взгляд Яны расфокусировался; несколько секунд она беззвучно шевелила губами, потом пожала плечами.

– Анаграмма?

Клочков прыснул.

– Да! – почти выкрикнула Ирина с непонятным облегчением. – Да, конечно!

– И давно?

– Лет пять уже.

– Остроумцы чертовы…

– Мы думали, ты знаешь, – виновато сказала Ирина.

– Да откуда?!

– Обычно люди такое знают, – встрял Клочков. – А что твой кулончик – из человеческой кости, ты тоже не знала? Откуда он, кстати?

– В детстве подарили, – быстро ответила Яна и поправила воротник. Желтоватый резной цилиндрик скрылся под тканью.

– А если ты в него свистнешь, вся группа завалит сессию, никто не спасется, – добавила Ирина.

Яна оживилась:

– А ведь это фольклор! Надо в следующем году подкинуть в темы для курсовых, неплохая работа может выйти, если с умом… Надо кофе.

– Так помой кружку, – усмехнулась Ирина.

– Или пей из черепа студента, – предложил Клочков и вдруг хлопнул себя по лбу. Сдернул с подоконника жуткую тряпку. – Кстати о черепах, тебе тут просили передать… Это что, кусок савана?

Длинная полоса ткани походила на шкуру дохлого чеширского кота в изображении безумной вязальщицы. Эту штуковину сплели из того, что нашлось под рукой: замусоленных обрывков толстых ниток, веревок, длинных лоскутов ткани. Из всего, что можно найти в квартире, где живет бабушка-рукодельница. В очень старой квартире.

Яна взяла вещь двумя пальцами, будто вовсе не желая ее касаться, и прищурилась. Пушистые на вид серо-зеленые нитки, обрамляющие край, неприятно кололись. К этому ощущению полагались зима, метель, негнущиеся рукава искусственной шубки в крапинку, сползающая на глаза шапка. Намотанный выше носа шарф, покрытый влажной изморозью…

Нитки и веревки переплетались, налезали друг на друга, как щупальца. Но в этом хаосе была система. В нем был смысл, от которого холодело в животе и перехватывало дыхание.

– Это шарф? – Ирина всмотрелась в сложное плетение. – Вагабондский шик?

Яна помолчала, покачивая тряпкой.

– Это записка, – наконец неохотно ответила она.

– Узелковое письмо, что ли? – догадался Клочков. – Можешь прочитать?

– Имитация узелкового письма, – уточнила Яна. – Могу.

Она нервно провела ладонью по волосам. Любопытные взгляды коллег давили на лоб, как колючая жаркая шапка из мохера.

– Кто это принес? – спросила Яна.

– Мужик из библиотеки… нет, из архива… такой, с бородкой. Забыла, как зовут.

Держа шарф-послание наотлет, будто боясь запачкаться, Яна медленно спустилась на первый этаж. Здесь лестница раздваивалась. Несколько ступеней вело на задний двор. Кто-то оставил дверь распахнутой; в тяжелой и грубой железной раме под тусклой табличкой «Запасной выход» вскипали майские тополя. За радостным зеленым светом едва угадывалась лавочка, урна, высокая решетка университетской ограды, стайка гомонящих, как птицы, студентов. На лестницу тянуло табачный дым, золотой и сизый, отвратительный и притягательный, и бессовестно пахла сирень. В жесткой раме черного хода собралось все, о чем когда-то мечталось над детскими книжками с картинками под вой поздних апрельских буранов, все, что скрывалось за волшебным словом «материк» задолго до того, как оно наполнилось сухим географическим смыслом. Яна на мгновение замялась, нащупывая в кармане зажигалку и сигареты, и отвернулась, зашагала все вниз и вниз по бесконечным ступеням, к подвальному промозглому холоду, тусклым лампам, неясным теням.

Архив не был заперт, но за дверью царила темнота. Лишь за стеллажами желтел свет фонарика; из-за какой-то оптической иллюзии казалось, что он горит в невообразимой дали. «Добрый день!» – крикнула Яна. Голос канул во тьму, как в черный войлок. В нос ударил запах старой бумаги, за которым угадывались нотки подкисшего молока, печного дыма, – округлый, чуть приторный аромат деревенского старушечьего дома, с коровой в хлеву и кружевными салфетками на подушках; а за ним – горькое сено, сладкие духи большеглазой аспирантки, нагретая солнцем волжская заводь, пролитый портвейн, рогоз… Здесь хранились полевые дневники.

– Есть кто-нибудь? – снова окликнула Яна. В ответ зашелестело, захлопало, – то ли страницами, то ли крыльями. Далекий свет фонарика дрогнул и начал приближаться. Вечность спустя из темноты выступил невысокий, чуть полноватый человек; пробормотав извинения, он шлепнул ладонью по выключателю настольной лампы. Яна прикрыла глаза ладонью, защищаясь от света.

Библиотекарю было, наверное, лет пятьдесят. Его лицо обрамляла темная растрепанная бородка; выпуклые карие глаза за круглыми очками в тонкой оправе казались добрыми и беспомощными. Библиотекарь выглядел совершенно обыденно, и Яна спросила себя: что он делал там, в темноте, среди стеллажей, забитых неразборчиво исписанными тетрадями? Ее вдруг охватило острое чувство дежавю.

Библиотекарь ждал, спокойно улыбаясь, и Яна наконец очнулась.

– Вы принесли эту штуку на кафедру? – спросила она. Вышло грубо, почти агрессивно. – Извините… Мне передали… – Чертова тряпка жгла пальцы. Библиотекарь безмятежно моргал, по-птичьи наклонив голову набок. Она много раз видела этот доброжелательный взгляд, эту бородку, эти очки. – Я точно встречала вас раньше, – вырвалось у Яны.

– Конечно встречали! – улыбнулся библиотекарь. – Я очень давно здесь работаю.

– Да нет же, не здесь, – с досадой отмахнулась Яна. – Полевые дневники… – Она растерянно оглядела стеллажи, заполненные потрепанными блокнотами. – Так откуда у вас эта вещь?

– Кто-то оставил в читальном зале, – пожал плечами библиотекарь. – А я, зная о вашей нелюбви к библиотекам, довольно, кстати, странной при вашей-то профессии, – Яна дернула уголком губ, но промолчала, – занес на кафедру.

В этом простом рассказе была какая-то нестыковка, неуловимый логический провал, маскирующий неправду. Яна потерла лоб. Библиотекарь терпеливо ждал, все такой же спокойный и доброжелательный, все такой же мучительно знакомый.

– Просто занесли? – переспросила Яна.

– Просто занес.

– Странная история…

– Странные истории случаются, – кивнул библиотекарь. – Вам ли не знать.

Кратчайший путь к остановке трамвая лежал через задний двор. Оглянувшись на лестницу, – никто не смотрит, – Ирина вприпрыжку сбежала по последнему пролету и, щурясь на солнце, зашагала через обрамленный сиренью пятачок. «Цок-цок, тепло, цок-цок, ле-то», – выстукивали на чистом сухом асфальте каблуки. Подол плаща щекотно мел по коленкам.

Нигдеева ссутулилась на краю лавочки. Короткие волосы по-прежнему стояли дыбом, – она, как обычно, в задумчивости ерошила их обеими руками. Рыжие брови сдвинуты, веснушчатый лоб собрался в причудливые складки. Сигарета зажата в зубах, руки заняты шарфом-запиской: Яна наматывала его на запястье, сердито сдергивала и снова медленно оборачивала вокруг руки. И, как всегда, она сидела на лавочке одна. Остальные три скамьи были забиты курильщиками до предела – в такой день никто не торопился вернуться в аудиторию. Но к Нигдеевой никому и в голову не пришло подсесть.

Ирина в который раз удивилась, как эта невысокая щуплая женщина ухитряется занять собой столько места. Где бы она ни оказалась, вокруг немедленно начинали расползаться всякие мелочи, – какие-то блокноты, шарфы, початые бутылки с водой. Вещи Нигдеевой захватывали пространство, выставляли форпосты, очерчивали границы. Вот и сейчас на лавочке лежала пачка сигарет и стоял картонный стаканчик с вожделенным кофе. Маленькие верные стражи.

Заметив коллегу, Нигдеева приглашающе махнула рукой. Ирина неохотно замедлила шаги. Она надеялась обойтись без утешений, но теперь это было неизбежно. Яна, спохватившись, подвинула сигареты и кофе, освобождая место. Стаканчик опасно качнулся, и Ирина сделала пируэт, спасая свой светлый плащ, – однако Нигдеева уже разобралась с руками, шарфами, сигаретами и подхватила картонку. На ее запястье выплеснулось две черные капли, и Ирина невольно поморщилась, заметив, как Яна машинально обтерла их о джинсы.

– Да ты не расстраивайся… – заговорила она, но Нигдеева перебила, взмахнув шарфом:

– А ты видела, кто принес эту штуковину? – спросила она. – Клочков уже убежал.

Ирина моргнула, сбитая на лету. Штуковину? Алло, Нигдеева, твои студенты считают тебя людоедкой, а ты хочешь поговорить о какой-то штуковине?

– Мужик из архива, – осторожно ответила она.

– Да, да… – нетерпеливо отмахнулась Яна. – А ты уверена, что этот мужик – из архива? Ты его раньше видела?

– Конечно… Он сказал, что…

– Он сказал? – задрала рыжие брови Нигдеева, и Ирина прониклась сочувствием к ее студентам. «Черт бы тебя подрал, Вендига Александровна», – подумала она, а вслух сказала:

– С чего такая паранойя?

Яна поморщилась. Ирина почувствовала укол неприязни, осознав, что эта гримаса – преувеличенное отражение ее собственной. Как будто она не просто вытерла руку об штаны, а еще и высморкалась в рукав.

– Включи же голову, это простой вопрос, – все еще морщась, сказала Яна. – Ты видела его раньше? В архиве? В библиотеке? В кафешке, в очереди за булочками?

– Н-не знаю… Да что за допрос? – возмутилась Ирина. – Нигдеева, ты своих студентов в лицо не узнаешь, а к этому мужику прицепилась!

– Это аргумент, – кивнула Яна и снова принялась накручивать шарф на ладонь.

Опять подвисла, подумала Ирина и украдкой покосилась на калитку. Наверное, сейчас можно просто уйти – не заметит. Вместо этого Ирина спросила:

– А чего ты носишься с этой тряпкой?

Яна вздохнула, сунула дотлевшую сигарету в урну и тут же закурила следующую.

– Это, – она тряхнула тряпкой, – могли сделать три человека. Филька принес идею – вычитал в книжке про индейцев. Он у отца книжку взял… Я разработала словарь. Ольга научила нас вязать узлы. Это был наш тайный язык. Нам было по десять лет.

– Может, кто-то пошутил?

– Сейчас? Мы не общались двадцать пять лет. Они остались в городе за семь тысяч километров отсюда. В хреновом городе, из которого не так просто выбраться…

– Понятно… – протянула Ирина. – А что не так с мужиком из архива?

– А то, что записку якобы оставили в читальном зале, а он просто занес. Вот так телепатически понял, для кого эта тряпка, и оказал любезность. А еще то, что в универе я его ни разу не видела, а вот раньше – точно да, хотя и не помню где. Когда до меня все это дошло – я вернулась в архив, поговорить нормально, а то он мне мозги запудрил, я ушла, ничего толком не спросив. Только вот архив оказался закрыт. Вообще закрыт. Замок в ржавчине и паутина на косяках висит…

– Нда, – выговорила Ирина. – Наверное, показалось. Или просто розыгрыш.

– И в каком месте должно стать смешно?

– Ну не знаю… А что там написано – раз уж это записка?

– «Возвращайся домой», – деревянным голосом ответила Яна, пропуская колючие петли между пальцами. – «Возвращайся домой. Возвращайся домой». И еще полтора проклятых метра «возвращайся домой».

Она казалась спокойной, но, сидя рядом, Ирина видела, что, несмотря на тепло, руки Яны покрылись мурашками. Это было странно, неадекватно, почти непристойно. Но что мы знаем о лисе? Кажется, Нигдеева упоминала изолированный городок на Дальнем Востоке, из которого ей пришлось спешно уехать. Непривычное уху название… Она сказала, что дословный перевод с местного языка – «плохая вода», и добавила, что местных там, впрочем, нет, – не дураки селиться в такой дыре. Отец-геолог… Ирина вдруг поняла, что практически ничего не знает о прошлом человека, с которым знакома больше десяти лет.

Нигдеева все перебирала в руках узлы. Отвратительное сухое шуршание пробирало до костей.

– Ненавижу такие нитки, – вырвалось у Ирины. – Даже название… мохер… бр…

– Я тоже, – кивнула Яна. – Фильке тогда здорово влетело за них… Хорошее слово – «влетело», да? Оно. Влетело. Само. Звучит намного лучше, чем «двое взрослых орали на десятилетнего пацана сорок минут за то, что он отмотал два метра пряжи». А потом запретили дружить с девочками, которые плохо на него влияли. – Она прерывисто вздохнула. – Беда в том, что ему больше не с кем было дружить. Понимаешь, он был толстый.

Мурашки на руках Яны стали крупнее, и на бледной коже резко выступили веснушки. Как брызги ржавой болотной воды. Внезапно Ирине захотелось попросить Нигдееву заткнуться, но она не смогла вымолвить ни слова.

– Наверное, поэтому он и пошел за мной тогда, в самом конце, – сказала Яна. – Зря он это сделал.

Ничего не хочу об этом знать, подумала Ирина. Нигдеева снова открыла рот, и Ирине захотелось завизжать, чтобы заглушить то, что она скажет.

– Ты примешь за меня пересдачу? Я хочу уйти в отпуск пораньше. Там всего четверо, вместе с этой девицей… Ей точно лучше тебе сдавать, она же со мной в обморок грохнется от неловкости, еще откачивать придется.

– Конечно, – быстро ответила Ирина. Она чувствовала себя так, будто в полуметре от нее с визгом и скрежетом затормозил грузовик.

Яна кривовато улыбнулась.

– Кстати, о студенческих байках, – ее глаза блеснули недобрым весельем, и затормозивший грузовик неуловимо качнулся, оживая. – Помнишь, я встречалась с парнем с биофака?

– Да, – настороженно ответила Ирина. – Славный такой.

– Да, он очень хороший, – легко согласилась Яна. – Я попросила сделать его тест ДНК, – она прикоснулась к костяному кулону на шее. – Хотела убедиться.

Грузовик взревел мотором, колеса пришли в движение, и многотонная махина мучительно медленно, неотвратимо двинулась вперед.

– Убедиться в чем? – спросила Ирина, уже зная.

– В том, что кость действительно человеческая.

Ирина демонстративно посмотрела на часы и встала.

– Тебе точно пора в отпуск, – сухо сказала она. – Пересдачу у твоих студентов я приму. Отдыхай, ни о чем не волнуйся.

Нигдеева молча ухмыльнулась в ответ.

2

Из-под синюшных казенных ламп, безжалостных, круглосуточных, отрицающих внешний мир, – в бледный ветреный полдень. Ольга застыла на крыльце, будто на мгновение потеряла вес, поплыла в этом невесомом, припыленном, забытом свете. Над городом О. дрожал запах робкой зелени. Ветер клеил на туфли липкие оболочки тополевых почек. На пятачке сухого асфальта у служебного входа распластались бродячие собаки, – лежали в полном довольстве, щурились, подставляли тощие животы тусклому солнцу.

Ольга облизнула сухие губы и с преувеличенной сосредоточенностью принялась натягивать куртку. Заметила стаю, поморщилась: непорядок, надо сказать поварам, чтобы перестали уже подкармливать, куда годится, – и тут же забыла, отвернулась, отвлеклась, поглощенная каменной усталостью. Навстречу, шумно дыша и подволакивая ногу, поднялась обмотанная пуховым платком старуха, окинула цепким взглядом усталое Ольгино лицо, разношенные туфли без каблуков, приостановилась: «Доченька, Волоконов где лежит?» – «В регистратуру», – машинально ответила Ольга. Старуха неодобрительно качнула головой, прохромала мимо. За спиной грохнула, притянутая мощной пружиной, дверь. Ольга согнулась, нащупывая замок молнии. Разбухшая сумка оттягивала локоть. Глаза защипало; Ольга прижала к ним пальцы, с силой помассировала веки.

Сразу после полуночи снова привезли молчуна – на этот раз пятиклассника из Полинкиной школы. Припозднившийся с прогулкой собачник нашел его на окраине Японской Горки. Лицо мальчишки застыло в маску с иссиня-красным, неестественно ярким ртом. Но страшнее всего были его руки – сведенные судорогой когтистые лапы в синюшно-багровых пятнах. Увидев их, Ольга едва не завизжала. Дотронуться до них казалось невозможным, будто коснуться скользкой ядовитой жабы. Ольга суетливо семенила рядом с каталкой, стараясь думать о том, что до сих пор у молчунов не было проблем с кожей, и, может быть, это подсказка, может, теперь врачи наконец смогут понять, что происходит, но все вытесняла тоскливая мысль: сейчас придется прикоснуться к этой ладони, закатать рукав, найти вену на этой покрытой отвратительными пятнами руке. Здесь никакие перчатки не помогут. «Да придерживай», – сквозь зубы пробормотал санитар, когда каталку тряхнуло на разошедшемся шве линолеума. Ольга, сжав зубы, опустила руку на тощую мальчишечью ногу, облепленную влажными джинсами. Присмотрелась – на коленях темнели мокрые пятна, по которым расплывалось нечто лиловое; к ткани прилипли мохнатые кусочки мха-сфагнума, а чуть выше на бедрах виднелись широкие красные полосы.

Он вытирал руки об штаны, поняла вдруг Ольга. От стыда запульсировала кровь в ушах. Мальчишка стоял на коленях на едва отошедшей от снега, пропитанной черной торфяной водой мари и собирал в ладонь сладкую прошлогоднюю клюкву. Прихватывал редкие, уже безвкусные ягоды шикши с курчавых кочек, лопал горстями, пачкаясь соком. Болтал с набитым ртом со своими дружками. Снова вытирал липкие от сока руки об штаны. «Адреналин…» – донеслось издалека. «Опять не поможет», – отозвался безнадежный голос. Ольга с хрустом стиснула челюсти.

Какое-то время – может, несколько минут – выпало из ее сознания. Когда Ольга пришла в себя, женщина в цветастом халате и сверкающих сапогах на шпильке трясла неподвижного молчуна, как сломанную куклу. «Угомоните ее кто-нибудь!» – рявкнула Верпална. Будто во сне, Ольга увидела в своей руке шприц. Ее руки сами усаживали, вскрывали ампулу, вытягивали поршень. Рот сам произносил ласковые бессмысленные слова, пока лошадиная доза транквилизатора вливалась в вену. Глаза женщины уже начинали стекленеть. Ольга, слегка расслабившись, подхватила проспиртованную ватку, но тут женщина резко выдернула руку. Вывернутая из вены игла прочертила по нежной синеватой коже кровавую борозду. Ольга ругнулась сквозь зубы, попыталась ухватить женщину за рукав, но та уже подскочила к бледному бородачу, маячившему поодаль, с воплем залепила ему пощечину и попыталась вцепиться ногтями ему в лицо. «Я кому сказала…» – взревела Верпална. «Уже», – огрызнулась Ольга.

Теперь мать молчуна сидела над кроватью с таким же бледным и неподвижным, как и у сына, лицом. Отец остался в коридоре. Глаза у него были красные, как у кролика; он то и дело шумно сморкался в розовую, уже насквозь пропитанную соплями столовую салфетку, бормотал: «Простите, аллергия… на материк мне вообще никак…», а потом в который раз повторял: «Там и не искали… Кто бы его там искал… Что ему там делать…» У Ольги дрожали руки. Беда, еще вчера казавшаяся далекой и отвлеченной, подобралась совсем близко. Ее дыхание пахло сладкой торфяной водой, горячим железом, раздавленным листом багульника.

В кармане зазудел мобильный.

– Ну мам, – обиженно сказала Полинка.

– Я уже иду, подожди пять минут, – быстро проговорила Ольга.

– Ну мам, что ты вообще? Я что, маленькая?

– Я сказала – подожди, никуда не ходи одна, ясно?

– Ясно, – мрачно буркнула Полинка и нажала отбой.

Ветер бросил в лицо горсть холодного песка. Ольга поежилась и застегнула кнопки на воротнике. От стаи собак отделилась одна, самая крупная, остроухая, в неопрятных клочьях зимнего пуха на пышных штанах. Плавно помахивая косматой дугой хвоста и улыбаясь во всю зубастую пасть, она уверенно двинулась вверх по ступеням. Ольга открыла рот, чтобы турнуть вконец обнаглевшую тварь, но не успела сказать и слова. Собака преданно заглянула Ольге в лицо и с шумным вздохом уселась ей на ноги.

Собачья задница была теплой и костлявой. Мослы, выпирающие через толстую шкуру, больно давили на ступни. Ольга нервно оглянулась по сторонам – не смотрит ли кто, – и легонько пихнула носком туфли в мохнатый зад. Тщетно: пес лишь энергичнее завилял хвостом. Выругавшись шепотом, Ольга осторожно потянула ноги из-под собаки, и левая туфля застряла, соскользнула со ступни.

(…она ошиблась, где-то ошиблась, наступила не туда. Прожорливо чавкает марь. Жадная торфяная жижа стягивает сапог. Протонула!)

Ольга, почти не дыша, принялась нащупывать пальцами ног, выцарапывать туфлю. Собака запрокидывала голову, пытаясь заглянуть Ольге в глаза, мела хвостом, и его кончик мягко толкал Ольгу в лодыжку. Остальные псы держались поодаль – сидели, смотрели, радостно скаля желтоватые клыки. Чего-то ждали. Туфля все никак не поддавалась, сминалась, заталкивалась все дальше в сплетение собачьих лап, – гнетущее, полуобморочное, вязкое, как в дурном сне, ощущение.

Наконец, когда Ольга уже почти отчаялась, нога вдруг легко скользнула в туфлю. Ольга тихонько выпустила воздух сквозь сжатые в трубочку губы, отступила на шаг, обходя собаку по дуге, и быстро пошла прочь. Добравшись до ворот больницы, она решилась оглянуться, надеясь, что стая снова развалилась на теплом пятачке, и тихо застонала: собаки во главе со своим костлявым вожаком неторопливо трусили следом. Стоило Ольге остановиться, и псы уселись полукругом, навострив уши, в полной готовности следовать за ней дальше.

Ольга неловко перекрестилась и, спотыкаясь, заторопилась к школе.

Хотелось побежать, но бежать было нельзя.

Идти было минут пять, не больше, но когда Ольга, срезав дорогу через дыру в заборе, вместе со своим тягостным эскортом добралась до школьного двора, Полинки там уже не было. Просторная площадка пустовала: уроки у первой смены кончились, у второй – еще не начались. Где-то вдали, приближаясь, выла сирена. Чуть подрагивала штора на широком окне в кабинете труда – кто-то стоял там, скрытно наблюдая за двором, и это было странно и неуютно. Хорошо еще, что собаки остановились на углу здания, где их никто не мог увидеть, – разлеглись на газоне вокруг люка, среди расцветших на прогретой земле одуванчиков.

Один из псов шумно втянул носом золотистую пыльцу и смачно чихнул. Ольга сердито огляделась. У школьной ограды, обсаженной ольхой, терся мужик с круглой обрюзгшей физиономией и темными, слипшимися в перья волосенками, зачесанными поперек лысины. Одетый в старый коричневый костюм, который был ему великоват, и грязновато-бежевую рубашку, этот нестарый еще дядька казался неуместным, застрявшим в прошлом – и в то же время обыденным, как покосившийся забор. Что-то в нем вызывало безотчетную тревогу. Присмотревшись, Ольга решила, что дело в руках: слишком белых, слишком гладких. Длинные пухлые пальцы шевелились, будто сплетая сеть; в этом беспрестанном движении было нечто отвратительное.

Вой сирены нарастал, и раздражение Ольги постепенно превращалось в панику. Воображение уже рисовало Полинку, скорчившуюся в позе эмбриона, Полинку с окаменевшими мышцами, с губами, вытянутыми в хоботок, с потускневшими прядями, спутанными с клочьями сухой прошлогодней травы. Воображение даже подсовывало место: за стадионом, между отполированными поколениями школьников гимнастическими брусьями и кривой каменной березой, под которой раньше играли в ножички после уроков. Вокруг молча стояли старшеклассники; кто-то догадался вызвать скорую, но она не успеет, потому что к Полинке уже подошла собака и тихонько тянет за рукав, будто помогая подняться. А они молча смотрят, не пошевелив и пальцем, они не понимают, что происходит…

Ольга шатко двинулась в обход здания, не соображая, что делает, раздавленная ледяным булыжником, застывшим в груди. Сирена взревела совсем близко, но они не успевали, не могли успеть. Ольга безнадежно оглянулась, высматривая скорую.

У ворот мелькнула розовая курточка; серебристый рюкзак болтался на одном плече, как маятник, в такт прямым, стриженным до плеч волосам. Ледяной булыжник взорвался горячим гневным фонтаном. Даже по затылку Полинки было видно, что глаза у нее прищурены, а челюсть выдвинута. «Коза упертая», – раздраженно пробормотала Ольга. Прижала ладонь к ребрам, даже сквозь куртку чувствуя, как колотится сердце. Медленно вдохнула, выдохнула, дожидаясь, когда пройдет желание перегнуть дочь через колено и надавать по заднице.

Мужик, переминавшийся у ограды, ринулся Полинке наперерез. Девочка его не заметила – все ее внимание сейчас уходило на то, чтобы шагать к воротам: не быстро и не медленно, с вызывающе прямой спиной. Мужик летел на нее неуклюже и стремительно – сейчас схватит, собьет с ног… Она, задохнувшись, бросилась вперед.

– Ольга! – заорал мужик.

Ольга остановилась, будто налетев на стену, недоумевая, пытаясь поймать взгляд незнакомца, – да незнакомца ли?! Но тот смотрел только на ее дочь.

– Ну Ольга же! Подожди! – Он схватил Полину за руку. Та отшатнулась, сердито выдернула ладонь. – Да послушай же, что скажу, – с отчаянием проговорил мужик. – Я…

Его слова заглушило кваканье подлетевшей к школе полицейской машины. Белая с синим тачка лихо затормозила у ворот, из нее выскочили двое и бросились на незнакомца. Полинка шарахнулась, потеряла равновесие, – но Ольга уже добежала, обхватила, прижала ее к себе.

– Как-то быстро, – удивленно пробормотала она.

Мужик неумело отбивался. Рубашка вылезла из лоснящихся брюк, задралась, обнажив дряблый белый живот. По багровым небритым щекам текли слезы. Его уже волокли к машине – с неестественным остервенением, то и дело поддавая дубинкой под ребра. «Узнаешь, как детишек караулить, урод», – расслышала Ольга. Колени подкосились от запоздалого ужаса. Под рукой возмущенно вякнула придавленная Полинка.

– Это он? – спросила Ольга, с трудом разлепив пересохшие губы. – Он?!

Ее никто не услышал. Один из полицейских нацелился дать по распухшей морде, в зажмуренный глаз, из которого катилась крупная, как у ребенка, слеза, но другой, постарше, вдруг схватил коллегу за плечо, внимательно прищурился:

– Погоди… Это ж Искры Федоровны сын. Ну, который… – Он высунул язык набок и закатил глаза.

Первый неохотно опустил кулак.

– А, этот… А что он здесь делает-то?

– Да х… – Старший покосился на Полинку. – Кто ж его знает. Сбежал, наверное.

Ольга крепче сжала ладонь дочери.

– Пойдем, – одними губами проговорила она и потянула Полинку за руку. Старший полицейский обернулся:

– Погодите уходить, у нас к вам вопросики будут.

Ольга покорно остановилась. Полинка взглянула на нее снизу вверх – удивленно, укоризненно. Ольге захотелось прикрикнуть на нее, встряхнуть за плечо. Если бы она послушалась, дождалась ее у входа в школу… А теперь у полиции к ним есть «вопросики», вот спасибо!

Задержанный робко приоткрыл глаза. Слезы оставили на его щеках блестящие, как следы улитки, дорожки. Он осторожно повел плечами, пытаясь высвободиться, и буркнул, глядя мимо полицейских на Полину:

– Мне сказать надо.

– Отстань от ребенка, извращенец.

Мужик стремительно залился алой краской; его уши стали бордовыми и казались почти прозрачными.

– Я не извращенец! – фальцетом выкрикнул он. – Сами вы!

– Угомонись, – младший легонько толкнул его в грудь, отбрасывая обратно к машине. – Что делать будем? – вполголоса спросил он. Старший пожал плечами. Нагнулся к Полинке:

– Он тебя обижал? Хотел увести куда-то?

Полинка замотала головой.

– Просто дурак какой-то, – презрительно процедила она.

Что-то теплое задело колено. Вздрогнув, Ольга посмотрела вниз. Вожак стаи, про которую она совсем забыла, уютно прислонился к ее ноге и с доброжелательным любопытством посматривал на людей, будто ожидая, что будет дальше. Ольга нервно дернула ногой, но в ответ пес только крепче прижался к ее бедру.

– Претензии имеете? – спросил полицейский Ольгу. В глаза он не смотрел – пялился на собаку, жавшуюся к ее ногам. Ольга молча замотала головой.

– Ложный вызов… – со странной надеждой протянул младший.

– Брось, из школы звонили, – с досадой оборвал старший.

– Мы пойдем? – робко спросила Ольга. Полицейский только махнул рукой.

– Кто это? – спросила Полина, когда они отошли.

– Откуда я знаю?! – рявкнула Ольга. Покосилась на дочь.

Та смотрела прямо перед собой – льдистый прищур голубых глаз. Сквозь холодный загар – и когда только успела, едва снег сошел – пробивался румянец. Вечно обветренные, обведенные розовым ноздри раздувались, тонкий прямой нос задрался вверх. Упрямая коза. Маленькое зеркало. Отражение в черной озерной воде.

– Не дуйся, – устало попросила Ольга. – Мне только твоих капризов сейчас не хватало.

Полина чуть заметно повела плечом.

– Он подумал, что я – это ты, – сказала она. – Псих какой-то.

– Просто перепутал тебя с другой девочкой. А может, притворялся. Я тебе запретила ходить одной, а ты? Не слушалась – и нарвалась на маньяка.

– Он не маньяк.

– Ты не знаешь.

– Конечно, знаю. Все знают.

Ольга промолчала. За спиной размеренно цокали по асфальту собачьи когти. Они уже подходили к дому – еще немного, и окажутся в квартире. В безопасности. Там накопилась куча дел, будет уже не до разговоров…

– Мы возьмем ее домой? – спросила Полина. Ольга споткнулась о бордюр, взмахнула рукой, ловя равновесие. Собака подалась в сторону, прижала уши.

– Не бойся, – сказала Полина. – Ко мне! Смотри, мам, какая она…

– Я не потащу в дом бездомную собаку, – отрезала Ольга. Полина замолчала, чуть выпятив губы. Опять…

Ольга с натугой потянула на себя железную дверь подъезда, обросшую чешуей старых объявлений. Оглянулась. Вожак стаи деловито укладывался в палисаднике прямо под окном ее кухни. Остальные подтягивались неторопливой трусцой, – тощие, ободранные, с внимательными желтыми глазами. Уходить они не собирались.

Она сдвинула в сторону тарелку с присохшими остатками утренней Полинкиной яичницы и высыпала картошку прямо в раковину. Вялые весенние клубни, давно проросшие, сморщенные, как задница старухи, подставленная под укол. Ольга принялась обламывать бледные спутанные ростки, остервенело, методично, один за другим. Вода подхватывала их и тащила к сливу; несколько штук уже забились в отверстия решетки и торчали из нее, как пальцы. Пальцы мертвеца. Пальцы молчуна, скрючившегося на больничной койке. Пальцы неопрятного толстяка, караулившего у школы. Он с детского сада ходил расхристанный, никогда не мог застегнуть рубашку на правильные пуговицы. Воротник вечно лез ему на уши.

Тупой нож скользнул по мягкой кожуре и впился в кожу. Ольга беззвучно вскрикнула, машинально лизнула ранку и брезгливо отдернула руку. От затхлого привкуса земли и старой картофельной кожуры ее едва не вырвало. Сделав воду похолоднее, Ольга сунула руку под кран. Боли почти не было, но что-то жарко толкалось в порез, мучительно отдаваясь в локоть. Ольга выключила воду и тяжело опустилась на табуретку, бессмысленно глядя на лаковую кровавую лужицу, медленно наливающуюся вокруг ранки. Руки тряслись. Почти незаметный тремор, появившийся еще во время дежурства, теперь превратился в крупную дрожь. Хотелось заплакать. Зарыдать в голос, не сдерживаясь, не думая о том, что скажут люди, не боясь напугать дочь. Уголки глаз горячо чесались; Ольга изо всех сил потерла их тыльной стороной запястья. В комнате пощелкивали клавиши старенького ноутбука: Полина с кем-то болтала. В который раз Ольгу захлестнул ужас перед ее отдельностью, отчаяние от того, что дочь, как ни старайся, не запихнуть в сумку на животе, как кенгуру, – отчаяние привычное, обыденное и всепроникающее, как сухой уличный песок.

Ольга тихо вышла в коридор. Феназепам был на месте – последний блистер, запрятанный в самый маленький и неудобный карман сумочки. В нем оставалось всего две таблетки. Рецепт Ольга получила пять лет назад, во время развода, когда муж грозился отсудить Полинку и увезти с собой на материк, раз Ольга не хочет валить из этого проклятого города… Надо было валить. Надо было закрыть глаза на все эти полторашечки пива, после которых муж превращался в равнодушного незнакомца с отвратительной, слабоумной ухмылкой, и уезжать вместе с ним. Плюнуть на то, что родилась здесь, – в деревянном двухэтажном роддоме, продутом насквозь буранами, один-единственный младенец, орущий в пустой палате… Таких, как она, в О. было хорошо если пятеро на сотню. О. был городом приезжих. О. из последних сил цеплялся чахлыми корнями за бесплодный песок, прикрывающий налитые нефтью бездны. И Ольга любила его… потому что – кто-то ведь должен был его любить.

По таблетке на каждый день угроз, на каждый день, в который она прятала Полинку у знакомых. На каждый день, в который ей на голову выливалось новое ведро помоев из разъеденных ненавистью слов, привычек, поступков, всех тех мелочей, из которых состоит жизнь бок о бок, милых, как розовое брюшко щенка, и таких же беззащитных. Эти дни тянулись, как гнилые веревки, но в конце концов муж сел в самолет, летящий на вожделенный материк, и с тех пор Ольга его не видела. И Полинка, которую он так хотел вытащить из нефтяного болота, – тоже.

Тех дней оказалось не так уж и много: столько, сколько можно выдержать, и еще чуть-чуть. Еще неделю назад два непочатых блистера валялось на дне домашней аптечки. Ольга вспомнила о них, когда появился первый молчун. А теперь оставалось всего две таблетки, под окном лежали бродячие собаки, и сердце гулко толкалось в виски.

В комнате негромко засмеялась Полинка – зло и безрадостно. С кем она разговаривает? О чем? Медленно, будто лекарство уже подействовало, Ольга положила в рот таблетку, запила желтоватой водой из фильтра, который не справлялся ни с цветом, ни с торфянисто-металлическим привкусом. Постояла у окна, сжимая блистер с последней таблеткой в кулаке. Жесткая фольга больно врезалась в кожу. Из открытой форточки влажно тянуло сладко-горькими, липкими листочками ольхи, и где-то радостно вопили дети. Может, собаки ушли. Чтобы рассмотреть палисадник, надо было перегнуться через подоконник, но Ольга не собиралась этого делать. В потемневшую расщелину между домом и оградой детского сада напротив лезли клочья тумана – как будто кто-то вычесывал на ветру зимний подшерсток огромной мохнатой дворняги.

Ольга всхлипнула, выдавила из блистера последнюю таблетку и резко закинула ее в рот.

По телу разливался блаженный покой. Все еще пошмыгивая носом, но двигаясь уже плавно и расслабленно, Ольга бросила опустевшую упаковку в мусорное ведро. Блистер вызывающе поблескивал поверх накопившегося мусора. Ольга уже собиралась опустить крышку, но в последний момент остановилась. Выносить ведро было Полинкиной обязанностью. Она увидит упаковку. Ничего, конечно, не поймет, – но ее дружок Гугль знает все, и она наверняка его спросит.

Хорошо бы закопать упаковку поглубже, в уже пованивающие недра. Ольга, заранее кривясь, потянулась за резиновыми перчатками. В ее время дети делали, что им скажут. Они не подсматривали за родителями и не спрашивали лишнего. А если вдруг спрашивали – им можно было просто не отвечать…

Спасительное бряканье мусорного колокольчика показалось ей радостным и торжественным, словно перезвон с церковной колокольни. Машина уже стояла прямо под окном, темная и массивная, как катафалк. Жека, неуклюжий, негнущийся в своем ватнике и сапогах-болотниках, в последний раз брякнул колокольчиком. Мусорщик высунулся из кузова, поджидая желающих вынести ведра. Когда-то Ольге казалось, что он знает все тайны города, секреты и секретики каждого жителя О., и замирала от страха перед разоблачением каждый раз, когда подавала ему наполненное ведро. Потом она выросла и поняла, что мусорщику, как и большинству, нет дела до других.

Она то и дело пыталась перехватить ведро за ручку – но ручки снова не оказывалось, и тогда она прижимала урну к бедру. Гладкий пластик скользил по спортивным штанам, она подтягивала ведро повыше, раз, другой, а потом снова пыталась перехватить его за ручку – обычную ручку из толстой проволоки, с круглой деревяшкой наверху, за которую носят ведра все нормальные люди. Но ее там не оказывалось, лишь качалась какая-то дурацкая выпуклая крышка. Всего-то надо было спуститься с первого этажа и пройти десяток метров до машины, распахнувшей навстречу свои темные вонючие недра – но этот путь показался Ольге мучительным, как в дурном сне.

Черноглазый, чернобородый мусорщик протянул навстречу руки в лоснящихся рукавицах – как спасающий Бог на старинных фресках. Ольга, стараясь дышать ртом, рывком сунула ему ведро. По ее лицу стекал липкий пот, и казалось, что он пахнет помойкой. Мусорщик сдвинул с ведра крышку, едва заметно приподнял бровь. Ольге показалось, что она снова выбрасывает набитый трояками дневник. Хотелось бежать; но мусорщик уже отвернулся, одним ловким движением опустошил ведро – набитый мусором пакет выскочил с шорохом, будто взлетела стая испуганных птиц – и перегнулся через борт, возвращая ведро. Ольга судорожно обхватила его мокрыми ладонями. Улики были уничтожены.

За спиной жарко, влажно задышали, и Ольга медленно оглянулась через плечо. Вся стая была здесь. Они стояли полукругом, перекрывая дорогу, и единственным спасением от них было – запрыгнуть в кузов, к мусорщику, спрятаться под его защиту, в темноту чужих тайн. Ольга попятилась, отступая к машине, уже пыхающей сизыми выхлопами. Вожак подступил ближе, будто хотел загнать ее в помоечную пещеру, – ткнулся лбом в колено, шагнул мимо и с невозможной ловкостью запрыгнул в кузов. Машина рявкнула и медлительно покатила прочь.

Ольга постояла с минуту, дожидаясь, когда утихнет отвратительная дрожь в коленях, наблюдая, как мусорка проползает вдоль дома и скрывается за углом, как бежит следом за своим укатившим вожаком собачья стая. Потом прижала скользкое ведро к боку и, ссутулившись, побрела домой.

Под дверью она, изогнувшись, пошарила за воротом флиски, но под руку подворачивался лишь дурацкий, бесполезный крестик на тонкой цепочке. Ключа не было. Надежный, крепкий ботиночный шнурок, на котором висел ключ, все-таки порвался, и теперь домой не попасть до самого позднего вечера, пока…

Ведро выскользнуло из-под руки, и по подъезду дробно раскатился оглушительный, но какой-то ненастоящий грохот. Ольга, всхлипнув, поддала по урне ногой и привалилась к двери, зябко обхватила себя руками. Так и будет стоять здесь в тапочках, даже гулять не пойти…

Дверь резко ушла из-под плеча.

– Ты чего? – спросила Полинка.

Ольга выпрямилась. Провела по лбу, отодвигая лезущую в глаза челку. Нахмурилась. Подобрала ведро.

– Чего-чего! Опять мусорку проворонила! Мы же договорились…

– В смысле – проворонила? Я попозже собиралась вытащить, какая разница?

Ольга помолчала. Перед глазами стояли зеленые контейнеры, набитые полупрозрачными мешками, пустыми пластиковыми бутылками и пухлыми пакетами из супермаркета. Обычные контейнеры, которые давным-давно заменили машину, которые не надо было караулить, выслушивая звон колокольчика и к которым никто не ходил с ведрами.

Ольга дотронулась до ключицы, нащупала цепочку – на месте ли крестик.

– Надо нам в воскресенье в церковь сходить, – сказала она.

Полина равнодушно пожала плечами.

3

Самолет развернулся над широкой приграничной рекой и, подвывая винтами, двинулся на восток. Рассчитанный всего на полсотни пассажиров, он летел наполовину пустым. Как только закончился набор высоты, Яна натянула капюшон толстовки, подобрала ноги, прижалась лбом к холодному стеклу иллюминатора и, осоловело моргая, уставилась на проплывающие внизу сопки. Третий перелет за тридцать часов. Пустая, звенящая от бессонницы голова, – ни заснуть, ни почитать, ни подумать. Белые вспышки под веками – как пятна бесплодного кварцевого песка среди темных до черноты зарослей кедрового стланика.

…Яна перебегает приподнятую на насыпь дорогу, идущую вдоль границы города. Надо успеть скрыться за линией гаражей – тогда ее не засекут из окна, и ей не влетит. Останется лишь пересечь вертолетную площадку – и окажешься в стланиках. Тайные тропы Яны проложены между кряжистыми стволами, зачесанными к земле вечным ветром, – здесь перелезть, там поднырнуть. Сладко пахнущая марь, где ступать надо осторожно, чтобы не провалиться по колено, а то и по пояс, где куртины карликовой березы обозначают безопасные места. Торфяные кочки в кудрявой поросли белого ягеля и темной шикши. Маленькие корявые лиственницы с ветвями, растущими в одну сторону – от моря. Покатые бока невысоких сопок.

Полчаса спустя Яна выходит к берегу маленького озера, круглого, как зрачок. Вода в озере темная и прозрачная, словно крепкий индийский чай. Небо плавает в ней плоскими синими пятнами. У дальнего берега сопки расступаются, и между ними виднеется стальная полоса моря.

Ветер мягко трогает голую шею, по спине разбегаются мурашки, и хочется оглянуться. Поглядывая то на море, то на тропу, Яна отламывает веточку лиственницы, скусывает едва лопнувшие почки. Нежные иголки кислые на вкус, рот от них наполняется слюной. Яна выплевывает жесткую оболочку, возит по песку носком сапога, выводя бессмысленный узор. Белый искристый песок легко рассыпается под ногой, в нем мелькает оранжевое. Яна подбирает маленький сердолик. Присев на стланиковый ствол, жмурит правый глаз, левым смотрит сквозь камень на небо, на озеро, на море. Мир подергивается плотной рыжей дымкой. От испачканных рук пахнет смолой и ржавчиной, – теплый запах, обещающий солнце и жару, предвещающий лето.

Из-за кустов доносится сердитый голос Ольги; запыхавшийся Филька обиженно огрызается в ответ. Восторженно лает собака. Яна бросает камешек в разбухший карман куртки. Сердолик звякает, смешиваясь с горстью уже накопившихся камней.

Ольга стремительным скользящим шагом выходит к озеру. Прямые пепельные волосы падают на прозрачные глаза. Растянутые спортивные штаны, постоянно покрасневшие, пошмыгивающие ноздри. Загорелое лицо валькирии, готовой вступить в битву. Холодная красота северной принцессы. Рядом с Ольгой молотит хвостом-поленом то ли Найда, то ли Мухтар, очередное остроухое существо, покрытое палевыми клочьями недолинявшего подшерстка.

Филька, пурпурный от усилий, плюхается рядом с Яной, и ствол стланика уходит вниз, почти ложась на песок. Яна машет руками, чтобы удержать равновесие. Филька, сердито сопя, стягивает сапог вместе с носком и, опасливо поджимая пальцы, ставит мокрую голую ступню на песок. Из перевернутого сапога льется струйка мутной воды.

– Протонул, – печально говорит Филька.

– Сам виноват, – фыркает Ольга. – Кто ж по мари бегает?

– А я тебе говорю, за нами следили! Прямо спину свербило…

Ольга раздраженно пожимает плечами. Яна отворачивается, покусывает кожицу на губе, глядя на море.

– Некому тут за нами следить, – говорит она, помолчав. – Нет здесь никого, кроме меня… нас.

– Ага, нет! А вдруг большие пацаны засекли? А вдруг… – Филька замирает, и его физиономия стремительно бледнеет. – А вдруг родаки? У бабушки инфаркт будет…

– Ты совсем дурак? – Яна крутит пальцем у виска. – Взрослые сюда не пойдут.

– Ты в прошлый раз все то же самое говорил, – сердится Ольга.

Филька, надувшись, шарит в сапоге и вытаскивает мокрый носок. Холодная вода капает на босую ногу. Филька отдергивает ее, теряет равновесие и плюхается задом на землю. Освобожденный стланик взмывает вверх, бьет его под колени, и Филькины ноги задираются выше головы. Ольга хохочет, хлопая себя по коленкам. Найда-Мухтар преданно заглядывает ей в лицо.

Филька неловко встает, стряхивает песок. Задирает рукав, открывая электронные часы. Филька ими страшно гордится. Яне кажется, что они похожи на собачий ошейник.

– Почему ты не передал Послание? – Она говорит именно так, с большой буквы.

– Ага, Послание! Если я еще раз нитки возьму, мне бабушка голову оторвет!

Ольга, кажется, не слушает. Сидит в обнимку с Мухтаром, почесывая ему спину и бока. Перебирает клочковатую шерсть. Пес щурится от счастья, вывесив мокрую атласную ленту языка. Яна с Филькой завороженно следят за ловкими Ольгиными пальцами.

Ольга разжимает кулак. На ладони лежит светлый комок собачьего подшерстка.

– У бабы Нины есть прялка, – говорит она.

Десятилетняя Яна немеет от восхищения. Яна, которой за тридцать, Яна-фольклорист, содрогается от ужаса во сне. Взрослой Яне снятся колючие, как собачья шерсть, клочья тумана. Черная торфяная вода. Блестящие глаза Голодного Мальчика, черные, словно нефть, на побелевшем от боли лице…

Стюардесса провезла дребезжащую тележку с напитками; резкий звук выбросил Яну из дремы, как удар. Спросонья она попросила вместо воды томатный сок. Выпила без всякого удовольствия – пресный, слишком густой, не утоливший жажду. На прозрачных стенках пластикового стаканчика остался бледный зернистый налет. К тому соку, который она помнила, полагалось взять мокрой ложечкой соль, а потом булькнуть ее обратно в стакан с мутноватой водой. Они тогда летели в Анапу, – Яне было пять, и ее впервые вывезли на материк. Она смотрела в иллюминатор, удивляясь зелени сопок, – был конец мая, и в О. еще лежал снег, – а папа всю дорогу читал газету и курил, не глядя потряхивая сигаретой над пепельницей. В самолетах тогда были пепельницы.

Яна нащупала на подлокотнике крышку и после минутной борьбы сумела сдвинуть ее. На алюминиевых стенках открывшейся полости остались темные следы, и из нее до сих пор слабо пахло старыми бычками. Яна торопливо закрыла пепельницу и снова уставилась в иллюминатор. Справа и впереди дрожало тусклое марево, будто там плавился под бледным светом свинец. Она вдруг поняла, что это море – море встает впереди стеной, и самолет скоро врежется в нее, размазав по неодолимой преграде тонны искореженного металла и жалкую кучку мяса и мозгов. Яна сглотнула ставшую вязкой слюну и отвернулась.

По проходу еще раз прокатили тележку, собирая пустые стаканчики, и пассажиры потянулись в хвост, к туалету. Один из них, мосластый, здоровый как лось, мимолетно задержал взгляд на Яне, – завел глаза, вспоминая, где видел это упрямое лицо, эти острые конопатые скулы, – и тут же отвлекся, радостно гаркнул. За спиной послышались смачные, с прихлопом рукопожатия. Костлявый зад навис над креслом, и Яна вжалась в холодный пластик борта. В заднем ряду уже говорили о какой-то конференции, о докладе какого-то Зотова, который всех порвал, об этом здоровом, которого принесло аж из самой Москвы…

Мосластый пророкотал:

– А что Нигдеева не видно, неужели пропустил?..

Яна резко встала, едва не упершись лбом в его зад, процедила: «Позвольте» и на негнущихся ногах двинулась к носу. Заглянула за штору, отделявшую от салона каморку перед кабиной пилотов. Стюардесса неохотно отложила телефон, на экране которого пульсировали разноцветные шарики, и кисло улыбнулась.

Яне пришлось откашляться, прежде чем заговорить.

– Налейте, пожалуйста, минералки, – попросила она. Стюардесса кивнула, наполнила стакан.

– Все нормально? – чуть настороженно спросила она, протягивая воду.

– Да. Просто боюсь летать.

Стюардесса пристальней вгляделась в ее лицо.

– Хотите пакетик? – спросила она и вытащила стопку темно-серой вощеной бумаги.

От одного ее вида к горлу подкатило. Яна покачала головой. Стюардесса смотрела на нее с сомнением, будто ожидая неприятностей. Яна чуть развернулась, приподняла плечо, загораживаясь от этого испытующего взгляда, и принялась пить маленькими глотками.

Звякнул сигнал, и она вздрогнула от неожиданности, расплескав остатки воды. Стюардесса торопливо выдернула стакан из ее рук.

– Займите, пожалуйста, свое место, мы идем на посадку, – отчеканила она. Яна все стояла, полуприкрыв глаза и закусив губу. Стюардесса нервно оглянулась, будто ища поддержки, и повторила с нажимом: – Вернитесь на свое место!

Вернуться – как пес возвращается… Ольгины бродячие псы, лайкоиды цвета песка и глины, которые провожали ее в школу и встречали после уроков. Лайкоиды – папино словечко…

Идти в хвост снижающегося самолета было трудно, как в гору.

Мосластый так и не ушел: уселся напротив и теперь торопливо подгонял ремень под свой костлявый торс. Пристегнувшись, он ловко перегнулся через подлокотник в проход и назад, к своим знакомцам за Яниной спиной. Оживленно спросил, продолжая разговор:

– Так что там с архивами?

– Представь, – донеслось из-за спинки сиденья, – уже собрались участки под огороды продавать, и тут всплыло. Скандал! Под самым носом, чуть ли не в черте города! Такие запасы – и до сих пор не в разработке…

Самолет ухнул вниз, резко заложило уши. Яна вцепилась побелевшими пальцами в подлокотники; перед глазами поплыли пятна, яркие, как нарисованные голодным художником фрукты.

– Дай угадаю! – пробился сквозь гул враз просевший голос. – Месторождение Коги?

…Клеенка на обеденном столе разрисована невиданными плодами. Бок оранжевой груши потерся на сгибе. Хвостик отсечен оставленной кухонным ножом царапиной. По краю полной тарелки – тускло-зеленая надпись «Общепит». Яна пробегает взглядом буквы с завитками, держа ложку навесу, оттягивая момент, когда придется проломить корку жира и зачерпнуть суп. Поле зрения слева ограничено газетой. Где-то за ней скрывается папа, – видны только бледные голые локти и рыжеватый вихор. Низко гудит газовая колонка. Форточка открыта, прохладный ветер с моря шевелит красные клетчатые занавески, подхваченные лентами. Слышно, как на помойке за домом скандалят чайки…

Яна опускает ложку, придавливает жир и разбухший рис, выцеживая жижу. Косится на пустую Лизкину табуретку. Неделю назад Лизку отправили на материк с ее бабушкой, но табуретка так и стоит на ящике. В поле зрения попадает рукав тети-Светиного халата, – ярко-красного, простеганного мелкими ромбиками, едва достающего до колен. Яна поспешно отводит взгляд, подносит ложку ко рту. Застывший жир с крупинками фарша касается губ. От него пахнет луком и затхлой морозилкой. Яна через силу глотает, скорчившись над тарелкой. Короткие рыжие лохмы свешиваются на лицо.

– Ты доешь когда-нибудь? – спрашивает тетя Света.

Яна наклоняет голову еще ниже, торопливо зачерпывает гущу. Сует ложку в рот так быстро, что металл больно бьет по зубам, и тут же давится. На глазах выступают слезы.

– А ну быстро…

Коротко дребезжит дверной звонок, и Яна вздрагивает всем телом. Слева шуршит, складываясь, газета, справа мелькает красная ткань. В коридоре бубнят голоса. Яна поднимает голову и смотрит на раковину. Не успеть. В тарелке осталась только гуща, пропихивать ее сквозь слив слишком долго.

– Спасибо, разве что чаю, – говорит гость, входя на кухню.

Папа убирает ящик из-под Лизкиной табуретки, усаживает гостя – высокого, костлявого, больше похожего на старшеклассника, чем на настоящего взрослого. Тетя Света вынимает из хлебницы печенье, недовольно звенит ложечкой, размешивая сахар.

– Ну что вы, зачем же, – бормочет гость. Вертится, устраиваясь на Лизкиной табуретке.

Яна знает его. Его распределили в О. недавно, и папа зовет его Пионером. Говорит, что Пионер воображает себя хорошим геологом, а сам поля не нюхал. И сейчас папа щурится, как будто вот-вот засмеется, но Пионер сидит со страшно важным видом и ничего не замечает. Яне хочется, чтобы он ушел.

– Я, Александр Сергеич, вообще-то по делу, – говорит Пионер. Вытаскивает из кармана пачку скрученной в трубку бумаги, иностранной, сплошь покрытой иероглифами. Папа громко откашливается – «кх-кх!» – как всегда, когда кто-то делает глупость. Пионер безмятежно развязывает ботиночный шнурок, стягивающий бумажный сверток, и рассеянно берет печенье.

Яна вдруг вспоминает, что в большой комнате за диваном спрятан леденец, а еще – книжка, «Черная стремнина» Уильяма Денбро. Отпечатанная на серой газетной бумаге, с буквами такими мелкими, что они пляшут перед глазами, очень взрослая книжка. Яна не решилась бы взять ее, если бы не знала, что папе дали ее почитать на две недели и, значит, он не вспомнит о книжке еще дня три. Пока Пионер в гостях, папа с тетей Светой останутся на кухне; у Яны будет полчаса, а то и целый час.

Она не жуя заглатывает суп. Из тарелки летят брызги и тут же застывают на клеенке крошечными белесыми полушариями. Пионер загораживает ладонью свои иностранные бумажки, смотрит на Яну с недоумением.

– Ну что ты глотаешь, как гусь, – говорит тетя Света.

Яна замедляется. Часы над столом громко тикают, отъедая ее время. Пионер отпивает чаю, разглаживает ладонью иностранные бумаги.

– Помните, вы в субботник отправили меня на склад, таскать ящики с образцами? – говорит он. – Там был этот мужик… завскладом или архивом, ну этот, на ворону похож… Он нашел ящик со старыми документами. Ну и я… – Пионер краснеет, – я позаимствовал. Я понимаю, такому место в музее, я, конечно, верну, но уж слишком любопытно. Я, знаете, не сразу пошел на геофак, сначала родители настояли, чтобы… – Папа чуть фыркает, и Пионер сбивается. – Ну, в общем, я немного соображаю по-японски, – смущенно говорит он. – И вот…

Он выбирает один из листов, сует папе под нос. Яна скашивает глаза: нарисованная от руки карта и похожие на паучков иероглифы.

– Это топографическая съемка района к северо-востоку от города, буквально в паре километров отсюда. И, похоже, там такие запасы! Мы больше занимаемся югом, к этим местам не присматривались…

Тетя Света со стуком опускает чашку на стол. Папа снова откашливается – кх-кх! – и Яне хочется провалиться под землю. Последний глоток – и можно будет встать из-за стола…

– Партия Алиханова, – говорит папа. – Слыхал про такую?

Яна замирает, не донеся до рта ложку. Тихо выливает жижу в тарелку и зачерпывает снова, намного меньше, – не зачерпывает даже, а просто обмакивает ложку в суп. Делает вид, что глотает.

Пионер ерзает, словно края Лизкиной табуретки режут ему зад.

– Я… конечно.

Папа берет листок с картой, придавливает ногтем неровный кружок.

– Озеро Коги, – говорит он. – Здесь в восемьдесят третьем разбили лагерь. Оно не то чтобы нужно было, два километра от города. Но в первый день… – Папа пожимает плечами. – Погодка стояла – закачаешься. У нас такой, считай, не бывает…

Он замолкает, придавленный воспоминаниями. Яна ровно, как автомат, подносит ко рту пустую ложку; ее уши вытянулись и шевелятся от напряжения. Пионер, красный и потный, бессмысленно теребит порез на клеенке.

– У Соколова был день рожденья, – говорит папа. – Родственники из Краснодара прислали канистру домашнего самогона, его дядька выдающийся самогон гнал. А Алиханов сам мариновал шашлыки, он был великий спец, уж не представляю, где мясо доставал…

Ложка предательски брякает о пустую тарелку, и Яна вжимает голову в плечи.

– А ты чего уши развесила? – набрасывается тетя Света. – Поела – иди. Тебя это не касается.

Яна встает, сует тарелку в раковину поверх стопки грязной посуды, открывает воду.

– Я сказала – иди отсюда! – повышает голос тетя Света.

Яна выскакивает из кухни, и дверь, притянутая резинкой на место, толкает ее под зад. Стекло, затянутое такой же красной, как на окнах, занавеской, громко дребезжит; Яна придавливает его ладонью, чтобы остановить звон. К счастью, на кухне слишком заняты гостем. Переведя дух, она прижимается ухом к стеклу. Пионер неразборчиво бормочет. Грохает по столу кулак. Яна шарахается от двери.

– Они не алкаши были! – орет отец. – Не смей рассуждать, ты их не знал! У Янки там, между прочим, мать погибла!

На кухне замолкают. Чиркает спичка, в щель тянет дымом. По столу шуршит тяжелая стеклянная пепельница.

– Объели их, – говорит папа. – Соколова по шраму опознали. Марьянке моей… ноги… живот, – он прерывисто вздыхает. – Забудь про эти бумажки: есть там нефть, нет, – никому нет дела. Не лезь. Месторождение Коги… тоже мне…

– Месторождение Коги, тоже мне, – сказал постаревший, поросший бородой Пионер.

Яна сглотнула колючий ком, перекрывший горло. В иллюминаторе мелькнуло сквозь клочья тумана разлапистое озеро. Самолет припал на одно крыло, встряхнулся, как мокрый пес, и нацелился на короткую полосу, окруженную стлаником.

4

Филипп шел домой.

Он всегда следил за собой, одевался прилично и никогда не ходил растрепанным. Довольно сложное, между прочим, дело для человека, который не может посмотреть в зеркало, но Филипп старался, не распускал себя. Даже на этой пустынной дороге ему было стыдно за свой вид. Его ботинки, его костюм и рубашка – все осталось на запертом складе санатория. Взамен Филиппу выдали серую фланелевую куртку и пижамные штаны, слишком короткие, чтобы скрыть тесемки кальсон. Эти кальсоны и рубашка на завязках вместо нормального белья превращали его в пришельца из рассказов Чехова, который был бы смешным, если бы не был так отвратительно жалок. Краденые кроссовки, заношенные до состояния каких-то онучей (Филипп не знал точно, что такое онучи, но предполагал, что они выглядят именно так), оказались велики на несколько размеров. Пришлось распотрошить глянцевый журнал из приемной, чтобы забить бумагой лишнее место. На одной из страниц оказалась реклама навороченных электронных часов. Филипп видел эти часы в интернете и знал, что в них есть даже глубоко-метр. Он позволил себе секунду полюбоваться ими, прежде чем решительно затолкал лист в носок кроссовка. Жесткие сгибы гладких страниц уже натерли ноги до крови.

На лацкане куртки застыл шмат овсянки. Пятно, навевающее неприличные мысли, маячило на периферии зрительного поля, мозолило глаза, и в конце концов Филипп остановился и сковырнул его ногтем. Рискнул постоять еще пару минут, чтобы отдышаться. Пот катил по лицу, жидковатые волосы, которые давно пора было подстричь, прилипли ко лбу. Камуфляжная куртка, позаимствованная в будке охранника, оказалась слишком теплой для этого почти летнего дня. К тому же она воняла табачным перегаром и спитым кофе. Филипп снял ее и прицелился забросить в кусты. Ледяной ветерок тут же вкрадчиво скользнул по шее, обещая – ангину, воспаление легких, менингит. Филипп со вздохом просунул руки обратно в рукава.

Надо было идти, пока в санатории не спохватились и не выслали погоню. Это мама так говорила – «санаторий» – и печально поднимала красивые брови-ниточки.

…В августе мама говорит: его снова не взяли в школу для одаренных детей в Новосибирске – не дотянул совсем чуть-чуть, надо было больше стараться. Уже три весны подряд они с мамой и бабушкой торжественно садятся за круглый, покрытый кружевной скатертью стол. Его называют обеденным, хотя за ним никто никогда не ест; он стоит в самом темном углу комнаты, зажатый с одной стороны – маминой кроватью, а с другой – стеллажом с книгами. При свете настольной лампы с абажуром узорчато-матового стекла они втроем разбирают тетрадные листочки с сочинениями, диктантами, контрольными по алгебре и геометрии – только теми, за которые бабушка поставила пятерку. Выбирают самые лучшие, самые правильные, написанные без единой помарки. Вкладывают в конверт – не простой, а с короткими диагональными полосками по краям, красными и синими, с надписью «авиапочта». Мама аккуратно подписывает адрес; разбухший конверт получается мягким, наконечник ручки погружается в бумагу, и буквы выходят четкие, почти рельефные. Филипп облизывает марки (сладковатый клей отдает грибами, и губы еще долго остаются липкими) и передает бабушке, чтобы она приклеила их ровными рядами – целый выводок десятикопеечных и даже одну за пятьдесят. Конверт торжественно опускают в мамину сумку, чтобы она отправила его с работы специальной курьерской почтой, и бабушка с таинственной улыбкой скрывается на кухне. Вскоре оттуда доносится грохот старой кофемолки, сминающей сахар в пыль, а потом – шипение и шкворчание кипящего масла: бабушка готовит хворост, хрупкий и хрусткий, как сухие листья, весь в сыпучей сахарной пудре, бесконечно вкусный.

Надо просто хорошенько постараться, говорит той осенью мама, и весной они попробуют снова. Уж на этот раз все получится, – и представь, как обрадуется папа! А пока Филипп и дальше будет учиться дома. В первый момент он даже рад: ему хочется снова ходить в школу, как все, но… как там будет, в огромном городе на материке, в спецшколе, куда со всего Советского Союза собирают самых умных, самых талантливых? Вдруг он не потянет, съедет на двойки? Вдруг его снова будут дразнить жирным? Хуже того – вдруг одноклассники узнают, что он… ну, лежал в санатории? Это – трусливая, стыдная радость, и он скрывает ее за притворно опечаленным лицом.

Бабушка качает головой, и тайное облегчение от отсрочки исчезает без следа. Высокий, отливающий черной медью шиньон плывет под самым потолком – туда… обратно. Узкие бабушкины губы вздрагивают, сжимаются в бордовую нитку; резко проступают морщины вокруг рта. В них затекла помада – как будто тонкая красная сетка сплелась вокруг губ. Филипп думает, что он мог бы прочитать ее, расшифровать узлы и понять про бабушку что-то очень важное, то, что она всегда скрывает. Это плохие мысли: привычка писать и читать узелковые письмена – баловство, почти хулиганство, а у бабушки нет и не может быть никаких тайн.

…Осень в том году разваливается на куски. Уже в начале сентября ледяной ветер со свистом и гиканьем врывается на городские улицы, завывает в рамах, которые не успели заклеить, гудит в щели под запертой дверью папиного кабинета. Ветер обдирает с деревьев листья, и только лиственницы горят оранжевыми факелами на фоне бездонного фиолетового неба. Но и они держатся недолго: следом за ветрами приходит пахнущий гнилыми водорослями туман, и факелы превращаются в тусклые лампочки, едва освещающие серую муть. По утрам Филипп корпит над учебниками или пишет контрольные под присмотром бабушки. По такому случаю она всегда переодевается: халаты из шелка, привезенного еще прадедушкой Филиппа из Китая, черные и синие, разрисованные волшебными птицами и цветами, сменяют строгий коричневый костюм и блуза с белым воротничком. У бабушки даже есть указка, которой она нетерпеливо постукивает по столу, когда Филипп отвлекается. Сразу видно, что она была директором – у нее все ходили по струнке, и не в простой школе, а (для чокнутых, школе для дураков, скажи спасибо, что она тебя туда не отправила) в специальной. Получается почти как в настоящем классе – если бы не растоптанные тапочки на отекших бабушкиных ногах.

После обеда наступает блаженное время: до возвращения мамы с работы еще далеко, а бабушка уходит по магазинам. Иногда, правда, приходится идти с ней, – когда в центральном выбрасывают дефицит, и надо стоять в злой, растревоженной слухами очереди. Зажатый толпой, Филипп задирает голову и втягивает живот, но все равно получает то локтем по затылку, то авоськой, набитой кефирными бутылками, под дых. Здесь толкаются и кричат, и бабушка толкается и кричит вместе со всеми, дергает Филиппа за руку, пропихивая вперед, чтобы никто не пролез вперед, рявкает: «Ребенка топчете!» Это так не похоже на нее, так неинтеллигентно, что Филипп сгорает от стыда. Часто рядом оказываются его бывшие одноклассники, и это хуже всего. Обзывать при взрослых его не решаются, но Филипп и так знает, о чем они думают. Жирный. Псих. Нюня. С бабушкой за ручку ходит.

Наконец подходит их очередь. У прилавка пахнет размороженной рыбой, сырым мясом, чем-то кисловатым, чем-то округло-молочным – упоительно и гадко. «Триста грамм на руки», – равнодушно бормочет продавщица. Бабушка подпихивает Филиппа в поясницу; тот вытягивает ладони: вот они, еще одни руки, – и приподнимается на цыпочки, хотя его уже давно видно из-за прилавка. Продавщица сердито кромсает бежевую, в белых кружочках жира колбасу и бросает ее на весы, застеленные рыхлой серой бумагой. Бабушка забирает клочок все той же серой бумаги, заляпанный жирными отпечатками, с ценой, неразборчиво написанной карандашом, и они с Филиппом идут в очередь в кассу.

Но обычно бабушка ходит по магазинам одна, и в это время Филипп может делать что хочет. Чаще всего он выбирает книгу – лучше уже читанную, обещающую привычное и гарантированное удовольствие – и идет на кухню. Достает из холодильника оладьи с безвкусным вареньем из розовых лепестков или фейхоа, которым почему-то заставлены полки во всех магазинах города О., или мажет маргарином печенье и складывает его в бутерброды. Если ему везет, то в хрустальной вазочке на столе лежат конфеты «Загадка» с коричневой начинкой, от которой слегка щиплет язык, если есть их медленно, смакуя. Но обычно там пылятся лишь «морские камешки», тусклые, жесткие и скучные, как сухая школьная акварель. Иногда Филиппу хочется соленого. Брать без спросу с боем добытую колбасу или сыр он боится, но и кусок черного хлеба, политый пахучим подсолнечным маслом и посыпанный солью, неплох. Обычно Филипп съедает два или три.

Зачитавшись, он встает коленями на табуретку, упирается локтями в стол и машинально кусает бутерброд, не замечая, как масло капает на страницы. Всадник без головы мчится сквозь прерии. Птицы вспыхивают налету, и мирная зеленая долина вспухает чудовищным взрывом. Пьяный натуралист в обнимку с гордым черным королем в десятый раз пересчитывает ступени виллы. Женщины слетаются на бал – голые женщины, одетые в одни только туфельки. Некоторые вещи читать и сладко и страшно, и частью сознания Филипп прислушивается – не заскрипит ли в замке ключ, не застанут ли его за этими, самыми стыдными и заманчивыми страницами.

По вторникам же и четвергам, едва бабушка закрывает дверь, он залезает на свой письменный стол, стоящий вплотную к окну, прижимается лбом к холодному стеклу и начинает ждать. Электронные часы на запястье беззвучно отсчитывают последние минуты до трех, и чем меньше остается этих минут, тем более душным и спертым становится воздух в комнате. Щели в оконных рамах плотно заткнуты серовато-желтой, с крапинами и прожилками ватой. Без двух минут три Филипп начинает ковырять ее ногтем, вытаскивает целые полоски, спохватывается, вслепую заталкивает их обратно тяжелой металлической линейкой, оставляя глубокие царапины на белой краске, а потом вытаскивает снова. От батареи накатывают волны жара.

Ольга появляется минут через пять – с огромной картонной папкой под мышкой и ранцем, небрежно наброшенным на одно плечо. Папка неудобная, ранец – тяжелый, но Ольга никогда не надевает обе лямки – и идет легко и прямо, уверенно ступая в густые, как какао, лужи. Куртка, когда-то достававшая почти до колен, теперь едва прикрывает поясницу, и из коротких рукавов торчат костлявые запястья. Ольга проходит под самыми окнами Филиппа, и со своего второго этажа он хорошо видит, что руки у нее красные и огрубевшие от холода. Иногда он представляет, как украдет у бабушки пряжу и свяжет – не варежки, нет, а красивые, тонкие перчатки, как у взрослых. Однажды Ольга зайдет за ним – позвонит в дверь, и, когда он откроет, она будет стоять, небрежно привалившись к стене подъезда и щуря светлые глаза. Коротко бросит: «Выйдешь?» – и он скажет, что конечно, только подожди минутку… И вынесет ей перчатки. Или хотя бы варежки – он точно сумел бы связать варежки. И даже вышить на них узор.

Но Ольга презирает варежки и больше не заходит за ним. Она стремительно проходит мимо и никогда не поднимает голову, чтобы взглянуть на его окно. Старая коричневая юбка колоколом бьется над коленями. Красные резиновые сапоги, такие яркие, что светятся в тумане, как фонарики, взламывают отражение тумана в глади луж. И сама Ольга – как тонкая полоска солнца, пробившаяся сквозь плотно задернутые шторы. Иногда она не проходит под его окном в пять минут четвертого, иногда даже в десять – и Филипп замирает от страха и сладкого предвкушения. Еще через пару минут Ольга все-таки появляется. В эти дни она бежит – и невыносимо смотреть, как она летит по ухабистой дорожке, как метет по скользкому болоньевому воротнику светлый хвост, как мелькают такие длинные ноги, – невыносимо горько на все это смотреть: промелькнула – и нет ее.

В один октябрьский вторник Ольга не появляется ни в три пятнадцать, ни в половине четвертого. Нет ее и в четверг, и через неделю. Изнывая от тревоги, Филипп дожидается следующего четверга – может, заболела? Все иногда болеют, это проходит, сегодня она появится… Но дорожка пуста.

В четыре часа Филипп слезает со стола и медленно идет к бабушкиному комоду, на котором стоит телефон. Мысли ворочаются тяжело, как набитые мукой мешки. Он сует палец в отверстие диска, набирает двойку – и замирает. Морщит лоб от усилий. Какая следующая цифра? Пятерка? Нет, пятерка – у Янки… Филипп нервно смотрит на часы. Мама вернется еще не скоро, но бабушка может прийти в любой момент. Он выходит в коридор, прикладывает ухо к входной двери. В подъезде тихо. Не визжит тугая пружина, не гремит дверца почтового ящика, не слышится тяжелое дыхание на площадке, где бабушка обычно набирается сил перед последним лестничным пролетом. Филипп возвращается в комнату и решительно дергает верхнюю ручку комода. Ящик легко, будто только этого и ждал, выскакивает из пазов и рушится Филиппу на ноги. По полу с грохотом катятся пахучие пузырьки с корвалолом и мазью Вишневского. Веером рассыпаются упаковки таблеток, квитанции, носовые платки. Филипп бросается догонять особо шустрый пузырек, успевает перехватить его за секунду до того, как тот укатится под бабушкин диван, под который не пролезет и кошка. Обмирая и прислушиваясь, сгребает лекарства и бумаги в ящик. Все безнадежно, все ложится как попало, бабушка обязательно поймет, что он здесь рылся…

Наконец под руку подворачивается то, что он искал: телефонная книжка в зеленой дерматиновой обложке, с затертыми золотыми буквами, в которых едва угадывается год (1976, год его рождения), слово «съезд» и несколько римских цифр. Громко сопя, Филипп откладывает блокнот в сторону, поднимает ящик, прижимая его к животу. От удара о пол фанерные стенки разошлись, и Филипп успевает вспотеть, пока заталкивает ящик обратно в пазы. Он встает криво и никак не задвигается до конца. Охваченный паникой, Филипп уже хочет вогнать его на место ударом кулака – и будь что будет, скажет, что не знает, что случилось, может, пронесет, – но обнаруживает, что сжимает в руке телефонную книжку, и вспоминает, зачем затеял обыск. Блокнот классный, с вырезанным по краю страниц оглавлением, и долго рыться в нем не приходится. Вот она – М, Мо, Молчанова Анна, Ольгина мама…

Номер телефона зачеркнут. Густо-густо зачеркнут синей шариковой ручкой, толстой и подтекающей, как у третьеклашки-второгодника. Филипп понимает, что остался один.

Голодный Мальчик приходит на следующее утро.

Едва открыв глаза, Филипп догадывается, что туман, уже месяц ползущий по городу, за ночь превратился в нечто большее – отвратительную скользкую тварь, полуразумную протоплазму. Он навалился свинцовым брюхом на дом и выдавил окна; он проник в квартиру и теперь медленно переваривает все, до чего может дотянуться.

Привычная какофония с кухни звучит так, будто не касается никого в этом мире: гудение газовой колонки, запах жареной колбасы в белых кружочках сала, шипение яичницы, бряканье посуды, – все приглушенно, блекло, будто понарошку. В предрассветной темноте проступает светлый силуэт бабушкиной кровати: острая складка на покрывале, пышно, уголком поставленные друг на друга подушки под кружевной накидкой. Туман растворил мир, оставив лишь тусклый остов, – но мир этого не замечает. Надо вставать; вместо этого Филипп поворачивается лицом к стене, натягивает на голову тяжелое одеяло и снова закрывает глаза.

В комнате вспыхивает безжалостный свет, и Филипп крепче сжимает веки.

– Подъем, лежебока! – говорит бабушка. – Имей совесть, уже половина восьмого!

Она сдергивает с него одеяло. Филипп мычит, пытается ухватить ускользающий край, но бабушка проворней. Он поспешно садится, обхватив себя руками.

– Шагом марш в ванную, – говорит бабушка. – У нас сегодня диктант.

Кое-как добравшись сквозь заполонивший квартиру серый кисель до ванной, Филипп долго плещет в лицо водой – такой горячей, что руки от нее краснеют, как ошпаренные. Когда он вытирает лицо жестким полотенцем и открывает глаза, туман немного рассеивается – настолько, что становится видно тонкую трещину в раковине, похожую на западное побережье Африки. Ровный поток желтоватой от торфа воды чуть спотыкается на ней, теряя совершенную плавность, и от этого сбоя привычно-противно зудит в межбровье. Филипп тянется за зубной щеткой и мельком заглядывает в зеркало.

Наверное, Голодный Мальчик был там все время, пока Филипп умывался. Стоял за тонкой преградой стекла, ухмыляясь большим щербатым ртом, – только по этой ухмылке Филипп его и узнает. На Голодном Мальчике растянутая майка; его физиономия превратилась в желтоватый лоснящийся блин, а на двойном подбородке белеют головки прыщей. Когда-то острые локти скрылись под складками плоти. Ноздри приплюснутого носа трепещут.

– А что у тебя на завтрак? – жадно спрашивает Голодный Мальчик.

Филипп тихо кладет зубную щетку в стаканчик и плавно отступает от зеркала. Закрывает глаза. Снова открывает. Голодный Мальчик стоит в зеркале: на пару лет повзрослевший, разжиревший до бесформенности, но по-прежнему голодный. Очень голодный.

Филипп плотно сжимает ляжки, чтобы не обмочить трусы, и тихо всхлипывает. Туман застилает глаза; мир сжимается до мутного пятна, в котором плавает Голодный Мальчик. Зеркало старое; от влаги амальгама в нижнем правом углу отстала от стекла, и из-за этого кажется, что рука Голодного Мальчика над локтем, как раз там, где остались шрамы от удара ножом, тронута темными пятнами разложения. Наверное, сегодня утром туман настолько загустел, что стало можно зацепиться за него, застыть в его гуще, как комочек в киселе. Наверное, Голодный Мальчик сумел прилепиться к туману, когда его набухшее вязкой влагой брюхо трамбовало озеро по пути от моря к городу.

– А хлеба с колбасой можешь вынести? – спрашивает Голодный Мальчик и быстро облизывает губы. – Хоть серого? Или с постным маслом хотя бы? Очень кушать хочется, невмоготу прям.

Филипп, покачнувшись, приваливается к двери. Грохот горячей воды, хлещущей из крана, становится оглушительным. Горло царапает задавленный визг. Колени подгибаются; он медленно сползает на пол, цепляясь ногтями за косяк. Туман забивается в горло тошнотворным сухим комком с привкусом меди, а живот кажется огромным и горячим, как дирижабль в тонкой, словно мыльный пузырь, оболочке. Филипп знает, что сейчас Голодный Мальчик вышагнет из зеркала. Его дыхание будет пахнуть тлеющей под раздавленным окурком хвоей, отравленной нефтью рыбой, мокрой псиной. Туман затопит мозг, а потом его завеса отдернется – и станет видно то, что за ней. То, что он не хочет видеть.

Опора из-под спины исчезает, и Филипп валится назад. Он успевает подставить ногу, упереться в противоположную стену узкого коридора. Сквозь грохот крови в ушах доносится слабый возглас бабушки. Филипп захлопывает дверь в ванную.

– Опять намываешься! – говорит бабушка. Чувство любви и облегчения, захлестнувшее Филиппа, так сильно, что от него горячо глазам. Легкие работают, как огромные мехи, и, кажется, их слышно на всю квартиру; он задерживает дыхание, но воздух вырывается из горла короткими, резкими толчками. – И не надо мне тут вздыхать! – сердито говорит бабушка. – Завтрак остывает.

– Сейчас, только в туалет схожу, – бормочет Филипп, глядя в пол. Живот по-прежнему кажется раздутым и беззащитным.

Стоя над унитазом, он настороженно прислушивается сквозь журчание струи к звукам, доносящимся из ванной. Вот скрипнула дверь. Он напрягается, но не слышит ничего, кроме бабушкиного ворчания. «Не мальчик, а наказание», – отчетливо выговаривает она. Филипп знает, что речь идет о нем, а не о том, другом мальчике. Вода в трубах вскрикивает диким голосом и замолкает, когда бабушка перекрывает кран.

– Когда ты научишься выключать воду, Филипп? – громко спрашивает она. – Хватит отсиживаться!

– Иду, – говорит он, не двигаясь с места. Надо дождаться, когда бабушка уйдет из коридора – иначе погонит мыть руки. А заходить в ванную он больше не собирается.

Несколько дней он считает, что решил проблему. Как и бывшие одноклассники Филиппа, Голодный Мальчик не лезет к нему при взрослых, а когда бабушка уходит, Филипп тут же запирает ванную на шпингалет. Заполонивший квартиру туман проник под череп, думать трудно, но, кажется, план работает. У Филиппа появляется привычка с силой елозить языком по зубам, чтобы стереть неприятно шершавый налет; в эти моменты бабушка отрывается от вязания и бросает на него взгляд, в котором сквозят недовольство и легкое беспокойство. Да и мама посматривает на него с более пристальным, чем обычно, вниманием. Филипп привык засыпать под тихое позвякивание спиц и постукивание печатной машинки – по вечерам бабушка обычно вяжет под торшером, а мама работает над своими очерками. Но теперь чаще слышно, как они сердито перешептываются о чем-то на кухне. Если напрячь слух, можно разобрать, о чем они спорят, но Филипп нарочно этого не делает. Он чувствует странную настороженность, пронизывающую туман мохнатыми, туго натянутыми ядовито-желтыми нитями, но в общем все вроде бы идет хорошо.

Так Филипп думает до того вечера, когда за ужином мама, едва усевшись за стол, начинает потягивать носом и недоуменно поднимать брови. Проглотив несколько кусочков жареной картошки, она откладывает вилку с ножом, прижимает к губам салфетку, глядя прямо перед собой. Мочки ее ушей розовеют.

Внимательно рассматривая журнальную репродукцию рериховских «Заморских гостей», висящую над обеденным столом, она говорит:

– От тебя дурно пахнет, Филипп. Когда ты в последний раз принимал душ?

Стены кухни, покачнувшись, раздвигаются, расплываются в невообразимой дали и выси. Филипп шевелит губами, но не произносит ни слова. Сквозь обморочную пелену слабо пробиваются мамины слова:

– Впрочем, не хочу даже знать. Немедленно после ужина отправляйся в ванную. И не забудь хорошенько почистить зубы. Мама, будь добра, проследи за ним. – Бабушка кивает, поджав губы. – Нет, лучше иди прямо сейчас, доешь позже. С тобой невозможно находиться в одном помещении.

Филипп по-прежнему окаменело сидит над тарелкой, не в силах даже дышать, и мама наконец поворачивает голову.

– Иди, Филипп. И забудем об этом неприятном эпизоде. Ну, живо! – Она легонько хлопает ладонью по столу. Подпрыгнувшая вилка звякает о тарелку, и Филипп вздрагивает всем телом.

– Не пойду, – беззвучно шепчет он.

– Что?

– Не пойду, – повторяет он. – Не хочу больше мыться.

– Что за нелепый каприз, – удивляется мама и беспомощно смотрит на бабушку.

– Ну, хватит, – говорит та и отставляет в сторону свой чай (по вечерам она обходится чашкой чая без сахара). Крепко берет Филиппа за локоть. Тянет его вверх, и Филипп цепляется ногами за ножки стола. – Да что ж это такое! – восклицает бабушка и тянет сильнее. Филипп, набычившись, изо всех сил вжимает зад в табуретку.

– Какое безобразие, – с отвращением говорит мама. – Да ты умрешь, что ли, если сходишь в душ?

Филипп задумывается.

– Наверное, да, – через секунду-другую отвечает он, и мама всплескивает руками от возмущения.

– Прекрати дерзить!

Вдвоем они сдергивают его с табуретки. Стол с мерзким скрипом сдвигается, и Филипп, подогнув колени, плюхается на пол. Его пытаются волочь – но он слишком тяжел для своих лет.

– Ты ведешь себя абсолютно неприлично, Филипп, – устало говорит бабушка, ослабив хватку. – Не вынуждай нас…

– Да отстаньте вы от меня! – визжит он, не дав ей договорить.

– Как ты смеешь? – вскрикивает мама, задохнувшись, и крепко хватает его за волосы. Филипп вякает от боли, пронзившей скальп, и приподнимается, чтобы ослабить натяжение, но мама уже выпустила его вихры и теперь брезгливо вытирает руку о полу халата.

Филипп снова тяжело оседает на пол, и его локоть выскальзывает из бабушкиной ладони. «Отстаньте! Отстаньте!» – вскрикивает он сквозь слезы. Мама и бабушка нависают над ним, как скалы, в ущелье тесной кухни. По неуловимому шелесту воздуха он чует, как они переглядываются над ним. Впитывает спиной исходящие от них волны недоумения, тревоги, страха. Плач оглушает его, отгораживает, запирает Филиппа в самом себе. Это длится долго, очень долго; они стоят над ним, и волны исходящего от них страха – все сильнее; они как будто совещаются над ним, и ясно, что одних взглядов им не хватит. Тень бабушкиного шиньона быстро проплывает по коврику, резко возвращается и проплывает снова, указывая на выход. Тень маминой головы отрицательно покачивается. Он рыдает все более самозабвенно, пока не понимает, что бабушкина тень победила, и он остался на кухне один.

Он почти перестал плакать, но вставать не спешит. Изредка всхлипывает, содрогаясь всем телом. Из комнаты доносятся тихие голоса, но о чем говорят – не разобрать за ровным гудением колонки. Он затихает, приподнимает голову, стараясь различить хотя бы отдельные слова, – но тут мама возвращается.

Он поспешно утыкается лицом в колени. Слышит шелест ткани, легкий щелчок суставов, когда мама приседает на корточки. На него накатывает сладкий аромат пудры и настоящих французских духов – сегодня мама при параде, она брала интервью у директора института. Прохладная рука легко прикасается к спине – и вспархивает, как редкая пугливая птица.

– Филипп, – ласково зовет мама. – Выслушай меня, Филипп. Мы с бабушкой считаем, что тебе надо в санаторий.

Филипп в ужасе мотает головой.

– У тебя совсем расшатались нервы, Филипп. Тебе нужно отдохнуть.

Мамин голос мягкий, как плеск торфяной воды о песчаный берег. Его голова все поворачивается, туда-обратно, туда и обратно, как заводная игрушка. Филипп уже не в силах остановить движение, тело не слушается его, и от страха он снова начинает плакать. Мама хватает его за затылок, чтобы остановить это бесконечное вращение, и он, сам того не ожидая, грубо отпихивает ее. Мама вскрикивает, испуганно и виновато, и этот тихий возглас ломает что-то внутри. Тело ощущается легким и пустым настолько, что вот-вот взлетит под потолок гелиевым шариком – и лопнет там, взорвется тысячью прозрачных ошметков.

Мама встает, и ее голос становится холодным и далеким, как будто долетает до Филиппа с гималайских вершин. Она говорит:

– В санатории тебе окажут…

Шарик лопается.

– Это не санаторий! – орет Филипп, и мама отшатывается. – Это психушка, вот что такое! Психушка! Дурка! – Каждое слово отбрасывает маму все дальше; она отклоняется, как тонкое деревце под зимним ветром, все сильнее, все неустойчивей. Еще несколько слов – и угол станет слишком большим, чтобы удержаться на ногах. – Желтый дом! – выкрикивает Филипп. – Желтый дурдом! – Запас синонимов иссякает, и несколько мгновений он давится словами. Под носом вспухает и лопается пузырь соплей. – Психушка! – выкрикивает он снова.

Тишина оглушает. Он открывает глаза, заглядывает маме в лицо и видит: угол наклона слишком велик. Мама остается на ногах, но это всего лишь видимость. На самом деле она уже падает. Ее глаза стали мутными, как «рыбьи шарики», россыпи которых они с Ольгой и Янкой находили в узких проходах между гаражами. Ее рот искажен от напряжения. Еще одно слово – и она закричит, и будет кричать, пока у нее не разорвется сердце – или пока она не сойдет с ума, и ее саму придется везти в санаторий.

По маминым глазам пробегает рябь; будто задергивается занавес, на котором нарисовано ее обычное лицо. За ним остается подсвеченная пурпуром тьма, в которую Филипп больше никогда не хочет заглядывать. Запах пудры и духов накатывает стремительно и неумолимо, как порыв штормового ветра, и мамина ладонь впечатывается в щеку Филиппа с таким треском, будто кто-то сломал сухую кедровую ветку.

…В конце концов он догадался накидывать на зеркало полотенце, но было уже слишком поздно. Что-то пробило в их семье колею, выскочить из которой они уже не смогли. Как Филипп ни держался, рано или поздно шарики в его голове с тихим мерным грохотом заезжали за ролики; он узнавал об этом по испуганным маминым взглядам, по поджатым бабушкиным губам. Угадывал с утра по чуть более громкому, чем обычно, звону мельхиоровой ложечки о фарфоровое блюдце, когда мама откладывала ее, размешав свой кофе. Вычислял по вкусу оладий, в которые бабушка положила меньше сахара. Иногда он даже догадывался, что именно делает или говорит не так, но не мог удержаться и снова отправлялся в (психушку!) санаторий.

Правда, до сих пор он и подумать не мог о том, чтобы сбежать.

5

Город, легко узнаваемый за наросшей за четверть века шелухой, скукожился, сжался во времени и пространстве. Единственная гостиница, которую сумела найти Яна, находилась на улице, которая когда-то казалась форпостом обитаемого мира, плохо заасфальтированным краем света. Теперь выяснилось, что от центра ее отделяют два квартала. Путь, казавшийся раньше почти бесконечным, съежился до считаных минут неспешным шагом. Масштаб изменился настолько, что от осознания разницы кружилась голова и слегка подташнивало. Четверть часа – и Яна оказалась на противоположной окраине.

Город О. оказался так мал, что от этого хотелось плакать. Он порос, как разноцветными поганками, магазинчиками и стихийными рынками, прикрыл изъеденное ветрами лицо щитом уродливых, как на подбор, вывесок. Он даже обзавелся собственной двуглавой церквушкой, внезапной, как кокошник на дежурном буровой платформы. С минуту Яна щурилась на белые стены и фальшивую позолоту куполов, вспоминая, что за здание стояло здесь – на главной улице, рядом с почтой, напротив кинотеатра «Нефтяник», превращенного теперь в торговый центр, – да так и не смогла. Но сама улица (по-прежнему имени Ленина) так и осталась пешеходной аллеей – лиственницы и каменная береза в нежном зеленом пуху, роскошная бархатная лента, наброшенная на пыльный изорванный плащ. И универсам назывался универсамом. И его витрины все так же украшали банки морской капусты, художественно разложенные на фоне картонных нефтяных вышек.

А вот школа, серый кирпич которой обшили пластиковыми панелями, теперь походила на дешевую китайскую игрушку. Яна невольно ускорила шаги, проходя мимо дыры в ограде, от которой сквозь кустарник уходила узкая тропинка. Вошла в ворота, срезая дорогу, пересекла стадион – пустой, если не считать двух юных собачниц, гонявших по гимнастическим бревнам овчарку и нестриженого шнауцера. Выбралась со школьной территории через пролом на углу.

Неприметная хрущевка через дом от школы, обитая с торца бутылочно-зеленым рифленым пластиком, не менее облезлая, чем раньше, – но и не более. Чахлый палисадник со следами отчаянной, но безнадежной заботы. Крайний подъезд. Крупная дворняга в неопрятных клочьях зимней шерсти распласталась у входа. Бетонный козырек надломился и потрескался; выросший в щели куст горькой полыни кренился над входом, размахивал узкими серебристыми листьями, как бледными изящными пальцами: не ходи сюда, тебе нельзя сюда ходить.

Домофона на двери не оказалось, и Яна свободно зашла в пованивающий псиной подъезд. Короткий пролет на первый этаж – ступени вытерты так, что превратились в полированные дуги. Особым шиком было одолеть их в три прыжка. Четыре двери на площадке. Две – современные, металлические, неинтересные. Еще одна – облезлая, когда-то выкрашенная в коричневый. В гнилой фанере на уровне коленей зияла щепками наружу свежая дыра, сквозь которую виднелся обугленный линолеум. Из дыры тянуло гарью и отсыревшим деревом. Яна зависла на мгновение, пытаясь понять, что здесь произошло, что за сила пробила дверь изнутри – но так и не смогла.

…Яна, оттягивая неизбежное, смотрит на дверь подъезда. Может, кто-нибудь выйдет, и тогда придется отойти, чтобы не загораживать дорожку. Она успела вспотеть, и теперь холод пробирается под шерстяную спортивную кофту. Филька стоит с таким видом, будто и не знает, что вокруг его задницы натянута бельевая резинка, – хотя сам ее и принес, отмотал из бабушкиных запасов. Он стыдится участвовать в девчачьей игре, и это задевает. Совсем немного, но достаточно, чтобы разозлить. Чтобы подумать: да тебе, слабаку, и третий не отпрыгать.

Другой конец длинной петли из резинки натянут вокруг бедер Ольги. Она нетерпеливо притопывает ногой. На нее Яна тоже злится: они с Филькой ждали на качелях часа два, а когда Ольга наконец появилась, растрепанная и запыхавшаяся, то соврала, что ходила на работу к маме. Яна точно знает, что соврала. Ольга выглядит так, будто бегала далеко-далеко.

Яна решает не думать об этом. Ей надо прыгать. Ветер тормошит чахлые деревца ольхи в палисаднике, едва достающие до окон первого этажа, обдирает начинающие желтеть листья. Колышутся увесистые кисти дельфиниума, осыпая синими лепестками собаку, что дремлет на раскрашенной шине, изображающей клумбу. Тоскливо скрипят качели. От влажной земли пахнет аптечной ромашкой, что коротким ворсом покрывает торфяные обочины дорожки.

– Сдаешься? – спрашивает Ольга, и Яна торопливо трясет головой. Переводит взгляд на резинку; ноги напрягаются, будто примериваясь, в животе ворочается целое гнездо холодных червяков, горло перехватывает. Одолеть «пешеходов» – все равно что вскочить на крыло пролетающего самолета.

Червяки в животе шебуршатся совсем уж невыносимо. Ноги сами собой подбрасывают Яну вверх, и ступни накрывают резинку, прижимая ее к асфальту, – правая на дальней стороне, левая на ближней. «Пе!» – отчаянно выкрикивает Яна, стоя на дне резиночного треугольника. Ольга шмыгает носом. «Ше!» – орет Яна в новом прыжке и меняет ноги: теперь левая прижимает дальнюю резинку, а правая – ближнюю. «Хо!» – она прыгает изо всех сил, пытаясь снова поменять ноги, но резинка предательски выскакивает из-под носка и выпрямляется с тихим гудением. От ее вибрации рябит в глазах.

– Вышла, – говорит Ольга и через голову снимает с себя резинку. Яна покорно принимает свой конец петли и надевает на талию.

Ольга, не задумываясь, взлетает над асфальтом. Ее спина изгибается, голени уходят назад, почти вплотную прижимаясь к бедрам. Бесконечные доли секунды она висит в воздухе, и светлый хвост, вытянувшись в горизонталь, бьется на ветру.

– Слышь, Оль, – раздается хриплый голос.

Сила тяжести хватает Ольгу за полы куртки и сдергивает на землю. В падении она разворачивается, выставляет руку; колено шаркает по асфальту, и когда Ольга выпрямляется, на ее колготках зияет дыра, сквозь которую видно ссаженную коленку.

– Нарочно меня сбил! – разъяренно вопит Ольга. Ее розовые ноздри раздуваются от ярости.

Жека пятится. У него прищуренные глаза в белых ресницах, узкое лицо и вечно влажная, оттопыренная нижняя губа. Он на два года старше, но учится в одном с Ольгой классе: дважды второгодник, в школу он почти не ходит, и Яна чаще сталкивается с ним на улице или в Ольгином подъезде, чем на переменах. Иногда он катается на мусоровозе. Яна слышала, как он ныл, упрашивая мусорщика разрешить ему ходить по дворам с колокольчиком…

– Слышь, – повторяет Жека. – Пойдем ко мне, что покажу.

Ольга морщит нос.

– Лучше вынеси, – говорит она.

Жека подозрительно оглядывает пустые качели, дорогу, дальний подъезд, у которого припаркована яично-желтая «Нива».

– Не могу, вдруг засекут.

Ольга переступает с ноги на ногу, чешет подъем стопы о лодыжку. С сомнением посматривает на Фильку и Яну.

– А им можно? – спрашивает она. Жека машет рукой. Яна вдруг понимает, что ей светит нечто пострашнее «пешеходов», и упирается:

– Я не пойду, у него родаки дома.

– Да не бойся, мама ничего не скажет, а бати нет, – отвечает Жека.

…Изредка Яна встречает Жекиного отца на улице, всегда в распахнутом тулупе и шапке-ушанке. Иногда он злобно разговаривает с кем-то невидимым. Прохожие стараются не обращать на него внимания и поспешно отводят взгляд от страшного, будто надутого изнутри лица, сплошь состоящего из лиловых бугров и рытвин. Говорят, это сделал медведь, когда Жекин отец по пьяни заснул на рыбалке. Он всегда носит черные шерстяные перчатки – даже летом, – потому что руки у него тоже изорваны. Яне хочется подслушать, что он говорит, но откуда-то понятно, что это неприлично, это само по себе сделает ее такой же, – и она отворачивается и ускоряет шаг. Почти убегает, изнывая от жгучего любопытства, от желания подсмотреть. От сладкого и противного привкуса страха во рту…

Заходя в подъезд, она ловит взгляд Фильки. Его уши пылают, физиономия вытянулась, как будто он с ума сходит от любопытства – и в то же время мучается от зубной боли. Яна понимает, что это – отражение ее собственного лица. Они гуськом поднимаются на первый этаж. Жека поворачивает ручку двери; та немного приоткрывается и застревает, перекошенная, уперевшись углом в пол. Изнутри накатывает запах прелых тряпок, сивухи и кипяченого молока. Филька широко – слишком широко – ухмыляется.

– Я здесь не пролезу, – громко говорит он. Ольга сердито толкает его локтем.

– Тсс, – шипит она и косится куда-то в потолок. – Если баба Нина услышит, она маме скажет. Она мне голову оторвет.

Жека яростно дергает дверь, и та наконец открывается.

Больше всего Яну поражает, что весь пол в квартире завален вещами, которые никогда не убирали, даже не подбирали. Им приходится идти по толстому слою одежды, тетрадей, пеленок и набитых чем-то неведомым авосек. Ноги утопают в толстом слое хлама. Это ужасающе, но в этом есть и неизъяснимая, болезненно притягательная лихость. Яна не сразу замечает Жекину маму – она сливается с окружающим ее тряпьем, сидя на почти невидимом под завалами диване с копошащимся свертком на руках. Яна застывает, и Жека подталкивает ее вперед. «Здрасьте», – шепчет за спиной Филька. Жекина мама поднимает глаза, смотрит сквозь него и отворачивается. Тычет бутылочкой в шевелящийся куль.

Жека ныряет в гору хлама в углу. Ольга складывает руки на груди. Яна озирается, стараясь не смотреть на женщину на диване. Она нагоняет ледяную жуть, ту самую, что прячется иногда за словами «вырастешь – поймешь». Яна думает, что, может, не так уж и хочет расти, если ей придется понять то, что кроется за этим мертвым взглядом.

Чтобы отвлечься, Яна рассматривает подоконник, погребенный под Жекиными учебниками и тетрадями. Зажатый между стопкой книг и приваленным к стеклу ранцем, там цветет декабрист в литровой банке, кое-как обернутой листом зеленой, в потеках бумаги. Ярко-красный цветок – единственное, что есть в этой квартире ладного, гладкого, свежего, и Яна цепляется за него глазами, как за соломинку.

Жека наконец выныривает из угла. На ладонях у него лежит нож. Он протягивает его Ольге, как рыцарь – меч. Нож – настоящий, взрослый, с гладкой ложбинкой на лезвии, чуть приподнятым, будто курносым кончиком и пористой рукояткой из оленьего рога. Похожий есть у Яниного папы: он берет его на охоту.

– Ух ты ж, – говорит Ольга и склоняется над ножом.

Яна заглядывает ей через плечо; Филька дышит в ухо. Жека расправляет плечи и поворачивает нож к окну, к свету. Прерывистые блики пробегают по лезвию, покрытому темными матовыми пятнами. Такие же пятна, только бледные, будто застиранные, видны на рукоятке. Филька перестает сопеть. Ольга с присвистом втягивает в себя воздух, замирает, вытянувшись и сжав кулаки.

– Нравится? – радуется Жека. Снова поворачивает нож, любуясь, вздыхает и протягивает Ольге. – Это тебе.

(Нож словно сам выпрыгивает ему в руку из вороха мятых, в мокрых пятнах газет, – тяжелый, ладный, настоящий. Жека тут же принимается ковырять им черенок лопаты. Лезвие входит в дерево, как в масло. Жека успевает вырезать букву «Ж», когда мусорщик говорит: «Подарил бы Ольге». Жека испуганно бросает лопату и пытается приладить нож за пояс. «Нафиг ей нож, она же девчонка», – бурчит он. «Ей бы понравился», – отвечает мусорщик, и Жека задумывается. От усилий его лоб собирается в складки. «Я ей рогатку вырежу», – наконец говорит он. «Подумаешь, рогатку, – усмехается мусорщик. – Рогатку она сама себе вырежет. А это – настоящий нож, охотничий. Вещь». Жека качает головой и все пытается пристроить нож понезаметнее, но мысль о том, что сказала бы Ольга, уже засела в его голове.)

– На, – Жека тычет нож рукояткой вперед, как учил батя, но Ольга так и стоит с выпрямленными, вытянутыми вниз руками и даже не разжимает кулаки. – Ты чего?

Ольга закрывает глаза и медленно качает головой, напряженная, как струна. Жека цыкает зубом.

– Ну, не хочешь – не надо, самому пригодится, – подрагивая губой, он стягивает с подоконника ранец. – В школе покажу.

– Подожди, – вмешивается Яна и забирает у него нож. Почти насильно впихивает в руку Ольге. Та вздрагивает, будто проснувшись, беззвучно шепчет: «Спасибо». – Где ты его взял? – спрашивает Яна.

– А в «Романтике» купил. Накопил и… – Жека спотыкается об их недоверчивые взгляды. – Ну ладно: нашел, – он отводит глаза и обтирает ладони об штаны. Они ждут. – Ну чего вы на меня уставились? В мусорке нашел.

Филька довольно кивает, будто учитель, услышавший правильный ответ. Втроем они смотрят на нож, думая об одном и том же.

– Да чо вы! Хороший же ножик! Я ж его вымыл! – возмущается Жека. Яна хмыкает, и он торопливо объясняет: – Ну кончик не стал, как-то ссыкотно его руками трогать, а рукоять вымыл! С мылом!

Несколько секунд они осознают сказанное. Филька понимает первым – и взрывается.

– Придурок! – выпаливает он, едва не подскакивая, и притопывает ногой. Его рот кривится, нос стремительно опухает и становится малиновым. – Дебил!

– Сам такой! Щас как дам…

Ольга загораживает Фильку плечом, упирается Жеке ладонью в грудь.

– Отпечатки же, – стонет за ее спиной Филька. – Отпечатки! Доказательства! Дурак… – всхлипнув, он разворачивается и, путаясь ногами, выбегает. Слышно, как скрежещет дверь.

– Сам дебил… – ворчит Жека.

Ольга стучит пальцем по лбу.

– Это ЕГО нож, – шепотом говорит она. – Его, понимаешь?

Они останавливаются под козырьком подъезда. На дорожке Филька, все еще всхлипывая, сматывает резинку в аккуратный клубок. Ольга держит нож двумя пальцами, кусает губу.

– Он его из-за нас выкинул, – говорит она. – Испугался! Я же говорила, что получится!

Яна с сомнением пожимает плечами.

– Может, не все стерлось, осталось что-то? – с надеждой спрашивает Филька.

– Жекины отпечатки там остались, – снова пожимает плечами Яна. – Твои. Мои. Бесполезно его отдавать.

Они молча рассматривают нож. Почти любуются им.

– Я не могу у себя оставить, мама увидит, – говорит наконец Ольга.

– Давай мне. Я знаю, куда спрятать.

Почему-то Яне очень важно заполучить этот нож. Можно спрятать его на верхней полке в темнушке, за папиными геологическими журналами. Их пыльные, чуть покоробившиеся стопки похожи на обнажения осадочных пород. На бесплодные склоны сопок, в которых никто не станет искать.

Яна пытается примостить нож за пояс, за пазуху и в конце концов просто засовывает в карман кофты. Ее пола тут же перекашивается и обвисает. Рукоятка торчит наружу, и Яна прикрывает ее рукой. Кончик ножа уже проткнул ткань. Он почти незаметен – темно-бурый на темно-синем, – но Яна чувствует его, как притаившееся опасное животное, которое вот-вот вывернется и вопьется грязными клыками прямо в живот.

– Получается, он правда больше не будет? – тихо спрашивает Филька, и Ольга раздраженно фыркает.

– Он просто возьмет другой, – отвечает Яна.

Яна еще раз посмотрела на дыру, тряхнула головой, отгоняя видение Жеки, пробивающего фанеру белобрысой макушкой, и отвернулась. Крайнюю слева дверь, ведущую в квартиру, где жила Ольга, тоже так и не поменяли. Рыжая краска внизу превратилась в темно-серую; на слое грязи виднелся небольшой отпечаток рифленой подошвы – кто-то маленький и ленивый закрывал дверь, надавливая на нее носком. Яна привычно потянулась на цыпочках; нервно усмехнулась, сообразив, что теперь достаточно поднять руку; нажала на кнопку звонка. В глубине квартиры задребезжало. Звук тоже не изменился.

Послышались быстрые, размашистые, легкие шаги, и дверь уверенно распахнулась.

– Полина, я тебе велела одной не… – высокая светловолосая женщина застыла, чуть близоруко щурясь в сумрак подъезда.

Яна тихо ахнула.

Ольга была ошеломительно красива. В затрапезных трениках и футболке, со свисающей паклей челкой, с темными кругами под глазами и усталой складкой у губ, – ее красота пробивалась из-под наносного, как искры на подернутом пылью снегу. Ольга всегда была другая. Не хорошенькая, даже не симпатичная, но – другая. Раньше Яна это только чуяла; теперь – понимала почему.

– Привет, – негромко сказала она.

Оливковая кожа Ольги сделалась голубоватой. Она отступила на шаг, нервно оглянулась, повела плечами, будто пыталась надежней загородить вход. Губы беззвучно шевельнулись.

– Привет, – повторила Яна громче. – Это я.

– Отче наш… – прошептала Ольга и, не сводя с нее глаз, зашарила под горловиной футболки.

– Что?! – тонким голосом переспросила Яна.

– Отче наш, – отчетливо повторила Ольга. – Иже еси… Сгинь-пропади, нечистая сила… – и она сунула Яне под нос костлявый кукиш.

– Охренела?! – рявкнула Яна и легонько оттолкнула кукиш.

Рука у Ольги была ледяная. От прикосновения она тихо вскрикнула. Фига, которой она тыкала Яне в лицо, расплелась, рука тяжело упала вдоль тела. Безумный блеск в глазах угас, превратился в едва тлеющий уголек.

– Извините, обозналась, – холодно сказала Ольга. – Вам кого?

– Ольга, ты чего? Это же я… Нигдеева, ну?

Лицо Ольги прояснилось, как будто она решила наконец сложную задачу, занимавшую ее уже не первый день. Яна заулыбалась, готовая войти, уже приглашенная в своем воображении в дом.

– Да идите вы, – прохрипела Ольга и попыталась захлопнуть дверь. Створка ударилась в плечо Яны, уже наполовину просунувшейся в коридор, и вырвалась из рук. – Вам кажется, это смешно?! С-ссуки…

– Ольга…

– Гады… – Ольга с размаху провела ладонью под глазами, полосой размазав тушь. – Суки… Мало вам было, еще и ее приплели… Вы взрослая женщина, вам не стыдно покойников тревожить?

– Каких покойников?! – Яна отшатнулась. – Кто? Филька? Я думала, он… Послание же… Ольга!

– Сука! – взвизгнула Ольга, и дверь с грохотом захлопнулась. Гукая и завывая, по подъезду прокатилось эхо, и стало тихо. Так тихо, что слышны были тонкий ручеек осыпающейся штукатурки и комариное зудение лампочки.

– Ничего себе, – звонко сказал кто-то за спиной.

Яна обернулась, и у нее закружилась голова. На секунду ее охватило сумасшедшее ликование: ну конечно, это недоразумение, она приняла за Ольгу незнакомую, чужую, безнадежно взрослую женщину, а Ольга – вот она, стоит, привычно подшмыгивая носом, и смотрит с любопытством и легким неодобрением. Яна шевельнула губами: «Ольга?» Девочка закатила глаза.

– Опять, что ли? Пустите, мне домой надо.

Спохватившись, Яна отодвинулась от двери. Девочка, подозрительно косясь, поднялась на цыпочки, потянулась к звонку.

– Подожди, – попросила Яна. Девочка обернулась через плечо, но руку не опустила. – Будь добра, скажи маме… скажи… нет. Лучше передай…

Яна сдернула с плеча рюкзак. Она ездила с ним на конференцию, они должны, должны остаться, все давно пишется в телефон, но Клочков сказал, что ей положено, и спасибо ему, эта сердитая девочка не станет записывать телефон или искать ручку, стоя в полутемном подъезде, и будет права, и молодец, надо быть осторожной, но в ней ни капли страха, это у нее в крови – ни капли страха, даже когда бояться уже пора, когда бояться просто необходимо, проклятие, сколько ж в этом рюкзаке карманов…

– Вот! – торжествующе выкрикнула Яна и взмахнула визиткой. – Вот, передай это маме. Здесь телефон…

– Вижу, – хмуро сказала девочка. Взяла визитку и выжидающе уставилась на Яну. Та переминалась, ерошила волосы обеими руками, рассеянно поглядывая по сторонам. – Ну? – подхлестнула девочка. – Вы уйдете или так и будете стоять?

Яна вздрогнула и, неловко кивнув, бросилась вон. В спину полетел приглушенный скрежет звонка. Яна ударила по двери плечом, выскочила на улицу – глубоко втянула горько-соленый, с песчаным привкусом воздух – и, не оглядываясь, зашагала прочь.

Спящий у подъезда пес поднял голову, посмотрел ей вслед и снова, блаженно жмурясь, вытянулся на боку.

6

…Если идти из музыкалки не по Ленина, как положено, а по Блюхера, обрезая углы и изгибы через дворы деревянных двухэтажек, – получается чуть быстрее. Яна сокращает путь не потому, что торопится домой, а потому, что ей запрещено так делать. Здесь нет тротуаров, почти нет прохожих, а почерневшие от старости дома через один назначены под снос. Яна идет по Блюхера, потому что уже все. Терять нечего. Спасать нечего. Куртка распахнута, и под белую блузку пробирается холод. Карманы, набитые халцедонами, бьют по ногам. Где-то среди камней трется, пачкаясь и покрываясь дырами, белая капроновая лента. Яна не глядя шагает по обочине, разбрызгивая жидкую глину. Цвет сапог не разобрать под грязью. Ненавистная юбка до середины икры, как у взрослых, купленная на вырост, черная, плиссированная, неуклюжая, заляпана грязью. Телесные капроновые колготки теть Светы – настоящие взрослые, необъяснимо, до дрожи отвратительные, которые Яну заставили надеть, чтобы она выглядела прилично, – покрыты сзади коркой глины. Такая же корка налипла на мягкий клетчатый чехол скрипки. Пакет с ковбоем и надписью «Мальборо», подарок тети, присланный с материка, волшебно, восхитительно нездешний, – испачкан так, что не разобрать, где глина, а где конь.

Мысль о том, что его придется отмывать, кажется далекой и бессмысленной. Это будет в другой жизни, которая никогда не наступит. Разум даже не пытается пробиться сквозь предстоящий вечер – он в бессильном ужасе отступает перед подсвеченной багровой яростью тьмой.

…Ирина Николаевна проводит Яну лабиринтом лесенок и переходов, и они оказываются в коридоре, по одну сторону которого идут обычные кабинеты, а по другую дверь только одна – огромная, высокая, двустворчатая. Сейчас она распахнута, и сквозь нее широким потоком льется таинственный сливочно-желтый свет, пропущенный сквозь занавес над сценой. Там кто-то играет «Разбойников» – и здорово играет, наверное, из четвертого класса, а то и из пятого, – с того места, где они остановились, видно только аккомпаниатора. Яна крепче сжимает скрипичный гриф, и он становится скользким от пота.

– Ради бога, хоть в этот раз меня не опозорь, – говорит Ирина Николаевна. – Я уже всем рассказала, как ты хорошо сыграла на прогоне. Соберись хорошенько.

Ирина Николаевна сегодня – в своем самом красивом платье, темно-синем, как вечернее небо. Она бледная, тонкогубая и горбоносая, с шапкой пепельных кудрей, высокая и угловато-тощая, будто собранная из длинных дырчатых планок детского конструктора. Но стоит ей взять в руки скрипку, и она становится плавной и струящейся. Становится красивой. Доброй.

Ирина Николаевна протягивает руку, поправляет пышный белый бант на Яниной голове. Волосы слишком короткие, бант держится на собранном на макушке крысином хвостике; Яна чувствует, как волосы прядка за прядкой выскальзывают из узла, и бант неудержимо сползает к уху. Из зала доносятся аплодисменты. Пятиклассник с мокрым ошалелым лицом сбегает с дальнего конца сцены.

– Ну, пошла, – Ирина Николаевна легонько пихает Яну в плечо.

Пять высоких деревянных ступеней непреодолимы на вид. Но, как Яна ни тянет налитые свинцом ноги, – лестница кончается быстро, очень быстро.

– Руку не зажимай! – шипит снизу Ирина Николаевна.

Гриф скользит; Яна стискивает его в кулаке с такой силой, что струны врезаются в пальцы. Округло выставленные на смычке пальцы дрожат и костенеют, норовя превратиться в неуклюжую птичью лапу. Яна останавливается в центре сцены.

Краем глаза она видит, как Ирина Николаевна прокрадывается в зал и садится на угловое кресло – прямая и сухая, как доска. Остальные места в первом ряду заняты комиссией. За ними – зрители. В левой части зала – тесная кучка принаряженных родителей, тех, кто захотел и смог отпроситься с работы. В правой – младшеклассники из четвертой школы, которых пригнали культурно развиваться. Некоторые уже хихикают и тычут в Яну пальцем. Она стоит слишком долго. Взрослые склоняются друг к другу, обмениваясь негромкими фразами. В комиссии переглядываются.

Спина у Яны из холодного как лед бетона, ноги – мягкие болтающиеся колбаски тряпичной куклы, а от сердца остался лишь трясущийся мелкой дрожью комок в солнечном сплетении. Окаменелое лицо сползает вниз под собственной тяжестью. Серая муть постепенно заливает зал, и сквозь нее едва видно, как Ирина Николаевна вытягивается в кресле; ее губы становятся еще уже, спина – еще прямее, а брови медленно сползаются к переносице.

Это движение бровей – как толчок под дых, заставляющий согнуться. Яна коротко кланяется в заполнивший зал туман. Вскидывает скрипку, придавливает подбородком, зажимает лакированным деревом пыльный сухой ком, тысячей иголок растопырившийся в горле. Аккомпаниатор ударяет по клавишам, и Яна поднимает тяжелый, как кусок арматуры, смычок.

Правый локоть тут же взлетает к уху, за ним лезет плечо – чужое, окостенелое. Пальцы левой руки цепляются друг за друга, за струны, не попадают на место. Яна пилит этюд, отчужденно слушая фальшивый скрежет. Лицо покрывает корка застывшего цемента. Яна пилит второй прямо в серую муть, покрытую белыми пятнами лиц. Пятна медленно плывут к потолку, и вот уже не Яна стоит над залом, а зал нависает над ней; белые пятна лишены черт – у них есть только выражение, которое не воспринимается глазами, а ощущается напрямую, – равнодушная готовность припечатать оценкой. Этюд кончается мертвенным, безликим скрипом. Она должна играть дальше. Она должна сыграть «Гавот» Баха, порхающий, как трясогузка над водой. Яна поднимает смычок, ожидая, когда заиграет аккомпаниатор, но тут с середины первого ряда говорят:

– Спасибо, достаточно.

Яна опускает скрипку, мертво глядя поверх голов. В тишине раздается пара неуверенных хлопков – и замирает, будто растаяв от смущения. Яна снова кланяется и на прямых, как шпалы, ногах спускается со сцены.

…В просторном кабинете, где обычно идет сольфеджио, пахнет канифолью и влажными куртками, – почему-то раздевалка сегодня закрыта. Ученики толпятся у банкетки, собирая портфели, учителя из комиссии сгрудились вокруг стола. Ирина Николаевна швыряет дневник Яне, и исписанные ее крупным неразборчивым почерком листы вспархивают чаячьими крыльями. Мелькает багровая загогулина тройки. Длинный минус похож на след от удара ремнем.

– В году я поставила тебе четверку, – говорит Ирина Николаевна и бросает быстрый сердитый взгляд на комиссию. – Считай это авансом.

Яна подбирает дневник, кладет его в пакет и начинает укладывать в чехол скрипку. Кто-то протягивает ей бант (на белой капроновой петле темнеет бурый отпечаток ребристой подошвы), и она не глядя сует его в карман куртки. Кажется, лицо парализовало, и теперь она никогда в жизни не сможет пошевелить ни единой мышцей.

Ирина Николаевна сидит на подоконнике, высунувшись в окно, курит короткими нервными затяжками, и линия ее тела изломана, как тонкая сухая ветка.

…Яна выходит к перекрестку, перебегает дорогу и оказывается на углу школьного двора. Здесь она обычно переходит на другую сторону или держится рядом со взрослыми прохожими, но сегодня ей все равно. Она просто идет мимо, даже не посмотрев на тропинку, ведущую от дыры в заборе в глубину зарослей ольхи, где старшеклассники устроили курилку.

– Ого, как Нигдеева вырядилась! – слышит она.

Второгодник Егоров медленно движется навстречу, ухмыляясь во весь рот. Яна быстро оглядывается – но за спиной дорогу уже перегородили трое его дружков из пятого «В». Одного из них, лучшего корефана Егорова, высокого, с длинной щекастой головой, все зовут Груша. Двух других Яна знает только в лицо. Все четверо одеты в форму, хотя уроки в средних классах закончились еще три дня назад, – наверное, ходили на дополнительные занятия для двоечников. Все четверо – без галстуков: пятиклассники сняли их, едва выйдя из школы, чтобы не выглядеть как ботаники, а у Егорова галстука просто нет: за хулиганство его исключили из пионеров еще в прошлом году. Яна отступает к забору, машинально приподнимает скрипку и уводит ее за спину. Егоров замечает движение и ухмыляется еще шире.

– А, ты ж у нас скрипачка, Нигдеева, – он мягко надвигается на нее, и Яна вжимается лопатками в прутья ограды. – А сыграй нам на скрипке! Давай, доставай!

– Давай лучше я сыграю, – ржет Груша и тянет руки к чехлу. Яна пытается лягнуть его ногой, но не достает, и пацаны закатываются от гогота.

– Зырьте, у нее колготки настоящие! – замечает вдруг Егоров. – Ну-ка!

Он делает неуловимое обманное движение к скрипке и, когда Яна отвлекается, рывком задирает ей юбку.

– Смотри, у нее трусы просвечивают! – в восторге вопит один из пятиклассников. – Трусы в горошек!

Яне хочется умереть. Она думает, что сейчас умрет, но не умирает. Она пытается прижать юбку ладонями, но в одной руке у нее скрипка, в другой – пакет, и Егоров легко, почти лениво отводит подол в сторону.

– Трусы-ы! – закатываются его дружки.

Глаза Егорова загораются новой идеей, и Яна не ждет, чтобы выяснить, какой именно. Коротко размахнувшись, она обрушивает скрипку на картофельную морду Егорова. Кажется, что чехол стал прозрачным, и она почти видит, как твердая, в спираль завитая головка грифа сворачивает егоровский нос набок, а задняя дека смачно впечатывается в щеку. В чехле тихо хрупает, и в ответ что-то так же тихо хрупает под ребрами, отрывается, падает, падает. Тоненько гудит струна (ми, думает Яна. Ми. Самая тонкая. Писклявая).

(– Мы со Светланой собирались достать тебе хороший жесткий футляр, – говорит папа. Яна стоит в углу, лицом к стене, и слушает, как шуршит по дереву наждачная бумага: папа подгоняет новый скрипичный порожек взамен сломанного. – Хорошо, что не стали. С вещами ты обращаться не умеешь.)

Егоров хватается за побагровевший нос. Яна тут же прижимает юбку к бедрам – обеими руками, скрипкой, пакетом с нотами. Ей приходится согнуться. Она исподлобья смотрит, как нефтяные пятна зрачков затапливают глаза Егорова.

– Ты, рыжая, совсем обнаглела?! – вопит он и толкает ее в грудь.

Яна впечатывается в ограду, отталкивается от нее спиной, целясь поднырнуть сбоку, но Груша пихает ее обратно. Яна отмахивается пакетом, чувствует отдачу, – твердый уголок нотного сборника влепился кому-то в живот, – и снова вжимается в забор. На мгновение ей кажется, что сейчас все закончится: обзовут напоследок, может, толкнут лишний раз и уйдут, заливаясь гоготом, руки в карманах. Если бы Егоров был один, если бы пацанов было двое, даже трое, – наверное, так бы и вышло. Но их четверо. Дружки подпирают Егорова со спины. Подталкивают. Раскачивают его и друг друга, в разных фазах и с разными скоростями, и никак не могут совпасть в той точке, где могли бы остановиться.

Зрачки Егорова превращаются в игольные дырки на серой радужке – стремительно и завораживающе жутко. Теперь Яна пугается по-настоящему. Мысли о том, что будет дома, улетучиваются из головы: страшное происходит здесь и сейчас.

– Тащи в курилку, – командует Егоров и хватает Яну за плечо. – Щас мы там с ней разберемся.

Яна проваливается в ослепительно сверкающую черноту. Глухая боль в локте, пятке, костяшках пальцев, которые врезаются в чьи-то лица, ребра, животы, – слабо, бессильно. Это бесит, это приводит в ярость. Оглушительная боль, когда чья-то пятерня вцепляется в волосы. Ноги скользят по асфальту; Яна упирается, пытается воткнуть пятки в землю, как крюки, но лишь беспомощно скребет ступнями. Она выворачивает шею. Грязные пальцы с обкусанными ногтями, сомкнутые на ее плече, оказываются так близко, что расплываются в песочно-серое пятно. Отвратительное ощущение чужой кожи под зубами. Теплое, соленое, железное на губах. Пальцы тут же разжимаются, и сквозь черную вату до Яны доносится дикий крик.

– Ты больная, Нигдеева! – вопит Егоров, размахивая окровавленной ладонью. – Тебе в психушке место!

Он замахивается; Яна втягивает голову в плечи, но вместо удара чувствует лишь резкое движение воздуха.

Ольга отбрасывает руку Егорова, как мокрую, осклизлую тряпку. Говорит:

– А ну быра отвяли от нее, придурки.

Хватка ослабевает, и Яна винтом выкручивается из рук. Ныряет вперед, почти врезается в Фильку, подпирающего Ольгу сзади. Перекладывает пакет в другую руку, к скрипке. Сжимает наконец-то ничем не стесненный кулак, вытирает со рта чужую кровь.

– Правда, отстаньте от нее, – говорит Филька.

– А ты чего лезешь, жирный? – ухмыляется один из пятиклассников. – Невесту, что ли, защищаешь?

– Да пошел ты на…

– Ты чо сказал?

Они сцепляются так быстро, что Яна едва успевает отодвинуть скрипку. Второй пятиклассник наваливается на Фильку сбоку, и Ольга с диким визгом вцепляется ему в вихры. Яна видит, как замахивается Егоров, хватает его сзади за куртку и изо всех сил бьет ногой в зад. Егоров отмахивается почти не глядя; на мгновение Яна теряет способность видеть, слышать и дышать, а потом боль выплескивается из-под ребер и затапливает весь мир.

– Ноги! – пробивается сквозь багровые сполохи; кто-то сжимает ее ладонь. Горячая, мягкая, дружеская рука тянет ее в сторону, и Яна, все еще оглушенная, подчиняется.

– Свихнулся! – вопит Ольга.

Яна приходит в себя. Она понимает: втроем против четверых старших не выстоять, надо бежать – и бежать вдоль школьного забора ко дворам, в прямоугольный лабиринт хрущевок, где можно затеряться, заскочить в подъезд, а если повезет, то успеть спрятаться у Ольги. Путь перекрыт, но можно попробовать пробиться, наброситься втроем, прорваться. Но Филька тянет их к перекрестку, обратно на улицу Блюхера, где негде спрятаться, где почти не бывает взрослых прохожих, к которым можно пристроиться, чтобы отстали. «Да бежим же!» – ноющим голосом твердит Филька и тянет ее к дороге. Ольга пятится за ними, лицом к преследователям, готовая снова вступить в драку. Слева доносится басовое гудение; Яна бросает быстрый взгляд на дорогу и видит, что к перекрестку приближается колонна «Уралов» цвета хаки, с эмблемами Института на борту. Крокодилья морда первой машины уже так близко, что, кажется, ее можно коснуться.

– Давай! – орет Филька, дергает ее за руку и бросается наперерез машине. Рядом несется Ольга; в два шага она обгоняет их, как стоячих, и оказывается на противоположной обочине. Оборачивается – глаза на побелевшем лице кажутся огромными и черными, как заполненные болотной водой ямы. Водитель сигналит, и отчаянный вопль клаксона багровой воронкой закручивается в мозгу.

Они успевают. В спину летит отчаянный мат водителя, далекий и нестрашный. Филька дергает вправо, ныряет за угол, и они оказываются во внутреннем дворике г-образной деревянной двухэтажки. Дом такой старый, что кажется частью пейзажа, никак не связанной с людьми. Крошечный двор пуст – ни деревца, ни качелей, лишь наполовину вкопанные в землю шины по краю да железный турник, на котором висит облезлый ковер, – будто кто-то вынес его выбивать, да так и бросил, отвлекся на важные дела.

Филька с усилием открывает дверь, и они оказываются в подъезде. Лестница и почтовые ящики почти разочаровывают, – Яне казалось, что в таких домах все должно быть по-другому. Но здесь все почти так же, как в обычных домах, только меньше, и вместо бетона – дерево. Стены – темно-синие, а ступеньки выкрашены в рыжий. Филька с топотом несется впереди, и доски скрипят и прогибаются под его ногами. Лестница такая узкая, что приходится подниматься гуськом. Густо пахнет прелым деревом. Свет едва пробивается в маленькое, разделенное на клеточки окошко на площадке между этажами.

Они вбегают на второй этаж. Сюда выходят всего две квартиры. Филька бросается к левой, на ходу шаря за пазухой. Вытаскивает из-под рубашки ключ на коричневом ботиночном шнурке, но, вместо того чтобы вставить его в замок, наклоняется, прикладывает ухо к скважине и замирает, сосредоточенно прикрыв глаза.

– Ты чего? – возмущается Ольга.

– Тихо ты! – шипит Филька. – Вдруг они…

Внизу хлопает дверь, и Филька выпрямляется так резко, что едва не теряет равновесие. «Говорю тебе, сюда забежали!» – доносится снизу. Руки Фильки ходят ходуном, и он никак не может попасть в замок. Никак. Не может. Яна озирается. Лестница, перегороженная старыми санками и коляской, ведет дальше, но даже в полутьме видно, что пролет упирается в запертую на висячий замок решетку. Слышны неторопливые шаги; если чуть наклониться и заглянуть сквозь перила, можно увидеть макушку Егорова. В горле Яны мелко трясется что-то горячее и скользкое, как сгусток крови. Она отступает к последнему пролету – положить скрипку, взять санки, бить сверху вниз. Егоров начинает медленно поднимать голову.

– Есть, – хрипло выдыхает Филька. Ольга дергает Яну за руку; они проскакивают в квартиру, пока Филька, кривя мокрое лицо, отчаянно дергает ключ, пытаясь вытащить его из заевшего замка.

Он захлопывает дверь ровно в тот момент, когда торжествующая физиономия Егорова появляется над краем лестничной площадки. Яна толчется в темной полутьме, пропахшей едой, тычется скрипичным грифом в какую-то мебель, наступает Ольге на ногу, получает тычок под ребра; слушает успокоительное железное бряканье, догадывается по звуку: Филька задвигает засов, накидывает цепочку, проворачивает ключ.

– Пронесло… – выдыхает Ольга.

Длинно дребезжит дверной звонок, и от этого звука что-то обрывается внутри. Филька, как сомнамбула, с пустым лицом тянет руки к засову. Ольга хватает его за куртку, тянет к себе, вертит пальцем у виска. На Филькиной физиономии проступает испуг, но глаза становятся осмысленными.

В дверь начинают грохотать кулаками, бьют ладонями. Филька стоит с другой стороны, ссутулившись, вяло, чуть по-обезьяньи свесив руки, и ждет. По нему видно, что дело для него привычное: терпеливо ждать, когда отстанут.

– Жирный, выходи! – орет за дверью Егоров, и Филька втягивает голову в плечи. Ольга трогает его за рукав, мотает головой в глубь квартиры:

– Не обращай внимания.

– Ага, тебе хорошо так говорить, – огрызается Филька, и его голос едва различим за грохотом. – А у меня бабушка скоро придет.

– Выходи давай! – орут на лестничной площадке.

Хлопает дверь соседней квартиры, и вопли заглушает младенческий рев. Филька поднимает голову, слабо улыбается – победно и испуганно.

– А ну пошли вон отсюда! – Визгливый женский голос заходится от ярости. – Милицию вызову! Я кому сказала!

Ей отвечает взрыв хохота; Яна с облегчением слышит удаляющийся топот – компашка бежит вниз по лестнице. Филька переводит дух и смотрит на часы. Собирается что-то сказать, но Ольга успевает первой:

– Мы у тебя посидим полчаса, подождем, пока уйдут.

Филька открывает рот, заливается краской, захлопывает челюсть. Выдавливает механически, как попугай:

– Проходите, пожалуйста.

Толкаясь в темном коридорчике, они стаскивают сапоги, с любопытством оглядываются. Филька, поколебавшись, тычет пальцем вперед:

– Давайте на кухню. Чаю попьем…

Оля вдруг хихикает, и, глядя на нее, Яна тоже начинает смеяться, сама не зная чему. Филька неуверенно улыбается в ответ.

Первым делом он подходит к окну, отодвигает занавеску. Яна подсовывается сбоку. Двор пугающе близок. Компания Егорова расположилась рядом с турником; один из пятиклассников сдернул с перекладины ковер и теперь сидит на нем по-турецки, очень довольный собой. Остальные играют в ножички. Филька вздыхает, смотрит на часы, и до Яны вдруг доходит: он боится, что бабушка застанет их с Ольгой в гостях. За это Фильке влетит – из-за той истории с нитками ему даже на улице не разрешают с ними разговаривать, а он их домой привел. Точно влетит… Яна снова выглядывает в окно, прикидывая, сможет ли незаметно пробраться мимо пацанов.

Получается – не сможет. Яна бочком садится на табуретку у стола. Неподалеку слышны размеренные шаги: наверное, кто-то в раздумьях ходит за стеной, в соседней квартире. Воображение рисует чуть сутулого мужчину с узким твердым лицом и бородкой, как у профессора в кино. Громко щелкают настенные часы, отсчитывая время. Яне надо быть дома к шести, когда теть Света приходит с работы. Но она велит показать дневник музыкалки, и… Яна упирается ладонью в лоб, пряча наливающиеся горячим глаза.

Закопавшаяся в коридоре Ольга входит на кухню. Вид у нее озадаченный.

– А зачем у вас в комнате три кровати? – спрашивает она.

Филька перестает пялиться на Егорова.

– А как? – удивляется он. – Моя, бабушкина и мамина.

– А во второй комнате кто живет? Той, запертой?

Филька бледнеет и отступает, вжимаясь в подоконник.

– Это папин кабинет, там закрыто, – говорит он шепотом. – Туда нельзя.

– У тебя же нет папы.

– Нет, есть! – сердито выкрикивает Филька и съеживается, испугавшись собственного голоса.

– Да ладно тебе, – фыркает Ольга. – Спите втроем в одной комнате, а вторая стоит запертая. Глупо как-то.

Она сует руки в карманы и приваливается к дверному косяку, небрежно скрестив ноги. Смотрит поверх Филькиной головы – на окно, за окно, терпеливым, тяжелым, взрослым взглядом. Филька краснеет.

– Сама ты глупая, – огрызается он. Мнется, тихо добавляет: – Он иногда там бывает. Я слышу, как он ходит.

Яна вскидывается, прислушивается: нет, ничего. В старом доме стоит теплая, перепрелая тишина, как стежками пронизанная едва различимым хныканьем соседского младенца. Яна вдруг понимает, что шаги доносились с другой стороны. С той, где находится запертый кабинет Филькиного отца.

– У него там всякие нужные книжки, – шепотом говорит Филька. – И блокноты. Я иногда захожу, беру почитать, когда дома никого. Ну, совсем никого, и его тоже, понимаешь? У него там всякое… про обычаи и про индейцев… про то, как они узелками писали. Целая книжка…

– Так ты это из книжки взял? Тогда зачем мы мучились, список слов делали и все такое? – возмущается Ольга. Филька сердито дергает плечом:

– Так у них там все больше про убитых врагов, золото и кукурузу с курицами.

– Скукотища.

– И ничего не скукотища! Ну, про куриц – да, но у него там куча всякого еще, про всякие народы, и сказки, и мифы…

– Древней Греции которые? – спрашивает Яна. Ольга стучит пальцем по лбу:

– Конечно, а какие еще?

Но Филька качает головой:

– Нет. То есть и они тоже, но это фигня, это я еще в первом классе в библиотеке взял. А у него всякие… со всего мира. И еще… про колдунов всяких… ритуалы…

Яна чувствует, как ее нос вытягивается от любопытства. (… любопытной Варваре на базаре нос оторвали, говорит папа. Я тебе разрешал здесь рыться? у тебя свои книги есть, а эти – для взрослых.)

– Расскажешь потом про колдунов, – требует Ольга. – А зачем твоему папе такое?

– Ему для работы нужно, – объясняет Филька. – Он ученый. Этнограф. Он даже в Африку в экспедиции ездит.

Внезапно Яна понимает, что геолог – вовсе не самая лучшая профессия в мире, где есть люди, которые занимаются на работе сказками и колдунами и ездят для этого в Африку.

– А мама сказала, что твой папа в тюрьме сидит, – подозрительно хмурится Ольга. – Он с ума сошел, убил на площади собаку и голый вокруг танцевал, вот его в милицию и забрали.

Яна кивает. Папа рассказывал теть Свете эту историю, когда думал, что Яна с Лизкой уже спят, – только он говорил, что Филькин папа в тюрьме не остался. Он то ли умер там, то ли просто исчез, – Яна так и не сумела расслышать. Ей нравится думать, что он исчез. Растворился в воздухе прямо за решеткой…

– Может, он убежал, – говорит она, и Ольга упирается:

– Нет, сидит, мне мама сказала!

– А кто тогда в кабинете ходит? – насмешливо спрашивает Филька, и Ольга, сраженная, замолкает.

– Может, привидение? – осторожно предполагает Яна. – Ну… типа духа?

– Привидения только от мертвецов бывают, – неуверенно возражает Ольга, а Филька со знанием дела объясняет:

– Привидений не бывает. Бывают духи, про них в папиных книжках тоже есть. Но они в квартирах не водятся, только в сакральных местах.

– Каких-каких? – переспрашивает со смешком Ольга, и Яна тоже невольно ухмыляется.

– С-сак-ральных, – терпеливо повторяет Филька, и девчонки снова хихикают. – Дуры вы. Это значит такое особое место. Ну вроде кладбища. Там можно вызвать духов предков. Спросить у них что-нибудь, например. Или попросить защиты.

Все трое невольно поворачиваются к окну, из которого доносится гогот егоровской компашки.

– И что, дух прилетит к Егорову и скажет, чтобы он от нас отстал? – с сомнением спрашивает Яна. – Как-то по-дурацки. А если он не послушает?

– Да плюнь ты на Егорова, – перебивает Ольга, возбужденно подается вперед. – Это же дух! Он же всемогущий. Его на Люськарповну можно натравить, чтобы не орала и пары за контроши не лепила. Или вообще на твою теть Свету наслать! – Ее глаза вспыхивают: – Мы вообще можем твою маму вызвать, чтоб она ей сказала!

– Ты чего… – слабо шепчет Яна. Нос вдруг становится горячим и как будто вырастает – предвестник накатывающих слез. – Так только хуже будет…

– Почему хуже-то?

Яна опускает голову ниже.

(Слеза щекотно натекает в уголок глаза, и Яна быстро стирает ее кулаком, чтобы не накапать на домашку по математике. Нос забит, очень хочется прошмыгаться, но это будет слишком громко, – ее услышат, или она пропустит что-то важное. Лизка колупается за спиной со своими пупсами и пискляво, фальшиво тянет на одной ноте: «Ля-ля-ля, ля-ля-ля». Живые люди так дебильно не поют, Лизка просто притворяется, изображает маленькую девочку из мультика, которая изображает живую девочку: «Ля-ля-ля». Изображения изображений окружают Лизку, как надвинутые друг на друга половинки разбитых яиц. Яне хочется дать ей подзатыльник, чтоб заткнулась.

На кухне волдырем от ожога вздувается скандал. Голос теть Светы – громкий и ровный, как бормашинка. Голос папы пока тихий и неразборчивый, но уже становится гулким, как из ведра. Скоро он взревет и начнет грохать кулаком по столу.

– …поскакала – в поле ветер, в жопе дым! И эта твоя туда же.

– …вот не надо про работу – она мать-одиночка, ее силой в поле не погнали бы!

– …был бы мужиком – не пришлось бы сажать на шею эту. «Конечно, Марьяночка, я посижу с ребенком, Марьяночка, иди гуляй…» Вы уже в разводе были, а ты к ней бегал. Этой прикрывался, пока я одна с Лизкой сидела…

– Ля-ля-ля, – говорит Лизка и жмет на живот резинового пупса. От оглушительного писка Яна подпрыгивает.

– …просто на шашлык хотела, перед Алихановым жопой крутить! Эта твоя тоже через пару лет в подоле…

– Хватит! – рявкает папа. Глухо ударяет о стол кулак.

На несколько секунд повисает тишина. Яна перестает дышать – и Лизка тоже. Потом теть Света снова начинает говорить – но уже тише, слов не разобрать. «Баю-бай, – заунывно тянет Лизка мерзко скрипящему пупсу, – баю-бай, я кому сказала!» Кухонная дверь распахивается. Яна торопливо хватает забытую ручку, тычет ею в тетрадь, глядя сквозь страницу, но отец, ступая быстро и тяжело, сворачивает в прихожую. Взвизгивает молния на куртке. Бухает входная дверь.

Теть Света стремительным шагом влетает в комнату, и Яна начинает слепо выписывать какие-то иксы и игреки. «Ля-ля-ля», – снова заводит Лизка.

– Довольна? – ледяным тоном спрашивает теть Света. – Опять из-за тебя поссорились. Нравится тебе, да?

Яна чередует иксы и игреки, как попало впихивая среди них цифры. На носу набухает капля, вот-вот свалится на тетрадь. Все равно переписывать.

– Пошла вон отсюда, – говорит теть Света.

Яна хватает учебник с тетрадью и боком выскакивает из комнаты.)

– Ты не понимаешь, – говорит она Ольге. – Так нельзя…

– Чего нельзя?

– Ну… ябедничать…

Ольга осекается, растеряв всю воинственность, и задумчиво хмурится. Филька оседает, как сдувшийся воздушный шарик, сколупывает с подоконника чешуйку краски и вдруг оживляется:

– Не, погоди! Это же дух. Это ведь не то же самое, что училке рассказать или бабушке.

– Вот именно! – подхватывает Ольга. – Он же ненастоящий. Ты же не стучать ему будешь, а колдовать, правильно, Филька?

Тот нерешительно кивает. Яна упрямо мотает головой.

– Все равно… – Она с сомнением смотрит на Ольгу, и ее осеняет: – Тебе же не нужно никакой защиты, у тебя мама добрая, и Егорова ты можешь побить без всяких духов! Тебе просто поколдовать охота!

– А вот и нужно! – упирается Ольга и презрительно кривит губы: – Да тебе просто слабо. Это же надо на кладбище ночью идти, да, Филька?

– Необязательно ночью, – серьезно отвечает Филька. – И духи не являются кому попросишь. Что, думаешь, пожаловалась, и он такой полетел наругать, кого скажешь?

– Ну да. Прилетает такой и… – Ольга делает зверское лицо, трясет указательным пальцем и закатывается от смеха. При виде вытянутого пальца Яну тоже разбирает; не выдержав, она прыскает и зажимает рот ладонью.

– Чего вы ржете? Это опасно, между прочим. Сделаешь что-нибудь не так – дух тебя с собой утащит. Или вообще растерзает.

Ольга закатывает глаза и разводит руки, тянет: «У-у-у». Но Яну вдруг продирает ледяной холод.

– А если сделать все правильно – что тогда? – тихо спрашивает она. – Не, серьезно?

– Может, он сделает так, чтобы от нас просто отстали. – На мгновение лицо Фильки становится мечтательным, но быстро мрачнеет. – Только мы на кладбище не попадем, нас по-любому застукают. Так что это все просто треп.

Яна прикидывает: кладбище где-то за городом, с западной стороны. Наверное, Ольга знает, как туда попасть, она знает кучу всяких взрослых вещей. Яна поднимает глаза, смотрит на подругу. Та беззвучно шевелит губами, решительно качает головой.

– Туда, наверное, часа три идти, – говорит она. Филька тоскливо вздыхает:

– Три туда, три обратно… И там хотя бы час… Если я на семь часов уйду – у бабушки инфаркт будет.

– Давай скажем, что поход с классом, – предлагает Ольга.

– Ага… она класснухе начнет названивать, узнавать.

– А давай…

Яна отключается. С кладбищем, конечно, ничего не выйдет, но Филька сам сказал, что это только пример. Он сказал, что нужно нехорошее место, и Яна такое знает. Странное место, страшное место, подписанное иероглифами-паучками.

Только рассказывать о нем совсем не хочется.

…Где-то в восемь вечера теть Света смотрит на часы и говорит, что по-хорошему Яна должна играть гаммы всю ночь, но – хватит издеваться над соседями, пусть займется сольфеджио. Верхний свет выключен; горят лишь торшер в углу и настольная лампа на столе для уроков. В их теплых пятнах маленькая комната, в которой теть Света и Лизка спят, а Яна делает уроки, кажется одновременно уютной и страшной. Яна наощупь убирает скрипку – целую, не разбитую, чудом не пострадавшую в драке – в чехол, открывает нотную тетрадь с заданиями на лето, пытается примоститься на стул боком, чтобы не давить на горячие, вздувшиеся полосами синяки на попе. Ничего не получается, и в конце концов Яна залезает на стул коленками. Она ждет окрика, но теть Света молчит. Яна надеется, что она уйдет, но та остается в кресле, которое на ночь раскладывается в Лизкину кровать, с раскрытой книгой на коленях. Это – «Гадкие лебеди» Стругацких; на двадцатой странице Яна оставила пятно, когда, зачитавшись, схватилась за нее испачканными конфетой пальцами. Но, кажется, теть Света ничего не заметила – книга прочитана уже до середины, а она так ничего и не сказала. Ее присутствие ощущается ноющей болью под левой лопаткой, в сведенной от напряжения мышце. Нотные строчки пляшут перед глазами. Изо всех сил нажимая на карандаш, Яна транспонирует «Перепелочку». Ненавистная заунывная мелодия преследует ее с подготовительного класса.

Она почти заканчивает, когда приходит папа. Теть Света идет его встречать, но Яна в коридор не выходит – только еще яростней тычет карандашом в линейки нотного стана. Она различает три голоса – папа пришел не один, с дядей Юрой, и теть Света зовет его выпить чаю. Минуту Яна надеется, что он согласится, а то и останется на ужин, а если совсем повезет – засидится с папой до ночи за бутылкой. Но дядя Юра отнекивается даже от чая, забирает какие-то брякающие железки и уходит. «Так договорились на послезавтра?» – спрашивает папа уже в подъезд, и дядя Юра угукает в ответ. Эхо прокатывается на лестничной клетке; папа захлопывает дверь, отсекая гул и уличную прохладу. Запертые в тепле звуки становятся плоскими и тусклыми, как детсадовская аппликация из облезлой бархатной бумаги.

– Эта опять опозорилась, – доносится из коридора. – Хоть бы ты с ней поговорил, может, дойдет. В конце концов, это твоя дочь.

Вскоре отец заходит в теть-Светину комнату. Яна не поворачивает головы; она узнает, что он здесь, по звуку, по запаху, по тени, упавшей на стол. От папы пахнет табачным дымом и машинным маслом: «Нива» опять барахлит, и он весь вечер возился в гараже. Папа с тяжелым вздохом садится в кресло, и пружины жалобно всхлипывают под его весом. Он подбирает с пола дневник, который так и валяется там, куда его швырнула теть Света. Яна слушает, как шелестят страницы. Слушает, как папа вздыхает, покашливает, возится, устраиваясь поудобнее.

– Как же так, – говорит он грустно, и из глаз Яны прямо на тетрадь начинают капать слезы. Какая-то ее часть отстраненно рассматривает влажные пятна на бумаге – круглые, как монетки.

– Ну что ты сразу реветь начинаешь, – с досадой говорит папа. – Напортачила – отвечай, что теперь рыдать? Мы из шкуры вон лезем, чтобы сделать из тебя человека, ты бы хоть немного постаралась!

Мокрые пятна на тетрадном листе расплываются, выпускают короткие лучики-колючки. Мохнатые, словно репейники. Если смотреть достаточно пристально, колючки начинают шевелиться.

Папа громко захлопывает дневник.

– Будешь все лето заниматься по пять часов в день. И не смей обижаться на Светлану – ей, как женщине, виднее, как тебя воспитывать. Она добрейший человек, она все для тебя делает, и ни капли благодарности. Да прекрати ты свои крокодильи слезы лить! Надо же быть такой актрисой…

Он барабанит пальцами по подлокотнику, покашливает, прочищая горло.

– А может, ты просто не хочешь учиться в музыкальной школе? – сочувственно спрашивает он.

Яна поворачивается к нему так резко, что едва не падает со стула. Глаза почти вылезают из орбит. Сердце замирает – а потом несется вскачь от дикой, исступленной надежды.

– Не хочешь категорически, да?

Яна медленно, едва заметно кивает. Папа тяжело вздыхает.

– Ну ладно, – говорит он. – Хочешь быть серостью – ладно, ничего не поделаешь. Раз ты настолько не любишь музыку – можешь бросить. Жалко, конечно…

Яне хочется улыбаться во весь рот, хохотать, прыгать с визгом и воплями, – но она только бледно улыбается, пытаясь выразить одновременно и благодарность, и сожаление. Вряд ли у нее хорошо получается – но папу, видно, устраивает: он удовлетворенно кивает.

– Хорошо, завтра я позвоню Ирине Николаевне и скажу, что ты больше не будешь учиться. А ты становись в угол. Что ты вылупила глаза? Без музыкальной школы у тебя освобождается масса времени. Делать тебе все равно нечего, значит, будешь это время стоять в углу. А ты на что рассчитывала? Целыми днями валяться на диване? Или собиралась болтаться с пацанами по подвалам? И хватит рыдать! – рявкает он и бьет кулаком по подлокотнику. – Тоже мне, страдалица нашлась! Марш в угол!

Яна заторможенно сползает со стула и бредет к углу. Она двигается медленно, как во сне, когда понимаешь, что все вокруг – неправда, не может быть правдой. Она даже не слышит – чувствует спиной, как крякают пружины, когда папа встает из кресла; густой воздух шевелится, расступаясь от его движения. Рядом скрипит половица; спину мгновенно сводит, и Яна вжимает голову в плечи, но папа просто молча выходит из комнаты.

Через полчаса Яна понимает, что все это не может происходить на самом деле, но – происходит. Ближайшие несколько лет ее жизнь будет проходить в углу, лицом к стене. Это настолько дико, что она не может даже плакать и тупо рассматривает завитушки на бежево-желтых обоях, щели между досками на полу, приоткрытую дверцу шкафа. Одна из полок – чуть ниже уровня глаз. Если положить туда книжку, будет даже удобно. Яна протягивает руку, пытается оценить движение – пожалуй, получится незаметно листать ее, даже когда теть Света сидит в своем кресле. Главное, спрятать книжку на полке заранее, пока теть Света с папой на работе. Тут до Яны доходит, что, когда они на работе, она может спокойно выходить из угла. И даже из квартиры. Во дворе, конечно, не погуляешь, – донесут, но ей и не надо. А в лесу ее никто не застукает, так что все не так страшно. Правда, есть еще вечера и выходные…

Быстрые шаги. Прохладное дуновение. Запах пудры и жареного лука.

– Иди есть, – бросает теть Света с порога.

– Все еще хочешь бросить музыкалку? – спрашивает папа, когда Яна садится за стол и начинает запихивать в себя макароны. – Или все-таки хочешь быть образованным человеком, а не шпаной подзаборной?

Яна сглатывает и торопливо кивает, глядя прямо перед собой.

– Чтоб через неделю все, что задали, от зубов отскакивало, ясно? – говорит папа. – Я проверю.

Яна снова кивает и сует в рот новый макаронный комок.

Когда отец начинает храпеть, Яна тихо встает с дивана, достает из-под подушки покрытый значками и надписями тетрадный листок и крадется на кухню. Сует руку в щель за холодильником, забитую мешком со стираными пакетиками, запасом тряпок, старыми сковородками. То, что ей нужно, засунуто так глубоко, что приходится распластаться вдоль стены и отвернуть голову, чтобы не мешала втискивать за холодильник напряженно вытянутую руку и плечо. В конце концов кончики пальцев задевают мягкое, колючее, и Яна извлекает из тайника мотки изжелта-серых, черных и рыжих ниток, грубо спряденных из собачьей шерсти. Отматывает куски, оборачивая нить вокруг локтя, – по одному обороту должно хватить, – а остальное запихивает обратно. На минуту задумывается, пропуская колючую шерсть через пальцы, и, поглядывая на шпаргалку, начинает вывязывать узлы.

«Знаю», «место», «говорить», «вчера», «пойдем». «Завтра», «выходи».

Она рассматривает полосу из узлов, думая, что бы еще добавить. Отчаянно зевает, поджимает пальцы на босых ногах – от холодного пола ступни совсем заледенели. Кажется, все уже сказано. Яна возвращается в кровать, сует шпаргалку и узелковое письмо под подушку и наконец засыпает.

7

…Филька торжественно наливает заварку в три изумительные чашки, у которых снаружи – лишь золотой ободок, зато внутри цветут пышные, мохнатые цветы. Он доливает кипяток, и цветы проступают сквозь белую поверхность чашек. В них красота и тайна. Яна никогда таких не видела. Ольга, наверное, тоже: она рискованно наклоняет чашку, и тень цветка на внешней стороне то исчезает, то появляется вновь. То, что Яна хочет найти, живет на изнанке этого мира, и надо налить воду, чтобы оно проступило. Вот что предлагает Филька: налить воду в расписанную изнутри чашку.

Филька подвигает вазочку с «морскими камешками», среди которых затесался одинокий фантик от шоколадной конфеты, и взгромождается коленками на табуретку. Машинально бросает в рот «камешек», с хрустом разгрызает. Ольга отрывается от игры с чашкой.

– А как мы узнаем, которое из озер – Коги? – спрашивает она, и Яна обвисает на стуле, как будто ей врезали по затылку.

Земля между городом и морем смотрит на небо десятками круглых, глубоких карих глаз. Среди них есть большие, есть – маленькие, но все они безымянны. Яна знает только Первую бухту (которая и не озеро вовсе) и Пионерку (слишком близкую к городу, неинтересную, загаженную до мутной прозелени). Названия других озер – неизвестны. Между собой они зовут их «это, с ручьем с прилипалами», или – «где ловили бурундука», или – «то, горелое». Любое из них может оказаться Коги. Им никогда не узнать – какое.

– Может, на карте посмотреть… – тянет Ольга. – У меня есть атлас СССР. Большой.

Филька насмешливо фыркает. Яна качает головой. В атласах город О. обозначен крошечным кружочком, притертым к берегу моря, а то и вылезающим за край земли. Вокруг него закрашено ровно и плоско. Для большого, настоящего мира не существует ни озер, ни сопок, ни петлями врезанных в побережье заливов. Яна думает о том, что все, что важно в ее жизни, происходит на белом пятне. Нигде. По ее загривку пробегают мурашки.

Правда, есть и другие карты. Яна видела их, когда папа писал кандидатскую. Поздним вечером он закрывался на кухне, и Яне нравилось ненароком заглянуть туда перед сном, уже умытой и в пижаме. Чтобы оправдать вторжение, она наливала стакан воды и пила маленькими глотками, наблюдая, как папа тычет в клавиши указательными пальцами в завитках рыжей шерсти.

Печатная машинка сухо и строго трещала в ответ. По левую руку папа ставил пепельницу, спички и пачку «Примы». По правую – кружку с растворимым кофе из жестяной коричневой банки. Печатная машинка с матово лоснящимися, как спинки жуков, клавишами стояла посередине. В нее заправлялись два листа тонкой сероватой бумаги, проложенной восхитительной фиолетовой копиркой. В воздухе висели пласты едкого дыма, похожие на детсадовские байковые одеяла.

Распухшие замурзанные блокноты, толстые прошитые стопки отчетов и диссертаций, журналы, фотографии камней и окаменелостей (обязательно с приложенным геологическим молотком) папа раскладывал на столе. Карты – расстилал прямо на полу. Разноцветные карты с множеством линий и пятен, испещренные таинственными значками. Сплошь синие и голубые карты, на которых земля – лишь береговая линия и белое пятно, уходящее за край. И обычные, понятные карты, на которых город О. – огромен, а Первая бухта – просто гигантская. Надписей на них так много, что кажется – у каждой кочки и лужицы есть свое имя. И почти на каждой карте большими серыми буквами в прямоугольной рамке напечатано: «Секретно». Или большими блекло-красными буквами: «Сов. секретно».

Яна топталась на кухне, пока папа не отрывался от машинки и не произносил свое коронное: «Кх-кх» – знак, что пора испариться. Но иногда ей везло. Иногда папа вставал, потягивался, громко хрустнув позвоночником, ставил на плиту чайник и начинал рассказывать о жутких чудесах, творящихся на земле и под землей. О чудовищных силах, сминающих земную кору, как тонкую ткань. О миллиардах больших и маленьких животных, живущих, умирающих, разлагающихся, черной кровью стекающих на дно земных складок. О времени, в масштабах которого их жизнь – песчинка рядом с Солнцем. О кипящих котлах магмы, на поверхности которой плавает, как пенка на кипяченом молоке, земная твердь… Он говорил, пока на кухню не заглядывала мама. Она стучала пальцем по запястью. Спрашивала: «Репетируешь защиту?» Говорила: «В садик ее завтра ты будить станешь?» Говорила: «Бегом спать!»

И карты. Он показывал карты, объяснял, что к чему, что значат эти линии, и разноцветные пятна, и значки. Разрешал ползать среди них, разложенных по полу, рассматривать, сравнивать, изучать. От причастности к тайне сладко перехватывало дыхание.

– Такие карты, как надо, только в институте есть, – говорит Яна вслух. – Как мы их достанем?

Филька вдруг перестает складывать гармошкой конфетный фантик.

– А может, и достанем, – загадочно сообщает он и осторожно оглядывается по сторонам. На кухне нет никого, кроме них троих: Филькины мама и бабушка еще на работе. Но на всякий случай он переходит на шепот: – Вот что… у вас деньги есть?

Яна растерянно лезет в карман кофты, достает груду мелочи.

– Вот… двадцать шесть копеек. Я забыла сдачу отдать, но, наверное, теть Света уже не вспомнит, почти неделя прошла.

– У меня рубль есть, – с хмурым вызовом говорит Ольга. – Чего вылупились, мне мама дала! Чтобы я еды купила, если она не успеет и дома ничего не будет. А у тебя сколько?

– У меня нисколько. Бабушка считает, что деньги портят. – Филька краснеет и торопливо добавляет: – Я могу попросить, но придется сказать, на что.

Яна стучит пальцем по лбу.

– А на что? Может, и так хватит? – неуверенно спрашивает Ольга.

– На карту, конечно.

Мысль о том, что карту можно просто купить в магазине, потрясает. Но что-то и царапает, не дает обрадоваться до конца. Филькина идея плохо сочетается с красными штампами на полях папиных карт. Яна ерошит ладонями обстриженные ровным кругом волосы, и они тут же встают дыбом.

– А где мы ее купим? – спрашивает она.

– В книжном?

Предположение Ольги кажется логичным – ведь и атласы, и контурные карты для уроков продаются именно там, – и Яна напрягается. В книжном работает мамина подруга. Она обязательно прицепится. Яна уже собирается сказать, что никуда не пойдет, но Филька с загадочным видом качает головой.

– В книжном такого не дают, – говорит он важно. – Мы пойдем в «Топографическую продукцию». – Он смотрит на часы, беззвучно шевелит губами, что-то вычисляя. – Если сегодня – надо прямо сейчас идти, а то бабушка застукает, что меня нет.

Небольшой ангар, выкрашенный красно-коричневой краской, отступает от улицы Ленина в глубину квартала. С одной стороны его подпирает здание почты, новое, нарядное, с квадратными колоннами белого камня, похожего на прессованный сахар. С другой стороны высокая ограда и за ней – густая ольха и лиственничный сквер, скрывающие от лишних взглядов четвертую школу. К ангару ведет тропинка, выложенная плитками. В их стыках проросла аптечная ромашка, края замыло черным пахучим торфом. На виду остались только светлые серединки, да и те почти скрылись под ползучими стеблями.

Найда провожает их до середины тропы, а потом садится поперек дороги, нервно и длинно зевает и принимается самозабвенно выкусывать под задней лапой. Жестяная вывеска с загнутым углом громыхает и дребезжит, когда Яна, Ольга и Филька подходят к двери. Слова «Топографическая продукция» едва заметны, а часы работы и вовсе невозможно рассмотреть. Ветер слишком долго тер их песком и солью.

– А туда вообще можно? – спрашивает Яна.

Тяжелая деревянная дверь закрыта. Может, даже заперта. Она совсем не похожа на дверь, в которую может войти любой желающий. Яна надеется, что Филька скажет: да я сто раз здесь был. Но он молчит. Ольга, засунув руки в карманы и нахохлившись, рисует носком кеда замысловатые завитушки. Еще немного – и она дернет плечом и скажет: «Айда отсюда». Они никогда не узнают, где искать Коги.

Ольга отшвыривает кусок вывернутого дерна, поднимает голову, готовая произнести неизбежные слова, и Яна отодвигает ее плечом. Тянет на себя ручку. Железная скоба больно впивается в ладонь, но дверь не двигается с места. Яна повисает на ней всем телом; ей уже кажется, что усилия напрасны, и тут дверь слегка подается. В узкой щели клубится темнота. От неожиданности Яна отпускает ручку и отступает на шаг.

– Открыто, – говорит она шепотом.

Филька первым протискивается в щель. Яна входит за ним; Ольга беззвучно проскальзывает последней и замирает на пороге.

В ангаре не так уж темно. Свет серыми полосами пробивается в узкие окна под потолком, но после улицы кажется, что все, кроме этих полотнищ, заливает темнота. Пахнет старой бумагой, мелом и почему-то печеньем. Яна моргает, и из полумрака проступают внутренности ангара. Они похожи на коридоры в папином институте: те же заваленные бумагой шкафы из потемневшего дерева, уходящие ввысь, тот же тусклый свет из-под самого потолка. Те же тишина и безлюдье – только доносится с улицы тоскливый скрип вывески, и негромко посвистывает ветер, задувающий в щели под крышей. Свернутые в рулоны карты – как отбеленные временем кости больших и неуклюжих животных. В глубине ангара виднеется прилавок. Рядом с кассой стоит несколько глобусов, и целые ряды глобусов выстроились на стеллаже за спиной продавца. Человек за прилавком слегка напоминает ворону – темный, сутулый, носатый. Он кажется Яне знакомым. Может, она видела кого-то похожего в институте, – кого-то, кто, сидя в ущелье между шкафами, разбирал за маленьким столиком ящик с образцами.

– Здравствуй, Филипп, – говорит человек за прилавком, и Филька вздрагивает всем телом. – Эти девочки – твои друзья? Заходите, не стесняйтесь.

– Откуда вы меня знаете? – хрипло спрашивает Филька.

– Я дружил с твоим отцом, – отвечает человек за прилавком. Филька сглатывает, и что-то отчетливо хрустит в его горле.

– Врет он все, я вспомнил, я его в библиотеке видел, – жарко шепчет он. Человек-ворона слышит его – и улыбается.

– Ты с кем-то меня путаешь.

Он выходит из-за прилавка, смотрит на Фильку, склонив голову набок. В стеклах очков отражается пыльный свет.

– Я помню тебя совсем маленьким. Ты любил есть столичные пельмени, держать бабушке нитки, когда она сматывала клубки, и рассматривать отцовские зарисовки. Я часто бывал у вас дома. Ты так внимательно слушал разговоры взрослых, что казалось – все понимаешь…

– Я не помню, – грубо говорит Филька.

– Ты, наверное, по нему скучаешь.

Опустив голову, Филька переминается с ноги на ногу. Наверное, сбежал бы, если бы девочки не подпирали спину. Яну крючит от неловкости и сочувствия. Продавец собирается сказать что-то еще, но Ольга, успевшая заскучать, берет дело в свои руки.

– А можно нам карту? – спрашивает она, просунувшись из-за Фильки. Человек-ворона встряхивается, – Яна почти слышит треск маховых перьев.

– Пожалуйста, – он обводит рукой шкафы. – Какая именно карта вам нужна? У меня найдется любая.

У Яны зудит между глазами. Все здесь неправильно. Неправильные шкафы в полумраке. Неправильное лицо продавца – доброе и чуть насмешливое, будто он рассказывает веселую историю своим друзьям. И слова он выбирает неправильные. Не те. Яна в панике косится на Фильку, но тот с отсутствующим видом рассматривает шкаф. На полках нет ничего, кроме помятых на торцах рулонов карт, свернутых так плотно, что видно только линейку параллелей да кусочек бледного океана. Филька что-то напутал. Это место – не магазин, не может быть магазином. Человек-ворона тоже напутал. Наверное, принял их за кого-то еще, за тех, кто имеет право зайти сюда и попросить карту. Он скоро поймет, что они – всего лишь самозванцы.

– Нам нужна карта с озером, – говорит Ольга. – С этим, как его…

Яна, спохватившись, наступает ей на ногу. Ольга машинально отвечает локтем в бок – острая косточка больно вонзается под ребра, – но замолкает.

– Каким-каким озером? – щурится продавец.

Яна сосредотачивается, сосредотачивается изо всех сил.

– Нам нужна карта северо-восточной части О-ского района, – отчетливо говорит она. – Километровка.

Она зажмуривается в ожидании отказа, возмущения, обвинения в наглости и предложения закатать губу. Перед глазами вспыхивают красные буквы: «Сов. секретно».

– Какая точность, – весело говорит человек-ворона. – Придется поискать…

Яна открывает глаза. Продавец исчез. Ольга с Филькой посматривают на нее с испуганным уважением. Смутившись, она подходит поближе к прилавку: глобусы, многочисленные, как капуста на грядке, притягивают, как магнит. Тоже неправильные. Нетакие.

На двух из них Яна узнает очертания Пангеи, знакомые по папиным книгам. Еще на одном, кажется, нарисована Гондвана. Не приблизительный контур – подробный рисунок с горами, реками и кружочками больших и маленьких городов, подписанных иностранными буквами. На других глобусах – таких же подробных – очертания материков и вовсе невиданны. Их то больше, то меньше, они большие и маленькие; одни похожи на те, что есть на любой карте, и отличаются лишь в мелочах, другие же не имеют ничего общего с Землей. Яна облизывает пересохшие губы. Глобусы пугают ее до паралича. Ольга крутит один из них – под ладонью скользит многотысячный архипелаг, растянутый на всю планету, и сползшая на южный полюс Африка. «Чепуха какая-то», – шепчет Филька, и Яна понимает, что ему тоже страшно. Может быть, даже страшнее, чем ей.

Продавец, про которого они почти забыли, вырастает над прилавком так неожиданно, что Филька тихо вскрикивает. В руках у человека-вороны тонкая бумажная трубка. Он небрежно сдвигает глобусы в сторону и раскатывает ее по прилавку.

Карта очень похожа на ту, что показывал папе Пионер, только цветная, и вместо японских закорючек на ней – понятные надписи на русском. На поле справа вверху – штамп в серой рамке. Шрифт мелкий и бледный, будто тот, кто ставил печать, не был уверен в том, что делает, и давил вполсилы: «Цена:». Уголок карты завернулся, и цифр не видно.

– Это секретная карта, – говорит человек-ворона. – Ее никому нельзя показывать. Никому. Никогда. Обещаете?

Яна кивает, не веря своим ушам.

– Мы никому не скажем, – беспечно соглашается Ольга, не чующая подвоха. – Почем она?

Вот. Вот сейчас. Сейчас он скажет: «Карта не продается». Или – «это не для детей». Или – «покажите справку, что вам можно…»

Или просто скажет, например: сто пятьдесят рублей. А потом накричит, что они ходят по магазинам без денег и отвлекают его от работы.

Но им нужна эта карта. Яна быстро оглядывается на дверь. Если схватить ее и рвануть…

Человек-ворона разглаживает уголок, прикрывающий штампик с ценой.

– Двадцать семь копеек, – весело говорит он.

Яна медленно достает горсть мелочи и высыпает на блюдечко у кассы. Потом так же медленно лезет в другой карман. Шарит в узком, едва пролезть пальцем, углу, колючем от песка и сора. Нащупывает монетку, про которую, оказывается, помнила с тех пор, как не вытащила ее перед стиркой прошлой осенью. Это по-прежнему копейка, пусть почерневшая и покрытая прозеленью. Не выпала ни в машинке, ни в шкафу, ни когда Яна бросала кофту где попало, бегала, висела вниз головой на стланиковой ветке…

Она добавляет монетку к тем, что уже лежат на блюдце. Человек-ворона грохочет кассой. Ловко сворачивает карту обратно в тугую трубочку, оборачивает концы обрывками газет (на один конец уходит страничка из «Нефтяника», на другой – из «Литературной газеты»). Подсовывает чек под край. Почти силой всовывает в онемевшие пальцы Яны.

– Спасибо, – говорит за нее Филька.

Яна сбавила шаг, на ходу приложила ледяную ладонь к горящей щеке. Она ожидала неловкости. Была готова к тому, что детская дружба давным-давно канула в расщелину времени, на дне которой пыльной горкой битого цветного стекла лежат старые привязанности, и расколотые сердца, и разлетевшееся вдребезги восхищение. И холод могла предположить, тянущую прохладцу, неизбежную между людьми, уже четверть века как идущими своими дорожками. Но напугать? Не она. Не Ольгу.

Прохожие на Яну поглядывали – ее рыжая масть всегда и везде привлекала внимание, – но без особого любопытства. Она не сознавала, куда идет, и только теперь обнаружила, что успела пройти половину улицы Ленина. Главная городская улица сработала как центр притяжения: больше в О. идти было некуда.

Конечно, можно еще пойти из города… но для этого пока было рано. Как в тот, самый первый год в новой квартире. В новой жизни, подсунутой Яне взамен ее настоящей.

Она не могла вспомнить, когда впервые перебежала дорогу. Поначалу только смотрела в окно. Рыжая грунтовка, опоясывающая город, казалась непреодолимой границей. За ней болотистые пустоши переходили в сверкающие кварцем сопки, разделенные синими языками заливов, – далеко, далеко на север, до самого перешейка, перекрытого тремя настоящими горами, снег с которых сходил только в июле и уже к августу появлялся вновь. На западе темнела гуща лиственничной тайги и тополевых лесов, изъеденных желтыми, сочащимися черной кровью нарывами месторождений. На востоке рыжая нить дороги вела к военным локаторам, чьи решетчатые уши настороженно вращались на фоне неба, и дальше – к морю. Зимой море было изумрудно-зеленым, густым, неподвижным. Весной и осенью – белым от вскипающего у берега прибоя. Летом – цвета стали, цвета ножей.

Яна смотрела в окно, и город оставался на юге, за спиной, – невидимая россыпь выбеленных штормами пятиэтажных плашек. За спиной оставались школа, музыкалка, двор, недра ненавистной квартиры. Тетя Света и Лизка. И папа тоже оставался за спиной. Сделать последний шаг, перейти границу, отрезать себя было так просто, так естественно. Но первое время она только мечтала, даже не думая, что это возможно на самом деле. Как будто должен наступить правильный момент. Как будто надо дождаться тайного сигнала. Послания от неведомых сил: пора.

И Яна медлила, пока однажды просто не обогнула дом вместо того, чтобы остаться гулять во дворе. Стремглав пробежала мимо помойки, где жирные крикливые чайки вели вечную битву с воронами. Перешла пустую, насколько хватало глаз, глинистую полосу дороги. И очутилась в другом мире.

Но этот мир оказался слишком велик для нее одной. Она не могла вместить его в себя. Должна была показать кому-то эти халцедоны, оранжевыми каплями сидящие в песке; ирисы, спрятанные в осоке на остро воняющем нефтью болоте у дальней оконечности бухты; кружево ягеля; красный узор брусничного листа, залитый, как стеклом, прозрачной водой цвета чая. Казалось, ее разорвет на части, если она слишком долго пробудет с этим миром наедине.

Надо было забыть о нем навсегда или сойти с ума, но она не сделала ни того, ни другого. Она не знала тогда, что чудеса, ставшие чьей-то общей тайной, проявляются, как картинка на погруженной в ванночку фотобумаге. Набирают силу. Отращивают зубы.

Яна замедлила шаги, высматривая, где бы присесть, покурить, подумать. Она шла вдоль облепленного рекламой здания главпочтамта, которое помнила новеньким и нарядным. Здесь можно было присесть разве что на бордюр, но чуть дальше, у церкви, между помпезными, но совершенно голыми бетонными клумбами, виднелись лавочки. Обширное асфальтовое поле перед зданием окружала старая чугунная ограда, и по периметру еще сохранились деревья. Яна остановилась, будто споткнувшись, и из ее горла вырвался смешок.

– Конечно, – негромко пробормотала она. – Четвертая школа.

Прохожий чуть постарше Яны замедлил шаги, усмехнулся, кивнул. Их глаза встретились, и на мгновение Яна почувствовала себя заговорщиком, – но прохожий уже отвернулся, заторопился, ушел вперед. Яна же брела все медленнее, пока не остановилась на углу церковной ограды.

Узкий проход между почтой и чугунной решеткой зарос, от плитки не осталось и следа, и лишь по центру еще виднелось что-то похожее на проложенную в зарослях звериную тропу. Глядя на нее, Яна усомнилась, что магазин, где они когда-то купили карту, действительно существовал. Он больше походил на плод воображения трех разыгравшихся детишек. Ангар давно разрушился; тупик заканчивался грудой жести и балок, поросшей бурьяном, безликой кучей старого строительного мусора.

Оглядевшись по сторонам, – вроде бы никто не смотрит, – Яна нырнула в щель.

Изогнутые ошметки металлических щитов опасно щетинились ржавыми зазубринами, словно ангар вскрыли тупым консервным ножом, как банку с тушенкой. Яна попыталась сдвинуть с места один из обломков, и его край тут же впился в ладонь. Она, вскрикнув, выпустила железку. Жесть загрохотала по жести, и Яна машинально пригнулась, прячась за зарослями бурьяна. На глаза попался железный прут; орудуя им, как рычагом, Яна приподняла ближайший металлический лист, сама толком не зная, что хочет найти.

Старая вывеска лежала прямо под ним, вдавленная в землю, обрамленная отвратительно белесыми толстыми стеблями не видавшей солнца травы. Старая краска вспучилась синюшными струпьями, но надпись все еще читалась. И, словно этого было мало, рядом с вывеской валялся глобус размером с футбольный мяч, с вмятиной там, где положено быть Тихому океану, – только вот на месте голубой пустыни извивался вытянутый вдоль экватора материк.

Яна ткнула его носком, и из лопнувшего шва поползли растревоженные светом влажно блестящие жуки. Передернувшись от отвращения, она осторожно опустила лист на место и отряхнула руки. Магазин топографической продукции был невозможен ни в нынешнем мире, ни тем более – в том, старом, но он существовал. Она своими глазами видела доказательства. Порез на ладони болезненно пульсировал, подтверждая его реальность. А значит, и все остальное могло оказаться правдой. Например, то, что человек-ворона нашел ее, чтобы передать послание. И то, что это действительно послание, что она не увидела таинственные знаки в случайной тряпке, как некоторые видят лик Иисуса в облезлой штукатурке.

Но с этой сомнительной свалки пора было выбираться, пока какой-нибудь не в меру наблюдательный прохожий не заметил ее и не начал задаваться вопросами. Бросив последний взгляд на вывеску, Яна двинулась сквозь заросли обратно к улице.

Оглянувшись, она могла бы заметить обутую в резиновый сапожок ногу, торчащую из-под листа жести на самой вершине мусорной кучи.

Но она не оглянулась.

8

…Коги оказывается – «то, горелое». Они двигаются к нему гуськом, быстрым решительным шагом: это не обычное бездумное блуждание, у них есть цель. На выходе из города за ними увязался Мухтар, но полчаса назад он застрял у бурундучьей норы – Ольга даже звать его не стала. Иногда Филька останавливается, чтобы посмотреть на карту и компас, который Яна стащила из кучи отцовского снаряжения, хранящегося в темнушке. Это не так уж нужно; еще дома они хорошо рассмотрели карту и поняли, куда идти и какое озеро скрывается под именем Коги. Но если сверяться с картой, получается как в настоящей экспедиции. Идти по карте – намного интереснее, чем просто так; это – само по себе дело, за которым можно забыть, зачем они ищут это озеро.

Филька в очередной раз разворачивает карту, и ветер рвет ее из рук. Филька приседает на корточки; штаны туго обтягивают его, и становятся видны очертания блокнота, сунутого в задний карман. Это – записная книжка Филькиного отца. Филька так и не дал посмотреть ее, – только таинственно закатывал глаза, намекая, что там подробно написано, как надо колдовать.

Филька загораживает парусящий лист спиной, преувеличенно долго вертит, подлаживая под компас. Ольга опускается рядом, водит пальцем с обгрызенным ногтем по линиям высот, то и дело вскидывает голову, зорко оглядываясь по сторонам. Яна заглядывает через их плечи, пока не начинает злиться. Думают, это понарошку. Думают, это такая игра… Хочется встряхнуть Фильку за плечи и сказать, что он дурак и выпендрежник, а все на самом деле. Только ведь он согласится – на то и игра, чтобы все было по-настоящему. Можно сказать, что все правда-правда на самом деле, и он опять согласится. Они будут проваливаться сквозь слои правды и понарошечности и никогда не нащупают дна, а Ольга будет молчать и презрительно усмехаться, даже притворяться не станет.

Яна отворачивается, проводит рукой по мягко-колючей куртине шикши, срывает несколько прошлогодних ягод, черных и блестящих, как бусины. Бросает в рот. Прижатые к нёбу, ягоды лопаются крошечными лаковыми бомбами, и сладкий, уже чуть сбродивший сок растекается по языку. Филька встает и тщательно отряхивает колени.

– Вот оно, Коги, – говорит он.

Они стоят на лысоватой вершине сопки. Часть макушки, обращенная к морю, поросла невзрачными кустиками карликовой березы чуть выше колена высотой, и ничто не загораживает обзор. Пейзаж знаком – но Яна смотрит на него как в первый раз. Маленькое и глубокое, круглое, словно нарисованное циркулем, озеро лежит внизу. Ниже по склону мертво серебрятся скелеты стланика, погибшего в неведомом древнем пожаре. Как и большая часть окрестных озер, Коги врезано в моховые кочки мари, но дальняя часть берега – песчаная. Густые стланики укрывают от ветра крошечный пляж с черным пятном старого кострища.

До Яны доходит, что именно там жарили знаменитые алихановские шашлыки. Ей даже кажется, что она заметила следы колышков, растягивавших палатки, в песке, – хотя и понимает, что это невозможно. Она почти видит, как мама по-турецки сидит у костра на куче лапника, смеется и прямо зубами срывает с шампура куски горячего мяса.

Кожа на затылке съеживается, словно от холода, и становятся дыбом волоски на хребте.

– Зыкински, – говорит Ольга. – Дров – хоть жопой жуй. Спички есть?

– Спички детям не игрушка, – важно отвечает Филька, и Яна заливается визгливым хохотом. Ольга тоже начинает смеяться. Филька скромно улыбается, кланяется, прижав руку к груди. Яна закатывается от деланого смеха, хватается за живот и валится на упругий кустарник.

Ольга вдруг резко замолкает.

– Атас! – шепотом вскрикивает она и падает в кусты рядом с Яной. Приподнимает голову, шипит: – Ложись, дурак!

Филька, недоумевая, опускается на четвереньки.

– Ниже! – шипит Ольга.

– Куртку угваздаю, влетит… – огрызается Филька. Ольга с силой пригибает его голову, и он заваливается набок. – Чего привязалась?

– Там два мужика каких-то ходят, – отвечает Ольга и по-пластунски сдвигается на пару метров вперед.

Яна ползет следом. Твердые веточки березы скребут по одежде. Поравнявшись с Ольгой, она осторожно приподнимает голову.

Пляжик отсюда не виден – его загораживают несколько кривых лиственниц, растущих ниже по склону. Зато хорошо видно, как вдоль берега идут, настороженно поглядывая по сторонам, какие-то дядьки в брезентовых энцефалитках и сапогах-болотниках. Один – высокий и тощий, в синей вязаной шапочке-петушке. Другой – чуть пониже и поплотнее, в кепке. И оба – с ружьями. Обычные, в общем-то, дядьки. Они даже кажутся Яне знакомыми, но находятся слишком далеко, чтобы рассмотреть лица.

– На утку пошли, – со знанием дела шепчет Яна и хмурится: – Только сейчас не сезон… Браконьеры! – торжествующим шепотом выдает она. Филька скептически фыркает:

– Откуда здесь браконьеры? Это же которые на редких зверей из Красной книги охотятся.

– Да нет же. То есть да. Но те, которые не в сезон, – тоже. Сейчас нельзя, утки птенцов выводят, а они…

Ольга резко приподнимается.

– Тогда надо… ну, вспугнуть их? – шепчет она. – Как же… птенцы же… – Ее губы начинают дрожать.

Браконьеры уже скрылись за лиственницами, но, если хорошенько всмотреться, между ветвями можно различить два светлых пятна брезентовых курток: незнакомцы по-прежнему размеренно шагают вдоль берега, приближаясь к песчаной площадке. Филька тяжело вздыхает. Яна качает головой и берет Ольгу за локоть.

(Папа обтирает пистолет масляной тряпкой, убирает в кобуру и прячет в сейф. С грохотом запирает железную дверцу. В коридоре стоит почти собранный рюкзак. Мама на кухне складывает в стопку чистые отглаженные майки. Завтра папа уезжает в экспедицию, и они не увидят его целых три месяца. «Пап, зачем пистолет? – спрашивает Яна. – У тебя же ружье». – «Начальнику партии нельзя без пистолета. Ружье – на зверя. А это – от плохих людей. Сама понимаешь, места дикие…» Яна затихает, обдумывая новые сведения. В ее представлении дикие места – потому и дикие, что людей там нет, ни хороших, ни плохих. «Каких таких людей?» – спрашивает она. Папа пожимает плечами. «На кого нарвешься… Зэки, например, беглые. Или браконьеры. Мало ли опасного народу в тайге». Незнакомое слово «зэки» Яна пропускает мимо ушей; ей представляются дикие места, полные плохих людей, стреляющих в несчастных редких животных, и папа – совсем один, с таким маленьким пистолетом в руке. Глазам становится горячо. «Ну, чего скуксилась? – смеется папа. – Лето пролетит – и не заметишь». Яна мотает головой: «Не куксюсь, не куксюсь».)

– Ссыкуны вы, вот кто, – дрожащим голосом говорит Ольга и встает в полный рост.

Выстрел прокатывается по поверхности озера, больно бьет в барабанные перепонки и дробится о сопки. Испуганно крякают утки и, треща крыльями, срываются с водной глади. Ольга, тихо вскрикнув, ничком падает обратно в кустарник.

С берега доносится длинная матерная фраза и переходит в невнятное бормотание: кажется, браконьеры спорят. Яна будто со стороны смотрит на Фильку: тот пытается ползти, но упругий кустарник хватает его за рукава, полы куртки, штанины. Слышно, как трещит, разрываясь, ткань. Мокрое лицо Фильки искажается от отчаяния. Он приподнимается и, вжимая голову в плечи, с пугающей скоростью бежит к Ольге на четвереньках.

«Дома узнают – убьют», – равнодушно думает Яна и, согнувшись в три погибели, бросается к Ольге с другой стороны.

– Вам жить надоело? – хриплым шепотом орет Ольга и яростно отдирает от себя руки Фильки, который зачем-то трясет ее за грудки. – Нас теперь прибьют – пикнуть не успеете!

Она выворачивается, коротко бьет Фильку в лицо костлявым кулаком. Тот, утробно ахнув, хватается за нос и грузно плюхается на задницу. Яна нервно хихикает. Филька всхлипывает тонким голосом.

– Чего скулишь, как шизик? – звереет Ольга.

– Я думал, ты… тебя…

– Не меня, – Ольга закусывает губу, поворачивается к Яне. – Наверное, утку, да? Сволочи…

– Тихо.

Яна прислушивается, и, зараженные ее вниманием, Ольга с Филькой тоже замолкают. С берега по-прежнему доносятся голоса. Один, низкий и мучительно знакомый, бубнит неразборчиво, но успокаивающе. Второй – высокий, нервный, выкрикивает одну и ту же фразу, все громче и громче, и уже можно расслышать: «Да что ж это такое, Санек… Что ж это такое, Санек… Что ж это…»

Они переглядываются, пожимают плечами. Ольга показывает глазами назад, и Яна яростно трясет головой: не сейчас. Их слишком легко заметить. Яна шарит взглядом по стланику ниже по склону. Если бы удалось незаметно спуститься, они смогли бы уйти по зарослям… Или нет. Филька расшумится, да и движение веток может выдать: ветер, как назло, стих.

«Да что ж это такое, Санек!» – совсем тоненько выкрикивает браконьер. «А ну заткнулся! – неожиданно громко рявкает второй. – Валим отсюда!» С охотой явно что-то не заладилось. Все трое напряженно посматривают на берег, ожидая, что браконьеры вернутся тем же путем, что и пришли.

Шаги, раздающиеся почти под ухом, оказываются полной неожиданностью. Яна всем телом вжимается в березу, бросает быстрый взгляд на друзей: Ольга распласталась по земле и стала почти невидимой, а вот Филька… Филька торчит. Правда, его болотно-коричневая куртка почти сливается с темными березовыми листочками. Может, пронесет… Шаги все ближе; браконьеры быстро взбираются на сопку. Похоже, торопятся уйти кратчайшим путем. Изнывая от любопытства, Яна чуть-чуть, буквально на сантиметр приподнимает голову.

Она почти не удивляется. Походка, голос, одежда – все это казалось ей знакомым, потому что и было знакомым – до последнего движения, до едва уловимой интонации. Прижав ладонь ко рту, Яна смотрит, как папа, спотыкаясь о кустики березы, тащит под руку своего дядю Юру. Его редкие светлые волосы, обычно зачесанные поперек лысой макушки, встали влажным венчиком, щеки покрыты бурыми пятнами. Его скомканная кепка торчит из папиного кармана. «Да что ж это такое…» – стонет дядя Юра. «Идем, идем, у меня дома бутылка есть», – отвечает папа и плотно сжимает рот – как будто щелкает по клавишам пишущей машинки, печатая сложную статью. Веснушки, обычно почти незаметные, похожи на ржавые брызги на побелевшем лице.

Яна лежит, зажимая себе рот, и слушает удаляющийся шорох кустов, пока на ее плечо не опускается тяжелая рука. Яна хочет заорать, но только хрипит и дергается. Ухо щекочет тяжелое дыхание, отдающее барбарисками.

– Это же твой папа, да? – шепчет Филька. Ольга смотрит с отстраненным сочувствием, и крылья ее носа подергиваются, будто она принюхивается к ветру.

Шелест кустарника, уже было совсем стихший, вдруг начинает быстро приближаться – браконьеры бегут обратно, путаясь ногами в березе. Троица, не сговариваясь, бок о бок валится на землю. Филька придавливает Яну плечом; она чувствует мелкую дрожь, но не может даже разобрать, кого из них трясет.

– Да стой ты, в рот тебе пароход! – орет ее отец, и Филька начинает беззвучно хихикать. Яна вдавливает локоть ему под ребра, но это не помогает. Филька содрогается, и по его щекам ручьями текут слезы. Ольга прикрывает лицо рукавом, как будто это сделает ее невидимой. Яна тоже хотела бы перестать смотреть, но не может. Точно так же она лет в пять смотрела на медленно кренящуюся над ее коленями кружку с кипятком.

Дядя Юра появляется первым. Он, похоже, уже устал бежать – лысина вся блестит от пота – и теперь идет быстрым шагом. Ружье раскачивается на плече, рисует в бледном небе черный веер. Дядя Юра то и дело спотыкается, падает, выставив руки, подскакивает со странной, неестественной упругостью, как кукла-неваляшка, и валится снова. Под ноги он не смотрит. Никуда не смотрит, хотя его светлые глаза широко открыты. Он быстрыми движениями языка собирает слюну, скопившуюся в уголках губ. Яну начинает тошнить.

Папа догоняет его, хватает за плечо, рывком разворачивает к себе. Дядя Юра поворачивается, как кукла. Его глаза устремлены в таинственную точку на горизонте. Руки болтаются, как чужие.

– Пойдем домой, – папа говорит почти спокойно. – Посидим, выпьем. Надо домой, нечего тут делать.

– Ты не понимаешь, – отвечает дядя Юра с убедительностью, которая кажется Яне ужасающей. – Надо проверить. Обязательно надо вскрыть и проверить.

Папу перекашивает, глаза влажнеют, а подбородок дрожит, морщится и уходит в сторону. Яна видела его таким, когда у них сломался холодильник, и пришлось выгребать из оттаявшей морозилки пакеты с разложившейся, почти жидкой рыбой. От воспоминания к горлу подкатывает. Не удержавшись, Яна громко рыгает и закрывает глаза в ожидании неизбежного конца. Она уже почти рада тому, что их сейчас найдут. Происходящее настолько страшно и необъяснимо, что она больше не может вынести ни минуты.

– Ты совсем ебанулся? – тихо спрашивает папа, и Яна снова широко открывает глаза. Он никогда так не говорит. Никогда. Но – сказал.

– Надо проверить, – повторяет дядя Юра, и папа сдергивает с плеча ружье и направляет дуло в ноги друга. («Оружие всегда заряжено, Янка, даже если ты видела, как я его разрядил, – говорит он, гремя ключами от сейфа. Расстеленные на полу в коридоре газеты покрыты пятнами крови и налипшими перьями. Шесть уток выложено в ряд, еще одну мама ощипывает над ванной. Отливающая драгоценной зеленью голова с широким клювом беспомощно болтается на тонкой шее. – Никогда не направляй ружье на человека, слышишь? Никогда».)

Ружье опасно лязгает, и дядя Юра перестает смотреть в никуда. Теперь он сосредоточен на папе. Сосредоточен и напуган.

– Ружье убери, – говорит он.

– Уберу, – кивает папа. – Как перестанешь валять дурака – так и уберу. Ну?

– Ладно, ладно, – дядя Юра поднимает руки. – Идем. Я просто думал, надо…

– И чтоб я от тебя такого больше не слышал, Юрик, – говорит папа, и его подбородок снова ведет.

– Ладно. – Дядя Юра молчит несколько секунд. Его глаза снова опасно устремляются в точку, висящую в небе над городом О. – Он вроде как… мелькал, – голос у него напряженный и слабый, как от боли. Папа чуть приподнимает ружье, и дядя Юра будто приходит в себя. Морщась, трет ладонью грудь. – Что-то ноет…

– Ты это брось, – встревоженно говорит папа. Дядь Юра прикрывает глаза и снова потирает грудь.

– Говоришь, бутылка есть? – спрашивает он.

– Две, – отвечает папа и вешает ружье за спину. – Идем уже отсюда…

Какое-то время они лежат и прислушиваются до гула в ушах, но различают лишь посвист ветра и отдаленные вопли чаек, кружащих над свалкой рядом с локатором. Спустя несколько минут Ольга говорит:

– Ушли.

Она встает и, как цапля, длинными движениями по очереди вытягивает ноги. Филька садится на корточки, вытирает бруснично-красную физиономию. Яна смотрит на них снизу вверх, как через толстое мутное стекло.

– Как думаете, что он хотел проверить? – спрашивает Ольга, и на ее лице проступает жадное любопытство. – Пойдем посмотрим?

– Не надо, – вырывается у Яны, и Филька, уже начавший было вставать, снова опускается на корточки.

– Не хочешь – как хочешь, а я пойду, – пожимает плечами Ольга и отворачивается. Филька, помявшись, поднимается и виновато косится на Яну. В отчаянии она хватает подругу за локоть.

– А вдруг там медведь? – говорит она. – Вдруг они медведя ранили?

Филька, вздрогнув, делает шаг назад, и Яна тараторит, захлебываясь словами:

– Он, наверное, неожиданно вышел, они выстрелили, он… ну, убежал, наверное, но раненые медведи опасные очень, вот они и убежали, и нам не надо ходить, нарвемся… – Яна останавливается, чтобы перевести дух. Это плохая история, и она ничего не объясняет, но другой она сейчас придумать не может. Яну осеняет: – А вдруг это ТОТ САМЫЙ медведь?

Филька бледнеет и отступает еще на шаг.

– Он бы рычал, – отрезает Ольга и выдирается из цепкой поросли березы на голую полосу песка, плавно сбегающую почти к самой воде.

– Сволочь ты! – выкрикивает Яна ей в спину. Ольга оборачивается через плечо.

– А что такого? – спрашивает она, и Яна сжимает кулаки. Она не может объяснить, что такого, а Ольга не хочет понять – хотя могла бы. Кровь стучит в висках, требуя с визгом вцепиться в Ольгины волосы. Вместо этого Яна просто стоит, опустив руки. Может, Филька займет ее сторону. Может, Ольга не захочет идти к озеру одна.

Но Ольга больше не оглядывается: она упруго спускается по склону, и Филька, опустив голову, тянется за ней, как на поводке.

Еще минуту Яна ждет в дикой надежде, что они передумают. Кожа на лице онемела, словно она умывалась ледяной водой. Звуки кажутся далекими, свет – серым и слабым. Колени ватные, и, когда Яна делает первый шаг, нога резко подгибается, как отсиженная. Она едва не падает. Было бы здорово, если бы упала. Сломала бы что-нибудь или ударилась бы головой и потеряла сознание.

Она почти догоняет Фильку, когда Ольга вдруг взмахивает руками и срывается на бег – так резко, что Филька в изумлении останавливается, и Яна по инерции утыкается ему в спину. Пролетев последние несколько метров до песчаного участка, Ольга с размаху падает на колени. Мохнатые ветви стланика почти скрывают ее: видно только, как мелькают руки, когда она срывает с себя куртку, а потом – рубашку. Яна, обогнув застывшего в ступоре Фильку, тоже бросается бежать.

Он лежит на краю песчаной площадки, там, где Яна представляла себе мамину палатку. Волосы у него темные, а лицо – грязно-белое, словно остатки снега в июньском лесу. Яна уверена, что ни разу не встречала этого мальчика в городе, хотя по возрасту он может быть их одноклассником. Он дышит приоткрытым ртом, часто, как собака, и в темно-карих, как болотные озера, глазах – ужас и боль. Мальчик опускает веки, прижимает руки к животу, и сквозь его пальцы течет черная маслянистая жижа.

И он… мелькает. Яна трет глаза, с силой зажмуривается и снова распахивает веки, – но он мелькает. Его черты размазываются, контуры расплываются, как карандаш под ластиком, и мальчик становится почти прозрачным, ненастоящим. По его телу проходит неуловимая рябь, какая, бывает, висит над асфальтом в жаркий день, – а потом он снова становится обыкновенным мальчиком, таким же, как они. До Яны доходит, что за жижа сочится между его пальцами; песок уходит из-под ног, и она плюхается на колени рядом с Ольгой.

Едва поняв, что мальчик ранен, Яна понимает и другое: он умирает. Так выглядит смерть на самом деле: человек не падает, раскинув руки, как в кино про войну. Он просто исчезает. На самом деле исчезает. Взрослые устраивают похороны и делают вид, что закапывают мертвое тело, потому что не хотят выдавать эту тайну, не хотят даже говорить о ней. Никто не хочет знать, что, умирая, человек просто… ну… растворяется.

Наверное, поэтому ее не взяли на похороны мамы. («Ты уже большая и можешь посидеть пару часов одна», – говорит папа. Он стоит, неловко привалившись бедром к письменному столу, и рассеянно озирается по сторонам. Яна вдруг понимает, что папа впервые с тех пор, как они с мамой развелись, зашел дальше коридора. Наверное, ему здесь все странно: дом вроде как его, а вроде уже и нет. «Не капризничай, и так тошно», – говорит папа и вертит в руках новенькую мамину пудру, которую она достала всего неделю назад. Открывает, щелкнув замочком. Закрывает. Открывает. Приподнимает поролоновую подушечку, трогает пальцем еще гладкую, почти не тронутую поверхность, – Яну обдает густым амбровым запахом, – и спохватывается: «Ты ела? Марина успела тебя покормить?» Яна торопливо кивает. Она не видела соседку со вчерашнего вечера, но ей не нравится, как папа прячет глаза, суетится и хлопочет руками. Не нравится, с каким равнодушным любопытством трогает мамины вещи – будто они ничьи. «Она мне макаронов дала», – говорит Яна. Папа кивает: «Хорошо, хорошо…», с решительным хлопком закрывает пудреницу и почти бегом бросается в коридор. Шумно дышит, натягивая ботинки. Бросает: «Будь умницей, не балуйся». Дверь в квартиру захлопывается. Яна открывает пудреницу. Трет подушечкой нос. Пудра пахнет мамой.)

Теперь Яна понимает, что там, на похоронах, надо было делать вид, что мама – какая-то ее часть – еще здесь. Притворяться, что в гробу лежит тело. Нести пустой гроб медленно, напрягая плечи и руки, подгибая ноги, чтобы сделать вид, что это тяжело. Понарошку целовать воздух над подушкой. Даже если бы Яна запомнила все правила, она могла что-нибудь перепутать и все испортить.

– Не получается, – с отчаянием выговаривает Ольга, и Яна приходит в себя.

Мир перестает качаться, и мальчик, только что полупрозрачный и бледный, словно обкатанный морем кусочек кварца, становится четким, как будто ее зрение наконец пришло в норму. Ольга пытается прижать рубашку к ране. На ней осталась только майка, и смуглые голые плечи покрыты большими синеватыми мурашками. Куртка мальчика расстегнута; Яна берет его за руки, отводит ледяные мокрые ладони от живота, задирает одежду и зажмуривается. Ольга сосредоточенно сопит, пытаясь приладить скомканную рубашку к ране. Ткань уже покрылась жирными, остро пахнущими пятнами.

– Он опять… – шепчет Ольга.

Яна заставляет себя посмотреть. Мальчик снова расплывается; середина его тела почти исчезла, и смятая рубашка будто висит в воздухе.

– Убери, – доносится голос сверху. Филька втискивается между девочками. В руке у него старая консервная банка, полная воды. На руку Яны льется дрожащая холодная струйка, и она поспешно убирает ладонь. Набрав в грудь воздуха, Филька сдергивает превратившуюся в грязную тряпку рубашку. Набрякший кровью рукав чиркает Фильку по животу, оставляя на футболке бурый след. Яна сглатывает и отворачивается, но успевает заметить, что мальчик снова появился, стал почти отчетливым… почти просочился обратно в этот мир. Филька льет воду на рану.

– Главное – остановить кровь, – Ольга расправляет рубашку. Яна перехватывает рукав, подсовывает его под тощий бок. Мальчик тонкий и легкий, и Яне удается приподнять его поясницу и протащить рукав на другую сторону. Мальчик стонет, сучит ногами, и Филька говорит:

– Его надо в больницу. Мы можем сделать носилки… носилки из веток и курток, слышишь, Ольг?

Ольга сосредоточенно связывает рукава, и рубашка превращается в подобие широкого бинта. Она опускает руки, садится на пятки и тихо говорит, глядя в песок:

– Если кто-нибудь узнает – Янкиного папу в тюрьму посадят.

Филька шумно выдыхает и отпускает ветку, которую пытался сломать. Зеленый хвост стланика пружинисто взмывает в небо. Яна смотрит на него как завороженная. Краем глаза она видит, что раненый мальчик снова начинает расплываться. Что-то ужасно клокочет в его горле. Ребра поднимаются и опускаются, как крылья. Ольга прижимает промокшую насквозь повязку, и черная жижа блестит лаковыми лужицами в складках ткани.

– Может, сами его вылечим? – безнадежно спрашивает Филька, и Ольга молча мотает головой.

Кто-то сильно толкает Яну под локоть; из-под руки высовывается любопытный мокрый нос Мухтара. Яна машинально чешет пальцем короткую жесткую шерсть между глазами. Отводит собачью морду ладонью.

– А мы наврем, что ничего не знаем, – говорит она. – Все равно нас никто слушать не будет…

Мысленно она рисует себе дорогу до города – через сопки, по мари, в обход бухты, которую никак не одолеть вброд с носилками. От города до озера можно добраться за полчаса, но обратный путь кажется бесконечным. «Может, он… ну, растворится до того, как мы донесем его, – думает Яна. – Может, все обойдется… само».

Мысль настолько отвратительная, что хочется провалиться сквозь землю. Исчезнуть, как этот незнакомый мальчик. А вот мысль и похуже: они могут просто убежать, бросить его здесь, и никто не узнает. Яну скручивает, как будто кто-то пробил дырку в ее собственном животе. Не в силах это вынести, она вскакивает на ноги и тараторит:

– Давайте делать носилки. Свяжем палки шнурками. Филька, ты вообще дурак, так не сломаешь, – она отпихивает его в сторону и хватается за липкую от смолы ветку. Выкручивает, пытаясь разорвать розовые волокна древесины, измочаленные, но все еще прочные. – Дай ножик! И куртку снимай, у тебя самая большая. И шнурки вытаскивай, и Ольгины тоже! Да быстрее же!

Мухтар, привлеченный суетой, снова подходит поближе. Фыркает в брошенную на песок Филькину куртку. Толкает лбом Ольгу. Она по-прежнему сидит на коленях над мальчиком, наливает в ладонь воду из банки и размазывает ее по белым щекам – мерно, как робот. Толчок собачьей головы сбивает ее, и Ольга, шмыгнув носом, ставит банку на песок. Мухтар берет мальчика зубами за рукав, тихонько тянет, и контуры тела снова начинают дрожать и расплываться. Мальчик почти исчезает. Он – всего лишь прозрачная тень, дрожащая над песком. Ольга отпихивает собаку коленом, визгливо вскрикивает:

– Отцепись, нельзя! – и почти растворившийся мальчик появляется снова. Он даже отчетливей, чем раньше. Как будто наконец протерли запотевшее стекло.

Мухтар отпрыгивает и садится в сторонке, бочком. Старательно отворачивает морду, то и дело скашивая глаза так, что обнажаются голубоватые полоски белков: не передумала? Не подзовет ли?

– Нельзя, – повторяет Ольга, и Мухтар шумно вздыхает.

Филька, высунув кончик языка, сплетает из шнурка замысловатые узлы, прочно связывая крест-накрест две кривые, липкие от смолы ветки. Они то проворачиваются, то подскакивают, Филька чертыхается сквозь зубы. Яна бросает третью, только что отломанную жердь и идет помогать. Полностью сосредотачивается на вертлявых ветках, липкой смоле, шнурочных петлях, из-под которых надо вовремя убрать пальцы. Интересно, а Ольга хочет сбежать? Ей-то ничего не будет, если об их походе узнают. И это не ее папа… Что будет, когда узнают папа и теть Света, Яна попросту не может представить. Там – глухая ватная чернота.

– Получилось.

Голос Ольги такой странный, что Яна с Филькой разом бросают недоделанные носилки. Мальчик открыл глаза и осматривается, приподнявшись на локте. И он совсем не похож на умирающего, который вот-вот исчезнет из этого мира. И даже на раненого не похож. Скорее он выглядит как человек, которого только что разбудили. Мальчик хмурится, запускает руку под повязку и громко скребет ногтями. Яну передергивает от воображаемой боли, но мальчику, похоже, все равно.

– Ты как? – шепотом спрашивает Ольга, глядя на него во все глаза.

– Да вроде ничего, помаленьку, – отвечает мальчик, трет ладонью грудь, размазывая грязь, и опускает закатанную рубаху.

– Ты вроде как помирал, – недоверчиво говорит Филька.

– Ну не помер же!

Филька, покраснев, отступает на шаг.

– И что, совсем не больно? – с испуганным уважением спрашивает Ольга. – Совсем-совсем?

Мальчик качает головой, медленно обводит их взглядом, останавливаясь на каждом. Как училка, которая осматривает класс, выбирая, кого вызвать к доске. Хочется лечь грудью на парту и спрятать глаза в учебнике, чтобы не поймали.

– Ты раненый был, – говорит Яна, чтобы прервать этот пристальный осмотр. – Я бы, наверное, ревела, если бы меня так. Мы тебя хотели в больницу тащить.

– Так вы меня, выходит, спасли.

Мальчик улыбается, и незримая тень ужаса, витающая над пляжиком, наконец-то рассеивается. Одного переднего зуба у мальчика не хватает; глядя на щель во рту, Яна привычно трогает языком резец, совсем недавно выросший на месте молочного, и понимает, что все будет хорошо. Все обошлось.

– Так ты… нормально? – настойчиво спрашивает Ольга. – В тебя же… – Она осекается, бросает быстрый взгляд на Яну. – В общем, у тебя там, ну… дырка в животе. Кровь шла и все такое.

– Чепуха, до свадьбы заживет, – отмахивается мальчик и садится. – А у вас пожрать нет чего? Кушать охота – сил нет, кишка о кишку колотит…

Ольга прыскает от смеха. Филька снова краснеет и лезет в карман брюк. Вытаскивает два леденца в намертво прилипших фантиках.

– Вот, у меня барбариски…

– Конфеты? Хорошо живешь… А сала случайно нету? Нет? Ну ладно, давай конфеты…

Филька протягивает леденцы на вытянутой руке, будто опасается подойти ближе. Смотрит на часы и по-взрослому сжимает губы.

– Ты где живешь? – спрашивает он мальчика. – Хочешь, вместе домой пойдем? Нам пора уже.

– Не, я лучше здесь останусь.

– Как это? Тебя же родители будут искать.

– Не будут. Сирота я.

Яна ежится от неловкости: она ненавидит, когда ее так называют, а этот мальчик так легко говорит сам о себе. Может, это потому, что она не настоящая сирота, у нее есть папа, а у этого мальчика, наверное, нет вообще никого. Папа говорит, что таких отдают в детдом (и Яну бы тоже отдали, если бы он не взял ее к себе). Понятно, почему мальчик не хочет идти в город. Его там, наверное, милиция поймает…

– Что, прямо ночевать здесь будешь? – восхищенно спрашивает Ольга.

– А что? Чай не зима. Только вот голодно… Вот если бы вы завтра пришли, хавки принесли какой-нибудь…

– Конечно, придем, – быстро отвечает Ольга. Ее глаза горят от восторга. «Тили-тили-тесто», – буркает Филька себе под нос, но его слышит только Яна.

– Побожись, – требует мальчик.

– Вот еще, божиться плохо, мне баба Нина говорила, что это грех, – упирается Ольга, а Яна спрашивает:

– Как это?

– Скажи: «Ей-богу, приду».

– Ей-что? – теряется Яна, и мальчик хихикает, как будто провернул какую-то только ему понятную шутку. Настойчиво смотрит на Ольгу.

– Ну ладно, мы придем… обещаю… – бурчит она. Мальчик ждет, и Ольга еле слышно произносит: – Ей-богу, придем.

Пожав плечами, Яна отходит к воде и опускает в нее руки. Пальцы тут же немеют от холода. Яна трет песком въевшуюся в кожу кровь, и по воде разбегается переливчатая радужная пленка.

9

Отдаленный гул приближался, нарастал – и вдруг превратился в раздирающий мозг грохот, заполнивший собой весь мир. Хищно вытянув черные лапы шасси, самолет ринулся прямо на Филиппа. Он летел так низко, что можно было рассмотреть заклепки на сероватом брюхе. Филипп с воплем повалился на землю, зажимая ладонями уши, уверенный, что его барабанные перепонки лопнут, а череп взорвется, что шасси сейчас пройдутся прямо по спине, ломая позвоночник и выдавливая кишки. Может быть, шасси того самого самолета, которым прилетела Яна.

Вихрь дернул за волосы, обдал вонью топлива и умчался, унося с собой грохот. Пару минут Филипп просто лежал лицом вниз, вдыхая острый аромат прошлогодней листвы, устилавшей обочину, ощущая, как твердая шишечка ольхи вдавливается в щеку. Лежал, пока липкая сырость не пробралась сквозь одежду, противно холодя тело. Только тогда Филипп поднялся – и даже нашел в себе силы усмехнуться. Санаторий находился на полпути между городом и аэропортом, и взлетающие или заходящие на посадку самолеты частенько заставляли дребезжать стекла в окнах и прерывали разговоры – приходилось либо орать, либо сидеть в неловком молчании, пока грохот не стихнет. Но до сих пор Филипп ни разу не слышал садящийся самолет вот так, стоя на дороге, без защиты крыши и стен. Без защиты, которую давал санаторий.

Филипп отряхнул с колен мягкие ошметки прелых листьев и сухие травинки, почесал клетчатый отпечаток шишечки на щеке и, хромая, снова зашагал вдоль трассы. Медлить было нельзя – он и так слишком задержался, воруя одежду и уворачиваясь от самолетов. Ночью в палату пришел Ворона, сказал, что Послание передано и принято. В любое другое время Филипп остался бы в санатории и, может, даже согласился бы пить таблетки. Но сейчас ему кровь из носу надо было вернуться в город.

Он понял, что пора что-то делать, когда верстал мамину статью. Поначалу он не вникал в текст, действуя совершенно автоматически, но постепенно взгляд начал цепляться за отдельные слова, потом – за фразы, а потом статья со всеми ее явными и скрытыми смыслами вдруг осозналась целиком и ледяным холодом проникла в жилы. Филипп снова ощутил себя мальчишкой с пальцами, испачканными свежей типографской краской. Заметку, которую он читал, напечатали на третьей, предпоследней странице «Советского нефтяника», и называлась она: «Сплетники и паникеры». За эту статью вся редакция получила по шапке: журналисты должны игнорировать слухи, а не распространять их, опровергая. (Запах валидола. «О чем ты думала? – всплескивает руками бабушка. – Зачем вообще полезла? Что дальше – пойдешь полы мыть?») Теперь, наверное, маме ничего не грозило. Время изменилось. Рассыпалось трухой, вывернулось наизнанку, задушило само себя, закрутившись спиралью. Время теперь было другое. А статья – все та же, написанная теми же словами, которые раньше казались правильными и естественными, а теперь вызывали только неловкость. Но слова были не важны, главным был смысл: все началось снова.

Казалось, без особенных ниток ничего не выйдет, нечего и пытаться, но Ворона сказал, что подойдут любые, а уж о том, как доставить Яне Послание, он позаботится сам. Ворона сказал, чтобы он не боялся: некоторые люди не меняются, что бы с ними ни случилось. Филипп, правда, все равно опасался: вдруг у нее будет торчать половина челюсти из-под серого сползшего лица, или черви в глазницах, или что-то в этом роде. Или она просто будет пахнуть, все-таки столько лет прошло. Люди станут обращать внимание. Но Ворона только посмеялся, когда Филипп попытался рассказать ему о своих страхах.

На нитки Филипп пустил самые старые вещи, чтобы мама их не хватилась. Распустил бабушкины вязаные кофты, нарезал на полоски мамино платье из скользкой ткани, которое она ни разу не надевала, рукав клетчатого пиджака с длинными, как чаячьи крылья, лацканами, что-то еще. Закрылся в папином кабинете и провозился всю ночь, а готовое Послание спрятал под матрас.

Успел сделать только одно, для Яны, – с Ольгой можно поговорить и так. Казалось, все прошло отлично, – но он слишком устал, и торопился, и, наверное, не смог прибраться так, чтобы мама ничего не заметила. Конечно, ей пришлось вызвать милиционеров: он совершенно утратил контроль над своими нездоровыми импульсами и подавленной агрессией, которую так и не научился выражать здоровыми способами, да еще и ушел из дома без спросу. Жалко только, что поймали его как раз в тот момент, когда он собирался рассказать обо всем Ольге.

…Еще в первый раз в санатории врач говорит Филиппу записывать все, что с ним происходит. Тогда Филипп не обращает на совет внимания, но после появления Голодного Мальчика решает, что это стоящая идея: осенний туман, застилающий мозги, может заставить забыть обо всем. Филиппу хочется забыть. Хочется закутаться в вязкое серое беспамятство, как в байковое одеяло, не сопротивляться, когда на глаза опускается тяжелая и теплая бабушкина ладонь. Но если он поддастся, то однажды не сможет вспомнить, зачем накидывать полотенце на зеркало, прежде чем повернуться к нему лицом.

И тогда Голодный Мальчик придет снова.

Филипп понимает, что должен сохранить память, но понимает и другое: нельзя, чтобы кто-то прочел его записи. К счастью, он давно уже придумал, что с этим делать, а в тайнике за кроватью лежит запас особых ниток, к которым он не прикасался с того самого лета. После выписки из санатория Филипп неделю вывязывает встречу с Голодным Мальчиком, а потом решает записать всю историю. Слов, которые когда-то придумала Яна, не хватает, и Филипп изобретает новые знаки, а потом разрабатывает алфавит. Месяцами он завязывает один узел за другим. Пальцы становятся шершавыми, покрываются трещинами и иногда кровят, и тогда Филипп оттирает пятна мыльной тряпочкой – аккуратно, едва прикасаясь, чтобы нитки не свалялись и не сделали узел нечитаемым. Он мучительно подбирает слова; иногда задача кажется непосильной, но полотнища сплетаются одно за другим, скапливаются под матрасом, и чем больше их становится, тем лучше Филипп понимает, чтó случилось тем летом. Он как будто рисует картинку из детского журнала, соединяя линиями хаотично разбросанные номера.

Кажется, еще немного, еще одно, может, два полотнища – и он поймет все, но тут нитки кончаются.

Бабушка умирает через день, как будто ее жизнь хранилась в мотках особенных ниток. Филипп убеждается, что Янка врала насчет того, что люди после смерти просто исчезают. Бабушка никуда не исчезает. Подпертая стенками гроба, она кажется даже более внушительной, чем при жизни. Ее присутствие ощущается, когда могилу засыпают комьями рыжей глины. Когда за впервые выдвинутым на середину комнаты круглым столом какие-то люди в костюмах, которых Филипп никогда не видел, чинно и молчаливо поедают кутью и поглядывают на него с брезгливой опаской. И особенно явным ее присутствие становится, когда они уходят. Это выводит из себя. Больше того – это бесит. Бабушка по-прежнему дома. Только теперь она никогда не выйдет из квартиры даже на минутку: мертвецы не ходят по магазинам и не забегают к соседкам одолжить соли и обменяться новостями. Филипп понимает, что если ничего не сделает, то останется под присмотром навсегда.

У него едва хватает сил дождаться, когда пройдут три дня отгулов, выданных маме. Бóльшую часть этого времени она сидит на кровати, положив руки на колени. Иногда подходит к холодильнику и, стоя перед раскрытой дверцей, съедает несколько ложек кутьи. На второй день Филипп жарит яичницу; она подгорает, но ее можно есть. Мама съедает ее механически, не произнося ни слова, а вечером третьего дня внезапно бросается варить огромную кастрюлю рассольника. Сидя в комнате, Филипп прислушивается к звяканью и бульканью, доносящимся из кухни, и ему чудится, что бабушка орудует там вместе с мамой – и одновременно вяжет в своем кресле, то и дело пристально поглядывая на него.

Наконец наступает утро, когда мама уходит на работу, и Филипп начинает действовать. Первым делом он находит в бабушкином комоде ключ от отцовского кабинета. Он не заглядывал туда очень давно, но в комнате ничего не изменилось. Даже пыли особо не прибавилось – только некоторые доски пола рассохлись и душераздирающе визжат, если на них наступить. Беленые известью стены, никогда не видевшие обоев. Огромный, под потолок, книжный шкаф, у окна – письменный стол на толстых тумбах. Виолончель в футляре в углу у двери, рядом с худосочным полукреслом, и другое кресло напротив – толстое и лоснящееся, как бегемот. На стене – несколько оскаленных волосатых масок с выпученными глазами и вывернутыми пельменями губами, полотнище с чукотской бисерной вышивкой и фотография, на которой отец пожимает руку улыбчивой женщине в панаме и длинных шортах, с обыденным, но каким-то иностранным лицом. Несколько минут Филипп стоит на пороге, с наслаждением оглядывая комнату. Привыкая к восхитительной и пугающей мысли, что теперь будет не заглядывать сюда тайком, а жить. Но для этого еще надо кое-что сделать.

Кровать оказывается такой тяжелой, словно только притворяется деревянной, а на самом деле сделана из железа. Стоит Филиппу потянуть ее на себя, как снизу отваливается длинная лакированная панель (торец у нее голый, и в нем видны плотно спрессованные опилки). Панель падает прямо ему на ногу. Боль такая, что на глазах выступают слезы, и приходится тащить кровать вслепую. Ножки оставляют глубокие царапины на крашеном полу. Заметив их, Филипп поначалу пугается, но быстро понимает, что испорченный пол скоро будет самой мелкой из его проблем.

Он почти заталкивает кровать в кабинет, когда мама возвращается с работы. Она неразборчиво восклицает что-то – за скрежетом ножек и собственным пыхтением не разобрать, – и Филипп, согнувшись чуть ли не пополам, выходит в коридор. Живот сводит, а поясницу тянет так, будто в ней отросли какие-то странные болезненные жилы. Физиономия у него потная и отчаянная, как во время драки во втором классе, когда он мельком увидел себя в отражении в темном окне – нелепо-огромного, синюшно-бледного под выбившейся из штанов рубашкой, мокрого, гадкого, с соплями и кровавой юшкой, размазанными под носом. Шок от этого зрелища был так велик, что его парализовало – и противник тут же свалил его точным ударом в глаз.

Сейчас ему снова предстоит драка, но проиграть нельзя. Филипп распрямляет завывающую от боли спину и смотрит маме в глаза. И молчит. Ему очень важно сейчас – молчать: любое слово обернется пропущенным ударом, загонит в ловушку, из которой уже будет не выбраться. Он молчит, пока мама не отворачивается и не начинает стягивать сапоги. Тогда Филипп протискивается в кабинет и одним рывком втягивает внутрь хвост кровати. Внутри что-то мерзко сжимается, как будто кишки живут своей жизнью. Несколько минут он сидит на стоящей посреди комнаты кровати и держится за живот. Постепенно противная дрожь уходит, и он идет за мамой.

Без кровати комната кажется просторной и чужой. Мама сидит в бабушкином кресле, неподвижная, как тряпичная кукла, и смотрит на пушистую полосу пыли, скопившейся вдоль плинтуса. Филипп усаживается напротив, берет маму за руку, прижимается лбом к ладони, и мама оживает. Сердито вырывает руку.

– Мерзавец, – выплевывает она, и Филипп понимает, что выиграл.

Следующую четверть часа мама орет. Он сопляк и наглец, не имеющий понятия об уважении к старшим. Он ведет себя как капризный трехлетка, вымахал здоровый лоб, а мозгов не отрастил, и пора бы уже поумнеть и перестать ей перечить. Филипп живет в ее доме и будет поступать так, как она сказала, а если не нравится – пожалуйста, при ПТУ есть общежитие, а она умывает руки. Он плюет на память бабушки и отца. Он… Филипп слушает ее, покаянно уронив голову. Надо просто переждать. Он чует: буря не продлится долго. Где-то за возмущением и гневом, спрятанный так далеко, что даже изнутри не увидеть, чудится ему холодный сухой расчет, как будто мама орет больше для виду. А еще глубже – облегчение. А за ним, в совсем уж потаенных глубинах, – взрывная, всепоглощающая радость, яростное ликование спущенного с поводка щенка.

В потоке слов появляются перебои, бурление взбесившей реки смягчается, стихает: паводок спал, каноэ вынесло на равнину. Филипп снова прикасается к маминой ладони. «Не смей подлизываться!» – звонко выкрикивает она, и отбрасывает его руку, и снова кричит: что за глупость он выдумал, он же мог надорваться и заработать грыжу. Легко теперь просить прощения – а если бы у него пупок развязался, и пришлось бы вести его в больницу? Она знает: теперь он жалеет о том, что натворил, но ведь надо думать перед тем, как делать! И кровать на место теперь не поставить – слишком тяжелая, придется Филиппу переночевать в папином кабинете – и не ной, за одну ночь не развалишься, – а завтра она позовет соседа, чтобы вернул кровать на место, и придется достать бутылку, чтобы ему заплатить, так что, может, и завтра не получится…

Филиппу хочется смеяться. Янка говорила, что это легко, да он не верил, – а зря. «Ты, наверное, с голоду помираешь», – говорит мама. Есть не хочется: живот горит, будто его набили тяжелыми горячими углями. Но Филипп жалобно кивает, и мама треплет его по голове.

В папиной (в своей!) комнате он падает на кровать, по-прежнему нелепо торчащую в середине, и, заложив руки за голову, осматривается. Дверь закрывается так плотно, что почти не пропускает кухонные запахи и звуки. Шкаф полон книг, большей частью – еще не читанных, восхитительно заманчивых. А вот стена с масками подкачала: чего-то не хватает. Маски подвешены на нескольких протянутых вдоль стены лесках. Места на них еще много, а в стороне, как будто в ожидании, сбились в стайку разогнутые скрепки-крючки. Филипп медленно, по частям поднимается, кряхтя, и вытаскивает из-под матраса полотнища узелковых записей. Развешивает их, балансируя на рахитичном полукресле. Прикрепляет последнее под громкий и радостный звон мусорного колокольчика за окном (едва он раздается, как глухо хлопает входная дверь, и сквозняк приподнимает край полотнища в руках, но Филипп не обращает на это внимания).

Он слезает на пол и отступает, оценивая результат. Теперь стена выглядит почти правильно, хотя, наверное, очень не понравится маме. Но записей не хватает, и стена выглядит обглоданно. Он не успел дорассказать историю.

Ужасаясь сам себе, Филипп второй раз за день лезет в бабушкин комод – на этот раз в нижние ящики. Он даже не знает, что пугает больше: что он собирается использовать вещи мертвеца – или что намерен ограбить бабушку. Но ему нужны нитки. Куча ниток. Если подумать – ему хочется рассказать еще очень многое. Ему нужен бабушкин запас пряжи – весь, целиком.

Три нижних ящика комода пусты. Филипп задвигает их по очереди, не веря своим глазам. Поколебавшись, настороженно приоткрывает следующий, в который бабушка никогда при нем не заглядывала. Перед глазами мелькают какие-то резинки и кружево, что-то бежевое, голубое, блекло-розовое, что-то байковое и скользко-блестящее. Кровь бросается в лицо; от ужаса Филипп захлопывает ящик с такой скоростью, что едва не отрубает себе пальцы. Несколько секунд он стоит, зажмурившись. Перед глазами плавает бежевое, и резинки, и кружавчики, и между ними – пачка пухлых конвертов для авиапочты, и верхний подписан аккуратным маминым почерком, и в строчке «куда» значится школа для одаренных детей…

Показалось, думает Филипп. Очень хочется проверить, но открыть ящик снова и залезть в эту розовую фланель он не решается. Остается только верхний ящик. Филипп рылся в нем только сегодня утром, но на всякий случай открывает его и с минуту тупо смотрит на бумаги, пузырьки с лекарствами и пачки квитанций.

По босым ногам тянет холодом, и у Филиппа одним щелчком сходятся – пропавшая пряжа, тишина в квартире, звон колокольчика за окном. Он пушечным ядром вылетает в коридор – как раз в тот момент, когда мама захлопывает дверь. В одной руке у нее пустое мусорное ведро. Под мышкой другой зажато несколько аккуратно сложенных полиэтиленовых пакетов (Филипп видит поблекший от стирок портрет Пугачевой в роскошных кудрях, с маленькой дырочкой на месте лисьего глаза). Из кармана маминого пальто свисает авоська, и к ее сетке прицепился обрывок зеленой шерстяной нитки.

Колокольчик уже стих. Филипп молча пропихивается мимо мамы, толкнув ее плечом, сует ноги в сапоги (один не надевается до конца, голенище подворачивается, и подошва торчит сбоку) и, подпрыгивая на одной ноге, выскакивает на лестницу. Здесь ему приходится остановиться и пропихнуть ногу в сапог, чтобы не полететь кувырком со ступеней.

С глазами, лезущими из орбит, Филипп выбегает на улицу. Колокольчика не слышно. Мусорка уехала навсегда, и ему придется молчать до конца своих дней. Он бьет кулаком в ладонь, готовый разрыдаться, но тут до него доносится далекий звон, и он бежит на звук так быстро, как только может. Мозгу не хватает кислорода, и он подменяет плывущую реальность иллюзиями: колокольчиками таинственные феи заманивают путников на погибель; зеленые болотные огоньки плывут в черноте и завлекают в трясину, и ясно, что за ними только тьма и смерть; но герой обречен следовать за ними, он не может отвернуться и пойти домой, потому что тогда просто перестанет существовать. Звон становится оглушительным; на загадочном существе, что ведет Филиппа за собой, стеганые доспехи, колокол в его руке сверкает золотом, горбоносый профиль с оттопыренной нижней губой полон горького достоинства благородного изгоя. Он знал раньше это лицо, давно, в той счастливой жизни, что ушла навсегда.

Филипп останавливается, упираясь ладонями в колени, и закрывает глаза. Болотные огоньки расплываются в зеленую муть и уходят за край обозримой тьмы. Холод хватает за голые локти.

– Жека! Ж-е-ка! – орет Филипп во все горло, и таинственный эльф в ватнике недовольно оборачивается. – Где машина стоит?

Жека молча тычет большим пальцем. Мусорка стоит в соседнем дворе. Выхлопная труба уже плюет синим дымом, и очередь рассосалась – только под бортом кузова балансирует на носочках белобрысая малявка в цыплячьем халатике под спортивной кофтой. Пока Филипп ковыляет последние десять метров, она успевает забрать опустошенное ведро и бегом рвануть к подъезду. Филипп занимает ее место, и через борт высовывается рука в лоснящейся от грязи рукавице. Стараясь дышать ртом, Филипп подходит ближе, пытаясь разглядеть мусорщика в темноте кузова, но тот высовывается сам, недовольный и сбитый с толку заминкой.

Филипп почти не удивляется, увидев его лицо.

– Нитки случайно выбросил, – хрипло говорит он. – Нитки бы мне забрать. Пожалуйста.

– Еще чего, – говорит мусорщик, и голос у него грубый, как карканье. – Что упало – то пропало. Я в говне ковыряться не буду.

– Пожалуйста, – сипит Филипп. – Мне очень надо…

– А раз надо – так залезай и сам ищи! – говорит человек-ворона и растворяется в темноте.

Оглянувшись через плечо – к счастью, двор пуст, и на мусорку никто не смотрит, – Филипп хватается за борт и задирает ногу. Штаны зловеще трещат. Он безнадежно скребет сапогами по каким-то железкам, все глубже погружаясь в отчаяние, уже готовый отпустить почерневшие от грязи, осклизлые доски, – и будь что будет, и сдались ему эти нитки, – но тут тело наконец справляется с задачей. Филипп наваливается животом на борт, втягивает себя внутрь и валится на мокрый железный пол – крошечный пятачок, расчищенный от мусорных завалов.

– Там где-то, – говорит человек-ворона и кивает на гигантскую осыпь в глубине кузова.

Филипп пробирается к ней на ощупь. Под ногами хлюпает, и каждый шаг поднимает новую волну вони, разъедающей глаза. Но чем глубже Филипп продвигается, тем больше привыкает к полутьме и запаху, и вскоре тьма сменяется мягким серым светом, а вонь – запахом гниющих на морском берегу водорослей, соли и чаячьего помета, облепившего дальнюю скалу. Мусорная осыпь отодвигается, расходится в стороны, и Филипп видит клубящийся туман. За ним угадывается холодное море, узкая полоса галечного пляжа у подножия обрыва и серебряные скелеты выкинутых штормами мертвых лиственниц.

Пряжа лежит у самого края. Среди нее попадаются грубые пестрые мотки белой, рыжей, черной шерсти, и запах псины от них мешается с водорослями. Филипп колеблется, не зная, имеет ли право забрать эти нитки, но потом понимает, что Ольга вряд ли за ними вернется. Одиночество, уже, казалось, привычное, наваливается с новой силой. Ему нужны все нитки, какие есть, – потому что, когда у истории нет слушателя, она путается в самой себе и становится длиннее, и без особых ниток не обойтись. Без них история будет просто неразборчивой кучей узлов… Филипп торопливо собирает тугие клубки, пытается удержать их в руках, но быстро понимает, что не справится. Он заправляет футболку в штаны, сует неприятно-колючие, чуть влажные нитки за пазуху, но и там места мало. Слишком мало – ему не унести и трети.

– Держи, – говорит за спиной человек-ворона и протягивает ему синюю трубочку, свернутую вроде как из целлофана. Филипп недоуменно пялится на нее; Ворона ухмыляется, отматывает от трубочки длинный кусок, отрывает, встряхивает, – и он превращается в мешок.

– Бери, не стесняйся, – говорит Ворона, и Филипп, бормоча благодарности, набивает мешок нитками.

Пока он ползает вдоль обрыва, Ворона сидит прямо на голой глине, нахохлившись и свесив ноги в пустоту. Он курит, и дым от папиросы смешивается с туманом.

Мешки из трубочки огромные – все бабушкины запасы умещаются в два. Ворона легко поднимается на ноги и скрывается за горой мусора. Филипп, закинув оба мешка за спину, чтобы не запачкать, лезет следом. Он добирается до борта, когда Жека закидывает в кузов латунный колокол (тот коротко, будто придушенно, брякает) и запрыгивает следом.

– Погнали, – говорит Жека.

– Я только до дома донесу и верну, – обращается Филипп к странно раздавшейся спине мусорщика и аккуратно протискивается мимо него к борту. Мусорщик сердито оглядывается, и Филипп видит блеклые глаза на землистом, широком, как блин, лице.

– А ты кто такой? – спрашивает мусорщик, дыша сивухой. – Откуда взялся?

– О, Филька! Это Филька, он нормальный пацан, – Жека присаживается рядом с мусорщиком на корточки, шарит под куском брезента и достает мутную бутылку. – Дубак сегодня, а? Третьим будешь, Филька?

Филипп трясет головой. Примеривается к борту, соображая, как ловчее выбраться из машины. По одному сбрасывает мешки, стараясь попасть на сухой участок асфальта, и спиной вперед лезет следом. Жека и мусорщик, держа в руках полные до краев, зеленые, как зимнее море, стопки, наблюдают за ним с равнодушным любопытством. Ладони соскальзывают с доски, и Филипп валится на спину. Мешки с пряжей смягчают удар. Жека и мусорщик синхронно запрокидывают головы и переворачивают стопки над открытыми ртами. Мусорщик крякает и вдруг сердито и гулко лупит по жестяной крыше кузова короткопалой ладонью.

– Хули встал, поехали! – орет он с гневной гримасой – и тут же замолкает, роняет руку, каменеет лицом, будто кто-то дернул за рубильник.

Лежа на спине, Филипп смотрит снизу вверх, как мусорка выпускает туманный клуб выхлопа и медленно катит прочь.

10

Лоб чесался от платка, тугой узел натирал под подбородком. Широкая юбка до пят облепляла лодыжки, диктуя шаг, и Ольга послушно семенила по аллее, чуть сутуля спину, скромно опустив глаза. Стая дворняг трусила следом. Ольга слышала цокот когтей по асфальту, дыхание открытых пастей. Чувствовала густой шерстяной запах, – он комом стоял в горле, ворочался, душил. Ольге хотелось визгом вытолкнуть его прочь, и когда желание становилось невыносимым – она поднимала глаза на мелькающие сквозь листву церковные купола, и ей становилось легче. Образ Нигдеевой, плавающей в сумраке подъезда, – так и не выросшей, с зеленовато-бледным костлявым лицом, с провалами вместо глаз, – таял, отступал, терял реальность. Вместе с ним таяла паника; крупная дрожь, колотившая Ольгу, когда она выбегала из дома, ушла, и только мелко тряслась где-то в животе тоненькая беззащитная жилка. Купола приближались, и ветки расступались, открывая темнеющий на фоне неба крест.

В церковные ворота Ольга вошла почти спокойно, и даже собачий конвой уже казался больше стыдным, чем страшным. Перекрестившись на купола, она оглянулась – и вспыхнула от ликования: дворняги остались снаружи и, кажется, даже не собирались караулить. Они постепенно разбредались вдоль улицы, лениво обнюхивая газон и заглядывая в урны. Ольга еще раз благодарно перекрестилась и двинулась через асфальтовое поле к приглашающе распахнутым дверям, за которыми, обещая защиту, дрожали золотые отблески свечей.

Спасение, казалось, было уже совсем близко, когда Ольга встала, будто налетев на стену. Тоскливый ужас разом высосал из нее силы: тело обмякло, мышцы обвисли на костях, будто Ольга превратилась в кусок безжизненной плоти, мертвеца, в последний момент ясно осознавшего, что надежда на спасение была всего лишь самообманом. В глубине души Ольга понимала это с тех пор, как впервые пришла в церковь. Это знание годами разъедало душу и отравляло радость. Чем старательнее Ольга погружалась в ритуалы, тем прочнее становилось тайное, спрятанное от самой себя убеждение: крест и молитва не помогут. Они из другой реальности. Они работают лишь в мире нормальных людей, из которого Ольгу выкинуло давным-давно.

Она пыталась затесаться обратно, соблюдая правила игры, в отчаянной надежде, что это оградит ее, – но всегда знала, что это не сработает. Всегда знала.

Нигдеева сидела на середине скамейки, расслабленно вытянув облепленные рваными джинсами ноги. Хмуро подергивала себя за короткие, едва ухватиться, рыжие волосы, словно контрольную писала, – только вместо ручки грызла сигарету. Ветер гонял быстрые прозрачные тени, осыпал горстями изможденных солнечных зайчиков тощую фигуру, потертый кожаный рюкзак, лежащий рядом, початую бутылку воды. Собственная тень Нигдеевой терялась за этой игрой, расплывалась до полной невидимости. Люди шли мимо, скользили взглядами по лавочке и отводили глаза – равнодушно и чуть торопливо, как от пустого, но безотчетно неуютного места. Нигдеева смолила свою сигаретку, а бабки у входа, батюшкина гвардия, готовая броситься на любого нарушителя, даже не пытались сделать ей замечание. Даже не смотрели в ее сторону. А Нигдеева все подергивалась, как сломанная марионетка, все ерошила волосы, вытягивала губы трубочкой – ну точно как когда не могла решить пример.

Ольга обреченно подошла к лавке. Нигдеева недоуменно посмотрела на нее, сквозь нее, недовольно шевельнула рыжими бровями. Ольга села на краешек, прямая, как доска. Послушно сложила руки на коленях, до боли сплела пальцы, чувствуя, как по спине стекает холодная струйка пота. Спросила, глядя перед собой:

– Почему ты преследуешь меня?

– Извините?

Опешив, Ольга повернула голову, посмотрела Янке в глаза – та растерянно моргнула, откидываясь назад, и холодное недоумение на ее физиономии сменилось изумлением, а потом – зловещей, хищной радостью.

– Ты?! – тихо воскликнула она, и Ольгу мгновенно охватила досада. Кем бы ни стала Нигдеева – на лавочке у церкви она поджидала кого-то другого. Ольга могла просто пройти мимо, но вместо этого покорно сунула руку в оскаленную пасть зверя.

Нигдеева тем временем обежала взглядом надвинутый на лоб платок, юбку, под горло застегнутую блузку. Быстро обернулась на церковь, пробормотала под нос: «А!» Этот короткий вердикт, мимолетное «все-с-тобой-понятно», неожиданно взбесил Ольгу настолько, что руки сами сжались в кулаки. Забыв об осторожности, она грубо спросила:

– Зачем явилась?

– Говорю же, меня Филька позвал, – с готовностью ответила Янка. – Послания, узелковые письма, помнишь?

– Зачем?! – Ольга отшатнулась в ужасе, простонала: – Боже, зачем…

– Понятия не имею, не спрашивала еще. Думала, ты расскажешь. Мне стыдно к нему идти, понимаешь? – Болезненно поморщившись, Нигдеева отвела глаза, потянулась на край скамьи, к урне, бросила бычок. Снова повернулась к Ольге. – Да что ты пялишься на меня, как будто привидение увидела?

– Издеваешься? – тихо спросила Ольга.

– Нет. Я понимаю, что неожиданно свалилась, да еще и домой к тебе приперлась без предупреждения, но… – Она пожала плечами. – Наверное, слегка впала в детство. Казалось… нормальным. Так ты не знаешь, что нужно Фильке?

– И знать не хочу.

Янка взъерошила обеими руками ежик волос.

– Может, кто-то снова… Ты была с тех пор на Коги, хоть раз? – спросила она и тут же замахала руками, будто пытаясь стереть с лица Ольги ужас и отвращение. – Нет, конечно нет. А теперь ты здесь… – Она снова покосилась на церковь, торопливо отвела глаза. – Да, наверное, это тоже выход.

– Кто-то должен наши грехи замаливать, – хмуро ответила Ольга. Нигдеева передернула плечами – будто отмахнулась, – и Ольгу опять охватила злость. – Тебе, может, эта мерзость и сейчас в радость. Думаешь, я не знаю, куда ты скатилась перед тем, как… Да я бы с тобой срать рядом не села! Но я… мне… Я раскаиваюсь перед Господом нашим, – Ольга, сглотнув тяжелый, как камень, ком в горле, отвернулась, осенила себя размашистым крестом. – Я каюсь! И ты должна…

Нигдеева пялилась на нее как баран на новые ворота. Наконец она моргнула, тупое изумление в ее глазах сменилось досадой, и Ольга торопливо отвела глаза, чтобы скрыть тихое ликование. Враг, явившийся под личиной подруги, оказался не так уж силен.

– Послушай, Ольга, – медленно, будто осторожничая, заговорила Янка. – Я не знаю, что здесь происходит и чего ты так боишься. Но самобичевание вряд ли поможет.

– Конечно, не поможет! – горько рассмеялась Ольга. – Нас тогда пороть надо было, тогда! чтобы вели себя нормально, а не шатались где попало…

– Нас и пороли, – криво ухмыльнулась Янка, и Ольга вскинула голову, стиснула зубы, словно в ожидании удара.

– Мало пороли! – яростно выкрикнула она. – Надо было больше… надо было в кровь лупить, чтоб не лезли…

Янка, пристально глядя на нее, порылась в кармане, достала пачку сигарет. Вытащила одну, повертела в руках, затолкала, сминая, обратно. Вслепую пошарила по лавке, нащупала бутылку с водой. Медленно отвернула крышку, покусывая губу.

– У тебя дочка, – негромко сказала она. – Ты ее порешь?

Лицо Ольги смялось, как тряпка, и Нигдеева прищурилась, подалась вперед.

– Думаешь, она не в маму пошла? Думаешь, не станет шляться где попало?

Тело сработало само – включились рефлексы, давным-давно побежденные, задавленные, под колокольный звон отданные хмурому мусорщику вместе с драными спортивными штанами, вечно забитым носом и привычкой вертеть пальцем у виска. Мозг впал в ступор, но тело двигалось; глаза быстро пробежали по площади – никто не видит; левая рука дернулась вперед, вцепилась в рыжие волосы; нога лягнула тощую голень. Шокированная, Ольга будто со стороны наблюдала, как ее кулак неумолимо плывет в лицо этому существу, – и испытала новый, еще больший шок, когда кулак соприкоснулся с вещественной, теплой, очевидно живой плотью. Ольга вскочила, готовая получить сдачи, ударить вновь, готовая и к драке, и к погоне. Хотелось сбросить с головы чертов платок. Хотелось развернуть плечи и сорваться на бег, – за Нигдеевой или от нее, не важно, – лишь бы рвануть, лишь бы – ровный, широкий бег, она так любила бегать, и даже сейчас мало кто мог за ней угнаться…

Удар отбросил Нигдееву на дальний конец лавки; вода взвилась из бутылки высокой переливчатой струей, с плеском опала на асфальт, и время пошло своим чередом. Ольга, ахнув, прижала ноющий кулак к губам.

Янка неловко возилась на лавке, пытаясь привстать, нелепо вздрыгивала ногами. Ей не хватало опоры, но, вместо того чтобы задействовать руку, она продолжала держать над головой бутылку воды. Эту несуразную позу – на спине, с задранной рукой, с искаженной от боли физиономией – Ольга видела десятки раз. Падая, Янка всегда машинально поднимала руку, чтобы не разбить хрупкую скрипку.

Наконец Нигдеева догадалась опереться на локоть свободной руки и поднялась.

– Круто, – пробормотала она и аккуратно потрогала багровое пятно на скуле пальцем. – Такого я точно не ожидала.

– А чего ожидала? хлеба-соли? – выплюнула Ольга.

В голове гудело, но страх окончательно ушел. В кого бы ни превратилась Нигдеева за эти годы – сделать она ничего не могла. К Ольге возвращалась нормальная жизнь. Наплывала привычной пеленой, скрадывающей слишком резкие звуки, слишком яркие краски, острые, опасные углы. Мимо шла знакомая молодая пара, усердные прихожане, – они удивленно посматривали на двух женщин, напряженно стоящих по разные концы скамейки. На ближайшей к церкви лавочке шушукались, бросая на Ольгу подозрительные взгляды, две старушки, завсегдатаи, большие поклонницы батюшки. Ольга нагнулась поближе и прошипела:

– Еще раз полезешь ко мне или моему ребенку – я тебя ментам сдам. Вот они обрадуются!

Янка отшатнулась, и Ольга широко ухмыльнулась от мстительной радости.

– И к Фильке не лезь, – добавила она. – Он занят, в дурке лежит с очередным обострением.

Ольга поправила сбившийся на затылок платок. Повела плечами, будто осваиваясь в свежевыстиранной, чуть севшей одежде, и с достоинством двинулась к входу в церковь.

11

Яна проводила взглядом Ольгу, которая, путаясь в юбке, торопливым, но мелким шагом устремилась к церкви, и осторожно потрогала набухающий под глазом желвак. В голове гудело, и синяк ощущался как прилипшая к скуле горячая свинцовая блямба. Она приложила прохладную бутылку с водой, заранее зная, что это не поможет: синяки у нее появлялись даже от легких толчков, а рука у Ольги осталась тяжелой. Яна так и не успела решить, куда пойдет дальше, но ясно понимала, что разгуливать по городу, освещая округу багрово-фиолетовым фингалом, нельзя: слишком заметно. А быть заметной ей сейчас не хотелось.

Так и прижимая бутылку к скуле, в которую уже толкалось что-то злое и горячее, Яна вышла за ворота и наугад двинулась в сторону почты.

Она долго щурилась на хаос вывесок на фасаде. Задуманные пронзительно-яркими, они быстро выцветали в этом городе до мертвенных зеленых и синих оттенков. Надписи большей частью и вовсе исчезли, – местные дизайнеры предпочитали красный, который первым погибал в неравной битве с ветром, солью и влагой. В конце концов, отчаявшись разобраться в синюшной мешанине, Яна наудачу вошла внутрь.

Здесь все еще пахло темным полированным деревом и сургучом – обломками сорванных с посылок лепешек с буковками по кругу. Они так походили на шоколад, что хотелось немедленно сунуть их в рот, – что Яна и проделывала каждый раз, начисто забывая о пресной горечи и разочаровании. Иногда попадались и красные кусочки – страшно ценные; такие Яна прятала в карманы, где их быстро перетирали в пыль камешки, монетки и неизвестные, но страшно нужные железяки.

Запах остался прежним – но само почтовое отделение теперь ютилось в дальнем конце просторного зала; остальное место занимали, отделенные от вестибюля стеклянными дверями, магазины и магазинчики. Оглядевшись, Яна двинулась вправо – туда, где когда-то стояли ровным рядом деревянные кабинки для междугородних звонков.

(На улице тьма, воет буран, но внутри жарко натоплено. Яна сидит на подоконнике, медленно болтая ногами и сонно наблюдая, как снег на валенках превращается сначала в блестящие круглые капельки, а потом – в темные пятна. От батареи поднимается сухое тепло. Лизка дрыхнет в санках, пристегнутая ремнем, похожая на кулек в огромном платке поверх шубки. Закинула голову так, что по раскрасневшейся щеке течет слюнка. К соседнему подоконнику привалились папа с теть Светой; папа осоловело моргает, а теть Света злится, что пришлось встать в такую рань. Сейчас семь утра, – а значит, в далеком городе на материке, где живет папина сестра, тетя Лена, – одиннадцать вечера. У нее еще вчера, а здесь уже завтра. Раз в три месяца папа, теть Света, Яна и Лизка приходят на почту, чтобы позвонить в прошлое.

Из громкоговорителя под высоким потолком раздается гудок. Яна вздрагивает. Папа поднимает голову и выпрямляется.

– Москва, пятая кабинка, – произносит металлический женский голос. Замотанный в черное дядька, которого Яна до сих пор не замечала, развалистой рысью бежит к пятой кабинке, срывает трубку и яростно орет, пытаясь свободной рукой закрыть дверь:

– Слышь меня? Слышь? Алло! Это я, Вадик! Слышь?

Наконец объявляют их город, и папа бросается к кабинке. Сначала он разговаривает с тетей Леной сам, – Яна видит сквозь стеклянное окошечко, как он то хмурится, то смеется. Потом наступает очередь тети Светы, – она разговаривает недолго, и к ее губам все время приклеена резиновая, скользкая улыбка. Под конец зовут Яну. Она послушно сжимает теплую трубку; папа и тетя Света подпирают плечами проем кабинки.

– Ну как ты, дружочек? – спрашивает тетя Лена, и ее голос едва слышен за шелестом и гулом. Это гудят волны в проливе. Бесятся, ловят пастями снег, завиваются белыми барашками. Подпрыгивают, хватают за хвост теть-Ленин голос, и он становится все слабее, все отдаленнее, будто не может дотянуться.

– Ну расскажи, как у тебя дела? Алло? Алло! Янка, ты меня слышишь?

Яна изо всех сил сжимает трубку, приваливается к деревянной стенке кабинки и закрывает глаза. Папа и теть Света нависают за спиной. Слышно их тяжелое, возмущенное дыхание.

– Ты бы хоть поздоровалась, – шепотом говорит папа.

– Ты хорошо учишься? Хорошо, да? – кричит из неимоверного далека тетя Лена. – А со скрипкой как?

Давление за спиной становится невыносимым; стены смыкаются, сжимая Яну твердыми деревянными боками.

– Нормально… – произносит она одними губами, но тетя Лена слышит – и заливисто смеется:

– «Нормально», надо же! Ну хорошо, что нормально! – Она снова смеется. – Ладно, Янка, целую тебя. Передай папе трубку, я не договорила.

Яна протягивает трубку отцу и, обливаясь пóтом, вываливается из кабинки. Лизка проснулась и теперь ворочается в санках, озирается огромными круглыми глазами, налаживаясь реветь. Яна торопливо приседает на корточки, показывает язык, давит пальцем на крошечный нос-кнопку. Лизка хихикает.

– Я тебя не слышу, связь плохая! – орет в кабинке папа, и теть Света налезает на проем, словно если она напряжется – то далекий голос с материка станет отчетливее. – Не слышу! Горбуши? Копченой? Конечно, Ленка, какие вопросы! Алло? Алло!)

Людей в торговом центре толклось на удивление много. Прикрываясь бутылкой, Яна проблуждала в стеклянном лабиринте минут пять. Здесь шел ремонт; рядом с грязными стеклянными перегородками на грубых козлах стояли ведра краски, в воздухе висела цементная дымка, а под ногами похрустывали мелкие обломки кирпича. Она уже хотела уйти, когда наконец обнаружила нужный ларек, зажатый в угол отделением мобильной связи и охотничьим магазином напротив. Яна протиснулась между застекленными прилавками, заставленными флаконами с жидкостями ядовитых расцветок, стараясь не снести ничего полами куртки или рюкзаком; к счастью, касса стояла у самого входа, и далеко пробираться не пришлось. Закутанная в пестрый флис продавщица азартно подалась навстречу, и Яна наконец оторвала от лица степлившуюся бутылку.

– Здрасьте, – буркнула она. – Мне бы тональник. Или корректор. Что-нибудь такое.

Продавщица с готовностью закивала.

– Парень, да? – сочувственно спросила она, ловко выгребая на прилавок бежевые тюбики. Яна неопределенно хрюкнула и с преувеличенной сосредоточенностью принялась выбирать нужный. – Да уж, мужики… – вздохнула продавщица. – Да что с них взять! Вы, молодые девки, слишком гордые. И не спорь, по лицу вижу, что гордая! Он тебе слово – а ты поперек, так, да? Мудрее надо быть! Мой вот тоже… пришел вчера на рогах, так я ему супчика, рыбки жареной, а у меня вот бизнес свой, и сама я…

– Мне бы посветлее, – перебила Яна. Продавщица с сомнением окинула взглядом ее лицо, неохотно выложила на прилавок еще один тюбик.

– Этот возьмите, корейский, хорошо берут…

– Пойдет. – Яна торопливо ухватилась за корректор – достаточно светлый, чтобы не светить желтым пятном на лице. Расплатилась с растерявшей всю приветливость продавщицей. Помялась, прикидывая, сможет ли замазать фонарь в ближайших окрестностях. По всему получалось, что нет. Заранее морщась, Яна вскрыла тюбик и принялась размазывать крем по болезненной припухлости.

– Что ж вы вслепую мажете-то!

– Да ладно, я так, – отмахнулась Яна, но продавщица уже сердито грохнула на прилавок настольное зеркало.

Яна со вздохом склонилась над стеклом. Как всегда, отраженное пространство казалось нереальным и (голодным!) пугающе чуждым, а собственное лицо – зеленовато-бледным, напуганным, совсем некрасивым. Приоткрыв от напряжения рот, Яна принялась неумело замазывать фингал, который уже начал багроветь.

Уловив боковым зрением движение за спиной, она невольно скосила глаза. Сердце ухнуло в низ живота, как в воздушной яме, подпрыгнуло, болезненно ударилось изнутри в кости черепа и зависло в солнечном сплетении, тошнотворно вибрируя. Всего лишь прохожий за спиной, размытый до призрачности слоями пыльного стекла, но в то же время ужасающе реальный, материальный настолько, что мог бы повлиять на вращение земли. Колени подогнулись, тело скрутило дрожащим от напряжения вопросительным знаком: бежать? Прятаться? С отчаянным ревом броситься в объятия? Яна прикрыла глаза, медленно втянула воздух носом, считая до восьми, так же медленно выдохнула сквозь плотно сжатые губы.

Это помогло. Сработало достаточно хорошо, чтобы не пойти вразнос. Яна чуть повернула зеркало, чтобы лучше видеть, что творится за спиной, и снова принялась возить пальцем по покрытому слоем тональника синяку.

Пиратская борода отца сильно поседела, и из рыжего он превратился в лысеющего блондина, – но никаких других перемен Яна не заметила. Он был все так же высок и длиннорук, и манеру одеваться не поменял: джинсы с явными следами глажки, невнятная светлая ветровка, и под ней, как дань приличиям, ради соответствия должности и научному званию, – рубашка и галстук. И он все так же знакомо вытягивал шею, высматривая что-то – или кого-то – поверх голов, так что Яне захотелось пригнуться, а еще лучше – заскочить за прилавок и присесть там на корточки, прикрывая голову, – потому что, если отцу пришлось ее искать, дело плохо, и влетит ей теперь знатно.

Не то чтобы Яна надеялась, что сумеет скрыть от отца свой приезд, – город О. был слишком мал, чтобы всерьез на это рассчитывать. Скорее, она просто об этом не думала – и теперь просто смотрела на отца через зеркало, оглушенная звенящей пустотой в голове. Сейчас он повернет голову, на мгновение остановится, вскинув руки, как веснушчатые крылья, чуть наклонится вперед и бросится к ней, стремительный и холодный, как пикирующий на воронье гнездо поморник.

Он повернул голову. На мгновение остановился, вскинув в стороны руки. Чуть наклонился вперед и быстрым шагом устремился в охотничий магазин напротив, к невысокому полноватому человеку, тершемуся у витрины с ножами. Отец что-то сердито воскликнул, и на лице продавца проступило облегчение. Человек обернулся на голос. Отец взял его под локоть, махнул рукой – пойдем. Теперь Яна видела, что незнакомец одет в старую папину ветровку и джинсы, которые пытались погладить. Круглую голову прикрывала древняя шапочка-петушок. Отец придержал человека за плечо, направляя. Тот посмотрел снизу вверх, и в зеркале отразилось вялое, отвыкшее от движений землисто-бледное лицо.

Яна узнала его мгновенно – и закусила губу, намертво давя вопль. Болезненно зашумело в ушах, как будто она нырнула слишком глубоко, так глубоко, что, может, уже и не получится вынырнуть. Зеркало подернула пелена цвета ночного тумана. Теряя равновесие, Яна до боли в ладонях вцепилась в прилавок, переступила с ноги на ногу. Под подошвами, прорываясь сквозь туманную пелену, сквозь монотонный гул под черепом, оглушительно захрустел битый кирпич.

Тусклые иссохшие глаза тяжело провернулись, привлеченные звуком. Яна почти слышала тихий скрип набившегося за глазные яблоки песка, когда они остановились на ярком пятнышке зеркала. Затянутые плесенью зрачки выглянули из мутного стекла и уставились прямо на Яну. Их глаза встретились в пыльном зазеркалье, и во взгляде мужчины вспыхнуло мгновенное узнавание. Его лицо исказилось; он загородился ладонями и закричал.

Часть 2

0

В мягкой мари серебрится проплешина, укрытая мертвой травой, безобидный сухой участок среди пухлых подушек мха. Яна делает шаг – и травяной ковер чуть подается; под ним пробегает невидимая, почти неощутимая волна. Второй шаг. Почва под ногой уходит вниз и тут же возвращается на место. Третий. От неуловимой качки начинает подташнивать; кожа на лбу натягивается до блеска, и волосы кажутся жесткими и колючими. Еще шаг. Яна скалится, приподняв сложенную в трубочку губу. По бровям стекают тонкие струйки пота, но она не поднимает руки, чтобы стереть их. Лишнее движение усилит качку. Шаг. Заплесневелый ковер, рыхло свалянный из мертвых стеблей, шатается, и Яна давится от подкатывающей к горлу рвоты. Дальше. Под ногами – бездна, заполненная непроницаемой жижей, черной, как нефть, вонючей, как канализация. Густой, как кровь Голодного Мальчика. Между жижей и Яной – только травяной матрас. Под ногами прокатываются волны, и матрас поднимается и опускается им в такт. Как будто дышит. Как будто под ним – живое.

Ей надо дойти до середины. И не порвать, ни в коем случае не порвать плесневелую занавесь, скрывающую то, что шевелится внизу.

Не протонуть.

– Давай! – кричат сзади. – Давай!

Яна застывает. Тошнота выбивает слезы из глаз. Бездна под ногами заполнена гниющим заживо временем.

– Ссышь? – с холодным любопытством спрашивает то, что внизу. У черной жижи – голос Голодного Мальчика. У черной жижи его глаза.

Яна чуть сгибает колени. Выпрямляется. Не чуя ног, приседает и выпрямляется снова. И снова. Ритмично. Быстро. Чуть покачиваясь вперед и назад.

Матрас ходит ходуном. Голоса за спиной считают вразнобой. Пять. Шесть. В животе прыгает, как в самолете, попавшем в воздушную яму. Семь. Матрас упруго толкает в ступни и тут же ухает из-под ног. Восемь. Трава под ногами расползается, обнажая сгнившую изнанку. Девять. Матрас ходит вверх и вниз, от серебристого мельтешения хочется закрыть глаза. К горлу подкатывает кислое, и Яна зажимает рот руками. Десять.

– Моя очередь! – орет кто-то за спиной.

Яна, балансируя одной рукой, а вторую по-прежнему прижимая ко рту, пятится назад. Ветер высушивает пот на лбу, над губой, на висках. Ветер подпихивает под локоть. Она пятится, стараясь не дышать, ставя ногу на всю ступню, мягкую, как лапы выпотрошенной игрушки. Не порвать матрас. Не протонуть.

Если она протонет – дома ее убьют.

1

Нигдеев поставил на плиту кастрюлю с водой и отвернулся к окну. В сумерках кубики гаражей казались развалинами игрушечной стены, ненадежно прикрывающей О. от ползущего с моря тумана. В их нестройных рядах светилась пара-тройка робких огоньков – кто-то, распахнув ворота навстречу летнему вечеру, ремонтировал машину, или наводил бесполезный, но желанный лоск, или просто выпивал с друзьями, сбежав от жены. Слабые лампочки, заросшие пылью и потемневшие от выхлопов, были последними стражами человеческого уюта, теплой, доброй обыденности. За ними громоздились, разделенные тусклым зеркалом бухты, черные сопки. На их боках, обращенных к городу, бугрились светлые бульдозерные шрамы. В медленно наползающем сумраке сопки походили на спины больных, но все еще сильных и злобных животных, безнадежно застрявших в мари. Смотреть на них было неприятно, и Нигдеев, прислонившись боком к подоконнику, уткнулся в телефон.

Лизка со Светланой, одетые совершенно по-летнему, пили вино в уличном кафе. Солнечная полоса лежала поперек столика. Лизкины глаза прятались за темными стеклами размером с блюдца. Каблуки Светланы попирали булыжную мостовую. Грифельная доска на заднем плане, полускрытая вьющейся зеленью, вся была исписана то ли испанскими, то ли итальянскими словами, и в росчерках мела чудилась нездешняя лихость.

Крышка кастрюли застучала под напором кипятка. Поколебавшись, Нигдеев негнущимся пальцем ткнул в лайк и отложил телефон. Торопливо выдернул из морозилки пачку пельменей, высыпал в воду. Прислушался к происходящему в комнате, но различил лишь бормотание телевизора. Юрка затих – то ли подействовали лекарства, то ли просто устал ныть. Сидел теперь в темноте, сутуло обвиснув в кресле, и в пустых глазах прыгали синие блики телевизора.

Все выходило слишком тоскливо, слишком сложно. Слово «ремиссия» прикрывало простой и отвратительный факт: Юрка заговорил и перестал промахиваться мимо унитаза, но так и остался полным психом. Он знал, как его зовут и какое сегодня число, и даже довольно бодро осваивал старый смартфон, но на улицу его одного было не выпустить. Не то чтобы страшно – что ему сделается, – а неловко, стыдно до пылающих ушей: люди шарахались от бормочущего старика с бегающими глазами и застывшей физиономией, и тень их брезгливого испуга липла к Нигдееву, как приклеенная под сиденье стула жвачка, еще теплая от чужой слюны.

Снова он по доброте душевной наступил на старые грабли…

Нигдеев яростно помешал пельмени, прикидывая, насколько затянется эта бодяга. По закону всемирного свинства вся бюрократическая братия успела разбежаться по отпускам; хорошо, если хотя бы к осени удастся выбить Юрке какое-то жилье и пенсию. Да еще, может статься, вся эта беготня по инстанциям, все это погружение в дивный мир справок и параграфов окажутся зряшными, и Юрка, погуляв лето на воле и попортив Нигдееву нервы, опять слетит с катушек, и придется запихивать его обратно в дурдом. Еще и брать не захотят. Орать на улицах, в конце концов, не запрещено.

Нигдеев раздраженно раскидал пельмени на две порции и пошел звать к столу.

Молча колупаясь в тарелке, он с опаской поглядывал на Юрку. Похоже, приступ закончился. Юрка выглядел почти нормально – разве что слишком сосредоточенно. Таким он бывал, когда данные по сейсмике вдруг не совпадали с предварительной разведкой. Или когда они сидели в мокрой палатке на голом булыжнике в часе лета от материка, оглушенные хлопаньем готового порваться брезента, подсчитывали съестное, а море с бешеным ревом бросалось на скалы, и было очевидно, что ни катера, ни вертушки не видать им, как своих ушей, еще неделю…

Эта сосредоточенность. Как будто в Юркиной голове наступил полный, небывалый штиль, и в этой тишине он пытается расслышать… что-то.

…Обрывистое плато облито серым пасмурным рассветом. Наверх через заросли ольхи ведет единственная тропа, засыпанная почерневшей от влаги листвой. На ней отчетливо видны чуть заплывшие медвежьи следы. Нигдеев азартно трет руки:

– Обратных нет. На брусничнике жир наедает.

Юрка, не слушая, смотрит на часы. Сосредоточенно обдумывает что-то свое. Толку от него нет, и Нигдеев жалеет, что не нашел себе другую компанию.

Плоская возвышенность тянется на несколько километров; ничем не сдерживаемый ветер свистит в ушах. Здесь исчезаеют и след, и сама тропа: впереди сплошь сфагновая марь, заросшая ровной, будто стриженой березой чуть выше щиколотки. Местами верховое болото разбивают ржавые выходы руды, мелкие бугры и овражки; брусника покрывает вылизанный вечным движением воздуха камень, как брызги багровой эмали.

Мокрые порывы бьют в лицо, унося прочь запахи людей. Нигдеев обводит дымчатый горизонт хозяйским взглядом. Где-то по плато бродит медведь, которому некуда уйти, кроме как обратно к тропе. Добыча. Зверь. Матерый. С подхода возьму. Забыв о спутнике, Нигдеев мысленно перебирает старые, пропахшие порохом и табачным дымом слова, от которых замирает в груди и блаженно щекочет в горле.

От крутого подъема пересохло во рту. Нигдеев, заранее кривясь, бросает в рот горсть брусники. Тут же до боли сводит челюсти, слюна струйками бьет в нёбо, а потом кислота сменяется чайной сладостью болот и морской горечью. Тот же вкус наполняет сейчас пасть медведя. Это странно и хорошо. В этом есть что-то древнее: стать зверем, чтобы убить зверя. Нигдеев шевелит ноздрями; он чувствует себя вольным дикарем, способным уловить в сплетении запахов густую медвежью струю.

– Эх, хорошо, – тоскливо говорит Юрка и снова смотрит на часы. – Так бы и остался здесь, не возвращался бы.

– Что, со скандалом ушел? – спрашивает Нигдеев.

– Да нет… не то чтобы… – Юрка неуверенно качает головой. – Глупостей всяких навыдумывала. Она в последнее время совсем… Манеру взяла: ляжет мордой в стенку и лежит. Дома бардак, мелкий визжит, а ей хоть бы что. Я ей говорю: – ты бы хоть посуду помыла, на кухню не зайти, – молчит. А я что поделаю? Обещал, что вечером в кино сходим. Сейчас какой-то французский идет, бабам такие нравятся. Может, повеселеет, – он качает головой, будто не веря сам себе. – Спиногрыз ее доводит. Ни поговорить теперь, ни… ну, этосамое. Домой идти неохота…

Нигдеев сочувственно шевелит бровями. Юрка сдирает с головы шапку и тянется всем телом, до хруста, до судорожного привизга, шумно втягивает носом воздух – и обмякает, тускло улыбаясь, будто разом лишившись всех мыслей. Скверная, необъяснимо тревожащая улыбка; от ее вида у Нигдеева противно сосет под ложечкой.

– Смотри, мозги выдует, – ухмыляется он.

Юрка легкомысленно смеется и подхватывает с земли черно-ржавый обломок железной руды. Пошарив по карманам, выуживает маленький пухлый ключ с простенькой бородкой. Смотрит на него с изумлением, будто не понимая, что это и откуда взялось, – и тут же, будто вспомнив о чем-то, мрачнеет. Нигдеев узнает ключ от шкафа. У него тоже есть такой. Хлипкие замки на тяжелых, как надгробные плиты, лакированных дверях может открыть ребенок с игрушечным ножиком. Их никто и никогда не использует; ключи бессмысленно торчат в своих скважинах, оставляя синяки на предплечьях и цепляясь за одежду. Совершенно незачем таскать их с собой.

Все еще хмурясь, Юрка подносит ключ поближе к куску руды и разжимает пальцы. Неуловимо быстро ключ устремляется к камню и прилипает со звонким металлическим щелчком.

Звяк! Неуместный звук болезненно бьет по барабанным перепонкам, и Нигдеев морщится.

– Никогда не надоедает, – радостно говорит Юрка, отколупывая ключ.

Звяк!

– Перестань, спугнешь, – хмурится Нигдеев. – Пойдем уже. Он, наверно, у восточного края кормится.

– Кто? – удивляется Юрка и тут же спохватывается: – Ах да…

– Охотничек, – буркает Нигдеев и идет вперед, по щиколотку проваливаясь в мягкий мох и царапая брезентовые штаны корявыми березовыми сучьями.

Они то обходят участки трясины, поросшей обманчиво сухой серебристой травой, то сворачивают в сторону, приняв за след вмятины во мху. Высматривают в бинокли среди бурого ковра березы – такое же бурое пятно медведя. Через пару-тройку километров линзы становятся совсем мутными, и Нигдеев впервые за последний час, а то и полтора просто оглядывается по сторонам.

– Ну вот, приплыли, – говорит Юрка со странным, почти ликующим облегчением.

Нигдеев сплевывает. Плато на глазах затягивает туманом. Серые клочья задевают кустарник, а из-за края плато прет уже серьезное – плотные клубы цвета синяка, с ослепительно-белой кромкой поверху.

– Мда-а, – тянет Нигдеев. – Намек понял.

– Давай-ка спускаться, – напряженно говорит Юрка.

Нигдеев кивает. Медлит, закуривая, – заботиться, что дым спугнет зверя, уже незачем. Туман густеет и распухает, как яичные белки под венчиком, и уже не видно не то что края плато – кривой лиственнички десятком метров левее. Юрка делает пару шагов и смущенно замирает.

– Что-то я направление потерял, – через силу признается он. Нигдеев оглядывается – и насмешливая улыбка сползает с лица.

– Придется ждать, пока растащит, – говорит он. Туман на глазах поедает пространство, оставляя лишь мертвенную белизну.

– Чем… растащит? – тихо спрашивает Юрка.

Ветра нет. Ветра вообще, совсем нет; полный штиль; абсолютная неподвижность. Впервые за годы Нигдеев не слышит свиста в ушах; он повисает в незнакомом, пустом, мертвом мире. Он тянет ноздрями безжизненный воздух – и не чует ничего, кроме ужасающе невыразительного запаха воды.

Юрка тревожно смотрит на часы. Удивленно морщит лоб:

– Вот черт, встали…

– Мои тоже, – отвечает Нигдеев. – Магнетит кругом… Не надо было вообще брать, теперь только выкинуть.

– Как ты думаешь, это надолго? – шепотом спрашивает Юрка.

Нигдеев пожимает плечами. Думает почему-то о Юркиной жене – как она ждет неведомо чего, всегда одна, с орущим ребенком на руках, в чужом, пасмурном, насквозь продутом городе, и ветер бьется в окна, ломится в голову, выстуживает душу; ветер ноет, кричит, рыдает, изо дня в день, из года в год, – а потом вдруг затихает, и наступает мертвый штиль. Нигдеев трясет головой, отгоняя образ серой от тоски женщины, глядящей широко раскрытыми глазами в пустоту за окном.

– Ни разу такого не видел, – говорит он. – А ты?

Юрка качает головой, и его физиономия принимает сосредоточенное, почти отсутствующее выражение. Знакомое выражение, означающее: у нас проблемы, и это серьезно.

– Дойти до края и пойти по периметру? – с сомнением предлагает он. – Рано или поздно наткнемся на тропу.

Нигдеев прикидывает расстояние. Представляет, как они час за часом идут сквозь пустоту вдоль невидимого края плато.

– Видимость – полметра, куда мы попремся?

Он считает шаги сквозь мертвый безветренный мир и, кажется, давно сбился. Тридцать? На самом деле шагов уже сто, двести, тысяча, но ни один не сдвинул его с места. Нигдеев решает, что ошибся с направлением, но тут под ногой хрустит щебень. Голая каменистая плешь оказывается там, где он и ожидал. Хотя бы не придется пережидать, стоя в болоте.

Юрка вдруг резво подается в сторону – и тут же превращается в едва различимую тень.

– Слушай, тут землянка какая-то, – доносится, как сквозь вату, его возбужденный голос. Слышны глухие удары дерева. – Циновки гнилые, иероглифы на чайнике… Похоже, японцы руду разведывали. Ух ты – ящики с образцами!

Нигдеев движется на голос. Вдруг Юрка придушенно взвизгивает и выныривает из-под земли прямо под ноги. Трясет головой, как сеттер, которому в уши попала вода. Лицо собралось в мокрые складки.

– Слышь, ты лучше не ходи туда, – бормочет он, хватая Нигдеева за локти и крепко зажмурившись. Нигдеев выдергивает руки, и Юрка широко раскрывает глаза. – Там ребенок… мертвый.

– Что?!

– Спиногрыз, говорю, мертвый. Труп то есть. В мумию превратился. На вид уже лет пятьдесят как…

– Чепуха какая-то. Как такое может быть?

– Может, она просто больше не могла, – невнятно отвечает Юрка. – Пойдем отсюда, а?

– Куда? – мрачно спрашивает Нигдеев.

Это какой-то анекдот, думает Нигдеев, докуривая неизвестно какую по счету сигарету. Дурная байка из тех, что остроумцы любят рассказывать молоденьким, первый сезон работающим в поле коллекторшам. Он ерзает на куче мха, прикрытого разорванным пакетом; щебень врезается в задницу. Неизвестно, прошло ли двадцать минут или два часа. Неизвестно, сколько еще ждать: две минуты или двое суток… Ничего не меняется. Ничего не происходит. От напряженного бездействия Нигдееву кажется, что он плывет в выморочной белизне, невесомый и бестелесный.

И этот глухой, сводящий с ума звук. Звяк. Звяк. Скрежет металла, который силой отдирают от камня. И снова – звяк. И снова.

– Хватит уже, а?

Юрка сует ключ в карман. Склоняет голову набок, прислушиваясь.

– Как ты думаешь, сколько времени? – спрашивает он.

– Понятия не имею.

– А вроде развеивается уже, да?

– Нет.

Юрка вздыхает, вытаскивает ключ и тут же, опомнившись, убирает.

– А может, по периметру все-таки, а? – неуверенно спрашивает он. – Сколько еще просидим?

– Глупо. В любой момент рассосется, это не может быть надолго.

– Это уже долго, – тоскливо говорит Юрка, пялясь в молочную белизну, и Нигдеев с отвращением прикрывает глаза.

Звяк. Звяк. Ватная тишина, настолько глубокая, что, кажется, заложило уши.

– Слышишь? – шепчет Юрка. – Ходит кто-то…

Теперь он слышит: близко и в то же время словно издали, из-за непреодолимой стены тумана. Едва уловимый хруст веточки. Почти неразличимое хлюпанье воды, выдавленной изо мха чьей-то ногой.

Нигдеев берет ружье и медленно поднимается на ноги. До рези в глазах всматривается в туман.

– А ну пшел! – рявкает он, и туман жадно сглатывает голос. Нигдеев перестает дышать, даже не вслушиваясь – кожей пытаясь ощутить вибрацию, быстрый топот убегающего животного. – Показалось, – он опускается на колени и сгребает расползшийся мох под пакет. – Медведь бы дунул – глухой услышал…

– А может, не медведь.

Нигдеев молча крутит пальцем у виска и неуклюже приземляется на свое сиденье. Человек бы ответил… да и не стал бы бродить по болоту в тумане. Не медведь, не человек, – значит, показалось.

Звяк. Звяк. Звяк.

Нигдеев стонет.

– Может, это ёкай, – говорит вдруг Юрка с кривой улыбочкой. – Ну, эта хрень японская, типа привидения. Может, они оставили…

– Больной, вы на меня своих тараканов не стряхивайте, – вяло отвечает Нигдеев, и Юрка издает идиотский смешок.

Не в силах больше смотреть на его глупую физиономию, Нигдеев встает и осторожно ступает в туман. Брезгливость требует отойти подальше, но он не может пересилить себя: кажется, еще шаг – и не найти больше ни каменистый бугорок, ни ружье с рюкзаком, ни Юрку, тревожно сверлящего глазами спину. Нигдеев берется за молнию штанов и понимает, что тот и не собирается отворачиваться. Раздраженно передернув плечами, Нигдеев делает шаг вниз, стараясь запомнить каждый камешек, каждую трещину, каждую веточку брусники. И еще один шаг.

Каменистый склон уходит из-под ног, и Нигдеев летит сквозь пустоту. Как глупо, успевает подумать он, как же глупо.

Белизна тумана становится ослепительной и сверхновой взрывается в голове.

Звяк. Звяк. Звяк. Сознание и забытье сменяются волнами, неотличимые друг от друга, – два белых ничто, вся разница между которыми заключена в этом звуке. Погребенный под туманом мир, лишившийся дыхания, пуст, и единственное движение в нем – призрачное шевеление Юркиных пальцев. Единственный звук – звяканье ключа. Нигдеев не знает, сколько плавает между мирами; в конце концов та реальность, в которой раздражающе звякает ключ, оказывается внизу, и он медленно оседает в нее, как камень на дно.

Голова раскалывается; правое колено стало огромным и горячим, как выброшенный из жерла вулкана булыжник. От боли Нигдеев шипит сквозь зубы.

– Наконец-то! – вскрикивает Юрка. – Ну ты даешь, а? На ровном месте! Там ямка с тарелку, ей-богу, так ты через нее… фу-ух, напугал!

Нигдеев с усилием садится.

– Долго я?

– А не знаю, – Юрка мрачнеет и выпускает из пальцев ключ. Звяк. Нигдеев содрогается. – А как ты думаешь, сколько времени? – с детской надеждой спрашивает Юрка. – Я вот думаю, может, еще даже часа нет. И вроде развеивается уже, да? А то я Наташке пообещал, а сам здесь сижу. А она там ждет. Она даже не орала сегодня, представляешь? А я тут…

Нигдеев прикрывает глаза и видит, что женщина, стоящая у слепого окна, такая же мертвая, как ветер. Туман задушил ее, и теперь она никогда не придет к заброшенной японской землянке, чтобы обнять ребенка со злым напуганным лицом…

Нигдеев вздергивает голову, стряхивая тяжелую дремоту. Юрка бубнит:

– Опять кто-то ходил. Серьезно, я аж за ружье схватился, мало ли, потапыч обнаглел… – Он смотрит на бесполезные часы. – Я ей сказал: ты, главное, глупость эту забудь. Это он тебя доводит нарочно, я приду – поговорю с ним по-мужски, мигом свои капризы забудет. В кино сходим, развеешься, там фильм с этим… Делоном, он ей нравится, потерплю, раз такое дело. Обещал к семи быть, как штык… Слушай! – Он, вдруг насторожившись, переходит на шепот: – Ходит…

Нигдеев затаивает дыхание. На этот раз шаги отчетливей. Кто-то, невидимый в тумане, но очень близкий, крадется вокруг каменистой плеши. Кто-то почти беззвучный. Только абсолютное безветрие позволяет уловить всхлипы мха под ногами.

Юрка тянется за ружьем. Дуло едва заметно ударяет о камень, и шаги тут же стихают. Нигдеев, выпучив глаза и обливаясь потом, пялится в туман, отчетливо ощущая чужое присутствие.

– Пальну? – одними губами спрашивает Юрка. Нигдеев моргает, приходя в себя.

– Свихнулся, – нормальным голосом говорит он. – А вдруг человек? Мало ли дураков?

– Откуда здесь люди. Либо медведь, либо ёкай. Я бы пальнул, а?

– Ружье положи, – цедит Нигдеев. Туман по-прежнему подступает вплотную, все такой же густой и непроницаемый, но чувство чужого, прячущегося за белой стеной, исчезло.

Нигдеев выуживает из рюкзака термос чая, обернутые в газету котлеты и крошечную желтую с красным цветком на боку кастрюльку с вареной картошкой. Юрка достает две банки кильки в томате и черный хлеб. Жрать хочется страшно, и ни головная боль, ни нездорово сосредоточенная Юркина физиономия уже не отбивают аппетит. Нигдеев вдумчиво жует, уйдя в себя, смакуя живой, теплый вкус мяса и аромат чеснока, чтобы не видеть ни лица друга, ни белой стены вокруг.

Юрка шумно втягивает в рот килечный хвост и вдруг спрашивает:

– А тебя твоя мелкая любит?

– Конечно любит, – не задумываясь, отвечает Нигдеев. – Что за вопрос вообще? Я ж ей отец.

– А мой вот… – Юрка вздыхает. – Он вообще какой-то… не знаю даже. Наташка раньше веселая была, а теперь только ревет. Он из нее всю душу высосал, ни спать, ни есть не дает, прям как нарочно. А меня вообще ненавидит. Я его только на руки возьму, а он сразу глаза выпучит и орать, будто я не отец, а леший. Не слушается вообще… Я бы и плюнул, да такого на место не поставишь – он сам тебя потом…

– Дети, – пожимает плечами Нигдеев. – Моя тоже не подарок, а что поделаешь. Воспитываю, как могу. И тебе придется.

– Не, тут другое… – Юрка шевелит пальцами. – Беспокоюсь я. Наташку вон до ручки довел… Сколько времени, как ты думаешь?

Нигдеев качает головой. Слышит, как поскрипывают камни. Волоски на загривке встают дыбом. Голова вот-вот лопнет от напряжения. Кто-то ходит в тумане. Кто-то недобрый. Кто-то, похожий на мелкого, тощего сопляка со злыми глазами…

Нигдеев трясущимися руками вытаскивает из пачки сигарету. Ломает две спички, пытаясь прикурить, но наконец затягивается. Медленно выпускает синеватый дым, мгновенно тающий в туманной мгле. Говорит лупающему глазами Юрке:

– Ты заколебал про своего мелкого ныть. Мерещится уже.

– А может, не мерещится, – тихо отвечает Юрка. – Говорю тебе, это ёкай. Вот мой спиногрыз тоже…

– Что – тоже?! – рявкает Нигдеев.

– Наташку того… теперь за мной пришел.

– Тебе к психиатру пора, ты в курсе? – орет Нигдеев, и Юрка замолкает, нахохлившись.

Нигдеев задремывает, когда Юрка начинает возиться, сбивая сон. Не веря своим глазам, Нигдеев смотрит, как Юрка достает ключ, подносит его к обломку руды. Разжимает пальцы.

Звяк.

– А ну дай сюда! – визжит Нигдеев. Бросается, сжимая кулаки, и тут же, взвыв, хватается за колено и валится на камни. Юрка прижимает ключ к груди, и его желтые глаза становятся большими, как у ребенка. Скрипя зубами, Нигдеев кое-как садится. От боли трясется каждая жилка в теле.

– Да что за ключ вообще? – плачущим голосом спрашивает он, и Юрка сует свою игрушку за пазуху, чтоб не отобрали.

– Так от шкафа ключ, – говорит он. – Я же таблетки в шкафу запер.

– Какие таблетки? – холодеет Нигдеев.

– Да всякие, все, что были. Она же все подряд пыталась выпить. Я ей говорю: ты прекращай эти глупости, я к семи вернусь – поговорим. А таблетки на всякий случай в шкаф убрал.

– Ты… – Нигдеев обхватывает голову руками. Неподвижный безвкусный воздух душит, комом перекрывая горло. – Ты с ума сошел, – выдавливает он. – Вали домой, ты чего!

– Как? – беспомощно разводит руками Юрка.

– Да как и собирался, по периметру! – Нигдеев машинально смотрит на часы и скрипит зубами от бессилия. Бросает бесполезный взгляд на невидимое небо. – Иди! Я здесь заночую, завтра с мужиками меня заберете.

– Да ты без меня даже в сортир не сходишь. И потом, ты же сам сказал – это глупо. С минуты на минуту развеется, а если я не в ту сторону уйду, то часа два зря потеряю, а то и три… – Он задумчиво жует губами. – А как ты думаешь, сколько времени?

Он висит в глухой, неподвижной пустоте. Мир состоит из брусничника площадью с носовой платок, нескольких ржаво-красных камней, полуголой веточки березы, просунувшейся из ниоткуда; и вокруг этого жалкого мира крадется, медленно сужая круги, мутноглазый ёкай, который забрал Юрку, а теперь пришел и за ним. Иногда Нигдеев приходит в себя и понимает, что поблизости бродит медведь и надо бы подтащить поближе ружье, а может, Юрка все-таки вернулся, и тогда все будет хорошо. Мгновение он чувствует себя прежним – разумным, бывалым, здравомыслящим. Но мертвенно-неподвижный воздух давит, и тишина давит так, что едва не лопаются барабанные перепонки, будто он погружается на неимоверную глубину, и вспышки ясности становятся все реже, пока не исчезают совсем, унося с собой и брусничник, и камни, и веточку. Остается только туман, в котором ходит ёкай. Нигдеев всматривается во мглу так, что кровь стучит в висках и в глазах мелькают мушки.

И он понимает, что сейчас увидит.

Не могу, думает Нигдеев, Юрка, пожалуйста, я так не могу, подожди, Юрка! Извиваясь всем телом и дергая искалеченной ногой, он ползет сквозь ничто туда, где несколько минут (вечность) назад растворилась Юркина спина. Туман оседает на лице, скапливается в глазах и струйками течет по щекам, а следом, неторопливо раздвигая мертвенный воздух, идет ёкай. Нигдеев ползет, в кровь обдирая ладони, но ёкай настигает. Его когти вцепляются в голень. Нигдеев дергает застрявшей ногой; скрюченные серые пальцы рвут прочный брезент охотничьих брюк. Редкие кривые зубы погружаются в плоть. Ёкай кусает его. Мертвый пацан кусает его, точно кусает, боже, мертвый пацан ест его ногу. Нигдеев дико орет и бешеным рывком переворачивается на спину, поднимая ружье. В тумане не разглядеть ничего дальше сбитых в кровь рук, вцепившихся в ружье. Он не видит своих ног, не видит того, кто кусает их, – и благодарен туману за это.

Продолжая орать и дергать ногами, Нигдеев стреляет в белую пустоту – раз и другой.

Кто-то тащит его под мышки, куртка задралась, и по голой пояснице скребет сначала мокрыми ветками, очень неприятно, а потом – каменной щебенкой, и это уже больно. Кто-то сует под затылок мягкое, как подушка, но покрытое ледяным, липким от влаги полиэтиленом. Это противно, но все равно хорошо; Нигдеев послушно опускает голову и исчезает.

Звяк. Звяк. Ему снится взломанный шкаф с разгромленными полками. В распахнутой дверце поблескивает вывернутый с мясом замок. Мертвая женщина, в голове которой навсегда затих ветер, лежит лицом к стене, глядя в туман. Рядом с ней ползает ёкай, катает игрушечный уазик прямо по серому покрывалу, наброшенному на ее истощенное тело.

Звяк. Звяк. Звяк.

Нигдеев открывает глаза, и Юрка с виноватым видом прячет ключ за спину. Все тело ломит; ободранные ладони горят огнем. Нигдеев тяжело поднимается на локте и видит, что ничего не изменилось. Мертвый штиль. Непроницаемый туман. Кривая веточка, протянутая из ниоткуда.

– Как ты думаешь, сколько времени? – спрашивает Юрка. – Я вроде недавно вернулся – а вроде и давно, не пойму никак. А то я, знаешь, Наташку обещал в кино сводить, сказал, буду как штык…

Нигдеев молчит, и Юрка, задумчиво оттопырив губу, подносит ключ к камню. Отпускает. Звяк. Отпускает. Звяк. Звяк.

Что-то трогает лицо Нигдеева. Что-то скользит сквозь волосы, касается мочки уха, невнятно шепчет в голове. Почти беззвучно присвистывает.

Юрка сжимает в кулаке ключ и ошалело вертит башкой.

– Растаскивает! – говорит он. – Глянь, Саня, растаскивает!

Белое вокруг – сереет, темнеет, становится прозрачным, как таящий снег. Белое – нет, уже жемчужно-серое, неуловимо-розоватое, закатное – шевелится, извивается и распадается на безобидные клочки. Покряхтывая и опираясь о камни – одними пальцами, чтоб не задевать ободранные ладони, – Нигдеев встает, кренясь влево. Осторожно переносит вес на правую ногу. Колено отзывается болью – но не так чтобы сильной, вполне терпимой. Нигдеев выпрямляется, и мокрый ветер хлещет его по глазам.

– Как ты думаешь, сколько времени? – спрашивает Юрка. Нигдеев щурится на подсвеченные красным тучи над краем плато.

– Полседьмого где-то, – говорит он. – Собирай шмотье, минут за сорок до машины дохромаем.

– Покурим? – предлагает Юрка.

Нигдеев лезет из-за руля. Они дымят, привалившись к железному боку машины. Юрка беспокойно шарит глазами по светящимся через одно окнам. Ветер, несущий снежную крупку, раздувает огоньки спрятанных в ладони сигарет, срывает искры, щедро рассыпая их по подмерзающей земле.

– Свет горит? – спрашивает Нигдеев.

– Нет. Спят уже, наверное, – рассеянно отвечает Юрка и отбрасывает сигарету. – Всего-то на пару часов опоздал, как ты думаешь, это ж ничего? Должна понимать! Поднимешься?

– Колено же, – Нигдеев отводит глаза. – Давай, послезавтра на работе увидимся.

– Покеда, – бросает Юрка, подхватывает рюкзак и ружье. Губы плотно сжаты, между бровями залегла внимательная складка. Словно туман так и не разошелся. Словно туман поджидает в темной квартире, за створками взломанного шкафа. Юрка очень, очень сосредоточен…

И после вылазки на Коги. Как собран и внимателен он был после Коги…

Нигдеев тряхнул головой. Юрка был всего лишь одиноким, давным-давно разведенным, не нужным ни бывшей жене, ни непутевому сыну стариканом, слегка придурковатым и неряшливым, но совершенно обычным. Глядя на его глубокие морщины и жидкие пегие волосенки, Нигдеев поневоле вспомнил, что сам на два года старше. Хуже зеркала, ей-богу…

Ел Юрка тоже по-стариковски, медленно орудуя подрагивающей вилкой, с всхлюпыванием втягивая в себя подозрительно розовые, однородно-упругие комочки начинки. К небритому подбородку пристал сероватый кусочек теста. Нигдеев несколько раз провел рукой по бороде, надеясь, что до Юрки дойдет, но тот не реагировал, и в конце концов Нигдееву пришлось уставиться в свою тарелку, лишь бы не видеть этот мерзкий трясущийся комок.

Тишина, нарушаемая лишь Юркиным хлюпаньем, становилась невыносимой. Не сводя глаз с разварившихся в лохмотья пельменей в своей тарелке, Нигдеев рискнул спросить:

– Ты чего так орал в магазине? Привидение увидел?

Юрка молчал так долго, что Нигдеев уже решил – не ответит. Такое случалось часто и бесило до белых глаз: Юрка попросту не считал нужным открыть рот. А когда-то ведь болтал без умолку, к месту и не к месту, не заткнуть было. Старые грабли… Нигдеев резко отодвинул тарелку с ошметками разварившегося теста. Жалобно звякнула вилка. Он уже хотел молча выйти из-за стола, когда Юрка все-таки заговорил.

– Ты почему меня к себе позвал? – спросил он.

Нигдеев громко откашлялся – «кхы-кхы-ы!» – и опустил приподнятый было зад на стул. Юрка все смотрел; похоже, он действительно дожидался ответа. Какого-то определенного ответа. На дне его выцветших глаз плескалась неприятная хитреца, мутный намек на сообщничество: мол, мы-то с тобой знаем. Как будто был между ними какой-то секрет. Скверный секрет, такой грязный, что Нигдееву захотелось помыться. Он раздраженно проговорил:

– Идиотский вопрос. Ты мой друг. Мне что, надо было смотреть, как тебя на улицу выкидывают?

Юрка отвел глаза, и по его помятой физиономии скользнула тень разочарования. Морщась, он ковырнул вилкой розовый комок начинки.

– Сплошная соя, – проговорил он, и Нигдееву захотелось грохнуть кулаком по столу.

– Уж извини, что есть, – едва сдерживаясь, сказал он. – Разносолов не держу.

– Да нет, ты чего, – поспешно мотнул головой Юрка. – Я просто… Сейчас бы нормального мяса, а? Помнишь, на Чукотке из оленины лепили – не пельмени, пельменищи? Или медвежатинки…

– Медвежатинки… – медленно повторил Нигдеев.

2

Стоя на крыльце почты, Яна проводила взглядом желтую отцовскую «Ниву», пылящую по поперечной улочке в сторону Блюхера. Колени подламывались, как суставы плохо сделанной куклы. Тональник резиновой маской облеплял лицо. В ушах до сих пор звенели вопли, и это было как в кошмарах, что преследовали ее годами, – и даже хуже. В кошмарах не было отца с растерянными и злыми от беспомощности глазами. В кошмарах он не тряс убийцу за плечи, не прижимал его лицо к груди и не трепал по плешивой башке, пытаясь успокоить.

(Держись крепче, говорит папа. Ууууххх! – говорит папа, и Яна, захлебываясь от хохота, подгибает коленки, виснет у него на руках и ныряет головой вперед. Кууу-вырк! – кричит папа; Янины локти, плечи, запястья выворачиваются, пол оказывается под спиной, рыжая борода высоко над головой содрогается от смеха. Папа тянет ее на себя, она выпрямляет ноги, пытается подобрать их; ладони в папиных руках скользят, скользят, скользят.

Затылок с жутким костяным стуком соприкасается с полом.

Несколько мгновений не существует ничего, кроме этого разбухшего на всю голову звука, застывшего под черепом, и огромного белого лица папы, плавающего под потолком. Потом звук вырывается на свободу, мокрым горячим кулаком бьет изнутри в лицо и брызжет из глаз. Папино лицо пикирует из-под потолка, испуганное и сердитое. Большие теплые руки хватают за плечи. «Янка, ты как? – твердит он. – Ты как? Прекращай давай! Янка! Янка?»

Яна рыдает. Она хочет перестать, но не может ничего поделать, ее рот разевается сам собой, и рев из него рвется сам собой, и слезы и сопли потоком льются по лицу сами по себе. Жесткая папина ладонь ложится на голову, придавливает, ощупывает, и от этого страшный костяной стук становится тише. Но перестать реветь она пока не может. Папина ладонь давит на затылок, вминая ее лицо в плечо, и Яна чуть шевелится, сдвигаясь в уютную впадину под ключицей. Папина майка шершавая и пахнет хозяйственным мылом и табаком, ее жесткий шов врезается в висок, а голая кожа в веснушках – горячая и чуть липкая, и пахнет потом.

Яна тычется распухшим носом, и папа треплет ее по голове, обнимает крепко-крепко. Дышать становится трудно, она почти задыхается, но продолжает вжиматься мокрым лицом в папино плечо. «Ну, хватит, хватит, – говорит он. – Хватит, а то придется тебя к врачу вести. – Он отодвигает ее и рассматривает со странным вниманием, будто в каждом зрачке у Яны – по карте, которую нужно расшифровать. – Голова болит? Тошнит?» Яна мотает головой. «Вот и отлично, – говорит папа. – Пойдем-ка я тебя высморкаю». – «Я сама, – гнусавым басом говорит Яна, – я уже не маленькая!» Папа смеется, но как-то грустно. Тоскливо. Как будто это у него болит голова.

Как будто невообразимо много лет спустя он смотрит на дядю Юру, а тот все кричит и кричит.)

– Вот он! – заорал кто-то под ухом. Скрюченные морщинистые пальцы вцепились в рукав, и Яна шарахнулась.

На нее смотрели. Не заметив, она успела доплестись до подворотни, в которой прятались развалины магазина топографической продукции. Здесь собралась небольшая толпа. Бледный до прозелени парень в форме охранника привалился к стене. Его подбородок трясся. На глазах у Яны парень вдруг согнулся, хватаясь за живот, и уткнулся лбом в кирпич; из его рта вырвался мощный поток рвоты. Две женщины истерически рыдали, хватая друг друга за руки. «Такой маленький…» – проговорил кто-то дрожащим голосом. «Да кем же это надо быть, это же не человек, зверь какой-то…» – «Сссука!» – «Да вызовите же ментов!» – «Вызвали уже…» «Скорую!»

– Говорю же, вот он, – задребезжали под ухом. Яну обдало запахами жареного лука и старого перегара. Морщинистые пальцы с пожелтевшими ногтями крепче вцепились в рукав. – Говорю вам, видел, как там рыжий пацан шарился, вот этот, хватай!

На Яну надвинулись. Она попятилась, уперлась спиной в кого-то костлявого, легкого. Дернула рукой, выдираясь из слабых пальцев. Теперь она видела – там, рядом с горой бессмысленной жести и арматуры, под накренившейся вывеской – маленькое тощее тело в распахнутой синей курточке. В распахнутом свитере. С распахнутым животом.

(…из бордового месива выглядывают какие-то перламутровые петли, какие-то ребристые розовые шланги, высовываются так невозможно, так неправильно, что Яна наклоняется и пытается впихнуть их обратно. Шланги теплые и скользкие. Между ними виден разрезанный красный мешочек, и в нем в лужице розовой дождевой воды коричневое и белое, зернистое. Яна понимает, что это пережеванный рис. Она медленно выпрямляется. Ее рука вся в красном и чешется. Мелкий дождик стучит по капюшону. Мелкий дождик сыпется в карие глаза мальчика, но он не моргает. Дождик скапливается на длинном листке полыни, нависающем над лицом мальчика, и капает прямо на лоб: кап, кап, кап, – каждая капля издает тихий стук, от которого хочется кричать. Капли сливаются в струйку, извиваются по щеке и скрываются в красной расщелине у мальчика под подбородком.

Яна понимает, что люди не исчезают, не растворяются в воздухе после смерти, и думает, что обязательно надо будет сказать Фильке, что она ошиблась. Наоборот, они становятся больше, заполняют собой пространство, вытесняют воздух, так что становится трудно дышать. Она стискивает мокрый куст пижмы, протаскивает кулак снизу вверх, стирая красное с руки. На лицо мальчика сыпется желтая пыльца. Пижма пахнет как стерильный бинт. Яна пятится, пока не утыкается спиной в большое и мягкое. Воздух с шумом выходит сквозь чьи-то стиснутые зубы.

– Что ты натворил, мальчик, – хрипло говорит человек за спиной. – Что ты натворил, мальчик… Что…

Яна чувствует, как к ней тянутся руки, и опрометью бросается в сторону. «А ну стой!» – кричат вслед. Она перепрыгивает через канаву на обочине, через колдобины, бежит через двор заброшенного дома, раздвигая плечом кисти одичалого дельфиниума, бежит по горбатым переулкам Японской Горки, ныряет в узкие проходы между заборами. Воздух раскалился и жжет легкие, перед глазами прыгает красное. Крик «Стой!» буравит между лопаток. Яна понимает, что надо послушаться, но не может. Ветер пихает ее в спину. Она бежит, пока город не кончается, и черный лабиринт стланика обнимает ее.)

Охранник снова принялся блевать, и Яна сложилась пополам, словно ее дернули за веревочку. Зажала рот руками. Из глаз брызнули слезы; содрогаясь от спазмов, она медленно опустилась на корточки, свесила голову. Дышать. Надо дышать.

– Ты тут это… – неуверенно продребезжал хватавший ее старикан. – Давай без фокусов!

– Ты, дед, совсем из ума выжил! – Яна узнала голос продавщицы из магазина косметики. – Сам сказал – там пацан лазил, а это баба!

– Ты эти фокусы брось! – уперся дед. – Я что, пацана от девки не отличу?

– Говорю тебе, это баба, я ей только что тональник продала!

Яна медленно поднялась. Ее трясло, но тошнота немного отступила – если не смотреть на лужу вокруг пыльных ботинок охранника. И на развалины магазина, где они купили проклятую карту. И на то, что под ними скрывалось.

По толпе пробежала рябь, и Яна, пользуясь тем, что ее обвинитель отвлекся, медленно отступила за спины. «Кто обнаружил тело?» – раздался деловитый вопрос, и дед, тряся поднятой, как у школьника, рукой, начал пробиваться навстречу полиции.

Яна аккуратно вывинтилась за последний ряд зевак (какой-то мужик шумно втянул воздух, когда она ненароком задела его локтем), набросила капюшон и пошла прочь – быстро, но не слишком, опустив лицо, но не пряча его. Обычная женщина, спешащая по своим делам, в меру хмурая, в меру озабоченная. («Ля-ля-ля, – поет Лизка, изображая девочку из мультика, которая изображает живую девочку. – Ля-ля-ля».) Никто не скажет, что от ужаса сердце бьется в горле, как раскаленный мяч. Никто не заметит, как останавливается дыхание, когда ветер доносит приближающийся вой сирены.

Полицейский уазик протискивался по пешеходной улице, расталкивая прохожих тупым рылом. Точно такой же. И сидели в нем те же – с каменными лицами и обращенными в свой собственный ледяной мир глазами. Яна лишь скользнула по ним взглядом; смотреть на них в упор опасно: в ответ они могут посмотреть на тебя.

(…Из гостей возвращаются в долгих и хрустких весенних сумерках. Времени – больше десяти; после шумной комнаты, клубов дыма, запахов жареного мяса уличный воздух похож на запотевший хрусталь. Первые лужицы затянулись темным льдом. Яна наступает на него и смотрит, как тонкая корочка покрывается сеткой трещин. Сзади раздаются легкий мамин смех и низкое бормотание папы; от них пахнет духами, сигаретами и вином. Иногда мама вскрикивает и снова заливается смехом. Это радует и немного сердит: дурачатся, как маленькие. Но больше все-таки радует. Может, они передумали разводиться, думает Яна. Может, папа все-таки не уйдет, и ей не придется общаться с ним по выходным вместо того, чтобы просто жить вместе…

Преследуя новорожденный лед, она отбегает все дальше.

Милицейский уазик стоит на дорожке, ведущей в темный двор. Его оскаленная морда высовывается на тротуар. Уазик караулит. Подстерегает. За слепыми стеклами качаются гладкие лица, полускрытые фуражками. Из уголка губ одного из милиционеров торчит сигарета, и дым от нее неподвижен так же, как затененные козырьком глаза. Яна застывает, не в силах отвернуться, завороженная, как птица перед крокодилом.

Милиционер с сигаретой моргает, и Яна стремглав бросается назад. В последний момент она успевает взять себя в руки и превратить паническое бегство в почти не подозрительную трусцу. Яна пристраивается сбоку, с дальней от проулка стороны; ей хочется влезть в середину и взять родителей за руки, но тогда они спросят, в чем дело. Ее локоть громко шуршит о папину болоньевую куртку. Мама с папой все хихикают и толкают друг друга плечами. Уазик приближается; Яну охватывает ужас. Она не знает, как заставить родителей перестать баловаться: они ее не послушают. Чтобы не выдать себя, она сует озябшие руки в карманы, делает независимое лицо и чеканит шаг, глядя прямо пред собой. Может, те, в машине, не заметят. Железная морда с выпученными стеклянными глазами проплывает мимо. Почти пронесло. Лишь бы не спохватились, не окрикнули, не бросились догонять.

Они так и не поворачивают голов. Переулок остается за спиной, уазик скрывают дома. На всякий случай Яна держится рядом до перекрестка, а потом наконец отрывается от отцовского бока и бежит вперед. Голоса родителей превращаются в прозрачное эхо, улица пуста, и шум редких машин кажется далеким и нереальным. В холодном воздухе появляется сладкий привкус опасности. Яна избегает наступать на хрупкий лед, чтобы не выдать себя. Она тенью скользит по тротуару. Эта часть города ей почти незнакома. Старые двухэтажные дома из потемневшего дерева выглядят подозрительно, узкие двери подъездов, выходящие прямо на изогнутую горбом улицу, таят чудовищ. Яна крадется стремительно и бесшумно, пронзая пространство выпущенной из засады стрелой. Только идущие позади родители мешают ей поползти по-пластунски, как настоящий индейский разведчик.

Потом в мире что-то меняется. Яна замедляет шаги, тревожно вслушивается в нарастающий звук. Хрустальный воздух мутнеет и шершавится от шарканья множества ног.

Они идут медленно, растянувшись цепью вдоль улицы, – полдесятка мужчин с суровыми лицами, с красными повязками на рукавах. Яна оглядывается: родители превратились в две черные черточки, плавающие в зеркальном сумраке. Надо бежать к ним, но дружинники уже подошли совсем близко. Они окружают Яну темными укоризненными глыбами.

– Что ж так поздно гуляешь. Нехорошо, – тихо говорит один. От него тоже пахнет вином – но совсем не так, как от родителей, противно и страшно. – Разве ты не знаешь, что одной после девяти гулять нельзя?

– Я не одна, – говорит Яна и снова оглядывается. Родители уже не смеются – они торопливо догоняют, и мама оскальзывается на своих каблуках, цепляясь за папин рукав.

– Вот заберем в милицию, там и узнаем, одна ты или нет, – говорит кто-то из дружинников, и сердце Яны останавливается.

– В чем дело? – спрашивает подоспевший папа.

– Комендантский час, – мрачно отвечает дружинник, – детям после девяти нельзя.

Яна пятится, пока не утыкается спиной в мамино пальто. Не глядя нащупывает холодную мамину руку, сжимает изо всех сил. Мама напряженно говорит:

– Она с нами.

– Да отстаньте от ребенка, видите же, что не одна, – полушепотом говорит кто-то из дружинников, и папа вскидывается:

– А-а, Пионер, и ты здесь, – странным голосом тянет он. – Здорóво.

– Здорóво, – Пионер протягивает руку, глядя куда-то вбок. Ладони соприкасаются с ледяным треском. Главный дружинник с сомнением смотрит, как качаются вверх-вниз намертво сцепленные руки.

– Ну извиняюсь, – говорит он, когда рукопожатие наконец заканчивается. – А ты, – он наклоняется к Яне, – будешь так поздно одна гулять – заберем в милицию.

– За что? – заледеневшими губами спрашивает Яна. Мама дергает ее за руку.

– Не груби, – тихо рычит папа, и Яна замолкает.)

Этот дом должны были снести еще тридцать лет назад, но он так и стоял на месте – двухэтажный дом номер один по улице Блюхера, запретной, заманчивой и ужасающей. Деревянные стены почернели от старости, и нижние наличники окон на первом этаже уже начали врастать в землю, – но дом стоял, такой дряхлый, что даже подходить к нему было страшновато. Вместо тротуара вдоль стен тянулись деревянные мостки. Осторожно ступая по доскам, пугающе легко подающимся под ногой, Яна обогнула идущее вдоль Блюхера крыло. Пересекла наискосок двор – вытоптанную до глины площадку в редких пятнах чахлой ромашковой поросли. На голой земле виднелся вычерченный лезвием круг, хаотично разбитый прямыми линиями на части: здесь недавно играли в ножички. Ржавый турник торчал посреди двора, и с перекладины свисал потускневший черно-багровый ковер.

Яна остановилась напротив подъезда, быстро огляделась по сторонам (вдруг засекут!). Крупная серая дворняга, потягиваясь, вылезла из-под заборчика, огораживающего палисадник, внимательно взглянула на Яну. Коротко шевельнула хвостом, будто кивнула малознакомой коллеге, и потрусила прочь, цокая когтями. Кто-то шел по мосткам, приближаясь к углу дома, – оттуда доносился жалобный скрип досок под ногами кого-то (взрослого) тяжелого и одышливого.

Втянув голову в плечи, Яна медленно шагнула к подъезду. Скрип досок и сопение нарастали, заполняли собой двор; тот, кто производил этот шум, торопился. Серая расплывчатая фигура прохожего вынырнула из-за угла. Одним прыжком Яна оказалась у двери, рванула ручку на себя – не заперто, как же повезло, что не заперто – и скользнула внутрь. Дверь тут же предательски качнулась обратно; в последний момент Яна успела схватить ее, не дать грохнуть на весь двор. Замерла в полумраке, стараясь дышать ровно. Она имеет право сюда зайти.

Ничего такого. Она может навестить друга детства. Ей незачем это скрывать. («Ляляля», – поет Лизка.)

Запах старого дерева, когда-то казавшийся странно-притягательным, почти приятным, теперь стал оглушающим. Он отчетливо отдавал плесенью и нес в себе намек на канализацию. Стараясь дышать ртом, Яна двинулась вверх по скрипучим ступеням, выкрашенным в рыжий, но вытертым до голых, посеревших досок.

На площадке второго этажа она остановилась. Сердце билось часто и сильно, как после долгого бега, уши пылали, и стучало в висках. Вход в Филькину квартиру преграждала новая металлическая дверь, слишком массивная для этих ветхих стен. Казалось, она вот-вот выломится, увлекая за собой пласты штукатурки и гнилые обломки досок, и рухнет прямо на голову.

(– Где вы шлялись? – орет Филькина бабушка. Ее челюсть трясется, а глаза стали такими светлыми, что кажутся почти белыми. Она замахивается сумкой, и Яна, выпустив Филькино плечо, горбится, закрывая локтями голову. Лишившийся опоры Филька начинает оседать. Бабка, взвизгнув, хватает его за руки. Потные Филькины ладони скользят между ее пальцами. – Что ты с ним сделала? – орет бабка. – Что ты с ним сделала, тварь?!)

Что-то не так было с этой громадной дверью, – при всей ее внушительности остро ощущалась какая-то нехватка, недостаток чего-то очень обычного и важного. Яна с размаху взъерошила обеими ладонями волосы, шаря взглядом по обширной металлической поверхности. Так и не сообразив, в чем дело, потянулась к звонку – да так и замерла с поднятой рукой. Звонка больше не было. На его месте виднелась лишь оштукатуренная вмятина, и в ее нижней части скопилась желтая пыль.

– Намек понял, – пробормотала Яна.

Взгляд скользнул по короткому пролету лестницы, ведущему на чердак. На ступенях кособоко громоздилась сломанная коляска, древняя, как сам дом, а за ней виднелись санки с красно-желтым сиденьем, сколоченным из реек. На таких возили в младенчестве и Фильку, и Яну; такие санки были у всех. Яна до сих пор помнила, как здорово скользили полозья по утоптанному снегу, как скрежетали на редких участках, присыпанных песком, – от этого звука чесался лоб, и очень хотелось его потереть, но негнущиеся рукава пятнистой шубки не давали пробраться под шапку.

(…Из морозной темноты Яна смотрит сквозь стекло витрины, как в мутном желтом свете клубится черная масса взмыленных людей. На мгновение человеческое море расступается, мелькает узкая, болотно-драповая мамина спина, а потом волны пальто, шуб и курток-алясок смыкаются вновь. Дверь магазина распахивается, и на улицу вываливается дядька в сдвинутой на затылок мохнатой ушанке. К мокрому лбу прилипла прядь светлых волос. Дядька прижимает к животу две сетки с мандаринами, яркими и блестящими, как игрушки.

Яна отворачивается от витрины и делает шаг за границу желтых прямоугольников света, в скрипучую тьму. Сдернутые зажатой в кулаке веревочкой санки запоздало догоняют ее, бьют под колени. Снег празднично пахнет оранжевым, и большие снежинки драгоценно сверкают на поверхности свежих сугробов. У ограды детского сада высится целая снежная гора. Ее склон укатан до стеклянного блеска; черные фигурки на санках с визгом соскальзывают вниз – одна за другой, догоняя и сбивая друг друга, и темная куча мала – отражение той, что толпится за стеклом магазина – копошится на вершине. Яна смотрит на них издали, теребя меховые помпоны на завязках шапки, отворачивается и, проваливаясь по колено, забирается на высокий снежный отвал неподалеку от входа в магазин. На вершине она оступается и падает на спину. Снег взлетает пушистыми бурунчиками и каплями оседает на лице. Яна ловит их языком. В черном небе качаются звезды, блестящие, как снежинки. Визги с горки глохнут в снегу, облепившем голову. Кто-то пыхтит, забираясь на сугроб; скрипят полозья санок.

– А ты чего лежишь? – спрашивают Яну.

Она скашивает глаза. Чей-то громоздкий силуэт загораживает бархатное полотнище неба. Отблески витрин падают на лицо, замотанное удивительным толстым шарфом в разноцветную полоску. По нему Яна узнает мальчика из своей садиковской группы. Детей в группе очень много, они слишком странные и большие и непонятно, чего хотят, поэтому Яна играет одна. Она не знает почти никого из тех, с кем встречается каждый день в большом неуютном зале, заваленном игрушками. Но такого шарфа ни у кого больше нет. Мальчик старше почти на год – ему целых шесть с половиной лет, и он кажется совсем большим. Один из тех, кто копошится на полу, шмыгая носом и поддергивая сползающие колготки, и чахнет над молочным супом в обед.

И, кажется, он тоже всегда играет один. У него трудная рычащая фамилия, которую он не может выговорить, – Р-р-ракарский, – и смешное имя, как у собачки из «Спокойной ночи, малыши». И он слишком большой, чтобы водиться с малявками.

– Звезды, – говорит Яна. Мальчик пытается посмотреть на небо, но воротник шубы не дает ему запрокинуть голову. Круглая меховая шапка лезет на глаза. Мальчик поправляет ее облепленной снегом варежкой, обиженно сопит в шарф, и ткань вокруг рта прорастает крохотным лесом инея.

– Лежа лучше смотреть, – говорит Яна.

– Мне бабушка не разрешает, – отвечает мальчик. – Зато я Большую Медведицу знаю, показать?

Не дожидаясь ответа, он тычет негнущейся рукой туда, где белая земля встречается с черным небом. Звезды там разбросаны редко и просторно, как будто их не сыпали горстями, а по одной выкладывали вдоль рубленых линий.

– Вот этот ковш – [едведица, – торопливо добавляет мальчик. Приподнявшись на локтях, Яна щурится, и звезды расплываются, выпускают длинные лучи; она моргает – и они снова загораются острыми точками, такими яркими, что от них колет глаза.

– Почему – медведица? – спрашивает она, и мальчик растерянно моргает.

– Потому что у нее вон – нос, а вон – лапы, – говорит вдруг какая-то девочка, незаметно забравшаяся на горку. Теперь Яна видит: точно, вот – нос, а вот – длинная шея, а вот – толстое туловище, совсем как у белого медведя из книжки про полярников.

Девочка смотрит на Большую Медведицу, и ее ярко-розовый нос шевелится сам по себе. Ее Яна тоже знает – ее все знают. Девочку зовут Оля, а сама она называет себя Ольгой, как взрослая, и ее всегда забирают последней. С ней случалось самое страшное, что только можно себе представить: однажды она ночевала прямо в садике, потому что мама за ней не пришла. Филька чуть отодвигается, как будто боится, что ужас, который переживает каждый вечер эта девочка, заразен. Он закладывает одну руку за спину, прямо как профессор, смотрит в небо, водит пальцем вдоль невидимых линий, соединяющих звезды. Девочка какое-то время следит за его движениями, а потом говорит:

– Давайте лучше кататься.

Филька первым устанавливает санки на макушке сугроба, аккуратно усаживается и, загребая ногами, сдвигается к краю. Ерзает, устраиваясь понадежнее, и наконец отпихивается валенками от безопасной вершины. К этому моменту Яна уже изнывает от нетерпения. Она ставит санки на самый край и с размаху бросается на них пузом. Санки взбрыкивают и ухают вниз. Ветер свистит; санки подпрыгивают на снежных комьях, и в животе дергаются горячие резиновые шары. Это так прекрасно и невыносимо, что Яна верещит, оглушая саму себя, и не остается ничего, кроме визга, пронзительного, как снег, как звезды. Ольга и Филька подхватывают; визг трех глоток заполняет мир и уносит в черное небо, и звезды насквозь прошивают лоб.

Филька не успевает убраться с пути, и Яна с размаху врезается в него. Пуговицы царапают нос. Она пытается встать, но тут сзади в нее врезается Ольга, и Яна проезжается щекой по колючей шерсти Филькиного шарфа. Задыхаясь от смеха, она падает обратно на санки, куда-то под ноги Фильки, который так и валяется в снегу, сотрясаясь от хохота. За спиной хрипло смеется Ольга. Большая мохнатая собака прыгает вокруг кучи, пронзая снег растопыренными, напряженными лапами, и отрывисто тявкает тонким голосом.

– Кто последний, тот дурак! – вопит Яна и, чудом выхватив в неразберихе веревочку от своих санок, бежит к вершине снежной гряды.

…Они скатываются с горки снова и снова, пока дверь магазина не начинает изрыгать людей одного за другим, как будто мутный свет стал слишком густым, чтобы в нем оставаться. Пронизанная детскими криками снежная улица наполняется низким гулом, темнеет, проседает под собственной тяжестью, и небо, только что близкое – рукой достать – становится далеким и тусклым.

– Мандарины кончились, – говорит Ольга и шмыгает носом.)

Яростно почесывая лоб, Яна спустилась на несколько ступенек. Толстая меховая шапка была ей, наверное, великовата и плохо прилегала к голове; чтобы не задувало в уши, ее обматывали сверху длинным шарфом из кусачего черно-зеленого мохера, таких мохнатых блестящих ниток…

Нитки. Филька раздобыл где-то остатки старого мохера и отправил Послание. И Яна его получила.

Она его получила.

Яна заколотила кулаками в дверь, но стук прозвучал еле слышно, не в силах пробиться сквозь душный, спертый воздух, и тут же заглох, завяз, как в киселе. Наступила тишина. Казалось, квартира пуста – пуста уже очень давно, годы, а то и десятилетия, – но тут из-за двери послышались медленные, шаркающие шаги. Стиснув пальцы и склонив голову набок, Яна стала ждать.

Дверь распахнулась, когда она уже решила, что ей не откроют. Лицо обдала волна удушливо-теплого воздуха, пахнущего горелым жиром, и на пороге возникла монументальная старуха в шелковом халате, расшитом невиданными птицами, потускневшими и обтрепавшимися за годы стирок. Одну руку она упирала в бок. Другой – придерживала дверь, готовая захлопнуть ее, как только отчитает невоспитанного пришельца. Жуткая Филькина бабка, когда-то вгонявшая Яну в паралич, постарела намного меньше, чем дом. Хуже того – она практически не изменилась.

Старуха посмотрела на Яну сверху вниз – и вдруг откачнулась назад. Строгое до неподвижности лицо стало изжелта-бледным, превратилось в поблекшую фотографию, раскрашенный кусок старого пергамента. Бабка быстро оглянулась куда-то в глубь квартиры и решительно поджала губы. Что-то мелькнуло в глазах, какие-то тени – словно цифры на экране карманного калькулятора.

– Вот, значит, как, – пробормотала бабка про себя. Ее коже вернулся цвет; шея покраснела от напряжения. Высокая, твердая на вид прическа лаково блеснула, проплывая под лампочкой, – туда, обратно. Ледяные глаза прошлись по Яне – от стоящего дыбом рыжего ежика волос к бледному лицу; задержались на плохо замазанном фонаре под глазом; равнодушно скользнули по дырке на джинсах и небрежно зашнурованным кедам, – только чтобы утвердиться в уже готовом вердикте.

Яна привычно сжалась под этим взглядом. Скороговоркой пробормотала:

– Здрасьте, Зоя Викторовна. А Фильку можно?

– Филипп нездоров, – негромко процедила бабка, вынося приговор, но ее гипнотические глаза под тяжелыми веками снова ушли в сторону, с вороватым беспокойством скосились через плечо. В этой тайной тревоге было что-то жалкое, что-то детское – засекут! – и страшно знакомое. Морок разрушился.

– И долго он будет… ммм… нездоров? – с нажимом спросила Яна, вздернув бровь.

– Долго. Попрошу впредь больше нас не беспокоить, – торжественно ответила бабка и решительно потянула на себя дверь. Яне стало почти весело.

– Да боже ж ты мой, – пробормотала она и заорала в глубь квартиры: – Филька! Филька, выходи-и!

Бабка отшатнулась, вскинула руки, будто пытаясь поймать крик, сжать его в кулаках.

– Я получила Послание! – проорала Яна во все горло. – Филька! Я получила!

– Прекратите орать! Филиппа нет дома!

– Да хватит врать уже, – устало процедила Яна. – Вечно вы врете…

Она выставила вперед костлявое плечо и протиснулась в квартиру. «Что за наглость, – забормотала за спиной бабка. – Я вызову милицию, так и знайте…» В ответ Яна только раздраженно дергала локтем.

Первым делом она заглянула на кухню. Пусто. Комната. Пусто. Двери в туалет и ванную приоткрыты, и за ними – темнота… Отчаянная лихость схлынула. Яна, потупившись, повернулась к бабке, готовя извинения, подбирая слова, – но тут шеи коснулся легкий, едва уловимый ветерок, от которого все тело покрылось мурашками. Проглотив неначатую фразу, Яна толкнула дверь в кабинет Филькиного отца, и та неторопливо распахнулась.

Пестрые узелковые полотнища полностью закрывали стены и свисали с натянутых поперек комнаты веревок. За нитяным маревом едва виднелись стеллажи, заваленный открытыми книгами стол с древним ламповым монитором и потертой клавиатурой, узкая тахта, небрежно прикрытая пледом. Спертый воздух пыльными комьями забивался в горло. Окно едва пропускало дневной свет. Похоже, его много лет не открывали: из щелей в рамах торчали плотные клочья серой ваты. Яна не чувствовала ни сквозняка, ни малейшего дуновения, – но нити, торчащие из плетеных тряпок, тошнотворно шевелились. Паучье логово. Тайная нора безумца.

– Я же сказала, что Филипп нездоров, – негромко сказала за спиной бабка, и Яна едва не вскрикнула. – Даже теперь вы не способны понять, что мы с Зоей Викторовной делали для Филиппа все. Это вы своей фальшивой дружбой сломали ему жизнь. Так и остались малолетней хамкой. Вы и эта ваша подружка, отвратительная бесстыжая беспризорница… Всегда считали, что взрослым только и надо вам досадить. Ни капли уважения к старшим, ни к чужим родителям, ни к своим. Так и считаете себя самой умной… Ну что, теперь убедились?

Лицо горело так, словно в него плеснули кипятком, уши казались двумя раскаленными углями, но в животе ворочался ледяной ком. Доказательство того, что Филька действительно свихнулся, было ужасно. Но еще ужаснее было нечто, что скрывалось за банальной пилежкой, которую хотелось, как обычно, пропустить мимо ушей. Черная трясина, прикрытая мертвой седой травой. Кошмарная правота, сама мысль о которой была абсолютно невыносима.

Глядя себе под ноги, Яна отступила к входной двери.

– Простите, – хрипло прошептала она Филькиной бабке (бабке? Маме, это же его мама!). – Простите, пожалуйста…

После темноты и сырой вони подъезда, после удушливого сумрака Филькиной квартиры ветер, гоняющий по двору крохотные песчаные смерчи, показался сладким, как горсть ягоды, залпом брошенной в рот. Ветер боднул Яну колючим лбом, засвистел в ушах, выдувая из головы жуткое прозрение, которое едва не настигло ее. Ветер сунул холодные пальцы за шиворот. Потеребил кожаный шнурок.

Мужской (взрослый) голос окликнул Яну по имени. Она вздрогнула, натянула на голову капюшон и торопливо зашагала прочь от подъезда.

– Яна! – крикнул незнакомец громче, и она ускорила шаг. – Яна!

Человек за спиной натужно сопел, доски стонали под его ногами. Яне не надо было оглядываться, чтобы увидеть заплывшие глазки на нездорово красном, угрюмо-недовольном лице, ушедшую в плечи могучую шею, налитое пивом пузо.

– Да стой же, ну, Янка! Ну пожалуйста!

Он мучительно догонял, выигрывая метр за метром, но по его дыханию Яна понимала, что незнакомец уже почти выбился из сил. Его голос стал тоньше и сбивчивей. В нем отчетливо слышалось хныканье. От заунывных окликов Яна вздрагивала и все ниже опускала голову, но побежать не решалась, чтобы не привлечь лишнее внимание.

– Янка…

Топот за спиной стих. Что-то зашуршало, словно кто-то протащил волоком мешок, мостки содрогнулись от мягкого удара, а потом Яна, не веря своим ушам, различила хриплое рыдание. Горькое, отчаянное, на разрыв, оно било под дых, как тупой нож.

Яна остановилась, будто налетев на стену, и медленно обернулась.

3

Когда Янка начала выбираться из толпы, спиной вперед, протекая между каменными плечами, как сгусток тумана, – Филипп и не подумал посторониться. Он зажмурился, ожидая холодного прикосновения духа, ледяной эктоплазмы, струящейся сквозь его тело; он задержал дыхание, в ужасе перед подступающим запахом могильного тлена, в восторге перед соприкосновением с разумом, познавшим другую сторону. Он был готов.

Острый локоть ударил его в живот, и воздух с шумом вырвался из легких. Филипп судорожно вдохнул невозможный запах шампуня, табачного дыма, кофе, теплой живой кожи. Задыхаясь, он широко раскрыл глаза, но толпа уже сомкнулась, затянула пробитую в ней брешь, отгородив Филиппа от возмущенного старика, от позеленевшего охранника с загаженным подбородком. От того, кто лежал у развалин прямо на вывеске «Топографическая продукция». Как будто тот, кто это сделал, знал про карту, – и теперь, столько лет спустя, насмехался над ними.

Филипп в отчаянии стиснул руки: насмешка заслужена. Он слишком долго думал, слишком долго не осмеливался, трусил и жадничал, не желая платить цену, положенную тем, кто призывает мертвых. Если бы он не тянул, если бы решился действовать раньше – возможно, хотя бы этот ребенок остался в живых. Сколько их уже?

– …двое? Трое? Мама, я должна…

Филипп приподнимает голову, чтобы подушка не шуршала в ухо, и подтягивается к спинке кровати. Когда дверь на кухню закрыта, здесь слышно лучше всего. Из щели между стеной и кроватью тянет тухлятиной; оседая на нёбе, она оставляет привкус железа и солярки. Воняет спрятанная в углу под кроватью футболка, испачканная кровью Голодного Мальчика; хорошо еще, что запах чувствуется только вблизи. Филипп дышит ртом, тихо-тихо, чтобы не пропустить ни слова. Уже который день мама с бабушкой шепчутся на кухне, спорят шепотом, ссорятся шепотом, и мозг Филиппа кипит от напряжения, пытаясь соткать из раздраженного шуршания – слова. Но сегодня мама и бабушка шепотом кричат, и Филипп слышит почти все.

– Уймись, Искра, не будь дурой. Ты – советский журналист! Ты НЕ должна распространять отвратительные слухи, не должна запугивать людей дешевыми сенсациями. И не вздумай приставать с этим к начальству, не позорь меня, ради бога!

– Значит, я должна напечатать опровержение. Завтра же пойду в райотдел…

– Какая же ты бестолковая… Это твой горе-муженек успел забить тебе голову? Ты что, вообще ничего не понимаешь?!

Тишина. Филипп дышит медленно-медленно, чтобы не заглушить собственным вдохом продолжение разговора.

– Тех, кто такое болтает, сажать надо, – говорит бабушка. Мама молчит.

Филипп дышит тихо-тихо, но больше они в ту ночь не разговаривают.

После завтрака Филипп торжественно надевает часы (они слегка потеряли свой лоск, и экран стал мутноватым, но он по-прежнему гордится ими).

– Можноягулять, – привычно бормочет он, выйдя в прихожую, и принимается шнуровать кеды. Процесс небыстрый, и Филипп не сразу слышит, что говорит бабушка. Ему приходится мысленно прокрутить фразу еще раз, чтобы понять ее смысл.

– Что? – растерянно переспрашивает он в надежде, что ослышался.

– Никуда не пойдешь, – повторяет бабушка. – Совсем головой не думаешь?

Филипп слушает, открыв от изумления рот и глядя на бабушку снизу вверх, а пальцы продолжают двигаться сами по себе – протягивают шнурки в дырочки, завязывают узел. Он выпрямляется, готовый идти. В кармане предательски шуршит, и Филипп прижимает локоть к боку, чтобы скрыть очертания завернутой в газету котлеты. Бабушка стискивает губы так, что они исчезают.

– Снимай обувь и марш в комнату, – говорит она. – Нечего болтаться на улице. Никаких прогулок, пока… – Она запинается, шевелит губами, словно не может подобрать слова, и Филипп вспоминает подслушанный ночью разговор, зыбкий, как трясина. Он всегда трусил качаться на матрасе, но сегодня чувствует, что может пройти дальше других. Хотя бы – дальше бабушки.

– Пока что? – тихо спрашивает он, и бабушка темнеет от гнева.

– Хочешь, чтобы мы с твоей матерью с ума тут сходили? – спрашивает она. – Хочешь, чтобы тебя выпотрошили нам назло?

– Ты же сказала, это только слухи, – еще тише говорит Филипп.

– Молчать, наглец! – шипит бабушка и прячет глаза.

Они молча стоят в коридоре, и сердце Филиппа бьется так сильно, что отдает в горло. Он ждет, что скажет бабушка. Может быть, он даже ждет, что она скажет: в нашем городе убивают детей, и никто не может поймать убийцу, я боюсь за тебя, может, ты что-нибудь знаешь? Может, видел что-то? И тогда Филипп расскажет все-все и ей, и маме, и они что-нибудь придумают, и ему не придется больше хранить тайну, от которой готова взорваться голова.

Бабушка молчит. От ветровки Филиппа пахнет котлетой; густой жирный запах заполняет весь коридор. Он такой сильный, что режет глаза; Филиппу кажется, что котлета медленно просачивается сквозь ткань кармана, продавливается, как сквозь сито, и вот-вот вылезет наружу.

Бабушка молчит. Под ее взглядом Филипп неловко открывает замок, стараясь, чтобы он не щелкнул. Приоткрывает дверь. Плавно протискивается на лестничную клетку.

– Ягулять, – шепотом говорит он и бегом ломится вниз.

Филипп оглянулся – и едва успел заметить, как рыжий Янкин ежик исчез под капюшоном. Одобрительно кивнув, он бросился следом. Янка права: главная улица – не место для разговора, тем более – сейчас. Но как здорово он угадал, где ее искать! Еще полчаса назад Филипп был в панике. Уже добравшись до города, он понял, что домой возвращаться нельзя: даже страшно представить, что будет, если мама узнает о побеге. Он почти отчаялся, не зная, как быть дальше, но, поразмыслив, понял, что Янка не пойдет к нему домой. Он был дураком, когда думал, что она явится прямо в его комнату. Они должны встретиться там, где им не помешают. Например, в магазине топографической продукции…

Янка сутулилась и чуть подпрыгивала на ходу, но шла быстро, очень быстро. Как будто переходила дорогу за домом и хотела нырнуть в стланики до того, как ее засекут из окна. Филипп безнадежно отставал; стертые в кровь ступни дергало, как дырявый зуб. Неприметная куртка цвета хаки мелькала все дальше, сливалась с деревьями, терялась среди таких же курток прохожих. Вот она скрылась за поворотом; Филипп, прихрамывая на обе ноги, перешел на бег, стараясь не обращать внимания на то насмешливые, то встревоженные взгляды. Добежав до перекрестка, он тяжело уперся руками в колени. Сердце выпрыгивало из груди, отвратительно мокрое лицо горело и в то же время мерзло на ветру, и к нему липла пыль. Филипп посмотрел налево. Вот она, невысокая женщина в зеленой куртке, склоняет голову под капюшоном, уходит все дальше, быстрая и плавная… Филипп с сомнением покривил рот и посмотрел направо. Маленькая женщина в зеленой куртке, почти бежит, сутулясь и подпрыгивая на ходу, как воробей… Филипп ринулся следом.

Он не удивился, когда Янка свернула во двор его дома. Что-то шло неправильно. Она действительно собиралась прийти к нему, и локоть у нее был острый и твердый, а запах – такой живой, что от него кружилась голова. Филипп из последних сил затопал по мосткам. Уже понимая, что не успевает, окликнул ее вслепую. Выскочил наконец из-за угла дома – только чтобы увидеть, как Янка, втянув голову в плечи, ныряет в подъезд.

Потоптавшись на месте, Филипп неуклюже примостился на покатый выступ на стене дома. Уперся ногами в затрещавшие мостки, чтобы не сползти на землю, уткнул лицо в ладони. Помимо воли представил, как Янка стучит в дверь, как мама открывает… какое у нее лицо. Что она говорит… Тут воображение Филиппа потерялось, остался лишь холодный червяк, ворочающийся в животе. Там, на площадке второго этажа, прямо сейчас происходила катастрофа, и он ничего не мог с ней поделать. Ему оставалось только ждать.

Из окна над головой несло жареным; там бормотал телевизор и тихо звякали вилки. Кто-то тихо прошел по доскам. В лицо дохнуло влажной тухлятиной; Филипп отмахнулся, оттолкнул что-то теплое и шерстяное, что-то холодное и мокрое. Протер залитые потом глаза. Перед ним сидела крупная дворняга. Филипп слабо улыбнулся и виновато поелозил пальцем по широкому лбу. Отряхнул приставшие к руке мелкие палевые волоски. Пес был точь-в-точь как те, что ходили с Ольгой. Они еще все время приставали к Голодному Мальчику…

Стоило вспомнить про Голодного Мальчика, и успокоившееся было сердце опять заколотилось.

– Лучше бы вы его увели, – сказал Филипп собаке. Кобель вздохнул и шумно потянул носом, вдыхая кухонный чад из форточки. В животе Филиппа заурчало.

– Жрать хочешь? – сочувственно спросил он. – Я тоже…

…Жареное сало капает на угли, и от них поднимается едкий дымок. Янка сидит над костром на корточках, осторожно поворачивает прутики. Она старается держаться с наветренной стороны; иногда ветер вдруг меняется, и она отскакивает в сторону, будто дым ядовит. Филипп тоже так делает, но бабушка все равно недавно сказала, что от его одежды странно пахнет. Теперь он старается вообще не подходить к костру. Он сидит прямо на песке, поджав по-турецки ноги, почесывая большого серого пса в неопрятных клочьях недолинявшей шерсти. Филипп думает о выбранной вчера наугад книжке с папиной полки. Ему не нравится то, что он в ней прочел.

Голодный Мальчик, скособочившись от напряжения, ковыряет обломком халцедона белую трубочку размером с палец. Камень обколот мелкими раковинками, точь-в-точь как резцы на картинках про первобытных людей. Ольга дышит Голодному Мальчику в ухо, не сводя глаз с его рук.

Голодный Мальчик откладывает резец и дует на трубочку. Белым облачком взлетает мелкая известковая пыль.

– Ух ты-ы, четко! – кричит Ольга. Янка забывает про сало и бросается смотреть.

Голодный Мальчик зажимает трубочку пальцами с торцов, чтобы лучше было видно. На белой поверхности темнеет тонкий рисунок – там есть и вороны, и собаки, и человечки, а вокруг – узор. С одного конца резьба яркая и подробная, но чем ближе к середине, тем она грубее. Голодный Мальчик еще не закончил.

– Ух ты… – восхищенным шепотом тянет Янка.

– А нам в художке не разрешают вырезать, говорят, не доросли еще, – с досадой говорит Ольга. – Научишь меня?

– Запросто, – кивает Голодный Мальчик.

– И меня, и меня! – подпрыгивает Янка.

Филипп изнывает от желания тоже попроситься в ученики, но не может открыть рот. Ему не нравится эта белая трубочка. Он снова думает о книге. Думает о Янкиных родителях – о маме, которая умерла прямо здесь, и папе, который стрелял в Голодного Мальчика. Эти мысли нравятся ему еще меньше, чем трубочка. До костра всего-то пара метров, но сегодня Филиппу кажется, что целый километр. Сегодня кажется, что Ольга, Яна и Голодный Мальчик – вместе, а Филипп – один.

Он думает, что надо рассказать им о книге. Может, тогда они снова станут вместе, а один будет Голодный Мальчик. А может, он просто обидится, а девчонки будут смеяться и обзовут Филиппа дураком. Он мается, никак не в силах решить, что делать.

Порыв ветра приносит вкусно пахнущий дым; Филипп испуганно отклоняется, но ветер уже поменялся и снова несет дым над гладью озера. Пес шумно принюхивается. Ольга, поджав губы, качает головой: «Нет, Рекс».

– …я им чай делал, – говорит Голодный Мальчик, – у меня ловко получалось, они прям хвалили каждый раз – до чего хорош у меня чай…

– Чего там уметь-то, – фыркает Ольга.

– Много ты понимаешь! Япошки – они до чаю сами не свои, и все с подвывертом. А чай-то поганый пьют, как сено, ни вкуса в нем, ни цвета…

– Врешь ты все про японцев, – говорит Ольга.

– Не бывает никаких японцев, – кивает Яна, – все ты выдумываешь.

– Так их время съело, – отвечает Голодный Мальчик и приподнимает губу, показывая дырку на месте выпавшего зуба. – Время оно, знаешь, какое, все жрет и жрет, все что хочешь слопает!

Яна хмурится. Ольга пожимает плечами, тянется покрутить пальцем у виска, но вместо этого поправляет прутик с салом. Она не хочет злить Голодного Мальчика, и это неприятно. Если подумать – почти страшно. Филиппу не нравится, как Ольга торопливо, почти испуганно опустила руку. Ольга не должна быть испуганной. Филипп перестает гладить собаку и вытягивает затекшие ноги.

– А я вчера у папы одну книжку читал, – громко заговаривает он, и Голодный Мальчик, осклабясь, тут же тянет:

– Чита-ал? Ты у нас книгочей, да?

Филипп краснеет, но Яна смотрит на него, готовая слушать, и Ольга чуть повернула голову, направила на него маленькое загорелое ухо, полускрытое соломенной прядкой. Он через силу продолжает:

– Так вот, там были такие злые духи – гаки, они все время…

– Гаки! – со смехом выкрикивает Голодный Мальчик, но его темные глаза вцепляются в Филиппа с такой злобой, что тот прикусывает язык.

– Гаки-бяки, – улыбается Яна.

– Саки, – с удовольствием добавляет Ольга и тут же машет рукой у рта, прогоняет ляпнутое словечко. – Да ладно, не дуйся! Что за гаки? Да ладно тебе! Ну правда, что там дальше?

– Не буду я вам ничего рассказывать, – выдавливает Филипп и стискивает кулаки. Дурак! Надо было дотерпеть, пока они останутся одни…

– Гаки, – гыкает Голодный Мальчик, не сводя с Филиппа холодных, как вода в озере, глаз.

Забытый всеми Рекс встает, отряхивается и решительно идет к Голодному Мальчику. Огромные желтоватые клыки аккуратно смыкаются на тощем грязноватом запястье. Мальчик нервозно дергает рукой, но пес держит крепко. Он упирается лапами в песок и тянет.

– Да отцепись ты от меня! – визгливо вскрикивает Голодный Мальчик и зло пихает собаку коленом в бок. Он почему-то боится, страшно боится этой добродушной дворняги, и только страх не дает ему ударить Рекса по-настоящему.

Голодный Мальчик снова отчаянно дергает рукой, и Филипп злорадно хохочет.

– Рекс, не приставай! – спохватывается Ольга. – Опять ты… Заманал уже!

Пес тихо скулит и отходит в сторону. Голодный Мальчик, дергая лицом, сердито вытирает руку, размазывая собачьи слюни по штанине. Рекс снова ложится, разочарованно роняет голову на лапы. Круглые карие глаза двигаются, отслеживая каждое движение.

– Готово, – говорит Ольга.

– Знатное сало, – Голодный Мальчик жадно выхватывает у нее прутик. – У мамки своровала?

– Не своровала, а взяла в холодильнике, – обиженно отвечает Ольга. Янка хихикает, смотрит на Филиппа.

– У тебя нос в саже, – говорит она. Он вскакивает, проходит по хрустящему пляжу два шага, отделяющих костер от кромки воды. Опускается на колени. У самого берега сквозь воду просвечивает песок; чуть дальше в темной торфяной глади отчетливо, как в зеркале, качается тощая фигура Голодного Мальчика.

– Знатное сало, – повторяет он и вонзает зубы в четвертушку черного, купленную Филиппом за три копейки, которые бабушка утром выронила в коридоре. – Эх, сейчас бы настоящей еды…

Ольга с Яной переглядываются.

– А это – не настоящая? – сердито спрашивает Ольга. Голодный Мальчик мотает головой так, что черная челка падает на глаза.

– А какая – настоящая? – спрашивает Яна. Мальчик жует. Не дождавшись ответа, Яна морщится: – Ты суп хочешь, что ли? Совсем дурак? Это же невкусно! Папа говорит, что настоящая еда – это суп, – объясняет она Ольге.

Голодный Мальчик снова мотает головой, пожимает плечами.

– И супу бы за милую душу навернул, – расплывчато отвечает он. – У меня, видишь, зуб не растет? – Он гулко глотает, раскрывает рот и тычет пальцем в дырку в ровном белом заборе. – А все потому, что питание плохое…

– Я принесу, – смущенно говорит Яна. – Меня на обед заставляют…

Она замолкает и упирается взглядом в землю. Ольга сочувственно шмыгает носом. От неловкости Филипп яростно тычет носком в песок, выбивая в нем влажную яму. Когда родителей нет дома, Янка выливает то, что ей положено съесть, в унитаз.

Голодный Мальчик их смущения не замечает.

– Заметано, приноси, – говорит он с набитым ртом. – Только хлеба не забудь, пустой суп хлебать неохота…

Он засовывает в рот последний кусок и снова берется за халцедоновый резец и трубочку.

– А что это такое вообще? – спрашивает Ольга.

Голодный Мальчик перестает вырезать. Филипп видит, что он выдумывает ответ, и Ольга тоже – она медленно приподнимает брови, и по ее лицу расползается насмешливая ухмылка. «Щас она тебя…» – злорадно думает Филипп, но тут влезает Янка. Янка вообще не понимает таких вещей.

– На свисток похоже, – говорит она, и Голодный Мальчик быстро кивает. – Дай подуть?

Голодный Мальчик с секунду раздумывает, а потом вдруг ухмыляется. Вроде бы и весело, но от этого веселья почему-то становится нехорошо.

– На, – говорит он с коротким смешком.

По спине Филиппа пробегают мурашки. Мир становится медленным и вязким. Филипп видит, как хмурится Ольга. Видит, как Янка подносит трубочку (нет, кость, настоящую человеческую кость!) ко рту. Это отвратительно, как те картинки с голыми людьми, которые однажды принес в школу Жека. Филипп подается вперед; он хочет крикнуть: «Не надо!», но издает лишь слабый писк. Мир уходит из-под ног и возвращается; мир качается, словно матрас над трясиной. Янка улыбается, прикасается губами к трубочке, и Филипп содрогается.

Янка дует. Огромный жуткий звук плывет над озером, низкий и тоскливый, как плач последнего динозавра. От него выворачивает наизнанку. От него перехватывает горло и прыгает в животе – матрас порвался, хрупкие стебли сухой травы разошлись под ногами, он протонул. Трясина темной вязкой волной затапливает мозг. От нее пахнет нефтью и канализацией.

Янка отодвигает от себя кость на вытянутой руке, желая оказаться как можно дальше от нее, но не решаясь отбросить. Вид у нее оглушенный. Опустевший. Как будто она вложила в выдох всю душу. Голодный Мальчик хохочет, и дырка в его зубах зияет, как черная дыра.

В этот момент Филипп впервые думает, что, возможно, они все трое попали в беду, хотя и не знают пока об этом.

Хлопнула дверь подъезда, и Филипп вздрогнул всем телом. Кажется, он задремал от усталости. Ему снился подземный гул, наползающий на Коги; Филипп не слышал его – но видел. Звук походил на густое черное желе. Еще путаясь в темных остатках сна, Филипп открыл глаза и увидел Янку, нога за ногу бредущую прочь. Даже по ее сгорбленной спине было понятно, как она несчастна. Облившись запоздалым ужасом – почти упустил! и что бы делал дальше? – он окликнул ее и двинулся следом.

Это ветер, сказал себе Филипп, когда Янка не остановилась. Это ветер свистит в ушах, заглушая все звуки, а Янка все не оглядывалась, даже не поворачивала головы, чтобы прислушаться. Она шла все быстрее, и чем больше она торопилась и сутулилась, тем труднее становилось говорить себе, что дело в ветре. Она уже шла так быстро, что он начал отставать. Он еще, наверное, смог бы догнать ее, если бы побежал. Мог схватить за руку, развернуть к себе, сказать: ну ты что, это же я! Но он не мог бежать, слишком болели стертые ноги, ныли колени, хрипели застоявшиеся легкие, выстуженные холодным ветром. Да, все дело в ветре. Только в нем.

Он снова выкрикнул ее имя. Янка втянула голову и передернула плечами, будто хотела стряхнуть что-то невидимое. («…А ну стоять, Нигдеева! Ты куда это собралась?» Янка передергивает плечами и, глядя в пол, медленно разворачивается к классной. Под мышкой у нее зажат футляр со скрипкой. Янка бросает взгляд на Филькины часы, быстро, воровато, – но классная это замечает. «Ах, у тебя нет времени, чтобы извиниться? – говорит она, и ее голос угрожающе звенит, а лицо наливается краской. – Значит, хамить учителю на уроках у тебя время есть, а извиниться нет?» Янка внимательно рассматривает линолеум, – Филька, укрывшийся в нише у окна, видит, как ее глаза скользят вдоль линий простого узора. Классная орет.

Минут двадцать спустя они все-таки выбираются из школы. Янка почти бежит, размахивая скрипкой; парящий над тротуаром, как качели, футляр толкает ее вперед, придавая скорости. Филька едва успевает за ней. «Что ты сделала?» – спрашивает он. Какое-то время Янка думает, вытянув губы трубочкой. Дергает плечом: «Не знаю». Думает еще и добавляет, кривясь: «Она психанутая какая-то».)

Янка передернула плечами, и Филипп живо представил, как она брезгливо кривит рот. Она знает. Мама ей сказала. Конечно, мама ей все рассказала и о том, что его нельзя волновать, и про санаторий, и про лекарства. Ворона обманул его. Теперь Янка не захочет даже слушать. Филипп знал, что не побежит за ней, никогда больше ни за кем не побежит, – кого бы он ни догнал, на лице оглянувшегося человека он увидит только отвращение и испуг. Даже если это Янка. Особенно если это Янка…

Что-то с мерзким влажным хрустом сломалось в горле Филиппа; покачнувшись, он прислонился к стене дома и медленно осел на землю.

4

Тяжелая дверь разом отсекла равнодушный солнечный свет, колючий ветер, недоуменный взгляд Янки, от которого ныла спина. Ольга прикрыла глаза, предвкушая полумрак, наполненный огоньками свечей. Втянула душный, пахучий воздух. Сердце постепенно переставало колотиться о ребра, кулаки медленно разжимались, и свистящее сквозь стиснутые зубы дыхание потихоньку превращалось в плавное, почти неслышное.

Эта темнота, тепло живого огня, эти запахи как будто укутывали Ольгу толстым ватным одеялом, отгораживали от холодного мира, глушили полные ледяного страха мысли. Здесь ей всегда становилось спокойно, почти бездумно. Здесь она была под присмотром. Как у бабы Нины когда-то, много-много лет назад.

…Бывали вечера, когда мама совсем уж задерживалась на работе, снаружи выл ветер, выстуживая комнату, и казалось, что беда неминуема, и часы тикали все громче, болью отдаваясь в ушах. Не каждый раз, но часто – Ольга не выдерживала этого ожидания. Проверив, на месте ли висящий под майкой ключ, она выскальзывала в подъезд и прикрывала дверь. Она старалась сделать это тихо, но замок щелкал пистолетным выстрелом, и эхо металось между стен. На секунду Ольга замирала, как выхваченный светом фонаря зверек, а потом дикими неслышными прыжками неслась на третий этаж и толкала дверь угловой квартиры, которая никогда не запиралась.

Здесь всегда горел только торшер; от запаха корвалола, топленого нерпичьего жира и «звездочки» слезились глаза. Телевизор бормотал тихо-тихо, разбрасывая по комнате синеватые блики. Баба Нина смотрела все подряд, лишь изредка переключая программы изогнутым концом клюки, которым очень ловко подцепляла круглую блямбу. Облитая скупым светом торшера, она восседала перед телевизором в огромном толстом кресле, по-ковбойски задрав бесформенные ноги на журнальный столик. Протертые до прозрачности, лоснящиеся от мазей и бальзамов треники обтягивали распухшие суставы.

Иногда колени бабы Нины болели меньше, и, увидев Ольгу, она комически всплескивала руками. Гримасничая, восклицала: «Ба, смотрите-ка, кто пожаловал!» В такие дни она учила Ольгу вязать, или штопать, или… ну, например, прясть, почему бы и нет. Правильно креститься и читать «Отче наш» тоже учила, по большому секрету. Но чаще колени болели сильно, и баба Нина даже не поворачивала головы, когда Ольга бочком проскальзывала в комнату. Горбясь и напряженно растирая суставы, она молча вперяла в экран свои круглые и выпуклые, как у птицы, глаза. Коротко стриженые черные волосы, мокрые от пота, сосульками липли к желтому лбу. Ольга тихо садилась на ковер рядом с креслом и прислонялась щекой к одуряюще воняющему мазью горячему бедру. Ей было все равно, разговаривает баба Нина или нет. Она чувствовала, что за ней приглядывают.

Когда головы в телевизоре сменялись подрагивающими вертикальными полосами, а бормотание переходило в противный писк, баба Нина начинала похрапывать. Тогда Ольга на цыпочках возвращалась домой. Мама уже спала; в теплом свете настольной лампы ее волосы, завитые в химические кудряшки, одуванчиком пушились вокруг усталого лица. Ольга целовала ее в щеку и забиралась в кровать. Спокойная. Защищенная.

Ольга протянула служащей денежку. Пальцы дрожали. В них еще хранилось ощущение чужой горячей кожи, скудной плоти, вминающейся в острую кость скулы. Костяшки ныли от удара, – несильная, но постыдная боль, забытая, казалось бы, навсегда. Сегодня Ольга нуждалась в присмотре, как никогда, но, купив свечи, задержалась в притворе, не решаясь войти. Тусклые отблески икон, живые дрожащие огоньки звали, но Ольга не смела. Она чувствовала себя оскверненной. Опоганенной настолько, что ей не осталось места в храме. Люди, что медленно двигались у иконостаса, молясь и ставя свечи, казались расплывчатыми и нереальными, как будто Ольга смотрела на них сквозь толстый слой воды. Черной торфяной воды…

Служащая лавки обежала опытным взглядом ее смятенное лицо.

– Исповедаться хочешь? – спросила она. На мгновение Ольга впала в ступор. Неуверенно кивнула:

– Да… да, наверное.

– А батюшка занят, – сказала служащая и радостным шепотом добавила: – Наставление перед венчанием! Но ты подожди, он скоро уже. Пойди пока свечки поставь.

Ольга снова заторможенно кивнула, не двигаясь с места. Спросила одними губами:

– Кому?

– А ты Богородице поставь. Ей поставь, Она разберется…

Едва переставляя ноги, Ольга двинулась к входу. Навстречу ей, держась за руки, вышла пара, – видно, та самая, что получала наставление. Он шагал с видом торжественным и светлым; ее лицо казалось радостно-удовлетворенным, но в глазах мелькала легкая озадаченность, смутное беспокойство по поводу услышанного. Ольга вдруг почувствовала укол злорадства: ага, а ты чего хотела, не все коту масленица! Отбегалась! Она поспешно опустила глаза и, стыдясь, торопливо, почти грубо протиснулась мимо.

Никто не завизжал в ужасе, тыча в нее пальцем, не шарахнулся брезгливо, зажимая сведенный отвращением рот. Молния не поразила ее за дерзость. Ольга осмелилась поднять голову, перекрестилась и засеменила к иконостасу. Уже мелькала у аналоя монументальная борода батюшки, отпускавшего грехи кубическому мужику в полицейской форме. Ольга еще не знала, как будет исповедаться, что говорить, – но уже чувствовала незримое теплое одеяло, окутывающее плечи. Дожидаясь своей череды, Ольга двинулась к иконе Богородицы.

Она не сразу узнала этих двоих – за прошедшую неделю они съежились, стали меньше; с застывших лиц стерлись живые черты. Остались лишь внешние призраки, атрибуты из дурного мультфильма: борода отца, характерный жест, которым он тер глаза. Блестящие сапоги матери. Сухой, мертвый звук рыдания, вырвавшийся из ее горла, когда она ставила свечу.

Ольга попятилась. Наказание настигло, когда она уже поверила, что все обойдется. Не молния – родители молчуна, ставящие свечку за здоровье сына. Механически исполняющие лишенный смысла ритуал. Мертво глядящие на огонь лишенными надежды глазами.

– Мы же не знали, – прошептала Ольга. – Не знали…

…Мама с треском ломает картонку из-под яиц, еще позавчера полную, и запихивает ее в мусорное ведро.

– Я рада, что ты стала так хорошо есть, – весело говорит она. В последнее время у мамы хорошее настроение, и Ольга догадывается почему. Она видит подсказки, пока еще мелкие признаки перемен. Замечает, что флакончик духов «Дзинтарс» перекочевал из серванта на тумбочку. Знает, что неделю назад мама была в парикмахерской. Видела упаковку от капроновых колготок в мусорном ведре – импортных колготок, которые мама достала в мае и приберегла на особый случай. А позавчера Ольга заметила, что свежий номер «Советского Нефтяника» лежит не на кухонном столе, а рядом с телефоном, развернутый на программе кинотеатра. Просыпаясь среди ночи, Ольга видит, что мама улыбается во сне. У мамы появился жених, и Ольга изнывает от злости на то, что мама прячется и вообще ее не спрашивает, от радости за нее, от любопытства, тревоги и беспокойства.

Но сейчас веселье мамы какое-то ненастоящее, а на дне ее глаз неуютно шевелится тревога.

Голодный Мальчик прожорлив. Они с Яной и Филькой таскают еду по очереди, стараясь брать те продукты, пропажа которых не слишком бросается в глаза. Хлеб. Макароны. Тушенка из экспедиционных запасов Янкиного отца и «морские камешки», которые Филькина бабушка покупает где-то мешками. Ольге приходится сложнее всего: в ее доме не так уж много еды – маме некогда стоять в очередях. Если честно, их запасы такие скудные, что иногда Ольга обдумывает кражу из магазина.

А еще продукты стоят денег. Мама старается не подавать виду, но Ольга знает, что денег у них мало. Наверное, мама боится, что теперь их совсем перестанет хватать…

– Извини, мам, просто так есть хотелось, – тараторит Ольга. Врать противно. Янка с Филькой как хотят, но лично она больше воровать из дома еду не будет. – Но это уже прошло, – говорит она. – Честно-честно, прошло! У меня, наверное, этот… скачок роста был!

Мама окидывает ее странно задумчивым взглядом, от которого становится жутко.

– Ничего мне рассказать не хочешь? – спрашивает она. Ольга широко раскрывает глаза и мотает головой, глядя в мамино лицо. Обычно этого хватает, но сегодня мама продолжает смотреть на нее все с той же ужасающей задумчивостью.

– Ты очень красивая, – медленно говорит мама. От неожиданности Ольга перестает таращить глаза. – Ты ведь не играешь с большими мальчиками, правда? С мальчиками старше тебя?

Ольга задумывается. Их вечно голодный друг ни разу не говорил, сколько ему лет. Может, он и правда старше. Может, ему целых двенадцать… А было бы здорово все рассказать маме. Она, наверное, не выдаст. И обязательно что-нибудь придумает… Потому что с Голодным Мальчиком что-то не так, очень-очень не так, и дело вовсе не в еде.

Погруженная в свои мысли, она не сразу замечает ужас на мамином лице и выныривает, лишь когда та оседает на стул, прижимая ладонь к груди.

– Мам, ты чего? – громко шепчет Ольга и хватает ее за руки. – Мам! Не дружу я ни с какими мальчиками, ты чего, ну мам! – Она снова делает честные глаза, изо всех сил, так, что начинает ныть лоб и шевелятся уши. Она готова поклясться, что вообще не знает ни одного мальчика. Что угодно, лишь бы остановить… вот это.

И мама верит, как всегда. Или делает вид, что верит. Ольга понимает, что маме просто некуда деваться, и от этого становится совсем тошно.

– Что, и с Филькой своим рассорилась? – спрашивает мама, пряча за насмешкой облегчение.

– С Филькой? – удивляется Ольга. – Не… Так то ж Филька!

Они смотрят друг на друга и заговорщицки улыбаются. Потом мама снова становится серьезной.

– Вот с ним и гуляй, – говорит она. – Не ходи одна. И не вздумай никуда лазать, никаких гаражей и домов под снос, никаких безлюдных мест, ясно? Гуляйте во дворе. Ты понимаешь почему?

Ольга кивает.

Час спустя она вывязывает Послание, пока мама дремлет в кресле с раскрытой книгой в руке. «Еда», «нет», «думать», «завтра». Книга с глухим хлопком падает на пол, и мама вскрикивает во сне, но не просыпается, только хмурится особенно, непривычно горько. Ольга откладывает Послание и теребит ее за рукав.

– Ма, ложись давай, – говорит она.

Мама смотрит на нее мутно, как только что открывший глаза щенок, выбирается из кресла и, горбясь, плетется в ванную. Пока она стоит под душем, пытаясь смыть въевшийся в кожу запах лекарств и болезней, Ольга довязывает последние узлы и заканчивает под щелчок шпингалета. Мама выходит из ванной в ночнушке в горошек; со слипшихся кудряшек еще капает. Ее лицо блестит от крема, ресницы без косметики кажутся почти белыми, а глаза – ярко-розовыми. Ольга включает ночник и гасит верхний свет.

– Точно никаких мальчиков? – спрашивает мама, когда они уже лежат в своих кроватях, разделенные сероватой темнотой.

– Конечно точно, – дает Ольга единственный правильный ответ, и мама с успокоенным вздохом переворачивается на другой бок, но не улыбается. Этой ночью она не улыбается.

Утро такое теплое, что Ольга снимает кофту и повязывает ее вокруг талии. Два вареных яйца, спрятанных в карман, постукивают по ногам. Чтобы срезать дорогу, она ныряет в дыру в заборе и несется через пустырь, расчищенный под стройку, небрежно перескакивая через глинистые колдобины. Из-под расколотых плит рядом с вагончиком пробиваются пушистые шары одуванчиков. Ольга сворачивает с пути, чтобы сорвать и обдуть парочку, и видит чью-то руку, мертво торчащую из бурьяна по ту сторону нагромождения бетона.

В животе кувыркается холодное. Ольга разом понимает, что она одна, что заброшенная стройка – и есть безлюдное место. Именно в таких местах можно наткнуться на всякое. На алкашей с сизыми лицами и огромными багровыми носами, которые будут молча сверлить тебя странными напряженными взглядами. На кучку курящих старшеклассников: «Только вякни кому!» – «Больно надо…» На скользкие бесцветные резинки, от которых Филька оттаскивал их с Янкой, чуть не плача. Можно нарваться на разлагающихся мертвых собак, с которых содрали шкуры, с клочками шерсти, прилипшими к почерневшим мышцам и жилам. На заплаканную женщину, сидящую прямо на земле среди мусора и битого стекла с юбкой, задранной до пояса, которая станет орать: «Пошла на хер отсюда! Чо уставилась? Пошла на хер!» На дохлых крыс. Или на огромную живую крысу, которая будет с истошным писком бегать по кругу, а потом с визгом метнется прямо в лицо, и Ольге только чудом удастся отбить ее ладонью (и мерзкое ощущение горячей влажной шерсти сохранится надолго, очень надолго).

А можно нарваться как сейчас. Ольга хочет убежать. Она понимает, что надо бежать, но вместо этого подбирает ветку и карабкается на плиты. Балансируя на коленях, она дотягивается веткой до рукава, подцепляет и тянет. Черная болонья сдвигается слишком легко, и Ольга едва не теряет равновесие. Ее окатывает волной ужаса; ветка дергается в руке, и, подцепленная острым концом, из бурьяна вылетает старая куртка. Несколько мгновений Ольга, оглушенная ударами сердца, тупо смотрит на торчащие из дыр клочья синтепона. Просто большая куртка, драная, изгаженная до невозможности, выброшенная или забытая.

Ольга думает о хозяине куртки и понимает, что он не из тех, на кого стоит нарываться в безлюдном месте. Отбросив ветку, она соскальзывает на землю и бежит дальше.

По другую сторону от едва начатого фундамента на трубах, уложенных в ряд и уже проржавевших, разлеглись дворняги. Едва увидев их, Ольга облегченно улыбается. Поравнявшись со стаей, она тихонько свистит. Собаки переглядываются, будто выясняют, чья сегодня очередь, и крупный черно-палевый кобель в роскошных свалявшихся штанах встает, потягивается и неторопливо спрыгивает на землю.

Дальше Ольга бежит уже не одна. Страшная куртка вылетела из головы, упорхнула помойной вороной. Ветер щекочет непривычно голые руки. Настоящее лето, как в книжках.

Вокруг качелей в Янкином дворе собралась толпа – человек шесть, а то и семь. Ольга пытается разглядеть, что там происходит, но обзор загораживают двое больших – то ли из шестого, то ли из седьмого класса. Она встает на цыпочки; в центре толпы происходит какое-то быстрое движение. Слышен слабый возглас «Отдай!», и все ржут. По поднятым над головами рукам плывет зачуханная шерстяная шапочка. Стоящий впереди шестиклассник не глядя сует ее Ольге; она машинально берет шапку, не понимая, что происходит. «Да отцепитесь от нас!» – визжит кто-то, и Ольга, орудуя локтями, пролезает вперед.

У качелей держат оборону близнецы из пятого подъезда. Сашка, красный как помидор, уже собирается реветь. Наташка, оскалившись, обеими руками натягивает на лоб серую шапочку, такую же, как та, что осталась у Ольги в руках. Несколько секунд до Ольги не доходит. Потом она начинает хохотать, хлопая себя по коленям.

Чернявые близнецы превратились в блондинов. Их короткие волосы торчат дыбом, как желтая пакля; спутанная солома лезет из-под Наташиной шапочки, как она ни пыталась бы ее скрыть. Ольга воет, утирая слезы кулаком; кто-то сдергивает с Наташкиной головы шапку, и волосы тут же встают дыбом.

– Что вы ржете, нас мама покрасила! – кричит Наташка звенящим от слез голосом.

– Рассказывай! – выкрикивает кто-то в ответ.

– Врешь ты все, не могла вас мама покрасить. Скажи, что сама!

– Чтоб помодничать!

– Нас мама специально покрасила! – дребезжащим басом орет Сашка и сжимает кулаки. Подбородок его опасно трясется. – А вы придурки все, не понимаете!

– Нас мама нарочно покрасила, – вторит Наташка. – Потому что он только тех, у кого волосы черные, трогает, ясно? У мамы знакомая в милиции работает, ей сказали!

Гогот мгновенно стихает. В животе Ольги шевелится противный холодок. Она аккуратно кладет шапку на качели и бочком выбирается из порыхлевшей толпы. Щеку царапает цепкий взгляд одного из больших парней, одетого в отглаженные школьные брюки и аккуратную рубашку, – только пионерского галстука не хватает. Нашел что нацепить на каникулах! Парень пялится на Ольгу со странной азартной ухмылкой, от которой чешутся кулаки.

– Чего уставился? – рычит она и протискивается мимо. Черно-подпалый кобель держится рядом, обтирает ее ноги мохнатым плечом.

Янка с Филькой ждут на лавочке у подъезда, тревожно посматривая в сторону качелей. Янка держит на коленях маленькую эмалированную кастрюльку, желтую, с красным цветком на боку. Под дужку крышки подсунута засаленная винная пробка, чтоб не горячо было брать. Ольга оглядывается. Толпа уже рассосалась. Близнецы, вернувшие свои шапочки и преисполненные важности, качаются под ужасающий скрип. Трое малявок смотрят на них с испуганным уважением; остальные разбрелись по двору. А вот большие парни исчезли. Ольга надеется, что они ушли в соседний двор играть в ножички, или лазать по стройке, или вовсе отправились к кому-нибудь домой. Ей хотелось бы знать, куда именно они делись.

Филька в светло-серой, очень взрослой ветровке, застегнутой под горло, похож на забытый в тени сугроб. Стараясь не запачкаться, он неудобно держит на вытянутых руках промасленный газетный сверток. Бесполезно: на животе уже темнеют пятна. Янка разделась до клетчатой рубашки с коротким рукавом. Ее предплечье пересекает фиолетовая полоса с багровыми точками по краю. Янка склоняет голову к Фильке, что-то тихо говорит, машинально потирая синяк. Заметив Ольгу, она машет рукой.

– Что там? – нервозно спрашивает Филька, когда Ольга наконец подходит. От него разит подсолнечным маслом. Ольга, не ответив, плюхается на лавочку, отодвигает ногой пса, чей мокрый нос уже уткнулся в Филькин пакет. Кобель отъезжает на мохнатой попе, упираясь лапами и вытягивая шею.

– А вы знали, что он только черноволосых трогает? – спрашивает Ольга.

– Кто? – не сразу соображает Филька. Янка замирает, стиснув ладони и вытянув губы трубочкой; ее глаза съезжаются к переносице.

– Он хочет убить Голодного Мальчика, – говорит она наконец.

– Наверное, боится, что Мальчик их выдаст, – кивает Ольга.

Они с Филькой невольно смотрят на Янку, и она отводит глаза и прикусывает побелевшую нижнюю губу.

– Надо заставить его перестать, – говорит она.

С минуту Ольга задумчиво перекатывается с носков на пятки, пытаясь придумать, как заставить взрослого остановиться, но в голову ничего не приходит. Янка дергает себя за короткие лохмы, прикусив щеки изнутри и вытянув губы, как унылая рыбина. Филька раскачивается взад-вперед, сцепив руки на животе. Видно, что у них нет ни единой мысли.

Ольге первой надоедает ломать голову. Она нетерпеливо машет рукой:

– Айда уже. По дороге подумаем. Или…

Кажется, Голодный Мальчик запросто может придумать что-нибудь, но ей почему-то не хочется об этом говорить.

– Погнали, – соглашается Янка. – Только сегодня недолго, мне еще гаммы учить. Теть Света сказала, что вечером проверит.

– Она что, умеет играть на скрипке? – удивляется Ольга, и Янка смотрит на нее ошарашенно.

– Нет, конечно, – говорит она.

– А как она тогда проверит?

Филька ухмыляется во весь рот и стучит себя пальцем по лбу.

– Сам дурак, – огрызается Ольга. – Нет, правда, как?

Янка снова прикусывает изнутри щеки.

– Ну, она просто наорет на меня, если я запнусь, или скажет папе, чтобы выпорол, – отвечает наконец она. – Зачем ей самой уметь?

– Взрослым это вообще не надо, – поддерживает Филька.

Конечно, именно Филька первым говорит о том, что за ними следят, но на этот раз Ольге не хочется над ним смеяться. Она давно уже чувствует, слышит, чует: скрип песка под ногами, шорох задетой плечом ветки. Давящие взгляды. Неуловимые шепотки и хихиканье. Неправильное движение ветра за спиной. Какое-то время она уговаривает себя, что это Мухтар догоняет их после безнадежной охоты на бурундука. Она понимает, что ей не кажется, что за ними и правда идут, слишком поздно; остается только двигаться вперед, и Ольга молчит, упрямо выпячивая челюсть. Филька с круглыми от страха глазами то и дело оглядывается, но тоже молчит; только Янка топает безмятежно, слишком занятая прижатой к выпяченному животу кастрюлькой. Но и она вскоре начинает нервно поглядывать через плечо. Слышно, как суп опасно раскачивается в кастрюле, грозя выплеснуться прямо Янке на рубашку. Не сговариваясь, они ускоряют шаг, стремясь дойти до Коги: тогда их будет четверо против – троих? Четверых? Если Голодный Мальчик выйдет. Он может и не выйти. Может, и лучше, если не выйдет, подсказывает голос, похожий на Филькин, но Ольга не хочет его слушать.

На вершине сопки, склон которой спускается прямо к озеру, Филька снова оглядывается и щурит залитые потом глаза.

– Это Егоров, – говорит он, и в его голосе сквозит паника. – Егоров нас засек! С Грушей и еще каким-то…

Ольга щурится, разглядывая ложбину между сопками. Там среди стланика мелькают три головы. Незнакомый третий – самый высокий, русые волосы аккуратно подстрижены и расчесаны. Пижон какой-то.

– Я его во дворе видела, – вспоминает Ольга. – Он, наверное, на нас Егорову и настучал.

Трое парней быстрым шагом движутся по их следам. Они уже не прячутся. Они так близко, что Ольга видит их ухмылки.

– Сматываемся, – говорит Ольга.

Они бегут вниз, как животные, инстинкт которых гонит в логово, даже если это не поможет. Улучив момент, Ольга оглядывается на Янку. Янкины ноги не успевают за телом; она все больше кренится вперед, но, кажется, не замечает этого, – ее лицо не выражает ничего, кроме отвращения. С каждым шагом холодный суп плещет ей на живот. Ольга морщится и пропускает Янку вперед, но не может заставить себя тащиться следом за Филькой. Егоров и Груша улюлюкают. Незнакомый пижон кричит: «Ату!» и хохочет на бегу.

Ольга бежит вдоль озера. Мир сузился до точки между неестественно скованными Янкиными лопатками. Спине жарко от всхлипывающего дыхания Фильки. Янка выскакивает на песок; Филька, сбитый с ног то ли толчком, то ли подножкой, пролетает мимо нее, выставив руки, скользит, сдирая кожу с ладоней и носа, и замирает у самого кострища, содрогаясь от беззвучного плача. К нему тут же подбегает Груша и прижимает к земле коленом. На Фильку больше надежды нет, и бежать некуда; Ольга встает плечом к плечу с Янкой.

– Валите отсюда, – говорит она. – Это наше место.

– «Наше место», – кривляясь, пискливо передразнивает Груша.

– Заткнись, дылда белобрысая, – небрежно бросает Егоров и плавными, скользящими шагами приближается к Янке. – Где твоя скрипка, скрипачка? – спрашивает он, придвинув лицо так близко, что чувствуется тошнотворное тепло его дыхания. – Ты что, сыграть мне не хочешь?

– Чего ты к ней лезешь все время? – орет Ольга, и Егоров молча пихает ее – так сильно, что она теряет равновесие и почти падает, лишь в последний момент умудрившись вывернуться и встать на одно колено. Она уже готова броситься в драку, но тут Егоров говорит:

– Держи ее, Деня, – и незнакомый подскакивает сзади и заламывает ей руку за спину. – Может, она мне нравится, – говорит Егоров с широкой ухмылкой, и его дружки радостно ржут.

Янка бросает на Ольгу всполошенный взгляд, но та смотрит в землю, добела закусив губу. Ее уши пылают. Она только что поняла, о чем спрашивала вчера мама, и теперь ей хочется провалиться под землю. У нее даже нет сил вырываться.

Янка пятится, и Егоров пятерней сгребает рубашку на ее груди. Ткань, покрытая жиром и ошметками лука, натягивается так, что трещат пуговицы.

– Фу-у! – кричит Егоров и отступает. Ольга хрипло хохочет – и тут же шипит от боли, когда шестиклассник сильнее заламывает ее руку. – У тебя там суп, что ли? Ты что, по лесу с супом ходишь? Совсем больная?

Только теперь Ольга понимает, что Янка так и прижимает кастрюльку к животу. Егоров шарит глазами по ее лицу, по своим дружкам, глядящим на него с приоткрытыми ртами, снова меряет взглядом Янку. Тянет руку к кастрюльке – еще неуверенно, еще не придумав, что будет делать дальше.

Янкино лицо озаряется, облитое холодным солнечным светом. Отдернув кастрюльку от лап Егорова, она поднимает ее над головой и орет во все горло:

– Я принесла су-уп!

Она привстает на цыпочки, всем телом устремляется вверх; ее рыжая физиономия, обращенная к небу, светится вдохновением. Ольгу разбирает истерический смех. Захлебываясь и фыркая, она пытается закричать вместе с Янкой, но сбивается. Слова спотыкаются об хохот. Янка размахивает кастрюлькой, как флагом, летят жирные брызги. Егоров брезгливо вытирает лицо.

– Су-уп! – орет Янка. – Суп же!

Ольга не замечает, как он появляется, – лишь чувствует, как по рукам пробегают холодные мурашки. Но что-то неуловимо меняется. Что-то сдвигается, будто кто-то огромный заменил один слайд с фотографией Коги на другой – точно такой же на первый взгляд, но все-таки в чем-то отличный. Так всегда бывает, когда он появляется.

– О, наконец нормальную хавку притащили, – говорит Голодный Мальчик и быстро проводит языком по губам. На Янку он не смотрит. Хуже то, что на кастрюльку он тоже не смотрит. Он переводит взгляд с Егорова на Грушу, с Груши – на Егорова, на Деню, который от удивления перестает заламывать Ольге руку. Голодный Мальчик улыбается дыркой в зубе. На шее у него болтается шнурок с резной трубочкой – Ольга видит, что узор закончен, и понимает, что это плохая новость. Запах нефти забивается в ноздри.

– А ты кто такой? – ошалело спрашивает Груша. Голодный Мальчик вдруг теряется, и Ольга понимает, что он не может ответить: не знает как. Запах нефти становится удушающим.

– Они что, отлупить вас хотят? – спрашивает Голодный Мальчик.

– А что, не видно? – сердито спрашивает Ольга, вырывая наконец руку. Почти вывихнутое плечо вопит от боли, и она, скривившись, разминает его пальцами.

– Двиньте ему тоже разок, чтоб не лез, – советует Деня. Придавленный Филька ворочается, выворачивает шею и изо всех сил скашивает глаза, чтобы увидеть, что происходит.

– Что-то я тебя раньше не видел, – цедит Егоров, внимательно оглядывая Голодного Мальчика с ног до головы. – Ты из какой школы?

– Из четвертой! – вставляет Деня, и Груша с готовностью гогочет. – Гля, пацаны, у него кулон, как у девчонки!

Груша бросает Фильку, который давно уже перестал рыпаться, и подскакивает к Голодному Мальчику. Сдергивает с шеи резную кость, цепляя ремешком за уши.

– Что это такое вообще? – спрашивает Груша, и Голодный Мальчик улыбается.

– А давай покажу, – дружелюбно предлагает он и плавным движением вынимает трубочку из его руки. Он по-прежнему улыбается, но слишком рассеянно, почти мечтательно. Ольга видит, как он сглатывает слюну – раз и другой. Вроде ничего особенного, но выглядит так скверно, что у Ольги пересыхает во рту.

Голодный Мальчик подходит поближе к Груше, и тот пятится.

– Чё ты лезешь ко мне?: – взвизгивает он. – Слышь, Егоров, он правда ненормальный какой-то!

Они кружат по пляжику: Груша пятится, слепо отмахиваясь красными, в цыпках ладонями, Голодный Мальчик – все с той же дремотной, предвкушающей, почти нежной улыбкой – подступает. Глядя на них, Деня начинает хихикать, но, покосившись на Егорова, перестает. Егоров хмурится. Егоров бросает быстрые взгляды на озеро, на тропинку, протоптанную в зарослях березы, на вершину сопки – и снова на Грушу и Голодного Мальчика, кружащих в нелепом танце.

Голодный Мальчик отчетливо сглатывает слюну, и Егорова передергивает.

– Я с тобой потом разберусь, – бросает он Янке и влезает между Грушей и Голодным Мальчиком. – Отвали от него, псих, – говорит он и толкает Голодного Мальчика в грудь раскрытой ладонью. Тот никак не реагирует. Он просто ждет, когда помеха исчезнет. – Идем отсюда, пацаны. Мы с ними потом поговорим.

– Вот-вот, валите отсюда, – встревает Ольга.

– Ты нам еще попадешься, – обещает Егоров и, подпихивая Грушу, двигается прочь.

Ольге хочется смеяться от радости. Наконец-то эти придурки отстали. И Голодный Мальчик… Она не хочет додумывать про Голодного Мальчика. Она вздрагивает, когда забытый всеми Деня открывает рот.

– Ссыкуны, – говорит он и сплевывает вслед приятелям. – Дай позырю, что у тебя за кулончик. Может, мне надо.

Он тянется, чтобы вырвать из руки Голодного Мальчика резную трубку, высокий, снисходительный, бесконечно уверенный в своей силе. Ольга вдруг понимает, что он слишком взрослый, чтобы… Додумать она не успевает.

– На, смотри, – пожимает плечами Голодный Мальчик, поднимает зажатую между пальцами трубочку повыше и подносит к самым глазам Дени. Тот невольно отклоняется, и трубочка утыкается прямо ему в висок. Он вяло пытается отмахнуться, и Голодный Мальчик говорит:

– Тс! Слушай…

– Не надо, – хрипит Филька, стоя на четвереньках. – Ольга, скажи ему…

Его никто не слушает. На лбу Фильки выступают крупные капли пота, глаза лезут из орбит. Янка роняет кастрюльку, она ударяется о камень, эмаль скалывается, и посреди красивого рисунка появляется страшная черная раковина. Остатки супа выплескиваются; жижа сразу впитывается в песок, а то, что остается, так похоже на рвоту, что смотреть на это невозможно. Ольга равнодушно думает, что за испорченную кастрюлю Янке влетит по первое число. Мысль далекая и неважная, как картинка в энциклопедии. От лица Янки отхлынула вся кровь, и ее карие глаза под бесцветными ресницами кажутся двумя черными колодцами, падать в которые придется бесконечно.

Голодный Мальчик тянется к трубочке губами, и Ольга зажимает уши ладонями, чтобы не слышать жуткий вой. Но Голодный Мальчик не дует. Он тянет через трубочку (кость, Филька же говорил, что это кость!) в себя, высасывая из головы Дени… что-то.

Деня вяло отпихивает трубочку (кость) и, не говоря ни слова, разворачивается и бредет следом за приятелями. Он двигается так странно, что от взгляда на него укачивает. Как в замедленной съемке. Ольга вдруг понимает, что он бежит, бежит изо всех сил, но сдвинувшийся с места мир не пускает его. Он движется, как сквозь желе, через время, которое всегда было в сговоре с Голодным Мальчиком. А тот больше не обращает на него внимания. Голодный Мальчик улыбается, так искренне и заразительно, что хочется улыбнуться в ответ. Раньше такого не было, раньше он не улыбался, а скалился, дрожь брала от его улыбочек, а теперь все стало по-другому. Ольга смотрит, как учили в художке: не смотрите – видьте, заметьте особенности, найдите десять различий. Потом Ольга и правда видит. Потом она понимает, и ей кажется, что ее окатили ведром кипятка.

– Женщина, вам плохо, что ли?

– Вам дурно?

– Пропустите, тут женщине плохо!

– Давайте, давайте, на свежий воздух, вот так…

Ольга смутно осознала, что ее хотят вывести из церкви, и принялась слабо сопротивляться, но чья-то неумолимая длань выпихнула ее за дверь. Беспощадное солнце ударило по глазам, облило светом с ног до головы, в клочья изодрало спасительный покров полумрака, выставив голой на всеобщее обозрение. Ольга скорчилась от стыда.

– Дайте валидолу кто-нибудь…

– Женщина, вы далеко живете? Может, скорую?

Ольга вяло повела рукой в отстраняющем жесте и медленно вышла за ворота. Побрела по Ленина, сама не зная куда. Суета в тупике рядом с почтой, полицейский уазик, люди в форме, мелькающие там, где когда-то была куплена проклятая карта, прошли мимо ее сознания; Ольга лишь сошла с тротуара в безотчетном желании держаться подальше. Тень каменных берез не дотягивалась до центральной части улицы, и большинство прохожих предпочитали именно ее, блаженно щурясь под непривычным солнышком. Но Ольгу свет обжигал. Свет отражался от серебристого рюкзачка в руке идущей навстречу девочки с упрямым лицом, иглами колол глаза. Ветер пихал в спину и обматывал юбку вокруг ног. Свет и ветер были ее врагами. Она могла забиться в нору, укрыться от них в подземелье, но ее разоблачили. Ее изгнали.

– О, привет, мам. Мама! Мама?

Ольга провела дрожащей рукой по лицу, словно отделила ладонью себя – от наружного, подперла стеной рвущийся наружу кошмар.

– Ты куда это собралась? – спросила она. Голос был обычный. В меру строгий, в меру заботливый. Нормальный.

– Мы в кино с Сонькой, ты же вчера разрешила!

Только сейчас Ольга заметила Полинкину подружку – та стояла в сторонке, уткнувшись в телефон, дожидаясь, пока скучный разговор закончится, незначительное препятствие исчезнет. Соня была полная противоположность Полинке – темноволосая сутулая девочка с круглыми черными глазами. Ольга видела ее и прежде, но впервые поняла, до чего она похожа на бабу Нину – какой та должна была быть в детстве. Она могла бы быть ее внучкой. Это сходство странно успокаивало (Полинка под присмотром), но в то же время пугало. Прошлое опять запускало щупальца прямо Ольге в голову. Прошлое лезло в ее жизнь, не гнушаясь использовать даже дочь.

– Ну мы пошли, – сказала Полинка и закинула рюкзачок на плечо. Иглы света вонзились в глаза.

– Постой, – сказала Ольга. Помолчала, собираясь с мыслями. То, о чем она собиралась спросить, было неуместно и некстати, но она не могла терпеть. Не могла допустить, чтобы тени ее грехов коснулись дочери. – Ты когда-нибудь ходила в сопки?

– Ты же говорила – нельзя, – быстро ответила Полинка.

– Так ходила?

– Нет, конечно! – Теперь в голосе дочери звенело возмущение. Ольга заглянула в ее напряженно выпученные глаза, и на мгновение ей захотелось рассмеяться. Но это почти сразу прошло. Эту ограду снесло так же легко, как поднесенную к лицу ладонь.

– Не смей мне врать, – хрипло проговорила Ольга. – Я тебе говорила, чтоб ты даже не думала, говорила, что это грех… – Краем глаза она заметила, как Соня бросила на нее быстрый недоуменный взгляд и иронически подняла бровь. Но эта соплячка была не ее проблемой. Пусть ее родители сами учат хамку приличному поведению. – Я тебе велела, чтоб ты и носа не смела туда казать! Господи, за что мне это… – (ты знаешь, за что). – Пороть тебя некому! – заорала она, заглушая мерзкий шепот в голове.

(– Зато у тебя папа есть, – говорит Ольга, хватает скрипку за гриф и щурит один глаз, другим пытаясь заглянуть внутрь через эфу. От скрипки тепло пахнет деревом, лаком и канифолью, которая оставила белесый налет под струнами.

– Да-а… – неопределенно тянет Янка и аккуратно вынимает скрипку из Ольгиных рук. – Есть…

– Я бы хотела, чтобы у меня был, – говорит Ольга. – Здорово, наверное.

– Он бы тебя порол тогда, – со знанием дела возражает Филька. – Мои бабушка с мамой все время говорят, что меня пороть некому, потому что отца нет.

Ольга вспоминает свежую газету, развернутую расписанием кинотеатра кверху.

– И ничего бы не порол! – тревожно вскидывается она. – Пусть только попробует – я ему сразу сдачи дам!

Янка смутно улыбается, натирает смычок похожей на янтарь канифолью, и запах скрипки становится сильнее.)

– Ма, ты чего? – испуганно спрашивает Полинка. – Ну сходили один раз, чего так орать-то? Тебе можно, а мне нельзя, да?

Она успела остановить дернувшуюся руку – спасибо, Господи, спасибо, Богородица и все святые угодники, на этот раз она успела, но это запоздалое движение прочь, мгновенно расширившиеся зрачки, превратившиеся в черные бездны глаза Полинки отпечатались навечно, будто тьма обернулась светом и выжгла дыры в сетчатке. Ольга успела остановить руку – но не слезы. Они покатились, проедая кровавые дорожки на щеках. Полинка смотрела на нее с ужасом, и ее подружка совсем ссутулилась и незряче уставилась в давно погасший экран телефона, черный, как вода в Коги, Господи, останови это…

Ольга потянулась обнять Полинку, и та едва уловимо отшатнулась, делая слезы еще горче, – но она же успела, она этого не сделала, она смогла; она сгребла дочь за плечи, и Полинка сдалась, расслабилась и неловко обхватила ее за талию.

– Ну чего ты, мам? Хочешь, домой пойдем?

Ольга шмыгнула, и розовый кончик носа дернулся, как у кролика. Полинка, морщась, достала из кармана пожеванный пакетик с бумажными платками.

– Нет, ты иди, – выговорила Ольга, комкая мокрую бумажку. – Идите, а то на сеанс опоздаете. Но потом – сразу домой, хорошо? Не задерживайтесь.

– Не будем, – ответила Полинка. Взгляд у нее был настороженный, но за ним уже проступало привычное равнодушие: мама чудит, кто ее поймет почему…

– И, Полина. Я хочу, чтобы ты сегодня поклялась на Библии. Я серьезно. Хочу, чтобы ты поклялась, что никогда туда не пойдешь, никогда, ясно?

Полинка хмуро пожала плечами, кивнула. Не стала препираться, как обычно, не бросилась спорить, не закатила глаза. Ольгу снова охватил стыд. Она показалась себе жалкой, как попрошайка.

– Ну, идите, – сказала она и подтолкнула дочь.

«Фуххх», – едва слышно выдала Соня и сунула телефон в карман. Два сапога пара.

– Идите уже, – повторила Ольга и, отвернувшись, зашагала прочь, злясь на сковывающую шаг юбку. Она шла быстро, но недостаточно быстро, чтобы не услышать:

– А за твоей мамой все время собаки бегают?

Ветер съел ответ Полинки, но не тихий девчачий смешок.

5

Яна подняла чашку на уровень глаз, покачала, любуясь тенью нарисованного на внутренней поверхности цветка, осторожно глотнула чаю. Прошлась по комнате, стараясь не задевать Филькины узелковые письмена, – но все-таки не увернулась, передернулась от отвращения, когда нитки сухо прошуршали по шее, оставив на коже колючий налет пыли и мелких волокон. Яна смахнула их рукой, обтерла ладонь о штанину. Невольно посмотрела на плотно закрытую дверь.

Чуть расслабилась, убедившись, что засов не задвинут. Крашеная фанера вокруг шпингалета была смята и выщерблена: похоже, его прибивали молотком, зажмурившись и страшно торопясь.

Филька перехватил ее беспокойный взгляд:

– Не бойся, мама не зайдет, – он мгновение помялся, потом выпалил со смешком: – Она боится ко мне заходить.

– Конечно. Мама. – Яна смущенно кивнула.

Мышцы все еще мелко дрожали от напряжения. Дежавю. Она снова волокла оседающего Фильку, обливаясь потом, колени подгибались под его весом, и Филька был снова – как мешок, неподвижный, неживой, почти парализованный. К счастью, на лестнице он зашевелился, начал перебирать ногами, а на площадке между этажами и вовсе отстранился, оглушительно высморкался и, пробормотав: «Извини», вытащил из-за пазухи ключ на ботиночном шнурке. Долго тыкал им замочную скважину – руки тряслись, он не мог попасть, и в конце концов Яна сама открыла дверь. Филькина мама уже стояла в коридоре, сложив руки на груди, с мобильником, зажатым в кулаке, – похоже, она уже давно слушала скрежет и шорохи, понимая, что происходит, но не пытаясь помочь.

Филька ввалился в коридор и виновато опустил голову, безвольно свесив руки, жалкий, как запертая в клетке горилла. Выглянув из-за его спины, Янка увидела, как Искра Федоровна набирает номер.

– Добрый день, Сергей Отарович, – заговорила она.

– Не надо… – простонал Филька.

– Да, он нашелся, – и после паузы: – Спасибо, ждем.

Она нажала на отбой и вперилась взглядом за Филькино плечо.

– Тебе мало? – горько спросила она. – Решила еще и так? Он до сих пор не понимает, что ты с ним сделала, он…

Филька судорожно вздохнул, и Янка вдруг почувствовала неимоверную, отупляющую усталость. Стиснув челюсти, она пролезла вперед.

– Давайте вы потом на меня поорете, – сказала она. – Дайте ему хотя бы присесть.

– Ты принимал сегодня лекарства? – спросила Искра Федоровна.

– Да, – еле слышно пробормотал Филька, протиснулся мимо Янки и, не снимая разбитых кроссовок, двинулся к своей комнате.

– Ну, я пошла, – преувеличенно бодро сказала Яна. Филька остановился, будто налетев на стену.

– Нет, – прохрипел он. – Нет…

Филька отхлебнул из толстостенной кружки с красной надписью «„Советскому Нефтянику“ – 75!». Втиснул посудину на захламленный стол, потер обрюзгшие щеки, красные, все еще мокрые глаза.

– Что за лекарства? – резко спросила Яна, и Филькины глаза немедленно съехали к носу.

– Просто лекарства, в санатории дают, – пробормотал он.

– В санатории? – двинула бровями Яна. Филька густо покраснел.

– Да ты не волнуйся, я их выплевываю… – Он осекся, нахохлился, и Яна впервые посмотрела на него прямо. По-настоящему вгляделась в неестественную смесь черт унылого взрослого незнакомца, затурканного десятилетки и – кого-то еще. Того, кто завесил комнату пыльной паутиной узелковых записей. Того, кто посчитал хорошей идеей отправить вязаную тряпку подруге детства, которую не видел почти тридцать лет, и потребовать, чтобы она вернулась.

На мгновение Яне показалось, что Филька сейчас опять зарыдает, но он сумел сдержаться.

– Слушай, я же не дурак, – сказал он. – Просто таблетки думать мешают, а еще… – Он нервно глянул на дверь и перешел на свистящий шепот: – Я из-за них стал забывать про зеркало, однажды чуть не посмотрел, а он там ждет, я знаю, что ждет. Поэтому и перестал. Иначе он бы меня засек…

– Кто засек? – сипло спросила Яна.

– Да он же, Голодный Мальчик. Он все время здесь, ждет, пока я забуду…

Яна провела рукой по лицу, пытаясь стереть паутину безумия, тонкие липкие нити, опутывающие разум. История, зашифрованная в их сплетении, была опасна. В ней водились ядовитые пауки.

– Ольга тоже не захотела разговаривать, – сдавленно проговорил Филька. – Тебе мама все рассказала, да? И ты тоже… Но он вернулся, ты ведь знаешь?

– Знаю, – медленно проговорила Яна. Он вернулся. И ходит в одежде ее отца, и ее отец заботится о нем. Хотелось замолчать, исчезнуть, никогда об этом не узнавать; хотелось зацепиться взглядом за узор трещинок и соринок на полу и ждать, что все закончится само собой. – Почему ты просто не рассказал полиции? – через силу спросила она. – Менты, наверное, сейчас землю носами роют. Они же люди, в конце концов…

– Однажды я уже все рассказал, помнишь?

(– Тебе кавалер звонит, – говорит теть Света. Яна поднимает глаза от чемодана, где среди кое-как уложенных шмоток прикопан раскрытый номер «Вокруг света», и недоуменно смотрит на мачеху. Непонятно, к чему она ведет. Трудно сосредоточиться и сообразить, что она задумала, когда перед глазами еще плывут кашалоты, вниз и вниз, в черную бездну, чтобы сразиться там с гигантскими кальмарами.

– Долго думать будешь? Или мне сказать, что ваше величество не изволят взять трубку, боятся перетрудиться?

Телефон. Она не слышала звонка. Яна вскакивает из-за стола и бежит в коридор. Трубка лежит на столике, похожая на хищную рыбину с самого дна Марианской впадины. Яна сжимает ее в кулаке, и пластмасса тут же становится скользкой от пота.

– Алло, – шепотом говорит Яна. Теть Света возникает за спиной; Яна не видит ее, но чувствует взгляд.

– Янка! – орет Филька, и в его голосе слышны слезы. Хуже того – в нем паника. – Янка, я им все рассказал!

– Что?! – выдыхает Яна и тут же скукоживается под взглядом теть Светы.

– Я не мог больше, – говорит Филька, – я рассказал, они не отставали, я не знал, что придумать… Янка?

Она молча дышит в трубку. Она хочет сказать, что слышит его, что он дурак, что надо быстро сказать, что он все наврал, пока не стало поздно, но не может вымолвить ни слова.

– Янка? Ладно тебе дуться! Ну я правда не мог больше, они все спрашивали, что случилось, ну Ян… – Он начинает плакать. – Они врача вызвали… Янка, они думают, что я ненормальный…

Горло больно склеивается, подбородок сжимается в комок и дрожит. На макушку давят тысячи тонн воды. За спиной теть Света прислонилась к стене, сложив руки на груди. Она улыбается. Яна знает, что она улыбается…

– Янка? Янка!! Ну и ладно, не хочешь теперь говорить – и не надо! – визжит Филька и с треском бросает трубку. Яна слушает короткие гудки. Как будто она сидит в батискафе, а гудки – затихающая морзянка с корабля. Пип-пип-пип. Тишина. Связь оборвана. Она уходит на дно.

– Я смотрю, с мальчиками разговаривать – ниже твоего достоинства, – говорит теть Света.)

– Я помню, – сказала Яна. – Прости.

Филька пожал плечами.

– Ну вот я рассказал, и мама с бабушкой вызвали врача, а я… ну… сдался. Если бы я стал упираться и доказывать, что говорю правду, им бы так страшно стало…

– Или тебе пришлось бы узнать, что они не хотят тебе верить и не поверят никогда, – заметила Яна, и Филька испуганно вскинул воспаленные глаза.

– Не было бы такого, – тонким голосом проговорил он. – Зачем ты так? Я просто не хотел их волновать и согласился ехать в санаторий. И перестал… держаться. Соскользнул. Так проще. Я просто перестал притворяться, что ничего такого нет, потому что им так проще притворяться, что ничего такого нет… – Он мрачно рассмеялся. – Понимаю, что это звучит как бред. Но… Помнишь, как мы на матрас ходили?

Яна кивнула. Одним нервным глотком допила остывший чай.

– Но это есть, – сказала она. – Ты не был сумасшедшим, когда все это рассказывал.

– Не был, – вяло кивнул Филька.

– А теперь?

– Не знаю… Я привык.

– Ладно, давай предположим, что ты более-менее нормален, – сказала Яна. – Иначе все вообще смысл теряет. Ты можешь?

– Я попробую, – неуверенно кивнул Филька.

– Хорошо… Так ты разговаривал с Ольгой?

– Я пытался. Но она-то знает, что я псих.

Яна кивнула. Покусала губу.

– И поэтому ты решил позвать меня, – мрачно сказала она. – И что я, по-твоему, могу сделать? – Филька изумленно раскрыл глаза, и она разозлилась: – Ты меня вытащил черт знает куда, чтобы я поговорила с дяденькой милиционером? – Филька в ужасе затряс головой. – Ну что ты так смотришь?

– Прости, – снова пробормотал Филька и схватился за кружку. – Просто мне не верилось, что ты придешь. До сих пор не по себе.

– Ты еще молодцом держишься, – фыркнула Яна. – Ольга, кажется, решила, что я восстала из ада. Я уже боялась, что она меня святой водой начнет опрыскивать… но она просто дала мне по морде.

– Мне проще, я же сам тебя вызвал, – кивнул Филька и забормотал взахлеб: – И я привык, что папа все время заходит. Но с ним по-другому все, он сам решает, я его не зову. Я боялся, вдруг ты на меня рассердишься и того… меня… в наказание. – Яна слушала, и ледяная мохнатая лапа все крепче сжимала ее затылок. – Но это еще ладно, это… только мне плохо, это ничего, – бубнил Филька. – Я боялся – вдруг я тебя вызову, а ты, ну… такая же, как ОН. Или вдруг ты стала бы… ну, знаешь, как в ужастиках показывают… Ворона говорил, что все будет хорошо, но Ворона, он… – Филька махнул рукой и вдруг всхлипнул. Вытащил из кармана клетчатый носовой платок, прижал к побагровевшему носу. – Я так боялся, – гнусаво выговорил он сквозь ткань и так крепко зажмурился, что мокрые ресницы задрожали от напряжения.

Яна наклонилась, поставила чашку рядом с ножкой стула. Выпрямилась. Осторожно сказала:

– Мне все труднее держаться гипотезы, что ты не псих. Но я еще попробую. Так почему вы с Ольгой, собственно, считаете, что я умерла?

Филька оторвался от засморканного платка и изумленно моргнул.

– Но это все знают, – сказал он. – Ну то есть… Говорили… Вроде того, что ты на материке сразу начала пить, гулять с парнями, а потом подсела на наркотики и сторчалась… Всем было очень жалко твоего папу, что он хороший человек, а дочка у него выросла такая… ну…

– Отлично, – буркнула Яна.

(К моменту, когда она докуривает, в шрамах на бедре, похожих на тонкие штрихи мелом, появляется легкая зудящая дрожь. Дрожь распространяется вовне, и вскоре все в полутемной комнате начинает вибрировать, а поверхности становятся как обтянутые мокрым шелком. Яна тщательно тушит бычок, смахивает каплю крови с плеча и, забившись в угол дивана, смотрит на свои запястья, густо увешанные фенечками. Очень скоро щели между бусинами и ремешками начинают растягиваться. Сплошная масса браслетов превращается в таинственный разноцветный рельеф, в густых оттенков мешанину ущелий, каньонов и пещер. Яна зацепляется взглядом за одну из расщелин и влетает в темный коридор с причудливыми живыми стенами.

Ее больше не существует. Не существует ни печали, ни радости, ни страха. Есть лишь сгусток разума, управляемый силой мысли, только чистое, холодное любопытство. Разум летит по лабиринтам, наполненным комками смыслов, изредка соприкасаясь с тенями чужих разумов. Некоторые из них – почти плоские, некоторые – объемные и замысловатые.

Голодный Мальчик кажется такой же тенью, но он непонятен. Он поглощает интерес, но не дает ответов. Он одновременно человек – и все же нечто другое, больше похожее на чистый абстрактный смысл, невыразимый словами. Голодный Мальчик преграждает путь: разум не хочет двигаться дальше, пока интерес не удовлетворен, ему нужно понимание, и сквозь галлюцинаторную дрему несуществующая, бесконечно далекая Яна чувствует саднящую досаду. Краем глаза она замечает отблеск холодного песочно-серого света. Она знает, что, вылетев к нему, увидела бы рыжий обрыв, нависающий над невидимым в тумане морем. Но отблеск тает; управлять полетом становится труднее, стены лабиринта становятся влажными, багровеют, и разум поворачивает назад. Густо-черные, непроницаемые, тускло поблескивающие сгустки пролетают мимо, и каждый из них – аналог черной дыры, стянувший в себя бесконечное количество смыслов, бесчисленные новые лабиринты, которые мог бы пройти разум, – но время, которое давно стало заодно с Голодным Мальчиком, обгладывает стены коридора. Лабиринт рушится, реальность тащит разум назад, и Яна, которая уже почти существует, разочарованно кривит рот.

Распадающиеся стены на мгновение превращаются в стеллажи, набитые книгами, и Яна понимает, что это кабинет Филькиного отца. Понимает, что это подсказка, пытается уцепиться за нее; она балансирует на грани знания, но потом корешки книг превращаются в толстые бока бусин, в ремешки фенечек, и Яну окончательно выносит в обыденность. Торшер с прожженным абажуром тускло освещает грязную комнату, ободранный подлокотник дивана, банку из-под пива, набитую окурками, брошенный на пол матрас. Трое неподвижно лежат голова к голове, спутавшись длинными волосами. Их тела едва заметно вибрируют смыслами, которые Яна уже не может расшифровать.

Ясный голос в голове с холодным удовлетворением произносит: «Странность мира восстановлена», – и Яна улыбается.

– Опять на вписке тусовалась? – спрашивает Лена утром, когда Яна, отчаянно зевая, пытается налить себе чаю, не открывая глаз. Яна мычит что-то нейтральное. Серый февральский свет, отфильтрованный снегом, режет глаза.

– Запретить бы тебе это все, только ведь не поможет, – хмурится Лена. – Ты только, пожалуйста…

– Предохраняйся, оставайся ночевать, если задержалась после двенадцати, и не пробуй героин, – перебивает Яна. – Я не дура!

– Тебе шестнадцать, – вздыхает Лена. – Ты по определению дура. И будешь еще большей дурой, если не решишь в ближайшее время, куда ты хочешь поступить. Хотя бы почитай эти брошюры…

– А я решила, – брякает Яна. Слова вырываются помимо воли, как будто говорит кто-то другой, а она – всего лишь сторонний наблюдатель. – Хочу быть этнографом.

От неожиданности Лена фыркает в чай, горячие брызги летят Яне на руки, и она с протестующим воплем размазывает их по коже. Она ошарашена почти так же, как Лена, но понимает – только что поняла, – что да, именно этого она и хочет.

– Очень глупо, – говорит Лена и без всякой надежды спрашивает: – А может, все-таки в экономисты? – Яна трясет головой. – Ладно, согласна, скучища. Но ты вроде бы думала о геологии.

– Этнографом, – повторяет Яна, уперто наклонив голову.

– Ты хоть представляешь, сколько они зарабатывают?

Яна честно пытается представить этнографа на серой февральской улице, по щиколотку в черно-снежной жиже, бредущим сквозь строй бабок в пуховых платках, разложивших на картонных коробках картошку, сигареты и переливчатые китайские ночнушки.

– Нисколько? – спрашивает она.

– Думаю, примерно так, – усмехается Лена. – Ладно, работать можно и не по специальности… Тогда готовься поступать на исторический.

– Как – исторический?! – тонким голосом переспрашивает Яна, и Лена ядовито смеется.

– А вот так. Факультетов этнографии у нас нет. Только кафедра при истфаке…

Через три дня звонит Гриша Питерский и говорит:

– У меня две марки и кассета с «Аквалангом» Джетро Талл, слышала? У Арвен предки вернулись, так что впишемся у…

– Я не пойду, – перебивает Яна. – Мне тут… учить надо.

– Ты что-о! Такой психодел словим! Ты что там, правда уроки учишь? Забей! Ты только прикинь, как круто будет!

Яна страдальчески втягивает нижнюю губу. В комнате ждет учебник, пестрящий ненавистными датами, и мятый исчерканный листок, неведомо как добытый Леной, – список вопросов, которые давали в прошлом году. Все не просто плохо – все очень плохо. Абсолютно беспросветно. Список огромен. Половину вопросов в нем Яна не может даже понять. Факты – конкретны, их можно запомнить; но что делать с остальным? Большая часть прочитанного кажется ей бессмысленным набором слов, полностью лишенным системы, из которой можно вывести ответ. В конце концов Яна догадывается, что снова, как много раз до того и в школе, и дома, и со знакомыми, имеет дело не со знанием, а с ритуалом. Но на этот раз его нельзя проигнорировать. Ей придется пройти через ритуал и проделать все, что положено, чтобы получить возможность изучать ритуалы.

Может, так и задумано. Но это значит, что придется зазубрить все, что должно быть сказано.

В феврале всего двадцать восемь дней, тоскливо думает Яна, да и в других месяцах – не намного больше.

– Я не могу, – говорит Яна. – Мне правда очень надо.

Она жмет на рычаг и до боли сплетает пальцы. Слушает длинный гудок, трагически подняв брови домиком. Потом по памяти набирает номер.

– Дашь потом кассету послушать? – спрашивает она, когда Гриша берет трубку.

Оставшиеся до поступления месяцы она живет, зарывшись в учебники. Каждый звонок причиняет боль, хочется плюнуть на все и сорваться. Но между нудными строчками ей чудятся – засвеченные солью и песком улицы, крохотная кухня, давно забытый, растворившийся в вихре событий разговор; белая чашка с цветком на внутренней стороне; смутная, странная, невесть откуда взявшаяся, будто извне нашептанная мысль: налить воду, чтобы проступила изнанка. Эта мысль – единственное, что заставляет ее говорить «нет».

Иногда ее берет тоска, и тогда она оставляет включенной только настольную лампу и подолгу всматривается в щели между бусинами, пытаясь расфокусировать взгляд и нырнуть в волшебный лабиринт. Она всматривается в фенечки до боли в глазах, они дрожат и размываются, но бусины остаются бусинами, ремешки – ремешками, и расстояния между ними никогда не увеличиваются достаточно, чтобы в них можно было протиснуться.

Ей звонят все реже и еще реже зовут на вписки, и только Гриша Питерский остается рядом, и не забывает позвать на квартирник, и не считает, что она подалась в цивилы. Гриша многое способен переварить. Для него ничего не слишком – ни бешеные пьянки и психонавтские заплывы, ни внезапное превращение в ошалелого ботаника. Он не отворачивается от Янки, даже когда, за месяц до вступительных, она просто перестает подходить к телефону.

Он отвернется от нее намного позже, когда, уже став аспирантом-биологом, сделает ДНК-тест странного костяного кулона, который его девушка никогда не снимает с шеи. Когда его девушка, узнав отвратительную правду, не отбросит жуткую вещицу, откажется даже говорить об этом и продолжит носить кулон. Это для него окажется – слишком.)

…И где в этой истории глупости, упорства и любопытства место страдающему отцу?

Филька с тревожным интересом наблюдал, как Янка подергивается, горбится и шевелит бровями. Когда она в задумчивости начала дергать себя за губу, он не выдержал. С сочувствием спросил:

– Ты хотела забыть?

– Я хотела понять, – сердито вскинулась Яна. Уронила руки на колени, выпрямилась, выпятила челюсть: не подходи.

– Получилось? – с любопытством спросил Филька, и Яна слегка расслабилась.

– Да ни черта… Пришлось пойти другим путем, – криво усмехнулась она. На мгновение представила, что бы вышло, если бы тогда можно было просто погуглить. Слегка содрогнулась от вероятной перспективы. – А потом отвлеклась как-то… – Яна подняла чашку, полюбовалась невиданным цветком. Задумчиво сказала: – А знаешь, я же пошла учиться на этнографа из-за этой чашки.

Филька выпучил глаза.

– Из-за чашки?

– Ну да.

– И кто из нас еще псих, – проворчал Филька. Яна засмеялась, посмотрела на полки, набитые книгами.

– Кто бы мог подумать, что когда-нибудь мне придется читать все это по работе! – улыбнулась она и вдруг подобралась. – Ракарский… – прошептала она; глаза полезли на лоб от возбуждения. – Макар Ракарский – твой отец?! Ты же – Филипп Макарович, да?!

– Ну, – напряженно кивнул Филька, нырнув глазами в сторону. – И что?

– Он же – легенда, рок-звезда! Правда, для очень узкого круга, – со смешком уточнила Яна. – Над его статьями до сих пор грызутся! И как я не сообразила, что ты…

– Ну, сообразила. И чего теперь? – почти враждебно спросил Филька, и Яна растерянно замолчала.

– Да ничего… – Она поставила чашку. Краткая иллюзия возвращенной дружбы развеялась без следа. Перед ней сидел незнакомый, не слишком адекватный, возможно – психически больной человек, с которым ее связывала только необходимость. Пора покончить с этим, сделать то, ради чего она приехала. Проглотить, как пилюлю, и вернуться к своей жизни.

– Значит, пойдем в полицию все вместе, втроем, – холодно проговорила она. – Уговорим Ольгу, она же не дура. Расскажем… Вернее – поделимся подозрениями. Доказательств у нас нет. – Она запнулась, пытаясь уловить смутную мысль, что вертелась на краю сознания. – Доказательств нет, – повторила она, – но если его проверят, то наверняка найдут улики. Я не понимаю, почему ни ты, ни Ольга до сих пор так не сделали. Это – единственный разумный путь.

– Да, разумный, – рассеянно ответил Филька, к чему-то прислушиваясь.

Под дверь опасно тянуло холодом, и концы нитей, торчащие из пыльных плетеных полотнищ, мерзко шевелились на сквозняке. Слышались приглушенные голоса. Сдавленный фальцет Искры Федоровны. Тяжелые шаги, под которыми скрипели доски пола. Лицо у Фильки стало как тарелка овсянки, как будто ему уже вкатили дозу транквилизатора. Яна медленно поднялась на ноги. Филька обмяк на стуле, словно из него выдернули (высосали. высосали через резную трубочку из кости) скелет.

В комнату неторопливо, уверенно постучали.

6

Лицо Дени похоже на тарелку овсянки. «С-с-с…» – пробивается сквозь заткнувшие уши пальцы. Тихое пение, совсем не похожее на жуткий вой, который получился у Янки. Такой почти неслышный, но пробирающий до костей звук. Такой успокаивающий. Деня обмякает, его взгляд пустеет, и Голодный Мальчик зубасто улыбается. Деня медленно – бесконечно медленно – отпихивается от него и так же медленно, невыносимо плавно уходит прочь, но у Яны не получается этому обрадоваться.

Они провожают его взглядом – Яна с Ольгой, стоя плечом к плечу, Филька – исподлобья, кособоко сидя на песке и дуя на ободранные при падении ладони. Они видят, как навстречу из кустов выходит Рекс, шарахается, будто на него замахнулись палкой, а потом приседает на задние лапы, задирает морду и принимается выть. Он воет гулко, хрипло, самозабвенно, но Деня проходит мимо, даже не повернув головы, плавно, как водолаз по дну. Протискивается сквозь воздух под басовый собачий вой.

Наконец он исчезает из вида; Рекс затыкается, отряхивается, выдает еще одну оборванную, неуверенную руладу и деловито трусит куда-то в сторону бухты. Голодный Мальчик нетерпеливо переступает с ноги на ногу, и Ольга, спохватившись, лезет в карман.

Голодный Мальчик принимает еду с веселым равнодушием, таким явным, что Яне хочется прикрикнуть на него: они же старались! А он! Но она молчит. От мокрой рубашки невыносимо несет супом. От запаха некуда деться, он забивается в ноздри, проникает в мозг, и начинает казаться, что Коги – всего лишь странный сон на грани мечты и кошмара, что нет никакого озера, и стлаников, и Ольги с Филькой. Она, наверное, задремала прямо над тарелкой, ее вот-вот разбудят сердитым окриком, и окажется, что все – неправда, и в мире нет ничего, кроме тускло освещенной кухни, папиной пепельницы, набитой бычками, серой корки жира в супе, угрюмого, вибрирующего напряжения сидящих за столом людей. Эта кухня будет вечной. Веки Яны тяжелеют. Ей хочется очнуться, понять, что произошло, спросить Голодного Мальчика, что такое он сделал с дружком Егорова, – но что-то внутри отказывается это делать. Даже вспоминать о том, как Голодный Мальчик тычет в висок Дени костяной трубкой, противно. В этом есть что-то отвратительное, необъяснимо неприличное, такое, что хочется поскорее выкинуть из памяти.

Не просто гадко – страшно до тошноты.

Яна, болезненно стискивая зубы, подбирает пустую кастрюльку. Голодный Мальчик неторопливо жует хлеб с подсолнечным маслом, откусывает от вареного яйца. Его лицо уже не кажется таким подвижным, как прежде, – исчезло какое-то неуловимое, но привычное движение. Голодный Мальчик запихивает в рот остатки яйца, и Яна понимает: он перестал трогать языком дырку на месте молочного зуба. Потому что дырки больше нет.

Ольга окаменело наблюдает, как ест Голодный Мальчик. Потом по ее лицу словно пробегает волна. Она чуть дергает кончиком носа, и Яна снова ощущает ветер, трогающий волосы, запах торфа, железа и нефти, идущий от озера. Ольга что-то решила. Яна чувствует хрустящий под ногами песок; она трет себя по плечам, пытаясь то ли согреться, то ли смахнуть мурашки.

– Слушай, мы тебе одну вещь хотели рассказать, – говорит Ольга Голодному Мальчику, и Филька вскидывается с изумленным возмущением. Ольга странно растягивает слова и чуть запинается; ее челюсти ходят ходуном. – Только это секрет, – говорит она. Получается: «Ттоооолько эээтто ссекреетт».

– Что за секрет? – спрашивает Голодный Мальчик.

– В общем, один мужик хочет тебя убить, – говорит Ольга. – Ну то есть не наорать там или нажаловаться, а по-настоящему убить.

– Так я знаю, – кивает Голодный Мальчик. – Он и убил почти.

– Ну да, – смущается Ольга. – Только он… в общем, он не знает, что ты – это ты. Но мы придумаем, что делать, ты не бойся.

Яна вдруг хихикает и тут же с хлопком закрывает ладонью рот.

– Вот спасибочки, – говорит Голодный Мальчик и запихивает в рот остаток яйца.

Ольга с негодованием втягивает воздух, собираясь что-то сказать, и молча выдыхает. Решение принято. Как будто захлопнулась дверь.

– Может, пойдем уже, мне еще гаммы учить, – говорит Яна, и Ольга торопливо кивает. Филька испуганно смотрит на часы, удивленно приподнимает брови, но не произносит ни слова.

– Покеда тогда, – говорит Голодный Мальчик и принимается чистить второе яйцо.

– Почему ты ему ничего не сказала? – спрашивает Филька на обратном пути, и Ольга поворачивается так резко, что ее волосы взлетают соломенным веером.

– Что не сказала? – спрашивает она, и Филька мямлит:

– Ну, про это… про то, что он сделал с тем пацаном.

– А что такого он сделал? – спрашивает Ольга. Глаза у нее бешеные. Филька отступает, упрямо нагибает голову. Яна понимает, чтó он сейчас скажет, и к ее горлу подкатывает скользкий ледяной ком.

– Ну, он как бы высосал из него что-то. – Ольга не отводит яростного взгляда, и Филька кренится, будто идет против ветра. – Как бы… съел его.

– Ты вообще нормальный? – говорит Ольга и, растянув губы в жесткой, как пластмассовая линейка, улыбке, поворачивается к Яне. – Чеканутый какой-то, скажи?

Стараясь не смотреть на побагровевшего Фильку, Яна неопределенно шевелит плечами.

Сквозь мутное, сто лет не мытое стекло Яна смотрела, как санитары усаживаются в буханку с красным крестом на борту. Руки до сих пор тряслись, и очень хотелось курить. Под дверь густо тянуло корвалолом.

– Уехали? – сиплым шепотом спросил Филька. Яна кивнула, и он шумно выдохнул, осел, расплылся на стуле. Даже, кажется, стал больше.

– Надеюсь, я не оказала тебе медвежью услугу, – с сомнением проговорила Яна. – Теперь ты просто вынужден быть нормальным, ты бумажку подписал, что тебя лечить не надо.

Филька нервно схватился за кружку с остатками холодного чая.

– Я постараюсь, – кивнул он. – А ловко ты их отшила! Откуда ты такие вещи знаешь? Ну, что меня нельзя увезти, если я не хочу?

– Информация витает в воздухе, – пожала плечами Яна. – Я, если честно, боялась, что ты в истерику впадешь. Получилось бы, что зря старалась.

– Ты что! Я же знаю, что буянить нельзя. Сразу лишнюю таблетку сунут или вообще укол. Я никогда не ору. Хотя иногда очень хочется… Но я же умею себя с ними вести. А вот мама не умеет, – ухмыльнулся Филька, и Яна криво улыбнулась в ответ. Филька на цыпочках подошел к двери, приложил ухо. Ни звука. Ступая чуть увереннее, он вернулся к столу. Чуть помялся.

– Хочешь еще чаю? – спросил он, и Яна, готовая сейчас душу продать за кофе с сигаретой, обреченно пожала плечами.

Филька сгреб чашки, радостной рысцой, странно придерживая живот, пересек комнату и тихонько выскользнул за дверь, расшевелив потоком воздуха свои Послания. Из кухни донеслись плеск воды, шум закипающего чайника. Потом кто-то прокрался мимо комнаты; Яна услышала, как стукнула дверь, различила характерный щелчок шпингалета. Скрип придавленной пластмассы. Удовлетворенный вздох.

Стараясь не прислушиваться больше, Яна подошла к книжным полкам, провела пальцем по пыльным корешкам. Похоже, для Фильки его отец – больное место. Как он вообще оказался в О.? Мутная история… Яна вдруг вспомнила, что Ольга упоминала тюрьму. Видимо, слышала сплетни. Интересно бы узнать, какие.

В комнате кто-то был.

За спиной шевелились, перешептывались нити Посланий. Тихо, на грани восприятия загудела струна запертой в футляр виолончели. Издалека доносился треск пишущей машинки. Ритмично поскрипывали доски пола под размеренными шагами человека, который привык размышлять на ходу. Его движения сопровождали шелест и глухое похлопывание. Звук походил на шорох страниц, но в нем не было ничего человеческого. Невозможный, но мучительно знакомый звук.

Надо было обернуться, но Яна оцепенела. Пыльный запах тысяч старых книг, запах заброшенных архивов и запрятанных в подвалы коллекций драл ноздри. Струйка пота скользнула по шее, проникла под футболку и побежала по позвоночнику. Кожа на голове съежилась, сдавливая череп ледяным обручем. Дыхание прерывалось, когда тот, кто ходил по комнате, остро посматривал на нее, то коротко, то – задерживаясь на несколько секунд в задумчивости. Это был взгляд, в котором не было ни злобы, ни тепла, – только холодное рациональное любопытство. Взгляд, хорошо знакомый лабораторным крысам.

Яна провела пересохшим языком по губам. Открыла рот, но из горла не вырвалось ни звука. Как его звали? Как его чертово отчество? Какая, к лешему, разница, надо просто оглянуться, просто повернуть голову, посмотреть в глаза тому, кто легко и размеренно расхаживал за спиной, размышляя о чем-то. Но она не могла. Макар… «А я ему и говорю, – сочно пробасил в голове Клочков, – вы, Макар Андреич, авантюру затеяли…»

– Макар Андреевич? – выдохнула Яна, и шаги затихли. – Это вы?

Послания снова зашевелились, будто нити хотели дотянуться до нее, оплести, превратить в один из узлов истории, рассказанной сумасшедшим. Волна движения приближалась. Что-то легкое и колючее коснулось шеи. С глазами, лезущими из орбит, Яна подалась вперед, будто надеясь проскользнуть сквозь заставленный книгами стеллаж. Короткие сухие всхлипы рвались из горла.

Грохот воды ударил по ушам с такой силой, будто стены просто не было. С тихим воплем Яна повернулась спиной к стене, выставив перед собой руки. Выбитые с полки книги с глухими шлепками посыпались на пол. Яна дико оглядела пустую комнату. Полотнища Филькиных записей плоско и неподвижно свисали со своих крюков. Тихо пела виолончельная струна, потревоженная ударами о пол. Громко щелкнул шпингалет в туалете, и Филька протопал на кухню. Понятные, обыденные звуки. Знакомые…

Это крылья, поняла вдруг Яна. Это перья. Черные, с синеватым отливом вороньи перья. Те же самые, что шуршали в глубине институтского архива две недели – или жизнь – назад, когда она пришла выяснять, кто оставил Послание.

Когда минуту спустя Филька, толкнув дверь плечом, вошел в комнату с чаем и пачкой печенья, зажатой под мышкой, Яна уже почти пришла в себя. Она подхватила из рук Фильки чашку, без удовольствия взглянула на бледную жидкость, в которой плавали чаинки и крупинки нерастаявшего сахара, и отставила ее в сторону. Взглянула на Фильку, пытаясь собраться с мыслями. Сердце все еще овечьим хвостиком дрожало в груди. Ворона… Там тоже был человек-ворона – в день, когда она придумала, что делать с маньяком. Яна открыла рот, собираясь заговорить.

– Филипп! – донесся страдающий голос. – Поди сюда, Филипп.

Филька испуганно вскочил.

– Давление ей померили, – напомнила Яна. Филька кивнул, чуть расслабившись. – И вообще, надо отсюда валить. Не сюда же Ольгу звать, от нее твоей маме совсем дурно станет. Да и я без кофе с сигаретой тот еще мыслитель. И жрать хочу, как собака…

Филька удивленно заморгал, и в его животе громко заурчало.

– Точно, я и забыл совсем. Посмотрю в холодильнике…

– Перестань, – поморщилась Яна. – Найдем кафешку… в этом городе ведь есть кафе? Столовки? – Филька пожал плечами и вдруг, сообразив что-то, затравленно покосился на дверь и залился краской. Причина была так очевидна и знакома, что Яна едва сдержала смех. – Только не вздумай у мамы просить, – сказала она. – Я угощаю.

– У меня, между прочим, работа есть. И зарплата нормальная, – насупился Филька.

– А что тогда не так? – удивилась Яна. Филька замялся.

– Ну, я один сайт поддерживаю, даже когда в санатории, мне мама ноутбук с собой дает… Весь сайт на мне одном! – Он гордо поднял голову и снова потупился. – «Советского Нефтяника» сайт, мама там главный редактор, так что мне даже не надо в бухгалтерию ходить, она сама…

– Понятно, – медленно проговорила Яна.

– Сейчас проверю ее, и пойдем, – решительно сказал Филька и вышел.

Хлопнула дверь в большую комнату. Яна склонила голову набок, прислушиваясь к размытым голосам, не пытаясь разобрать слова, но ловя интонации, привычно, как в детстве, выуживая из мелодии разговора главный смысл: да или нет, ссора или просто спор, отпустят или запрут, пронесет или влетит…

…Чайник начинает булькать и бренчать крышкой, и Яна торопливо встает из-за стола. Наливает чай: папе и себе – средний, с двумя ложками сахара, теть Свете – крепкий, полторы ложки и на треть разбавить холодной кипяченой водой. Яна ставит кружки на стол, относит тарелки в раковину; заранее включает воду и со спичками в руках забирается на табуретку, чтобы зажечь колонку. Газ пыхает нотой фа малой октавы и расцветает синими лепестками с оранжевыми сердцевинками. Несколько мгновений Яна любуется на них, а потом слезает с табуретки и принимается за посуду.

Она возит мыльной тряпкой (сейчас это – обрывок ее старой пижамы, самой любимой, с зелеными и синими слониками) по тарелкам, стараясь различить за плеском воды и гудением колонки, что происходит за столом. С папой понятно, папа курит, полностью погрузившись в новый номер «Науки и жизни», и лишь изредка угукает в ответ на тихие реплики теть Светы. Яна не может разобрать, что именно та говорит, и это тревожит, но голос вроде бы спокойный. Яна ставит тарелку в сушилку и берется за следующую. Хочется побыстрее закончить – тогда, может, получится посидеть одной в комнате, пока папа с теть Светой пьют чай, и подумать. Собрать обрывки мыслей, шумящих в голове, как рваные лоскуты на ветру. Связать их в целое. В послание самой себе.

С последней вылазки на Коги прошло два дня. Два ненавистных выходных, когда невозможно не то что выбраться в сопки или хотя бы просто во двор, – невозможно даже остаться наедине с собой. Суббота уходит на гаммы и этюды. Теть Света весь день дома, не выходит даже в магазин или к подружке, слушает, слушает; стоит остановиться, как она появляется на пороге комнаты со сложенными на груди руками, и Яна снова бросается пилить, – пока папа не возвращается из гаража и не просит прекратить эту какофонию. В воскресенье Яна подметает и моет полы, а после обеда два часа учит этюд из дополнительного списка. Это даже неплохо: пока она играет или убирается, ее не трогают, а понедельник с каждым часом становится все ближе. Вот уже и ужин прошел. Надо протянуть еще пару часов, пока не скажут идти спать. Может, сегодня получится подумать в кровати; может, сегодня окрошка из гамм не заполнит все пространство под черепом, не оставив места ничему другому.

Яна слышит шорох и легкий скрип стула: теть Света встает из-за стола. «…на завтрак», – договаривает она, и папа отвечает: «Угу, хорошо». Легкий стук – распахнутые дверцы шкафчика задели ручку духовки. Проблеск красного слева, на самом краю поля зрения – теть Света наклоняется над полками. К шуму воды и газа присоединяется грохот сковородок в шкафу. Яна почти безмятежно ополаскивает тарелку.

– А эту когда успели уделать? – с усталым удивлением спрашивает теть Света и еще громче гремит в шкафчике. Проблеск красного – теперь с желтым: теть Света выпрямляется с кастрюлей в руках. – Ты не видел крышку? – спрашивает она.

Пол уходит у Яны из-под ног. Перед глазами плывет крышка от кастрюли. Она такая огромная, что загораживает и раковину, и колонку; эмалированная крышка с подсунутой под дужку винной пробкой и коричневым налетом, скопившемся в желобке у края. Желтая крышка, наполовину зарывшаяся в искрящийся кварцевый песок. Яна не хочет верить. Она старается вспомнить, как принесла крышку домой, помыла вместе с кастрюлей и засунула в шкаф. Но вместо этого она помнит, как бредет, будто придавленная, за притихшими Филькой и Ольгой сквозь стланик, и одна рука у нее свободна, а в другой она боком, за одну ручку держит кастрюльку и покачивает ею на ходу.

– Яна, ты не видела крышку? – спрашивает папа, и она обреченно отворачивается от раковины. Глядя в пол, качает головой. С зажатой в руке мыльной тряпки на пол капает вода.

– Та-ак, – тянет теть Света. – И куда ты ее дела? Сожгла? Сожгла, да? И что ты делала с кастрюлей? – Она стремительно сует посудину ей в лицо, и край со страшным черным пятном отколотой эмали едва не врезается в нос. Яна отшатывается, и бортик раковины упирается ей под лопатки. – Я со стенкой разговариваю?! Куда ты ее таскала? И не смей врать!

Яна зацепляется взглядом за щель между досками. Там, в глубокой черноте, виднеется что-то светлое, – может, крошка, может, зернышко риса, а может, что-нибудь поинтереснее. Может, даже блестка от Лизкиного новогоднего платья. Яне страшно хочется узнать, что именно. От понедельника ее отделяет вечность.

– Наверное, с подружками играла, готовила что-то, да?! – спрашивает папа.

– У них что, своей посуды дома нет, надо нашу портить? – вскидывается теть Света.

Накапавшая с тряпки вода медленно пробирается по доскам. Щель в полу похожа на глубоководный желоб. Светлые пятнышки в нем – фонарики таинственных хищных рыб, удильщиков и черных живоглотов, состоящих из одной только голодной пасти. Теть Света вертит кастрюлю, рассматривая еще один скол – поменьше – и несколько длинных царапин.

– Ты что, по стройке с ней лазала? – спрашивает она. – Или по подвалам? Ты что, по подвалам с парнями шляешься, разносолы им там готовишь? Не смей врать! Хоть бы покраснела! В матери породу пошла… Ты им уже, наверное, не только…

«Кхы-кхы!» – громко говорит папа, и теть Света замолкает. Почти швыряет кастрюлю на стол рядом с раковиной. Яна приседает и отклоняется, прикрыв голову локтем.

– Не строй тут из себя! Кому надо тебя трогать? Тоже мне, обидели мышку, написали в норку! – Теть Света поворачивается к папе. – Ты так и собираешься молчать? Эта нагло врет прямо в лицо, шляется неизвестно с кем, продукты ворует! Скоро пить-курить начнет, а ты так и будешь молчать?

Папа вздыхает и затаптывает в пепельницу окурок.

– Пойдешь заберешь крышку, – говорит он. От неожиданности Яна поднимает голову, чтобы убедиться, что он и правда имеет в виду то, что сказал. Кажется, так и есть. Горбясь, Яна отворачивается к раковине. – Не забудь только извиниться, что заявилась в такое время. И скажи своим подружкам, что больше ты гулять с ними не будешь. – Он говорит ей в спину, пока Яна отжимает тряпку над недомытой посудой. До кухонного полотенца – только руку протянуть, но теть Света стоит слишком близко, и Яна, помедлив, просто вытирает руки о домашние штаны.

Глядя прямо перед собой, она идет в прихожую. Сует ноги в сапоги – так быстрее, – накидывает куртку. Она уже собирается выйти, когда теть Света выглядывает из кухни.

– Ты смотри, шустрая какая, уже оделась, – говорит она через плечо папе и поворачивается к Яне. – Ты куда это собралась на ночь глядя?

Но Яна уже почти за дверью и ничего не слышит – может ничего не услышать. Она аккуратно – чтобы не дай бог не хлопнуло оскорбительно на сквозняке – закрывает дверь. Со всхлипом втягивает пахнущий табаком и псиной воздух подъезда и медленно спускается, жадно вдыхая еще и еще, восполняя то ли минуты, то ли часы, протянувшиеся с тех пор, как обнаружилась пропажа.

На улице еще совсем светло, но чувствуется приближение вечера. Прохладный воздух стал изжелта-прозрачным. Одуряющее пахнет торфом и раздавленной ромашкой; тени отливают синевой, и редкие звуки, отдающие эхом, особенно значительны и необычно чисты. Мир превратился в акварельный намек на самого себя. На мгновение Яна замирает на крыльце, завороженная этой сквозящей расплывчатостью, а потом бегом огибает угол дома и пересекает пустырь. Разбуженные чайки белым вихрем поднимаются над помойкой; их голоса, обычно резкие и нахальные, кажутся прозрачными и далекими, как в кино.

Пригибаясь скорее по привычке (вряд ли кто-то посмотрит в окно), Яна выходит на безлюдную дорогу. Впереди, там, где между гаражами уже путаются сумерки, вспыхивает огонек сигареты. Он светится слишком низко – тот, кто там прячется, совсем маленького роста.

– Ты почему так поздно гуляешь? – спрашивает кто-то над самым ухом, и Яна вздрагивает всем телом, едва не завизжав. Засекли! Человек взялся из ниоткуда – вынырнул из пустоты, из синевато-рыжей дымки, висящей над дорогой. – Разве ты не знаешь, что после девяти детям одним гулять нельзя?

У Яны подгибаются колени. Она быстро оглядывает человека: невысокий, чуть полноватый, с черной бородкой и круглыми темными глазами. Он смотрит на нее с мягким укором, чуть склонив голову набок. Человек кажется Яне знакомым, но она не может вспомнить, где его видела. Она снова обегает его глазами, ощупывает взглядом рукава, но красной повязки не видит. Не знакомый родителей, не учитель, не дружинник. Яна засовывает руки в карманы и, насупившись, бочком двигается в сторону.

– Ты же знаешь, что это опасно, – говорит человек. – Знаешь, что случилось с некоторыми детьми.

Яна пятится, не сводя с него глаз.

– Где ты живешь? Давай я провожу тебя домой.

Человек протягивает руку; Яна дергается, прикрыв голову локтем, и опрометью бросается в проход между гаражами. До стлаников совсем близко. Там ее не поймают.

– А ну стой! – кричит человек. – Девочка, вернись немедленно!

Яна бежит. Краем глаза она видит: низкорослый курильщик настораживается, привлеченный криком, и вытягивается, как сеттер в стойке. В его развинченном силуэте есть что-то знакомое, что-то очень тревожное, и Яна прибавляет ходу. Курильщик отбрасывает сигарету и двигается ей наперерез.

Стоит ему выйти на свет, как Яна узнает его и мигом забывает про орущего вслед мужика. Егоров широко ухмыляется, быстро оглядывается – никого – и бросается за ней.

Стланики. Яна то переваливается через протянутые над землей стволы, то ныряет под них. Бежать легко, путь привычен, но вскоре Яна понимает, что это – ее беда. С начала лета они протоптали в зарослях удобную тропинку. Не затеряться. Егоров может просто бежать по следам. Яна думает свернуть с тропы и спрятаться, но не может решиться: Егоров близко, он может ее найти. Остается лишь бежать кратчайшим путем к Коги. Бежать быстро, очень быстро. Лететь, как чайка. Как ветер. Как Ольга…

До Коги два километра. Пять кругов на школьном стадионе. Она сможет. Она их запросто пробегает.

– А ну стой! – орет Егоров, и Яна с радостью слышит, что он уже запыхался. – Стой, поговорить надо! Вы что с Деней сделали, суки? А ну стой, бля, кому сказал!

Егоров орет еще что-то – уже бессмысленное, состоящее из сплошного мата, и от этих воплей волосы Яны шевелятся на затылке. Она не знает, что сделает Егоров, если поймает ее, но догадывается, что все может оказаться хуже, чем она может себе представить, хуже, чем драка, в которой она обязательно будет побита. Яну захлестывает отчаяние. Ей придется драться один на один. Никто не поможет. Егорову не пригрозит случайный прохожий. Ольга не выйдет из-за угла и не даст ему по морде. Учитель не выглянет случайно из окна на школьный двор. Голодный Мальчик… Неизвестно, куда девается Голодный Мальчик, когда они уходят. Может, просто исчезает. Может, ее единственный шанс – свернуть, затеряться в зарослях, спрятаться, отсидеться, потому что Голодный Мальчик не придет, чтобы защитить ее. Но Яна бежит к Коги, растрачивая последние силы, без надежды, без расчета, бездумно, как животное.

Потому что она знает, что Голодный Мальчик ждет. Яна чувствует его присутствие, всем телом ощущает сдвиг, неподдающуюся разуму неправильность, означающую, что Голодный Мальчик уже здесь. Он уже проголодался, и это Егорову надо бояться. Она бежит к Коги нарочно, знает, что на самом деле – нарочно, знает, что давно могла бы спрятаться так, что никто не нашел бы. Мысли эти – холодные и легкие; они отдельным туманным облачком несутся над головой. Егоров замолкает, и Яна слышит лишь его тяжелое дыхание. Во рту появляется привкус крови, десны пульсируют. В боку начинает колоть; Яна втягивает живот под самые ребра, и боль замолкает, чтобы вернуться, стоит только ослабить мышцы. Стланики заканчиваются; Яна бежит через марь, через песчаные плеши, по пологим склонам, цепляя коленями березу. Торфяная тропинка пружинит под ногами. Хриплое дыхание Егорова обжигает спину. Впереди недобро поблескивает черный зрачок озера. Поджидает, внимательный и спокойный.

Так ему и надо, думает Яна. Так ему и надо.

Он догоняет ее уже на берегу, хватает за шиворот, обдав запахом табака и ирисок. Яна разворачивается, хватаясь руками за воздух, и Егоров бьет ее кулаком в лицо. Нос становится горячим, невесомым и тут же тяжелеет, будто залитый кипящим киселем. Егоров бьет в живот; кишки скручивает, и очень хочется в туалет. Яна вслепую тычет кулаками перед собой и даже попадает: костяшки отдаются болью. Егоров отклоняется; она пинает его по голени и, тонко завизжав, вцепляется зубами в предплечье занесенной руки, рядом с краем задравшегося рукава. Егоров орет и хлещет ее свободной ладонью по голове, по лицу, по шее, звонко и оглушающе, как ремнем. Яна сжимает челюсти, давясь от отвратительного привкуса чужой кожи, пока не упирается в загадочный стопор, который находится не в зубах, не в мышцах или связках, а в голове. Ее тело знает, что дальше – нельзя. Егоров трясет рукой, челюсти выламываются, и голова Яны мотается, будто вот-вот оторвется, а потом вдруг все замирает.

– Я тебя убью, – говорит Егоров быстро и тихо, и Яна ему верит. Она ошиблась, Голодный Мальчик не придет. Ничего не понарошку. Ее перекинуло через грань, за которой кончается знакомый мир и начинается кошмар.

С холодной ясностью Яна сжимает зубы – медленно, трудно, пробиваясь сквозь стопор в голове, как приятель Егорова пробивался сквозь воздух. Тело и мозг объединились против нее; мозг командует челюстям остановиться, но Яна продолжает стискивать их. Рот заполняется отвратительным – горячим, густым и соленым, и что-то скользкое, что-то ужасающе отдельное касается языка. Потом Егоров с диким воплем пинает ее в колено, и Яна валится на задницу. Руки по локоть уходят в подушки сфагнума. Она выплевывает что-то – не хочет знать что. По подбородку течет. Егоров пинает ее снова, и Яна уворачивается. Бедро охватывает тупой болью.

– Ты вообще ненормальная? – верещит Егоров, тряся рукой, и снова заносит ногу для удара. Яна медленно раздвигает губы в улыбке, ощерив окровавленные зубы, и от неожиданности Егоров опускает ногу. Такой он видит ее в последний раз: с дикой улыбкой до ушей, с измазанными густо-красным ртом и подбородком, с зубами, белыми пятнами проступающими из лаково блестящего месива крови и слюны.

Потом Яна медленно поднимается на ноги, отворачивается и неторопливо идет прочь.

– Куда пошла, сука? – вопит Егоров, но не двигается с места. – Я с тобой разговариваю! – Яна уходит, неторопливо, почти медлительно, и в голосе Егорова появляется хныканье. – Что этот козел с Деней сделал? Что?!

– А я тебе покажу, – отвечает дружелюбный голос. Егоров придушенно вякает, а потом вдруг начинает скулить, как запертый в подвале щенок.

Яна обтирает рот пятерней, подбирает крышку кастрюли и устало садится у холодного кострища, истыканного мелким дождиком. Во рту мерзко. Длинные пасмурные сумерки неторопливо доедают краски. Влага проступает сквозь штаны, промозглый холод ползет вверх по позвоночнику; пытаясь сохранить тепло, Яна задирает плечи к ушам. Мокрая крышка леденит колени. Порывшись в карманах, Яна достает халцедон – мутный и бледный, но все-таки годный, – и смотрит сквозь него на песок, на стланик, на далекую полоску моря между сопками, на сплошную оранжевую муть. За спиной скулят, чавкают и хлюпают. За спиной пахнет потом, кровью, и нефтью, и почему-то – особенно гадко – кипяченым молоком с пенкой. Потом Егоров начинает тоненько говорить: «Не-не-не-не-не». Яна слышит слабые шлепки и скрип песка под топчущимися на месте ногами. Слышит шаги, медленные и шаркающие, как у старика. Шарк – пауза. Шарк – пауза. Каждая пауза такая длинная, что хочется кричать. Яна проваливается в них, как в ямы. Она прикусывает губу и плотнее зажмуривает правый глаз, а халцедон подносит поближе к левому. Она моргает, ресницы задевают камень, глазу щекотно; Яна трет его кулаком.

Потом Голодный Мальчик подсаживается к кострищу. Разваливается на бревне, опершись на локоть и вытянув ноги. Его черные глаза подернуты радужной пленкой.

– Шика-а-арно, – говорит он.

Яна обегает быстрым взглядом его лицо – но оно чисто, только в уголках губ поблескивает скопившаяся слюнка. Голодный Мальчик отвечает насмешливым взглядом, и Яна снова чувствует мерзкий вкус. Отвернувшись, она принимается тереть вокруг рта рукавом.

– Куда он делся? – хрипло спрашивает она.

– А я почем знаю, – удивляется Голодный Мальчик. – Домой, наверное, пошел. – Он потягивается и от души зевает. – А жаль, я бы еще навернул попозже. Вкусно было, да?

Яна хватается за кастрюльную крышку. Кровь с пальцев смешивается с водой; по эмали бегут розовые ручейки.

– Меня ты тоже съешь? – тихо спрашивает она и думает, что, может, это и не плохо. Может, после такого необязательно идти домой.

– Ты чего, – удивляется Голодный Мальчик, – я тебя никогда не трону и Ольку с Филькой тоже. Думаешь, я сволочь неблагодарная? – От этих слов Яна вздрагивает и пытается прикрыть голову локтем, но вовремя понимает, как это глупо, и роняет руку на колени. Хорошо, что он ничего не заметил. – Не приди вы тогда – меня бы и на свете не было! – говорит Голодный Мальчик.

Может, так было бы еще лучше, думает Яна. Потом вспоминает – впервые с тех пор, – зачем они пришли на Коги. Она обводит взглядом кострище, которое кто-то сильный (взрослый) окружил заботливо подтесанными бревнами. Смотрит на язык песка, вдающийся между стланиками, где так удобно поставить палатку. Ее челюсть обвисает, а глаза становятся пустыми и бессмысленными. Пошатываясь, она поднимается на ноги. Морось превращается в дождик, вода холодными дорожками стекает с волос за шиворот, ползет по лицу. Яна понимает это, но не чувствует. Уши заложило. Перед глазами качается черно-белое – это Голодный Мальчик; его черты расползаются, превращаются в серое пятно. Еще не поздно просто уйти и никогда не возвращаться. Оставить все как есть – без звуков, без запаха и вкуса, без цвета и линий. Остаться оглушенной.

– Здесь были… – говорит Яна, едва шевеля губами, – здесь… экспедиция…

Лицо Голодного Мальчика становится четким, как на гравюре. Прикосновения капель к коже почти болезненны. Запахи моря, нефти и крови такие острые, что от них слезятся глаза. Сейчас он скажет.

– Не знаю никакой экспедиции, – говорит Голодный Мальчик, ухмыляясь. – Косточки вот находил, медведь чьи-то косточки растаскал, раскатал по кустам, так я их к делу приспособил – полезная штука. А экспедиции не видал…

– Врешь ты все, – говорит Яна.

– А если и вру, – равнодушно отвечает он. – Тебе-то что?

Ледяной воздух просачивается в ноздри и, не дойдя до легких, выталкивается раскаленными клубами. Скрюченные пальцы сводит судорогой. Яна подается вперед, и горло сжимается, готовое испустить бешеный вой.

– Сегодня хорошо было, спасибочки, – сладко жмурится Голодный Мальчик, и Яна отшатывается. – Ты в другой раз еще кого-нибудь приведи. И Ольке с Филькой скажи, чтоб приводили.

Кровь бешено толкается в глаза. Они вот-вот лопнут. Голова сейчас лопнет.

– Не буду, – еле слышно говорит Яна.

Голодный Мальчик перестает жмуриться, и радужная побежалость исчезает с его глаз. Теперь они – как дула ружья.

– Тогда я расскажу, как твой батя меня застрелил, – безразлично говорит он. – Глянь, что он мне сделал! – Он задирает рубашку вместе с курткой, и на гладком смуглом животе Яна видит тошнотворную серо-коричневую вмятину шрама, похожую на воронку от взрыва. Голодный Мальчик улыбается, но его глаза остаются ледяными. – Только вякни что-нибудь – пойду в город и все милиции расскажу. И как он стрелял, и как вы ко мне пацанов водили.

Короткий ледяной вдох – раскаленный выдох. Голова раздута воздушным шариком, и волосы кажутся живыми и отдельными.

– Тогда я… сама… – говорит Яна, и Голодный Мальчик фыркает и хлопает себя по колену.

– И что ты мне сделаешь? Укусишь?

Если я прыгну, думает Яна, и буду царапать лицо… нет, глаза. Глаза. И кусать… не за руку, а за горло. Она знает, что не прыгнет и не укусит. Ей нельзя. Она дружила с ним и не думала про маму. Она привела к нему… еду. Теперь уже – все равно. Она – предательница. Таким, как она, нельзя драться, нельзя злиться, нельзя считать кого-то плохим. Она сама – еще хуже.

Яна идет прочь, прижимая проклятую крышку локтем. Ноги волокутся, цепляясь за сплетения шикши. В сгустившихся сумерках уже не видно, куда наступать, но она изо всех сил старается идти быстро. Потому что плакать таким, как она, тоже нельзя.

– Ты приводи, кого хочешь! – кричит ей вслед Голодный Мальчик. – Хочешь, теть Свету приведи!

Яна замирает, как крыса в луче фонаря, а потом продолжает путь домой. Думает о том, что надо остановиться у болотного окна, похожего на огромную кружку ароматного чая, вкопанную в землю, и отмыть захватанную кровавыми пальцами крышку, и лицо с руками тоже. Думает, что скоро совсем стемнеет, и пробраться через марь, не начерпав в сапоги, не получится. Думает, получится ли незаметно отжать носки, чтобы теть Света не засекла.

Когда она отпирает дверь и вползает в квартиру, держа крышку перед собой, как щит, часы в коридоре показывают без пятнадцати двенадцать. «Кхы-кхы!» – громко говорит папа, и теть Света с перекошенным, смятым лицом швыряет трубку так, что телефон жалобно звякает. Взметнув черными волосами, она молча уходит в маленькую комнату. Яна с усилием сдирает липнущие к мокрому сапоги; чавкая носками и опустив голову, она подходит к отцу и протягивает ему крышку. Тот молча отвешивает ей подзатыльник; в голове тяжелеет и гудит, и из глаз сами собой начинают капать слезы. Яна закусывает губу.

– Положи на место и ложись спать, – говорит папа. – Завтра поговорим.

Колонку уже погасили; от холодной воды немеют пальцы, лицо болит от каждого прикосновения, и Яна, повозив влажной ладонью по губам и подбородку, решает, что умылась. Она переодевается в ночнушку и на цыпочках крадется спать. Дверь в Лизкину комнату плотно закрыта; диван в зале разложен, и на нем похрапывает папа. Яна бесконечно медленно, чтоб не зашуршать и не скрипнуть, разбирает кресло-кровать, пристраивает простыню и подушку с одеялом. Иногда храп прерывается, и папа ворочается; тогда Яна замирает и перестает дышать, дожидаясь, пока он успокоится. Наконец, беззвучно покряхтывая от боли во всем теле, она заползает в постель. От подушки попахивает псиной; засунув под нее руку, Яна нащупывает колючее. Вытаскивает из-под кресла фонарик. Разбирать Послание, накрывшись с головой одеялом, неудобно, но она все-таки может прочесть: Утро. У Ольги. Думать. Не разрешать. Бить.

Надо сделать узел, обозначающий убийцу, думает Яна и засыпает.

7

– Бабушка водила меня сюда, если я получал пятерку, – сказал Филька. – Только оно называлось по-другому.

– «Кафе-мороженое номер три», – кивнула Яна. – Я все думала – где первые два? По крайней мере, здесь есть кофе, и вроде бы приличный, – в ответ на удивление Фильки она улыбнулась: – Я его чую. Как собака, – Странно самим сюда заходить, да? – неуверенно проговорил Филька. Яна безрадостно хохотнула и толкнула дверь.

Когда-то этот зал, залитый синеватым светом люминесцентных ламп, занимали редкие худосочные столики, покрытые белым в серую крапинку пластиком. Здесь пахло молоком, снегом и еще чем-то непонятным, округло-сладким. Кафе казалось Яне огромным и холодным. В нем было нечто медицинское – поэтому, впервые прочитав в какой-то американской книге, как герой ест мороженое в аптеке, Яна ни капли не удивилась. Мороженое подавали в металлических вазочках на ножках, посыпанным тертым шоколадом и политым химическим грушевым сиропом. Крупные куски, поблескивающие на изломе кристалликами льда, походили на образцы кварцита из коллекций, что хранились в деревянных ящиках в папином институте. Другого мороженого в О. не водилось. Позже, попробовав на материке настоящее эскимо, Яна разочаровалась: она привыкла к этому чуть разбавленному, недослащеному вкусу, привыкла, что крошечные льдинки покалывают замерзшее нёбо.

Это называлось «общаться с ребенком». Папа приходил в воскресенье после завтрака, и иногда мама ругалась на него и запрещала идти с Яной в гараж, или в лес, или на работу, – в любое из мест, где папа улыбался и показывал интересное. Мама кричала, что он выдумывает причины не заниматься дочерью. В такие воскресенья папа вел ее сюда. Усадив Яну перед мороженым, он барабанил пальцами по столу. Говорил, отводя глаза: «Ну-с, как дела в садике?» Яна не знала, как отвечать: ведь дела бывают только у взрослых. Она замолкала, судорожно пытаясь выдумать ответ, чуть не плача от бессилия и смущения, и папа, так и не дождавшись ни слова, грустнел и отворачивался к окну. Яна закапывалась в вазочку, как в снежную пещеру. Мороженое пахло горьким морским льдом и одиночеством.

Яна сердито мотнула головой и сосредоточилась на меню. К счастью, зал полностью переделали: приглушенный свет, удобные диванчики, темная поверхность стола, в которой плавало отражение низкой лампы в красном абажуре. Здесь было почти пусто: для обеда поздно, для ужина рано. Лишь в дальней кабинке, яростно перешептываясь, ковыряли одно на двоих пирожное две девочки, как нарочно подобранные: черненькая, коротко стриженая, чуть кудрявая, и беленькая, с волосами прямыми, как солома. Смотреть на них, таких одиноких, забившихся в сумрачный угол, было тревожно. Яна нервно перевернула ламинированный лист меню. Мороженое здесь больше не продавали. Зато кормили пиццей и наливали кофе, и первую чашку эспрессо только что принесли.

– Спасибо, – сказала Яна с такой сердечностью, что официантка посмотрела на нее с подозрением.

– Что-нибудь выбрали? – сухо спросила она. Филька вынырнул из-за своего листа, бросил на Яну панический взгляд.

– Нам среднюю пиццу, вот эту, – она наугад ткнула пальцем в строчку меню. Филька торопливо закивал.

– Пить что будете? Пиво?

По лицу Фильки скользнула тень ужаса; он энергично замотал головой. Потом, вдруг решившись, спросил:

– А знаете, тут такой коктейль делали, назывался «Березка»… ну, в газировку, в «Буратино», клали мороженое и еще посыпали шоколадкой… – Официантка сморщилась, и он смущенно затих. Яна, сдерживая смех, опустила голову.

– Латте, – сказала она. – Он будет латте с карамельным сиропом.

– Я, знаешь ли, не привык по ресторанам ходить, – буркнул Филька, когда официантка отошла. – Да и с кем бы…

Яна молча (что ты с ним сделала тварь) кивнула. Отхлебнула кофе, прикрыла глаза, чувствуя, как ароматная горечь проникает прямо в мозг.

– Знаешь, я много куда ездила, – задумчиво проговорила она. – Это просто: найти билет, вбить имя, номер карты, дел-то. Но мне никогда не приходило в голову, что в поле «куда» можно набрать… Не приходило в голову, что я могу просто взять и приехать сюда. Просто купить билет на самолет. Это всегда делал папа. Он…

Она замолчала, глядя, как официантка выгружает на стол доску с пиццей, тарелки, Филькин кофе. Неуютно шевельнулась какая-то мысль, очень важная мысль, связанная с отцом и почему-то с Филькиной мамой, – мелькнула и исчезла, затаилась в хаосе, царившем в голове. Яна цапнула треугольник пиццы, откусила, не чувствуя вкуса. Капнула кетчупом, чудом успев попасть на тарелку.

– С самолета толком не ела, – проговорила она с полным ртом. – Вчера вечером прилетела, а кажется, год прошел, и ничего не сделано. Так что, звоним Ольге? – Она обтерла руки о салфетку и выудила из кармана мобильник. – Я так понимаю, лучше с моего…

Филька ее не слушал. Филька смотрел на белую пластиковую трубочку, торчащую из стакана. На его лбу каплями выступил пот.

– Через нее надо пить? – слабым голосом спросил он.

– Просто вынь ее, – проговорила Яна.

Филька, подергивая щекой, двумя пальцами вытащил трубочку и отбросил на стол, как мерзкое насекомое. Осторожно пригубил.

– Значит, звоним…

– Угу. Слушай, вкусная штука! Ты чего? – Он поставил стакан, заметив, что Яна выжидательно смотрит на него с телефоном в руках.

– Номер диктуй!

Полное недоумение в ответ. Яна медленно отложила телефон.

– Передумала? – обрадовался Филька. – Я вот тоже считаю: надо по-другому…

– Нет. – Яна решительно отодвинула тарелку. Одним глотком допила кофе. – Хватит тянуть. Раз мы не можем связаться с Ольгой… – Потому что для этого номер надо знать, балда! – значит, мы просто пойдем в полицию. Вдвоем. Прямо сейчас. И расскажем все, что знаем. Мы еще тогда должны были так сделать, а не морочить головы…

…Наутро морось превращается в полноценный дождь, который очередями грохочет по окну, пока Яна моет посуду после завтрака. Папа с теть Светой ушли на работу, не сказав ни слова, и облегчение в ее душе борется с беспокойством. Весь завтрак над столом висела черная вулканическая туча, пронизанная молниями. Может, все обойдется, а может, скоро полетят раскаленные камни. До вечера не узнать.

Протерев стол от крошек, Яна критически осматривает кухню – вроде бы все в порядке – и, двигаясь медленно и неловко, как в кукольном мультике, идет одеваться. Ольга с Филькой, наверное, уже ждут. В голове пусто и звонко, как в кастрюльке. Во рту до сих пор держится привкус крови, хотя Яна чистила зубы, пока теть Света не выгнала ее из ванной.

Сапог изнутри отвратительно мокрый и такой холодный, что Яна, тихо взвизгнув, выдергивает ногу. Потеряв равновесие, она задевает бедром оружейный сейф, и удар приходится прямо на синяк, оставленный ногой Егорова. Яна в ярости хлещет ладонью по металлу и, снова взвизгнув, зажимает кисть между коленями. Боль взрывается короткими вспышками света, начисто выжигая утреннюю муть. Сейф. Ружье. Он расскажет… Решение приходит мгновенно, и от изумления Яна перестает замечать и ушибы, и хлюпающую в сапоге болотную воду.

До Ольги она добирается бегом, не обращая внимания ни на раскисшую глину, норовящую сорвать с ног сапоги, ни на хлещущий в лицо мокрый ветер, оставляющий на губах привкус морской капусты. Она слишком сосредоточена на том, как лучше провернуть задуманное. Идея появилась в голове уже готовой, целой и крепкой, как свежее яблоко, но, чтобы рассказать о ней, Яне нужно словами продумать отдельные шаги.

Нечесаные с утра волосы Ольги свисают на глаза; она кутается в цветастый халат до пят – наверное, мамин, – и кажется ужасно взрослой.

– Придумала что-нибудь? – спрашивает она, впуская Яну.

– Да! – выдыхает Яна, снимая мокрую куртку, и одновременно сдирает сапоги, упираясь носком в пятку. На вешалке из волглой мешанины старых курток, пальто в крапинку, каких-то ватников торчит посеревший рукав белого халата. Он похож на мертвую руку, и Яне не хочется к нему приближаться. «Капает», – бормочет она и пристраивает куртку на дверную ручку. Идет на кухню, шлепая сползшими мокрыми носками и оставляя на крашеных досках влажные следы. Филька уже там: залез коленками на табуретку, зажатую между столом и холодильником, и жамкает сплетенную из капельниц красно-желтую рыбку.

– Ты ей так хвост оторвешь, – недовольно говорит Ольга, и Филька быстрым движением откладывает рыбку в сторону.

– Янка, скажи ей, – говорит он. – Я говорю, надо все рассказать взрослым. Надо пойти милиции сказать, вот и все. Чего она на меня обзывается?

– Потому что ты дурак, – огрызается Ольга и, дернув кончиком носа, поворачивается к Яне. – Смотри, Ян: нас оттуда просто выгонят, правильно я говорю? Скажут, чтоб не мешались. А если даже дадут сказать – не поверят, скажут, мы все выдумали.

– А вдруг поверят? – упрямо спрашивает Филька. – Попробовать-то можно! А если не получится – придумаем еще что-нибудь.

– А если получится? – тихо спрашивает Яна. Филька моргает, порывается что-то сказать, и Ольга припечатывает:

– Вот да! А если поверят и спросят, откуда мы знаем?

– Ой, – Филька косится на оцепеневшую Яну и краснеет. – Я как-то не подумал… Но мы же не можем просто ничего не делать? – с тихим отчаянием спрашивает он. – А если его не поймают?

– Говорю тебе, поймают! – взрывается Ольга. – Думаешь, самый умный?

– Сама ты…

Яна почти не слушает. Она пытается вспомнить, откуда они знают, что это он, и не может. Не получается. Ольга с Филькой ругаются, пока Яна погружается все глубже в серую муть неуверенности. Радость озарения растаяла без следа.

– И вообще, пусть Янка скажет, что придумала, – говорит Ольга. – Ян? Ты же сказала, что придумала!

Яна пожимает плечами.

– Мы можем не ходить в милицию, а ему сказать, что пойдем. Что все расскажем, если он не перестанет, – говорит она без всякой убежденности, уже не зная, хочется ли ей, чтобы они согласились. – Только, конечно, надо, чтобы он не узнал, что это мы.

В глазах Ольги загораются огоньки лихого азарта. Филька же мрачнеет.

– Это называется «шантаж», – говорит он. – Я в детективах читал.

Кровь бросается Яне в лицо. Она тоже читала детективы, только не сообразила сразу, что ее выдумка – это оно и есть. Шантаж. Но в книгах просто шантажа не бывает. Только – подлый шантаж. Гнусный шантажист. Трусливый мерзавец. Потом Яна вспоминает, что сделала вчера, и ей становится все равно. Ей некуда становиться хуже.

– Я могу сама, если не хотите, – говорит она.

– Чего это не хотим? Ты четко все придумала! – отвечает Ольга, но Филька качает головой.

– В детективах шантажистов все время убивают, – тихо говорит он. – И свидетелей всяких. Я имею в виду – он же нас может убить, если узнает. Ну то есть совсем. По-настоящему.

Ольга вскидывает голову:

– Пусть поймает сначала! А потом – откуда он узнает, что это мы?

…Втроем они смотрят на чистый тетрадный листок в клеточку и красный карандаш. Филька снова мнет и терзает плетеную рыбку, пропуская сквозь пальцы упругие спиральки хвоста, но Ольга этого не замечает. Белый лист перед ними – как дверь, которую лучше бы не открывать. Карандаш – ключ. Яна запускает пальцы в волосы, ерошит их, потом тихо говорит:

– Давай ты, Оль, у тебя почерк красивый.

Кивнув, Ольга слюнявит карандаш и пишет большими печатными буквами: «Мы знаем, что вы…» Буквы получаются ровные и аккуратные, как будто писал взрослый. На палочке от «ы» карандаш высыхает, линия становится бледной, и Оля надавливает сильнее. Толстый кончик карандаша сминает тетрадный листок, и Яна перестает дышать. Оля еще раз облизывает карандаш, и ее высунутый от напряжения язык становится малиново-красным.

«Мы знаем, что вы убиваете детей. Если вы не перестанете – мы все расскажем», – выводит она и передает листок Фильке. Тот складывает его вчетверо; дрожащие пальцы оставляют на бумаге пятна. Филька собирается положить записку в карман, но в последний момент передумывает и впихивает ее Яне. Тетрадный лист уже стал влажным и мятым, каким-то стыдным. По нему сразу видно, что затея их – дурацкая. «Фигня какая-то», – хочет сказать Яна. Вместо этого она выдавливает:

– А вдруг это не он?

– Как это – не он? – удивляется Ольга и вынимает записку из ее руки. Снова слюнявит карандаш – на этот раз синий – и подписывает все теми же красивыми буквами, только маленькими: «Секретно. Лично в руки». Язык у нее теперь пурпурный, как у змей горыныча в детсадовской книжке.

– Доела? – ледяным голосом спрашивает теть Света. – Иди отсюда.

Яна хватает свою тарелку и несет к раковине. Черная туча по-прежнему висит над столом, и это – первый глухой рокот. Вулкан набирает силу. Яна, как автомат, открывает воду.

– Я кому сказала – выметайся отсюда. Не мозоль глаза.

Папа шуршит газетой и, не глядя, подвигает к себе сигареты и спички. Яна быстро, но бесшумно, чтоб ни в коем случае не грохнуло, опускает намыленную тарелку и выскальзывает из кухни.

В большой комнате она застывает перед книжными полками – все либо скучное, либо прочитанное много раз. Подумав с минуту, она выхватывает сборник рассказов О’Генри и забирается с ногами на подоконник большого, почти во всю стену, окна, выходящего на север. Сквозь щели сквозит так, что ноги мгновенно застывают. Но выступающее из стены окно отделено от комнаты плотными портьерами и тюлем, и, сидя здесь, Яна не попадется случайно на глаза: ее заметят, только если будут нарочно искать.

Прижав книгу к коленям, Яна смотрит в окно. Дождь яростно черкает по стеклу, оставляя тонкие, почти горизонтальные линии. Записка, предназначенная убийце, жжет карман. Они так и не отнесли ее – слишком далеко идти в такую погоду, – и Яна зачем-то забрала ее домой. Не оставила в куртке. Переложила в домашние штаны так, чтобы уголок торчал из кармана, подписанной стороной наружу.

Иногда порывы ветра так сильны, что отдергивают дождь, как занавеску, и тогда на секунду становятся видны сопки и свинцовые пятна озер. Яна думает о Голодном Мальчике – каково ему сейчас. Наверное, замерз и промок. С минуту Яна размышляет, что бы делала на его месте. Наверное, попыталась бы укрыться в стланике, забилась в корни под самым большим и густым кустом. Там даже в дождь почти сухо… Штормовые порывы рвут дождевую завесу в клочья, и несколько мгновений видно даже белую полосу взбесившегося прибоя. За ней, за границей мира – серая клубящаяся пустота. Может, Голодный Мальчик сейчас прячется в ней. Может, он живет там и оттуда приходит, чтобы поиграть с ними. Чтобы поесть.

Яна понимает, что должна ненавидеть его, но у нее не получается. Она сжимает кулаки, стискивает зубы и щурит глаза. Твердит беззвучным шепотом: «Он съел маму. Он съел маму. Это все из-за него». Она старается изо всех сил, но ничего не получается. Ей просто хочется никогда больше не приходить на Коги и не разговаривать о нем. Даже не вспоминать. Ненависть не приходит. Яна не чувствует даже страха.

У нее вообще плохо получается чувствовать то, что она должна.

Ветер свистит сквозь щель так, что больно ушам, и Яна вспоминает прошлую зиму.

…Она просыпается за десять минут до будильника от дребезжания окон и пронзительного воя. Из коридора сквозь застекленную дверь падает полоска света – папа с теть Светой уже встали. Яна чует табачный дым и запах жареной колбасы, но не торопится вылезать из-под одеяла. В животе порхает сладкое предчувствие. Она лежит в теплом коконе темноты и слушает, как буран яростно колотит в окна кулаками, пока будильник не начинает сварливо перекрикивать дикие вопли ветра.

Радио на кухне бормочет тихо и неразборчиво; слова теряются за шорохом папиной газеты, постукиванием вилок и завыванием ветра. Лизка отхлебывает свой слабенький чай с таким противным звуком, будто вода уходит из ванной. Хочется отвесить ей подзатыльник. Яна подхватывает яичницу, как перышко, и глотает, не жуя, чтобы не упустить ни слова, но все равно вздрагивает, когда бодрый бубнеж диктора вдруг прерывается другим голосом, четким и близким. «Внимание. В связи с погодными условиями занятия в школе отменяются для учеников с первого (Яна перестает дышать) по пятый класс».

Ей хочется завизжать от восторга, но вместо этого она только склоняется над тарелкой, пряча лицо.

– Ну слава богу, хоть Лизку в сад не тащить, – говорит папа.

– Проследи, чтобы она доела, – говорит теть Света. – И разучи этот дополнительный гавот, который тебе Ирина Николаевна задала, раз тебе делать нечего.

Яна кивает.

– Про уроки на завтра не забудь, – напоминает папа. Смотрит на часы. – Давай собираться, лучше выйти пораньше, – он кивает на окно, наполовину заваленное снегом. Теть Света поводит плечом и идет краситься; папа уходит следом, складывая на ходу недочитанную газету.

Яна едва не подпрыгивает от нетерпения. «Ешь давай», – говорит она Лизке, чтобы не выдать себя, и начинает собирать со стола посуду, но тут же останавливается, сбитая с толку теть-Светиной тарелкой. На ней лежат остатки яичницы, и совершенно невозможно угадать, будет она доедать или нет. Лизка с противным звуком возит вилкой по тарелке; с тех пор как родители вышли из кухни, она не донесла до рта ни кусочка. Яна топчется у стола; минуты проходят, а решения так и нет. Отчаяние уже почти захлестывает ее, когда из коридора доносятся быстрые шаги; Яна улавливает облачко духов, а потом почти сразу слышит, как вжикают молнии на сапогах. Ослабев от облегчения, Яна тихо опускается на табуретку.

Услышав, как захлопнулась дверь, она машинально бросает Лизке: «Ешь давай» – и бежит в большую комнату. На тумбочке у папиной кровати книги нет. Нет и на его столе… Яна разочарованно думает, что он взял ее на работу, но тут догадывается заглянуть в туалет. И вот она: темно-красная, уже потертая. «Отель у погибшего альпиниста». Папа взял ее почитать позавчера; Яна видела, как он хохочет, мотая головой и вытирая проступившие слезы. Вот она, стоит на полу, прислоненная разворотом к стене. Яна жадно хватает ее, запоминает номер страницы и перелистывает к началу. Идет на кухню, уткнувшись в первые строчки.

– Эту книжку папа читает! – возмущается Лизка, и Яна раздраженно дергает плечом.

– Не говори ему, хорошо? И ешь… – Ее вдруг осеняет. – Если не расскажешь – я не скажу, что ты не доела.

Лизка с готовностью отпихивает тарелку. Следующие два часа Яна не замечает.

Когда она поднимает голову, уже почти рассвело, и свет лампочки растворился в жемчужно-сером сиянии, льющемся из окна. Из маленькой комнаты доносится голос Лизки, выговаривающей что-то кукле. Спохватившись, Яна с сожалением отодвигает книгу и идет одевать Лизку в ее тысячу одежек.

Ольга уже ждет в подъезде. Рядом с ней топчется собака; ее живот, шаровары на задних лапах, изнанка хвоста сплошь облеплены комьями снега. Увидев Лизку, Ольга недовольно дергает носом, но ничего не говорит. Прыгая через две ступеньки, она несется вниз; Яна тащится следом, сжимая в руке горячую и липкую Лизкину лапку. Лизка спускается, как краб, по шажку за раз, растопыривая руки и поворачиваясь всем своим закутанным телом. Слышно, как Ольга нетерпеливо притоптывает внизу.

Дверь подъезда открывается ровно настолько, чтобы боком протиснуться взрослому человеку. Крыльца не видно под снегом; от двери к тротуару голубоватым ущельем тянется выкопанная тропинка, и ее уже занесло почти по колено. Но Ольга с Яной и не собираются по ней идти. Яна натягивает на Лизку варежки, и они, пыхтя и проваливаясь по пояс, огибают стенку подъезда и перелезают через снежный вал, наметенный вдоль дома. Чуть дальше он вздымается выше второго этажа – идеально гладкий гребень. С него срываются прозрачные полотнища снега. Гигантский сугроб нависает, как цунами, над узкой полосой почти голой земли, протянувшейся вдоль стены. Здесь нет ветра; здесь почти тепло. Завывания бурана кажутся приглушенными, будто уши заткнуты ватой.

Ольга окидывает довольным взглядом ровную, почти вертикальную поверхность сугроба, неторопливо проходится до следующего подъезда и обратно, придирчиво выбирая место.

– Здесь, – говорит она, остановившись почти посередине.

Филька приходит, когда им уже надоело копать. В пещеру к тому времени уже можно залезть вдвоем и даже пустить Лизку – только ноги будут торчать. Стоя на крыльце подъезда, они отдирают от варежек обледенелые комья снега. Филька появляется на тропинке, замотанный до глаз, и узнать его можно только по замечательному разноцветному шарфу.

– Шпион! – в восторге вопит Ольга оглушительным шепотом. – Стой кто идет!

Одним прыжком она набрасывается на него, пытается сорвать шарф, и Филька падает прямо в сугроб. Яна, расхохотавшись, падает на четвереньки и придавливает Филькины руки. «Вы чего, это же я!» – в ужасе орет придавленный Филька, и их разбирает такой смех, что они обессиленно валятся рядом. Лизка, хихикая, пытается напрыгнуть сверху, но в последний момент Яне все-таки удается увернуться от острых коленок, летящих прямо в живот. Лизка зарывается физиономией в снег, пытается выбраться, но только проваливается все глубже. Она брыкается в сугробе, как перевернутый на спину жук, и широко разевает рот, сама еще не решив, собирается она смеяться или реветь. Яна, поднявшись, тянет ее за руку, но только сдирает варежку. Варежка, прицепленная на резинку, отлетает обратно, шлепает Лизку по носу, и Яна снова заходится от хохота. От смеха у нее уже ноет живот.

Потом Ольга смотрит Яне за спину, резко замолкает и на мгновение закатывает глаза. Отряхиваясь, выбирается из сугроба. Филька, покраснев, лезет следом. Оглянувшись, Яна видит, как к подъезду пробирается соседка-пенсионерка с четвертого этажа. Лицо у нее мокрое и красное от бурана, а черное пальто стало белым. Соседка останавливается над Яной и смотрит на нее сверху вниз, подняв домиком брови-ниточки.

– По маме скучаешь, Яночка? – тонким жалостливым голосом тянет она, покачивая головой. Ее губы складываются в морщинистую кучку, и у Яны мелькает дикая мысль, что соседка едва сдерживает улыбку наслаждения.

Это длится всего лишь мгновение; потом Яну бросает в жар. Она цепляется глазами за поблескивающие под ногами снежинки. Их тусклые огоньки складываются в Большую Медведицу: вот – туловище, а вот – нос, а вот длинная шея и крошечная голова. Яне хочется исчезнуть.

Соседка не торопится. Приподняв брови, она копается в сумке. Наконец находит нужное, победно выпячивает подбородок и, наклонившись к Яне, протягивает что-то на ладони. Ее дыхание пахнет прелым сеном.

– На вот, возьми карамельку, – говорит соседка.

Яна корчится, отравленная тошнотворным теплым дыханием; кишки скручивает в тугие болезненные жгуты. Она пытается уйти глубже в узор снежинок, но запах затхлых барбарисок лезет в ноздри, забивает глаза завесой едкой пыли. Яна сгребает конфету с перчатки, сжимает ее в кулаке и закрывает глаза. Парализованная нависающей над головой тучей, сухой и мертвой, как белесая трава над трясиной, она просто ждет, когда все закончится.

Потом мир снова начинает пахнуть снегом.

– Уфф, – говорит Филька. – Ушла. Слышь, Ян? Она отстала уже.

– Дура какая-то, – говорит Ольга.

Яна молча сует конфету Лизке, и та немедленно запихивает ее в рот.

Яна сидит, невидяще уставившись в окно и заложив открытую книгу пальцем. Она давно ерзает и стискивает ноги, но не решается вылезти из своего ледяного убежища. Только когда давление в мочевом пузыре становится невыносимым, Яна слезает с подоконника. Прислушивается к голосам на кухне – холодным, но спокойным – и тихонько выскальзывает из комнаты.

Теть Света выходит из кухни, когда она уже почти добралась до туалета. Яна машинально шарахается в сторону, освобождая дорогу.

– Да кому ты нужна тебя трогать! – бросает теть Света. – Тоже мне, страдалица, актриса погорелого театра!

Яна ныряет в сортир и торопливо задвигает шпингалет. Стоя у двери, она слушает, как теть Света в прихожей снимает телефонную трубку, набирает номер, резко дергая телефонный диск. По первым фразам Яна понимает, что теть Света звонит подруге, и слегка успокаивается. Спохватившись, усаживается на унитаз, пока туалет не понадобился кому-нибудь еще, косится на стопку журналов на полу, но взять не решается: застревать сейчас нельзя. Журчание заглушает теть-Светин голос.

Яна уже тянется к сливу, когда вдруг слышит фамилию Егорова. Вспоминает, что должна переживать за него. Сжимая отполированную прикосновениями рукоятку, свисающую на цепочке с бачка, она пытается сделать скорбное лицо. Но ее уши уже превратились в диковинные розовые локаторы. Глаза стекленеют, кожа на черепе ползет вверх и назад, стягиваясь в напряженную точку на макушке, рот приоткрывается в гримасе крайнего внимания. Рука сама собой забирается в карман и теребит истрепанную записку, превращая бумагу в мягкий влажный комок. Яна вытягивает шею и начинает слушать.

Пора было идти, но вместо этого Яна сидела, упорно дожевывая жестковатую корочку пиццы. Неуютная мысль все ворочалась, навязчивая, как камешек в ботинке. Не в силах уловить ее, Яна попыталась представить, как все будет. Вот они приходят. Там вроде бы есть дежурный. Придется, наверное, ждать: только что убит еще один ребенок, все на ушах стоят. Доказательств нет, одна детская уверенность. Яна попыталась поставить себя на место следователя: стала бы она слушать или выгнала, чтобы какие-то сумасшедшие не путались под ногами? Филька, между прочим, официально сумасшедший…

Яна перестала жевать и с ужасом взглянула на Фильку. Попыталась посмотреть на него чужими глазами. Молочная пена осела на верхней губе седыми усами. Засаленный свитер родом из девяностых протерся на локтях. Застывший испуг на мятой, невыразительной физиономии, потеющие залысины, тревожно шныряющие глаза, подпертые давно не бритыми щеками. Затхлый запашок. И эти руки, пухлые и неестественно гладкие, с толстыми белыми пальцами, в постоянном, беспокойном, отвратительном движении (…кровавая корка засыхает, стягивая кожу, и он шевелит пальцами, черная корка идет белыми трещинами, и на какое-то время его руки снова обретают свободу и шевелятся, шевелятся, будто стремясь ухватить что-то невидимое…)

Мужчина среднего возраста, с явными психическими проблемами, приходит в полицию и говорит, что знает серийного убийцу. Не воспримут ли его заявление как желание сдаться? Алиби у него наверняка нет… И он считает, что Голодный Мальчик хочет поймать его. Она сама-то уверена, что это не он?

Темная мысль, поселившаяся после стычки с Искрой Федоровной, шевельнулась, как червь на свету. Яна дернулась, будто от окрика. Выпрямилась.

– Твоя мама сказала, что я плюю на старших и не уважаю родителей, – сказала она.

– Угу, она все время так, – рассеянно кивнул Филька и быстро лизнул молочную каемку на краю стакана.

– Да. Всего лишь стариковское брюзжание. Мне давно не десять лет, и этот выговор должен был меня рассмешить. Я должна была пропустить ее слова мимо ушей.

– Я всегда так делаю, – вставил Филька.

– Но почему-то она меня задела. Всерьез задела. Мне хотелось возмутиться. Как это – не уважаю?! Это же аксиома. Все приличные люди, – у нее вырвался мрачный смешок, – уважают своих родителей.

Филька заморгал на нее. Его нервные пальцы, противоестественно гладкие пальцы маньяка, бессмысленно двигались по столу. Извивались, как опарыши. Яна замолчала, и постепенно это тошнотворное движение замерло.

– Я же говорю, мама просто так кричала.

– Но если мы правы – мой отец выходит либо ледяным равнодушным мерзавцем, покрывающим серийного убийцу, либо слепым и глухим болваном, не замечающим, что творит его ближайший друг. Я должна была хотя бы на минуту подумать, что, возможно, это не так…

– Он за нами гнался, – напомнил Филька, и Яна в сердцах хлопнула ладонью по столу так, что звякнула ложечка на блюдце.

– Так, может, мы его достали? – спросила она. – Любой невиновный человек на его месте взбесился бы… и испугался.

Сейчас уже и не вспомнить, что тогда считалось нормальным, а что – нет. Сейчас все это дико… Стал бы нормальный взрослый гнаться за детьми? – Филька неуверенно пожал плечами. – А очень сильно раздраженный, доведенный до бешенства взрослый – стал бы? Что бы он сделал, если бы нас поймал? Ударил? Оттащил за уши к родителям? Отвел в милицию? Выпорол? Вообще убил бы? – От каждого вопроса Филька дергал головой, словно Яна хлестала его по щекам. – Если мы ошиблись – то просто доломаем остаток его жизни. – Яна опустила голову, подперев ее рукой, забрала в кулак прядку волос. – Сегодня он был с моим отцом. Похоже, тот взял его под крыло. Присматривает за ним, понимаешь? Заботится о нем. – Она отпихнула пустую чашку и встала. – Зря ты меня позвал.

8

…Нигдеев с неудовольствием смотрит, как Юрка топчется в прихожей. В руках у него увесистый пакет, обернутый в мокрую от подтекающей крови газету. Грязь кусками отваливается от сапог. От волглой, покрытой неясными пятнами энцефалитки несет ржавым болотом, табаком, порохом, и Нигдеев чувствует мгновенный укол зависти. Он хочет быть там, на Коги. Высматривать следы вокруг лагеря. Красться сквозь стланик, сжимая в руках ружье. Да хотя бы просто собирать снаряжение, просматривать образцы и записные книжки.

Вместо этого Нигдеев который день мечется между моргом, загсом и отделением милиции, с боем выбивая бумаги. Держит за руку черную от горя Соколову, которая все твердит с заунывной настойчивостью, что самогон был хороший, прекрасный был самогон, все его пили, и ничего, и следователю она так сказала и на суде скажет, а что дядька соколовский недавно помер – так это так совпало… По институту азартно носится журналисточка, похожая на старательную первокурсницу. Нигдеев уже с ней сталкивался: она им с Юркой прохода не давала после Магнитки, когда он доложил куда надо о найденном в землянке трупе. Статейка вышла та еще. «Последняя жертва империализма», тяни ее за ногу, юную ленинку… Журналистка пытается держать скорбную мину, но так пышет энтузиазмом, что с ней не то что говорить не хотят, ей откровенно грубят, – случай невозможный для совсем молодой и красивой (и, по слухам, очень непростой) девушки в набитой мужиками конторе… В конце концов она прибивается к Пионеру, – два сапога пара, активисты хреновы, горящие, – и Пионер рад бы ей помочь, да не может: ни черта он, салага, не знает и ни с кем из алихановской партии не был знаком… Какое-то интервью он все-таки дает. Страшно представить, что в итоге настрочит пламенная девица. На всякий случай Нигдеев перестает читать «Нефтяник» и отправляет свежие номера прямо в сортир, даже не развернув.

А дома тоже тоска: Лизка температурит, Светлана уже неделю безвылазно сидит дома, и в ее интонациях проскальзывает все больше ледяных ноток. Нигдеев уныло думает, что, когда все закончится, придется ее задабривать, кофточку какую-нибудь доставать или сапоги… она вроде давно хочет сапоги… Он бьется в авиакассе, как лев, но билетов на ближайшие дни нет, хоть тресни, бывшая теща едва успеет на похороны, и, значит, вся эта беготня – по-прежнему на нем… Он подпирает плечом стену в пропахшем хлоркой и компотом коридоре, дожидаясь, пока выйдет воспитательница, с которой надо как-то договориться, чтоб подзадержалась, а то и согласилась оставить девочку на ночь, и, наверное, извернуться и всучить денег. Он все пытается понять, как вышло, что хлопоты из-за смерти Марьянки легли на него. Как вышло, что он оказался в роли убитого горем мужа. Его утешает следователь, ему звонят из института, чтобы рассказать об общих похоронах. Его подхватывают под локоток, затаскивают в пыльный угол и там шепотом, сигая глазами по сторонам, требуют скинуться на батюшку, готового прилететь аж из Южного, чтобы отпеть погибших, потому что, сам понимаешь, дело такое, что лучше бы все устроить чин чином, и начальство не против, а Сам, по слухам, даже и одобряет.

Стоя среди крошечных шкафчиков, Нигдеев с тяжелым, тупым вниманием рассматривает свидетельство о смерти, в котором причиной указано пищевое отравление – бред, какой-то бред… Ледяные щупальца подступающего шока скользят по задней стенке черепа – в который раз за эти дни, – и Нигдеев – в который раз же – до скрипа сжимает челюсти, загоняя вопросы в самые темные глубины разума, под густую пену обыденности. Он аккуратно заталкивает справку во внутренний карман. В милиции разберутся, вон, аж из области приехали… Воспитательница не идет; Нигдеев заглядывает в зал, но войти или окликнуть не решается: тихий час в разгаре. Малышня посапывает на выставленных рядами раскладушках. Нигдеев пытается отыскать дочь, но они все одинаковые, как замотанные в одеяла сосиски. Глядя на них, Нигдеев понимает, что еще предстоит объясняться насчет ребенка с женой.

Вообще-то еще не поздно занять, договориться в кассе «Аэрофлота», конфет им притащить, что ли, а то и подсунуть десятку сверху. Покрутиться, схитрить, но отправить девочку на материк вместе с бабкой. Там и климат получше, и школы… все-таки не такая дыра. В конце концов, рано или поздно ребенку поступать в институт, и лучше он будет в ближайшем областном городе, до которого полчаса на электричке, чем за десять тысяч километров от дома, в общежитии, вне присмотра и контроля, без которых девочка, конечно, пойдет вразнос. Нигдеев представляет себе студентку-отличницу в отутюженной белой блузке, навещающую бабушку по выходным. Воображает какие-то школьные поездки по Золотому Кольцу ради общего развития, уроки игры на фортепьяно и вежливого молодого человека, в будущем – блестящего ученого, который почтительно просит руки дочери у ее отца, еще молодого доктора наук, по счастливому случаю заехавшего на международную конференцию. Свадьбу устроят после защиты (непременно красного) диплома. А уж Нигдеев (к тому времени, возможно, уже академик) позаботится о том, чтобы детей распределили в местечко потеплее.

Потом Нигдеев вспоминает, что Марьянка сама выпросила распределение в О., и не ради северной зарплаты. Вспоминает единственную поездку к родителям жены, промозглый гнилой городишко в Нечерноземье, залитый бесконечным дождем, беспросветную тоску. Вспоминает черную чавкающую грязь, по которой они с Марьянкой пробирались от вокзала к дому, серые избы, вросшие в землю, капустную вонь консервного завода, черные испитые лица прохожих. Грязные ухмылки прыщавых парней, пялящихся на округлый Марьянкин живот. Дед в семейных трусах предлагает выпить по маленькой еще и еще, пока не засыпает прямо за кухонным столом, покрытым драной клеенкой. Ночь рвут на части истошные вопли и звон разбитых бутылок. У входа в ПТУ курят девицы с одутловатыми физиономиями. Нигдеев, загораживая собой Марьянкин живот, свирепо осаждает провонявшую табачным дымом, потом и портвейном электричку…

Его дочь так расти не будет. Светлана поймет. Должна понять.

Нигдеев выходит на улицу, к висящему у магазина телефону-автомату. Набирает домашний номер. Светлана отвечает только после пятого гудка, и от ее резкого, недовольного «алло» все слова, заготовленные Нигдеевым, улетучиваются. Из трубки доносится отчаянный рев Лизки. «Положи, я кому сказала!» – рявкает Светлана и снова бросает в трубку: «Алло! Кто это? Вас не слышно! Алло!» Нигдеев жмет на отбой и, помявшись, вытаскивает записную книжку.

Он набирает номер, небрежно записанный на последней странице, и, корчась от отвращения, спрашивает, кому сдавать деньги на батюшку. Набирает другой и долго слушает длинные гудки в Юркиной квартире. Представляет холодный, сладко-соленый ветер в лицо. Вес ружья в руках, давление приклада. Бурое сутулое пятно на склоне сопки. Отдача тяжело толкает в плечо, выстрел на мгновение оглушает – и уносится, сорванный ветром. Мохнатая туша неуклюже оседает в стланиках. Тварь, посмевшая объесть тела, судорожно загребает лапами и затихает. Длинные гудки сменяются одним сплошным, а Нигдеев все стоит, изо всех сил сжимая трубку, и вместо пыльной стены телефонной кабинки видит медвежью тушу, распростертую на песке, блеск охотничьего ножа, вспарывающего брюхо. Нигдееву даже немного жалко зверя, но по-другому нельзя: медведь, пробовавший человечину, не остановится… Шкура расходится под ножом, рана исходит паром, и в нос бьет железный запах крови. Горячий, понятный запах.

Тетка с фиолетовыми, навеки сложенными в брезгливую складку губами сердито барабанит кулаком по стеклу. Нигдеев выбирается из будки и нога за ногу плетется обратно к садику. Снова думает, почему же все это свалилось именно на него, – потому что иначе придется подумать, почему все это на него свалилось, и ледяные щупальца тумана заснуют по затылку.

– …двоих в радиусе выследили, – неохотно говорит Юрка и тяжело замолкает. Он так и мнется в коридоре, и с его сапог уже нападали маленькие сопки.

– И что? – нетерпеливо спрашивает Нигдеев.

– А ничего. Оба пустые, зря только завалили. – Юрка опускает глаза, быстро проводит языком по сухим губам. – Пустые оба, – повторяет он с нажимом и смотрит Нигдееву в глаза.

Нигдеев на мгновение зажмуривается и сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. (Мертвый пацан кусает меня за ногу, боже, мертвый пацан ест меня.) В морду дам, с чугунной яростью думает он. Пусть только попробует вспомнить, только заикнется – в морду дам сразу, чтобы не разводил тут…

Мертвый пацан кусал меня за ногу.

– Вот, – Юрка сует в руки Нигдеева подтекающий пакет, и тот вздрагивает, прикоснувшись к липкой влажной бумаге. – Я для тебя пару кило пригрел, пусть Светка котлет накрутит.

Этот медведь и близко не подходил к телам. В его распахнутом лезвием ножа желудке копались два охотоведа и судмедэксперт и не нашли ничего, кроме пригоршни кедровой скорлупы и мышиной шкурки, – но к горлу все равно подкатывает.

– Пусть сала в фарш положит, – говорит Юрка. – А то больно тощий, ни жиринки нагулять не успел.

Нигдеев уносит медвежатину на кухню и прячет в самый дальний угол морозилки. Загораживает пакет говяжьими мослами и мятой картонкой столичных пельменей. Промороженные кости грохочут, заглушая все звуки. Из коридора тянет сквозняком. Нигдеев захлопывает холодильник и слышит, как Юрка неразборчиво бубнит:

– …обязательно положи сала, и луку, и, главное, перчику, перчику побольше… Там два кило, а то и побольше, урвал…

Запах в квартире неуловимо изменился: из коридора вперемешку с Юркиной таежной вонью доносится свежий аромат холодного ветра, духов и молочной каши. Нигдеев закуривает, тщательно следя, чтобы огонек не дрогнул в руке. Бросает спичку в пепельницу и возвращается в коридор, зажав сигарету в зубах. Юрка все бормочет про сало, вжимаясь в угол, чтобы освободить место дамам.

– Отстань от жены, я сам приготовлю, – говорит Нигдеев. – Дичь женских рук не терпит.

Светлана беззвучно хмыкает, снимая с Лизки курточку. Будто невзначай пробегает напряженным взглядом по обуви на придверном коврике, курткам на вешалке. Устремляет взгляд за тумбочку, туда, где удобно поставить чемодан или сумку. Лампочка в коридоре тусклая, а лицо Светланы почти неподвижно, но Нигдеев все же видит облегчение: еще не сегодня. Светлана присаживается на корточки, чтобы снять с Лизки сапожки. Юрка нависает над ними, переминаясь с ноги на ногу.

– Па-а! – требовательно вопит Лизка, и Нигдеев с улыбкой наклоняется, упирается руками в колени. Маленькие пальчики вцепляются в бороду, и он смеется.

– Тем более вас же теперь четверо будет, – говорит Юрка. – Лишний кусок мяса всегда пригодится.

– Пардон, – отвечает Нигдеев, твердым быстрым шагом устремляется в сортир и, едва успев захлопнуть дверь, падает на колени перед унитазом.

– Медвежатинки, – проговорил Нигдеев онемевшими, будто замороженными губами. – Медвежатинки тебе…

Отвыкшее от движений лицо пошло складками, сморщилось от усилия, и Нигдеев с ужасом и отвращением понял, что Юрка сейчас подмигнет. Волна напряжения неумолимо поползла по щекам, правый глаз пришел в движение. Нигдеев смотрел как завороженный. Краем глаза он увидел, как вспыхнул экран мобильника; моргнул, сумел наконец отвести глаза. Телефон заелозил по столу, зажужжал, и Нигдеев схватил его торопливо и жадно, как спасательный круг. Увидел, как обмякает, уходит за свою вялую маску Юрка. Энергично рыкнул: «Слушаю!»

– Алексей Суропин беспокоит, – вальяжно откликнулись в трубке, и Нигдеев крепче сжал мобильник. Закатил глаза, одними губами произнес: «Пионер!» – и Юрка ухмыльнулся в ответ весело и насмешливо, почти как раньше. А Пионер продолжал: – Вот, нагрянул к вам на недельку, обзваниваю старых знакомых. Ну, как дела?

– Помаленьку, – осторожно ответил Нигдеев. – Как тебя занесло? По делам? Или соскучился?

– Разве что по рыбалке. – Пионер довольно хохотнул, и Нигдеев, не стерпев, скрипнул зубами. – Кстати, не одолжишь спиннинг? А то я думал – ни минутки свободной не будет, а тут целый день образовался… Съездили бы в воскресенье на Лагури, как раньше, а? Или ты занят будешь?

– Да не то чтобы… – неуверенно ответил Нигдеев.

– Да я понимаю, – говорил тем временем Пионер. – К тебе же дочка в кои веки приехала, да? Говорят, ты на радостях даже на конференцию плюнул. А может, с собой ее прихватим? Она у тебя вроде девица боевая.

– Да что Лизке в нашей дыре делать, – засмеялся Нигдеев. – Она с матерью в Испании отдыхает.

Ответом ему была крошечная растерянная пауза. Сбой в ровном разговоре ни о чем. Твердый кирпичик тишины и как трещина в нем – хруст позвонков Юрки, который настороженно выпрямился на стуле и повернул голову, наставляя поросшее седым волосом ухо на телефон.

– Лиза – это твоя младшая? – осторожно уточнил Пионер. – А…

– Слушай, у меня суп убегает, – буркнул Нигдеев. – Ты спиннинг лучше в «Романтике» новый купи. А свой я тебе не дам, еще опять сломаешь.

Он сердито ткнул на отбой и швырнул телефон на стол. Юрка выжидающе посмотрел на него, и Нигдеев пожал плечами:

– Лизка в Барселону поехала… С чего он взял вообще?

…Когда автобус выезжает из зеленого пластикового ангара, заменяющего городу О. аэропорт, Лизка прижимается к окну, и ее носик расплющивается в розовую кнопку. Нигдеев смеется и машет рукой, и Лизка машет в ответ. Он смотрит, как бабушка оттягивает ее от мутного стекла. Узкие губы тещи шевелятся; она вытаскивает большой клетчатый платок, плюет на него и трет Лизкино лицо. Автобус разворачивается и пылит по бетонной дороге туда, где черноту стлаников разрезает желтый прямоугольник взлетно-посадочной полосы. День на редкость ясный, так что, прищурившись, можно разглядеть белую тушку самолета и темные кресты винтов. Нигдеев машет в последний раз и идет к припаркованной на пустынной площади машине, радуясь, что второе лето подряд удается отправить дочку на материк – хоть фруктов поест, – и немного печалясь, что увидит теперь Лизку только в сентябре.

Первое, что замечает Нигдеев, вернувшись домой, – упоительный запах чеснока, лука, жареного мяса. Его тут же накрывает волной вины: вспоминается вчерашний разговор об импортной курице, которую дают в универмаге на Ленина, курице, чья замечательно пухлая тушка затянута в красно-синий целлофан, а потроха собраны в отдельный пакетик и с садисткой аккуратностью вложены в опустошенное, выскобленное нутро. Нигдеев обещал, что раз уж все равно берет отгул отвезти Лизку с бабкой в аэропорт, – то на работу может и не возвращаться, а вместо этого заедет в магазин. Разговор этот, конечно, начисто вылетел из головы, и теперь Нигдеев сидит в коридоре на детской скамеечке, задрав колени к ушам, придавленный стыдом и обидой: похоже, Светлана заранее знала, что про обещание он забудет, и сама отправилась по магазинам, – когда только успела…

Нигдеев, принюхиваясь, нарочито возится со шнурками. Что-то тревожит его настолько, что нет сил снять наконец ботинки и пойти на кухню. Из-за закрытой двери доносятся удары, бряканье и шипение. Комки фарша смачно шлепают о сковородку: Светлана в ярости швыряет их, разбрызгивая раскаленный смалец. Звуки предвещают скандал, но проходят мимо сознания; Нигдеев снова и снова тянет носом, и аромат еды, поначалу такой вкусный и заманчивый, беспокоит его все больше. Мясо, похоже, старое, промороженное в камень. Оно пахнет как пропитанный кровью сугроб, который вот-вот растает, обнажив то, что было скрыто под ним много месяцев назад.

Нигдеев вдруг понимает, что именно жарит Светлана, и, давясь, опускает голову между коленей. Морозно-затхлая вонь морозилки забивается в ноздри. Это мясо пролежало в холодильнике почти три года, усыхая и покрываясь толстой коркой грязного инея. Это мясо потеряло все соки и стало черным и твердым, как застывший под зимним ветром торф. Нигдеев с отчаянной гримасой бьет себя по лбу кулаком. Сколько раз он хотел тайком выкинуть проклятый пакет, да рука не поднималась отправить на помойку отличный кусок мякоти.

В конце концов он берет себя в руки и тащится на кухню. Разобранная мясорубка громоздится в раковине. Ее тусклые запчасти, покрытые темными волокнами и желтоватыми жилами, похожи на осколки снаряда, угодившего в окоп. Светлана нависает на плитой, вооруженная двумя вилками; ее руки по самые запястья испачканы подсыхающим фаршем. Нигдеева она не замечает. Давя отвращение, он подходит поближе и целует жену в шею, в краешек туго утянутых в хвост волос. Светлана раздраженно поводит плечом, и он отступает.

– Я же обещал, что сам приготовлю, – укоризненно говорит он.

– Обещанного три года ждут, – равнодушно откликается Светлана.

– Могла бы напомнить.

– Я тебе двадцать раз напоминала.

Нигдеев покаянно вздыхает и снова подходит ближе. Обнимает жену сзади, пытаясь залезть под запашной халат. Светлана бьет его по руке, зло, почти больно, выкручивается, опасно наклоняясь над раскаленной сковородой, и Нигдеев пятится. Запах перемороженной медвежатины невыносим. Им пропитаны волосы Светланы, ее одежда, кухонные шторы, вся квартира. Он облаком окутывает Нигдеева и оседает на коже неистребимой пеленой. Мысль о том, что придется это есть, приводит в такой ужас, что слабеют ноги. Нигдеев с размаху ерошит волосы, тоскливо глядя в спину Светланы.

– Да плюнь ты на эти котлеты, – говорит он. Ему приходится давить позывы к рвоте, и голос звучит глухо, плоско, совсем не убедительно. – Слушай, мне же аванс вчера дали. Давай в ресторан махнем? По отбивной возьмем, а? Вина выпьем! Ркацители, э? Киндзмараули!

Светлана неторопливо переворачивает котлеты. Откладывает вилки и, наконец, оборачивается, сложив руки на груди. Завитая челка черным облаком затеняет блестящий от пота лоб. В морщинки под глазами забилась осыпавшаяся тушь.

– Киндзмараули я бы выпила, – говорит она.

– Вах, какой жэнщин! – с энтузиазмом восклицает Нигдеев и думает: не забыть открыть окно перед выходом. И в комнате тоже, чтобы сквозняк протягивал квартиру насквозь. – Пить будем, гулять будем!

– А эту твою чем кормить будем? – спрашивает Светлана, и Нигдеев отшатывается, будто его ударили под дых.

(…чужой, чуждый город пахнет по ночам как почерневший труп. Материк, думает Нигдеев, это материк, это место, куда мы все отправимся, когда закончим работу. Туман в голове воняет сивухой. Хоть бы ветер подул, думает Нигдеев и осоловело моргает на шелушащуюся раму окна, рыгающую сырой ватой. Очень нужен ветер, холодный, чистый, соленый. Дождь должен стучать в окно, бить в окно, а не капать. Кап-кап-кап. Равномерно. Равнодушно. Завыть от тоски…

Тесть покачивается на табуретке, широко расставив ноги, и его хозяйство едва не вываливается из семейных трусов. Стол посреди залы – они так и говорят, «зала», и Нигдеева каждый раз передергивает, – покрыт скатертью в навеки слежавшихся складках. На нем красуется одинокое блюдце с малосольными огурцами. В чернильной темноте за окном невнятно орут. Тесть вскидывает опухшую голову и разливает водку по стаканам.

– Спасибо, мне хватит, – говорит Нигдеев, и тесть протестующее мычит.

– Пей, не журись… – Нигдеев раздраженно передергивает плечами и опрокидывает стакан. Тесть раскачивается на табуретке, глядя сквозь раскрытую кухонную дверь. В ней, как в раме, видна Марьянка. Ловко перебирая рассыпанную по столу гречку, она весело переговаривается с матерью. Нигдеев невольно улыбается. – Красавица выросла, – задумчиво говорит тесть. – Да и характер выровняла. Мы с матерью уж думали, замуж не выдадим… – Он пьяно качает головой. – Знаешь, девочки же мягкие, жалостливые, а эта… Она, слышь, когда ей годика четыре было, котенка с улицы притащила. Мы ей говорим: унеси ты этого лишайного, где взяла, куда нам его… Она вроде как покивала. А часа через три, – у нас тогда кобель цепной был, слышь, – во дворе рык, визг, Марьянка орет дурниной. Она этого котенка кобелю приволокла, тот ему башку мигом оторвал. Мать ей: ты зачем животное сгубила, а она такая: я хотела, чтоб они поиграли… Выдрали ее, конечно, как сидорову козу…

Нигдеев ерзает на жестком сиденье. Голова набита серой оконной ватой. Очень нужен ветер… Он щурится сквозь сизую муть на Марьянкины руки, перебирающие крупу, и представляет, как она швыряет котенка псу. Он, наверное, и минуты не прожил. А может, и прожил, так это еще хуже. Марьянка смеется, запрокидывая голову и скаля зубы, но ее глаза остаются серьезными. Сосредоточенными. Как будто она смотрит на растерзанного котенка. Ее беременный живот выпячивается, и Нигдеева охватывает сожаление…)

– Лизка в Барселоне, – плачущим голосом повторил Нигдеев. – Да она скорее на Северный полюс отдыхать поедет, чем сюда… Что ж за день такой, а?..

– Да-а, денек, – осторожно откликнулся Юрка. В его щетине по-прежнему дрожал и подпрыгивал кусок пельменного теста.

– И ты туда же! – напустился на него Нигдеев. – Чего ты орал посреди улицы, можешь объяснить?

– Так, почудилось…

– Почудилось ему… Этому вон тоже вечно что-то чудится, задолбали оба уже. И вытри наконец морду, тошно смотреть!

Юрка провел по подбородку, с удивлением посмотрел на размазанный по ладони ошметок и сковырнул его на стол. Нигдеев, едва не взвыв, закатил глаза.

– Да ладно тебе, – сказал Юрка. – А Пионер чего хотел-то? На рыбалку звал? Может, съездили бы? – Он неуверенно улыбнулся. – На Камулан махнуть – на гольца… Я бы нажарил…

– Хрена лысого бы ты нажарил, – раздраженно отмахнулся Нигдеев. – Ты посуду за собой помыть не в состоянии, а туда же…

– Чего это – не в состоянии? – Юрка резво выскочил из-за стола. – Давай чай пей, а я мигом…

– Сиди уже. Ты мне намоешь, перемывать потом…

– Да что ты заладил: нажаришь, намоешь… Думаешь, я на шее у тебя сидеть собрался? Думаешь, я совсем неблагодарный? – Нигдеев в ответ только дергал головой и фыркал, как одолеваемый гнусом лось. – Вот что: я прям сейчас в магазин сгоняю, закуплю продукты, а завтра суп нормальный сварю. – Он решительно протопал в прихожую, но тут же вернулся с курткой в руках. Левый карман раздулся, и из него торчали черные кожаные пальцы, похожие на обугленные корни.

– Перчатки-то тебе зачем? – поморщился Нигдеев. – Лето на дворе…

– Разве это лето? – тоскливо улыбнулся Юрка. – Руки мерзнут, сосуды ни к черту от лекарств… Харчо, а? – просипел он, неловко наматывая шарф одной рукой. – Помнишь, какое я харчо варил? Думаешь, разучился? Только… – Он замялся. Выдавил, пряча глаза: – Ты мне одолжишь? Ну, не знаю, сколько там на продукты надо? А я с пенсии сразу отдам…

– В ящике стола тыщу возьми, – натужно пробормотал Нигдеев. Юрка тут же взбодрился и зазудел, загудел о давних кулинарных победах, и спорить не было сил, – так устаешь отмахиваться от мошки. Ешьте меня мухи с комарами…

– И заметь, – сказал Юрка, – и продуктов-то у нас было с гулькин фиг, и разносолов никаких – а готовить умели, не то что сейчас… Помнишь, какую я шурпу из медвежатины варил?

– Да задолбал ты своей медвежатиной! – дико заорал Нигдеев, грохнув кулаком по столу. Глухо брякнула пепельница, подпрыгнул телефон, заскакали по столу невесть из каких щелей выбитые рисинки, и Юрка в страхе отступил.

Прислушиваясь к его кряхтению и возне с ботинками в прихожей, Нигдеев собрал со стола тарелки. Остатки своих пельменей пришлось вывалить в унитаз. Юрка же подмел всю свою немаленькую порцию, – смолотил под жалобы на сою и даже не потрудился поставить тарелку в раковину. Нигдеев включил воду и принялся сердито возить по посуде мыльной губкой. Шумела вода; привычные, бессильно-сварливые мысли крутились в голове: он тут как служанка, приготовь-подай-принеси, а с пельменями пора завязывать – и пяти минут не прошло, а изжога уже жуткая, да и дороговато, и опять придется глотать таблетки, а Юрка мог бы хотя бы чайник поставить… и что это все-таки было в магазине и потом в машине, кстати, пора переобуться, июнь на дворе, а он все на зимней резине, проклятый климат, надо было валить на материк, пока пороху хватало, но – привык, и пока не до рыбалки, но здорово будет махнуть по осени на утку, а Юрка нашелся в охотничьем, даст бог – восстановим ему билет, хоть бы со стола вытер… Белый шум, засаленная занавеска реальности, жалкое прикрытие от подступающей к порогу тьмы.

Юрка заговорил, но за шумом воды Нигдеев не смог разобрать слов. Привернул кран, оставив тонкую струйку поливать мыльные тарелки. Повернулся, держа на весу мокрые руки, готовый наорать за то, что вперся в уличной обуви. Юрка, облаченный в куртку, привалился к дверному косяку, шевеля обтянутыми носками пальцами ног. Ботинки он почему-то держал в руках, и с них сыпалось.

– Я говорю – ты зря катишь на Пионера, – повторил Юрка. – Он, конечно, богатый козел при папе, но…

Нигдеев смущенно дернул плечом.

– Да я и не качу. Нормальный мужик, я понимаю. Просто… активный слишком. В каждой бочке затычка…

– Это точно, – Юрка с усилием приподнял уголки губ. Помолчал, глядя в окно, где сопки сливались с тусклым небом. – Нам его Господь послал.

– В смысле? – неуверенно улыбнулся Нигдеев.

– Посланник Господа дал нам знак пойти в проклятые земли и обнаружить Зло.

– Ты что, совсем псих? – спросил Нигдеев, безнадежно пытаясь стереть с лица насильственную, идиотскую ухмылку – шкодливую улыбочку кретина, пойманного на краже алюминиевых вилок в столовой.

Часть 3

0

Кварцевый песок с тихим шорохом осыпается с картошин. Каждая песчинка – минута, или час, или день. Папа откидывает песок лопатой. Яна кладет картошину в ямку, руками нагребает песок сверху, в кровь обдирая пальцы об острые грани песчинок, но картошка не хочет оставаться под песком. Ее багровые бока выпирают, как волдыри. Она никогда не прорастет. Яна хочет сказать об этом папе, но тот, не оглядываясь, движется вперед, ритмично орудуя лопатой, и надо торопиться, успевать укладывать клубни, пока ямки не затянуло. Времени говорить нет.

Вспомнив про время, Яна смотрит на часы в телефоне и обмирает: безнадежно опоздала. Потом она вспоминает про разницу с материком, и ее накрывает волной облегчения. Она пытается посчитать, сколько времени сейчас дома, но перед глазами плывет, и числа ворочаются тяжело и неуклюже, никак не желая вычитаться. Яна догадывается, что это сон, но из сна тоже надо как-то выбираться: до заседания кафедры всего ничего, а у нее даже нет билета на самолет.

Папа доходит до конца ряда, где участок упирается в стланики, и оборачивается, опираясь на лопату. Недовольно двигает бровями.

– Кх-кхххыы, – говорит он.

Яна не глядя отмахивается локтем; притопывая от нетерпения, она пытается зайти на сайт авиакомпании, но страница не грузится. Яна убирает бесполезный телефон. Песок шуршит вокруг лодыжек.

– Хватит отлынивать, – говорит папа.

– Мне надо в аэропорт, – отвечает Яна. – У меня…

Папа вонзает лопату в песок, откидывает его в сторону. Новая ямка. Целый ряд ямок, которые надо заполнить, и еще один растет на глазах; ей надо идти, но уйти, не посадив картошку, нельзя. Папины лопатки равномерно шевелятся под клетчатой рубашкой. Надо остановить его – но Яна не понимает как. Он отказывается знать, что у нее есть жизнь помимо той, в которой она должна закапывать в подготовленные им ямки картошку, которая никогда не прорастет. Он так и будет копать, и Яна никогда не попадет в аэропорт, никогда не вернется домой. И только одно спасает ее от отчаяния: когда-то она умела делать это неумолимое движение – необязательным. Надо только вспомнить как.

И она вспоминает: картошку кладет внешняя, неважная часть. Этого всего лишь оболочка, набитая чужими интерпретациями, как чучело – оконной ватой. Можно оставить ее здесь, а самой ускользнуть, – папа ничего не заметит. Надо только за что-то зацепиться.

Затянутое сухой белесой пленкой небо сереет и наливается цветом. Ветер закручивает песок в воронки, и папа начинает копать быстрее. Ветер оглаживает Яне ключицы; что-то щекочет шею, Яна проводит по ней ладонью, нащупывает кожаный шнурок и вытаскивает из-под футболки костяную трубочку. Всматривается в замысловатую резьбу. В этот рельеф, в это хитрое сплетение ложбинок тоже можно нырнуть, как в кусочки пустоты между бусинами и ремешками браслета. Но для надежности Яна поворачивает трубку торцом и всматривается прямо в черноту внутри.

Чернота раздвигается и обретает краски.

«Странность мира восстановлена», – с холодным удовлетворением произносит голос в голове, и Яна влетает в живой, дышащий тоннель, наполненный смыслами.

Привет, говорит Голодный Мальчик и улыбается дыркой на месте зуба. Привет. Наконец-то я тебя дождался.

1

Он сидел, бессильно уронив руки на колени, увязнув в предательски мягких недрах диванчика, пока Янка ждала у стойки еще один кофе, рассеянно посматривая на плотные ряды красивых бутылок на полках за спиной у кассирши. В полумраке стекло отбрасывало прозрачные цветные тени, перемигивалось волшебными бликами. Отблески дробились и подрагивали. Они раздваивались, и за ними плавали радужные нефтяные пятна.

Мягкий холодный палец провел по позвоночнику Филиппа. Он хотел крикнуть, предупредить Янку, чтобы не смотрела на бутылки, – но не смог даже открыть рта. Он чувствовал себя чужеродным и неуместным в этом пропитанном вкусными, какими-то иностранными запахами кафе. Если он закричит – его просто прогонят, а Янка… Янка останется наедине с зеркалом.

Он отвел глаза и для надежности прикрыл их рукой, но все же чувствовал нарастающее движение в зеркале, в которое так неосторожно заглянул. За разноцветными бликами прятались серый туман и черная вода Коги. Ветер с моря чесал бока сопок и пел знакомыми голосами, отобранными у тех, кто на свою беду забрел к проклятому озеру. Под ногами хрустел кварцевый песок. Голодный Мальчик неторопливо выходил из зарослей стланика. Он улыбался.

– Не надо! – хрипло выкрикнул Филипп и рванулся из-за стола. Диванчик пихнул его под колени, жадно облепил ноги, провалился под тяжестью тела. – Не надо… – простонал он, и Янка повернула голову и недовольно шевельнула бровями.

– Не надо – что? – холодно спросила она, и дыра в реальности захлопнулась. Филипп открыл рот, пытаясь найти слова, – и закрыл, не издав ни звука. Она и так считает его сумасшедшим. Янка подождала еще немного и, передернув плечами – психанутый какой-то, – отвернулась за своим кофе.

Они вышли на высокое крыльцо – Янка впереди, Филипп за ней, понурый, как собака, взятая на поводок. Он стоял рядом, пока Янка, глядя в землю и неловко изгибаясь, шарила по карманам одной рукой, а потом, отворачиваясь от ветра, мучительно пыталась закурить. Ветер срывал огонек зажигалки, и она отгораживалась от него крошечным стаканчиком с черной, горько пахнущей жижей, и было слышно, как по картону скребет сорванный с асфальта песок. Филипп попросил ветер, чтобы он не прекращал гасить огонь, дал время собраться с мыслями, придумать, что сказать, – и, будто надломленный тяжестью просьбы, ветер упал на асфальт, такой же бессильный, как его руки. Оглушенный штилем, Филипп смотрел, как из-за стаканчика поднялся сизый дымок и растекся по склоненному Янкиному лицу. Она сощурила заслезившийся глаз, потерла его запястьем. Сказала, глядя куда-то в сторону:

– Ладно, я пошла.

«А я?! – хотел заорать Филька. – Куда теперь идти мне?!» Он представил, как хватает ее за плечи и трясет так, что мотается голова на тонкой шее, – но не двинулся с места. Эти опущенные ресницы, эти вытянутые трубочкой обветренные губы. Все было решено, и теперь она просто терпеливо пережидала мелкую помеху на своем пути.

– До свиданья, – ответил он чужим голосом.

– Ага, пока.

Сердце Филиппа остановилось, и он умер. Мертвый, он смотрел, как она легко сбегает с лестницы, пряча огонек сигареты в ладони. Мертвый, следил, как быстрым шагом пересекла улицу, безошибочно свернула к дыре в школьном заборе и исчезла за порослью ольхи. Мертвый, до рези в глазах присматривался к далекой тропе через растоптанный стадион, к темным черточкам людей, трудно пересекающих бесплодную глину. Прошла минута, а может, две, – и на тропе появилась стремительная и нервная точка цвета стланиковой хвои.

Янка шла домой.

А он так и остался у входа в кафе, в которое его водили в награду за пятерки, не зная, куда податься.

Он не сознавал, что торчит у всех на виду, пока не увидел маму. Было удивительно и непривычно видеть ее так – сверху вниз. Отсюда ее высокая прическа выглядела прочной, как шлем, а темно-красное пальто казалось жестким, негнущимся мундиром. Казалось, мама вот-вот поднимет голову и скажет: «Филипп, а ну слезь оттуда немедленно!» Он задергался, не зная, как спрятаться, стесняясь заскочить обратно – что он скажет сердитой официантке? А вдруг мама увидит, как он туда заходит, и спросит зачем? В отчаянии он по-жабьи присел на корточки, пытаясь укрыться за решеткой ограды. Громко щелкнули колени; он зажмурился, уверенный, что хруст выдал его, но, когда открыл глаза, увидел только спину цвета венозной крови. Дойдя до угла здания, мама остановилась и заговорила с двумя девочками – теми самыми, что ели одно на двоих пирожное. Прервав свой затянувшийся спор, девочки обратили к маме настороженные, хмурые лица. Покачали головами. Мама принялась что-то показывать им в телефоне, и Филипп вспомнил, как пару месяцев назад она уговорила его сделать несколько фотографий. Фотки вышли дурацкие – на них его физиономия походила на тарелку скисшего борща, но, наверное, их хватит, чтобы опознать… Девочки захихикали и переглянулись. Потом та, что повыше, с соломенными волосами и упрямым лицом (сейчас Филипп знал, что это не Ольга, а ее дочка, и смутно удивлялся тому, что мог так запутаться) – с сомнением шмыгнула носом. Мама снова заговорила; девочка вздернула подбородок и покачала головой: нет, не видела, – и потянула подругу за рукав. Сидя за оградкой – затекшие ноги уже начинало покалывать, – Филипп видел, как они уходят, то и дело беспокойно оглядываясь. Мама постояла на углу, озираясь, а потом медленно двинулась обратно, зорко посматривая по сторонам. Филипп сидел, вцепившись руками в решетку и вжав лицо в холодные прутья. Стоило ей поднять голову – и он был бы пойман.

Он понимал, что ведет себя как последняя скотина. Предает ее своим молчанием, заставляя бегать по городу и расспрашивать прохожих – посторонних. Вмешивать чужаков в их личное дело. Янка права: зря он ее позвал. Пора перестать мутить воду и просто пойти домой.

…Дядя Юра живет на другом конце города, рядом с институтом. Чем ближе они подходят, тем сильнее Янка горбится и тем глубже натягивает капюшон куртки. Записка лежит в кармане Филиппа, такая мятая и потертая, что уже больше похожа на тряпочку, чем на бумагу. По-хорошему, ее надо переделать, но никто и не заикается об этом: у них просто не хватит духу написать все заново. Впереди высится куб института, выкрашенный в цвет горбуши, с длинными окнами-бойницами. Здание наплывает на них с каждым шагом, нависает над головами. Придавленный его грязно-розовой тенью, Филипп понимает, что Янка боится наткнуться на знакомых: за этими шершавыми стенами слишком многие знают ее в лицо. Он слегка приотстает, чтобы Ольга оказалась подальше впереди, и тихонько говорит:

– Не бойся, они же все на работе сейчас.

Янка обращает к нему бледное до прозелени лицо.

– А если папе скажут? – шепотом говорит она, и ее глаза лезут из орбит от подступающей паники. – Если папа узнает… Я же предательница!

Филипп чуть откидывается назад, как от тычка в грудь, и отводит глаза. Пытается представить: а что, если бы это была лучшая подруга его мамы? У него не получается.

– Что вы там плететесь? – недовольно оглядывается Ольга. – Далеко еще?

– Вон в том доме, – шепотом говорит Янка и отворачивается, пряча лицо под капюшоном.

– И вообще, – говорит Ольга. – Если ничего не сделаем, получится, что мы виноваты, что он детей убивает. Тоже будешь предательницей.

– Так то незнакомых же, – ляпает Филипп. – А то – ее папа.

Рот Янки приоткрывается. Ольга хмурится и дергает носом. Филипп понимает, что не прав, ужасающе не прав, но не может объяснить сам себе почему. Он вдруг вспоминает душный зал школьной библиотеки. В процеженном сквозь ледяные узоры свете плавает пыль. Почти видимый жар поднимается от батарей. Филипп сидит за партой и, неистово жуя скрипучий кончик красного галстука, читает книгу про пионеров-героев, одну из неизъяснимо, отвратительно притягательных брошюр, на обложках которых нарисованы румяные мальчики и девочки со страдальчески приоткрытыми ртами. Чаще всего они связаны, и рядом черными тенями нависают фашисты со штыками наперевес. Филипп, не замечая ничего вокруг, читает о жутких мучениях и пытках и о нечеловеческой храбрости. В конце каждой книжки пионера-героя убивают, но он все равно побеждает, и с него надо брать пример. Филипп не очень понимает как: все эти истории настолько далеки от его мира, что приложить их к себе не получается…

– Павлик Морозов, – говорит Филипп, и Янка испуганно вскидывает голову. – Ну, помните, пионер-герой, который…

Лицо Янки озаряется узнаванием и тут же гаснет.

– А, – тускло говорит она. – Ну да.

– Фу-у! – тянет Ольга. – Ты дурак? Этот Павлик Морозов вообще ябеда и полный придурок. Янка не такая! У нас же совсем другое дело! Какой подъезд? – спрашивает она, и Филипп видит, что они уже незаметно свернули во двор нужного дома.

Янка вдруг упрямо наклоняет голову и, глядя себе под ноги, буркает:

– Не помню.

– Как это – не помнишь? – удивляется Ольга. – Ты же сказала, что с папой к нему ходила!

– А вот так – не помню! – огрызается Янка с подозрительным блеском в глазах. – И квартиру не помню! И этаж!

– Ты что, дура? Этаж нам вообще не нужен, мы же в почтовый ящик бросим, – говорит Ольга и озирается по сторонам. – О! Вон он! – Она машет на будку телефона-автомата чуть выше по улице. – Там телефонный справочник может быть. А если нет – придется домой идти, у нас дома есть… Узнаем номер, позвоним в справочную… А если не получится – выследим, когда он с работы придет, и подсмотрим. Ну, айда уже, чего встали?

– Да все я помню! – выкрикивает звенящим голосом Янка. – То есть номер квартиры не помню, но можно просто подняться и посмотреть.

Филипп трется у почтовых ящиков. Украдкой посматривает на Ольгу, стоящую у самого входа. Та подалась вперед, вытянувшись в струнку; голова чутко поворачивается на малейший звук; глаза, такие светлые на смуглом лице, широко раскрыты, и тени от русых ресниц отливают призрачной синевой. Филипп старается не смотреть на нее, но не может, снова исподтишка скользит взглядом по тонкой напряженной шее, по светлым растрепанным волосам.

Ольга чуть поднимает твердый подбородок, поворачиваясь к лестнице. Филипп слышит грохот прыжков и звонкие хлопки ладонью по перилам. Янка через ступеньку слетает к ним со второго этажа. В полумраке подъезда ее лицо кажется размазанным, прозрачно-белым пятном.

– Пятьдесят три! – громко шепчет она.

Теперь остается только одно. Стараясь не встречаться с Янкой взглядом, Филипп подходит к нужному ряду почтовых ящиков, привстает на цыпочки и сует записку в щель, черную, как пасть, на шелушащемся, мертвенно-синем фоне. Он не хочет разжимать пальцы. Если он отпустит записку – ее уже не воротишь. Икры ноют от напряжения; жалкий тетрадный листок тяжелеет, будто пасть ящика засасывает его… пытается вытащить из рук.

Хлопает дверь подъезда, и от неожиданности Филипп выпускает записку. Тихо вскрикнув, он сует пальцы в щель, хочет поймать ее, хочет остановить время и повернуть его назад. Поздно: железная синюшная тварь поглотила добычу, а за спиной кто-то уже поднимается по ступеням, эхо шагов катается между стенами, бьет прямо в сердце, заставляя его стучать с такой силой, что, кажется, вот-вот проломит ребра. Филипп отшатывается от почтовых ящиков и прячет руку за спиной – предательскую руку, по которой любой заметит, что она только что тянулась туда, где ее быть не должно. Филипп смотрит в потолок, надеясь, что случайный свидетель пройдет мимо, не обратив на них внимания. Мало ли зачем они забежали в подъезд. Пока они не шумят и не балуются, это неважно.

И он почти проходит. Краем глаза Филипп видит тусклые волосы, круглое лицо, чуть приземистую фигуру. Серый свитер, мятые брюки, бесформенный портфель в руке. Светлые глаза равнодушно скользят по застывшей по стойке смирно троице и устремляются дальше. Филипп успевает подумать, что их пронесло, когда узнавание обрушивается на него, как набитый песком мешок; и, словно это узнавание заразно, человек дергается, споткнувшись о невидимое препятствие, и оглядывается.

– Яна? – удивленно говорит он. – Ты что здесь делаешь?

Янка молчит. Филипп видит, как ее глаза движутся под опущенными веками, отслеживая невидимые узоры на цементном полу. Он пытается сказать что-нибудь, пытается выдумать объяснение, но язык превратился в разбухший комок ваты, а лицо залито кипящей багровой лавой. Стоит посмотреть на него сейчас – и все станет понятно. Но дядя Юра пока не обращает внимания на незнакомых детей: какое-то значение имеет только Янка, потому что ее здесь быть не должно. Его равнодушие обычно и совершенно нормально, но Филиппу оно кажется тонкой пленкой, скрывающей тьму. Как матрас, думает он. Качается. И может порваться.

– Тебя папа послал что-то передать, да? – спрашивает дядя Юра и смотрит на часы. – Яна? я с тобой разговариваю!

Янка молчит, и равнодушно-раздраженный взгляд дяди Юры, обычный взгляд, которым взрослые смотрят на детей, становится настороженным. В нем все меньше раздражения и все больше подозрительности. Филипп обливается потом; под цементным полом катятся невидимые волны. Мертвая трава разъезжается под ногами.

– Мы однокласснице домашку принесли! – выпаливает Ольга пронзительным голосом. – Нам домашки кучу задали, а она болеет. Учительница сказала обязательно передать, а то завтра контрольная!

– Контрольная? – рассеянно переспрашивает дядя Юра, и тьма отступает. – Да, контрольная – это такое дело… Ну, здоровья вашей однокласснице.

Побрякивая связкой ключей, он смотрит на часы, на почтовый ящик, недовольно дергает уголком рта. Будто загипнотизированные, они смотрят, как маленький ключик приближается к замочной скважине.

Ольга первая приходит в себя.

– Смываемся! – шепотом бросает она и первая с громким топотом бросается вон.

Едва они выскакивают из подъезда, как Филиппа разбирает смех.

– Контрольная… – Он не договаривает: из подъезда доносятся удары. Что-то взрывается с тихим стеклянным треском, жалобный звон отдается слабым эхом. Глаза Филиппа лезут на лоб, но он не может удержаться. Затаив дыхание, он на палец приоткрывает дверь и одним глазом заглядывает в черную щель. Тускло освещенная площадка перед почтовыми ящиками превратилась в темный грот, и в темноте мечется, бросаясь на стены, гигантская черная тень. Тень лупит по стенам ногами и кулаками. Тень рычит; портфель, зажатый в руке, взмывает к потолку, и остатки лампочки с хрустальным звоном осыпаются на цементный пол.

– Атас! – орет Ольга и бросается бежать.

Янка срывается за ней; Филипп медлит секунду, загипнотизированный черным зверем, запертым в клетке, и бросается догонять. Дверь подъезда взрывается пушечным грохотом. Рискуя полететь кувырком, Филипп оглядывается через плечо – и видит, что убийца бежит за ними. Бежит по-настоящему быстро. Намного быстрее, чем он сам.

Ужас пихает в спину ледяным кулаком; Филипп взвивается к самому небу, падает на колено, нещадно раздирая штаны, а потом мчит так, что ветер начинает посвистывать в ушах, – но затылок по-прежнему обдает чужое дыхание. Он понимает, что девчонок уже не догнать, но Ольга вдруг оказывается совсем близко, а потом и вовсе остается позади. Филипп оглядывается – и видит, как дядь Юра хватает ее за шкирку.

Треск воротника, впивающегося в Ольгину шею, кажется оглушительным. Широкая ладонь взлетает в воздух и опускается на светлый затылок – почти медленно, как будто даже нежно, – но голова Ольги дергается, а глаза на секунду теряют всякое выражение. Филипп разворачивается, загребая ногами по занесенному песком асфальту, и, по-бычьи наклонив голову, бросается на врага.

Он не успевает: обмякшее лицо Ольги перекашивает отчаянной яростью. Пыльный носок кеда стремительно, как пикирующая на объедки чайка, врезается дядь Юре в голень. «Уйй», – вырывается у Филиппа, и он болезненно морщится. Глаза дядь Юры распахиваются от изумления; рука разжимается, отпуская воротник.

– Валим! – бешено орет Ольга. Филипп проворачивается на одной ноге, задев плечом Янку, незаметно оказавшуюся за спиной, и снова бросается прочь.

– Стоять, – хрипит дядь Юра. Его вызванный удивлением паралич уже прошел – за быстрыми легкими шлепками Янкиных кед и длинными прыжками Ольги уже слышен пока неуверенный, но постепенно ускоряющийся топот. Во дворе нет ни души, они же нарочно выбрали время, когда все на работе, и как же это было глупо, никто не заступится, никто не поможет… В груди клокочет и хрипит, перед глазами все плывет, становится серым, темным, размытым. Филипп понимает, что пойман, заперт, ему не выбраться; он не бежит, а просто в отчаянии бьется о стены, как сумасшедший в психушке, как дядь Юра минуту назад…

Одно из размытых пятен впереди вдруг обретает резкость, и Филипп видит милиционера. Настоящего милиционера, такого материального и плотного, будто он составлен из деревянных кубов, прикрытых сверху фуражкой. Филипп скалится в дикой улыбке и рвется навстречу; еще немного – и они все трое спрячутся за квадратной спиной, и милиционер спросит, в чем дело, и тогда… Дальше Филипп не успевает подумать: Ольга проскакивает мимо, чиркнув по оттопыренному локтю, Янка ловко виляет в сторону, огибая милиционера с другой стороны. «Дуры!» – хочет закричать он, но вместо этого, пыхтя и смаргивая едкий пот, описывает плавную дугу, чтобы обойти его как можно дальше.

Ольга обегает угол дома. Там она останавливается и упирается руками в колени. Янка стоит с прикрытыми глазами, сгорбившись и свесив руки; легкие работают с такой силой, что ее шатает. Филипп хочет заорать, что надо бежать дальше, спрятаться, – но не может говорить. Дыхание занимает его целиком. Его живот надувается и опадает, как подбитый дирижабль. Сердце панически колотится в ожидании, что зверь, которого Филипп увидел в подъезде, вот-вот вынырнет из-за дома.

Это ожидание невыносимо, и, чтобы прекратить его, Филипп осторожно выглядывает из-за угла. Дядь Юра больше не гонится за ними. Он разговаривает с кубическим милиционером, размахивая руками, и тот в ответ сердито качает головой. Он даже делает пару шагов в ту сторону, куда они убежали, и Филипп отскакивает назад.

– Он на нас жалуется, – ошарашенно говорит он, едва веря своим словам. Ольга вертит пальцем у виска, но Янка вдруг обессиленно оседает на полусогнутых коленках. Из-под опущенных век выглядывает тонкая полоска белка.

– Ты чего?! – пугается Филипп. Янка со всхлипом втягивает воздух.

– Он не стал бы… – сипло говорит Янка. – Не сказал бы милиции, если бы был виноват. И не мог это быть он, он же с моим папой… Мы неправильно все подумали…

Филипп снова выглядывает из-за угла. Ольга отпихивает его и тоже высовывает голову.

– Ушли, – говорит она. – Может, он не на записку жаловался. Соврал что-нибудь. Может, сказал, что мы в подъезде бесились…

Подумав, Филипп успокаивается.

– А правда, ему же надо было сказать, почему он нас поймать хотел, – говорит он Янке, но она в ответ только монотонно качает головой, как болванчик. – А ты совсем рехнулась про домашку врать? – напускается он на Ольгу. – Лето же!

– Да он все равно не знает, – она пожимает плечами. – И вообще – не нравится, соврал бы сам.

Филипп замолкает. Сам бы он рта не смог открыть. Не вступись Ольга, – и он бы, наверное, умер там от страха, рядом с Янкой, ушедшей в узор трещинок на полу, – вроде бы есть, а вроде и нет.

– И что теперь? – спрашивает он.

– Ну, теперь он напугается и перестанет, – говорит Ольга. Янка качает головой.

– И что, больше ничего не надо делать? – с сомнением спрашивает Филипп. – Теперь – все?

– Конечно, – уверенно отвечает Ольга. – Мы же для этого записку и придумали. Так что – все.

– Если это все-таки он, – тихо говорит Янка. – Если… Но он знает, что это мы принесли. Мы не считаемся…

Ольга дергает носом и выпячивает челюсть.

– А я тебе говорю – все, – цедит она и вдруг улыбается. – Все! Больше никто никого не тронет, ясно вам?

Она улыбается так заразительно, что Филипп расплывается в ответ. Они победили. Они защитили всех детей в городе. Никто их больше не тронет… На краю сознания шевелится глянцевито-черное нечто, но Филипп усилием мысли отпихивает это прочь.

– Давайте завтра в киношку? – предлагает он. – Все ведь! – Он смеется. Это как выйти из школы после последнего перед летними каникулами урока, только еще лучше. Филиппу хочется заорать и побежать сломя голову – не от кого-то, а просто так.

– Есть еще кое-что, – тихо говорит Янка. Глянцевито-черное, голодное нечто заполняет все мысли, высасывает радость, вымораживает силы, и Филипп леденеет.

Когда мамина спина исчезла из виду, Филипп поднялся с корточек, тяжело опираясь на ограду крыльца. Какое-то время он просто стоял, дожидаясь, пока перестанет кружиться голова и угомонятся взбесившиеся мурашки в онемевших ногах. Пару минут спустя он почувствовал, что способен убраться наконец от кафе, не рискуя кувырком скатиться с лестницы. Пора было уходить. Мама могла вернуться.

Дорожка, натоптанная от дыры в школьном заборе, вскоре раздваивалась. Основная, по которой ушла Янка, вела к стадиону и через него наискосок – на северо-восточный край города. Филипп выбрал правую, совсем узкую. Здесь ходили редко: тропинка тянулась параллельно улице к задворкам школы, где среди мокрых опилочных гор и куч гнутого металла – отходов от уроков труда – росли несколько кривых каменных берез и вездесущая ольха. Еще одна дыра в заборе выводила к узкой улочке и дому-попугаю, желто-зеленому, с огромными, оскаленными в диких ухмылках нефтяником и нефтяницей на торце. Когда-то в этом доме жила Янка. Когда они все ходили в детский сад, а Янкина мама была жива. До того, как Голодный Мальчик съел ее.

Не доходя до забора, Филипп свернул с тропинки к самой кривой из берез. Витые металлические огрызки, торчащие из бурьяна, хватали его за ноги, но земля, состоящая сплошь из перегнивших опилок, приятно пружинила. На мгновение Филипп застыл, потеряв направление, но одуряющий запах мокрого дерева бередил память, и секундная нерешительность исчезла без следа. Филипп раздвинул ветви ольхи, шагнул под березу и присел на выступающий корень. Мама никогда не догадается искать его здесь. Да она бы в обморок упала, узнав, что он пошел на пятачок…

Здесь до сих пор витал дух опасности. На пятачке собирались хулиганы и второгодники. Даже пройти мимо – было предприятием, требующим отчаянной храбрости. Если бы Филиппа засекли те, кто обычно торчал здесь, – избили бы в кровь. А если бы среди них оказался Егоров – вообще неизвестно, чем бы кончилось… В то лето он часто бывал бит.

(…густые заросли ольхи, вплотную примыкающие к забору четвертой школы, бросают на Янкино лицо зеленые тени. «Что ты ржешь?!» – вопит она со слезами и топает так, что от черного лиственного ковра летят брызги. Часть их попадает Янке в лицо, добавляет круглые темные пятна к россыпи веснушек, и от этого зрелища Филипп снова закатывается. Он понимает, что надо остановиться, но не может. Янка размазывает грязь рукавом, а потом снова хватается за лоскут, свисающий с задницы. В дыре виднеется бледная кожа в пупырышках, набухшая багровым царапина, оставленная железным прутом забора, край сероватых трусов в голубой цветочек. От этих цветочков у Филиппа захватывает дух; он визжит от смеха, слезы ручьями текут по щекам; он обнимает живот, который, кажется, вот-вот лопнет. Янка бросает на него бешеный взгляд; Филипп стонет от хохота и закрывает глаза, а потом – вопит от боли, когда носок ее кеда врезается в голень, а руки вцепляются в его шевелюру и начинают наматывать волосы на костлявые кулаки с такой силой, что, кажется, сейчас снимут скальп. Полкан с громким лаем прыгает вокруг, припадая на передние лапы. «Перестань ржать!!!» – визжит Янка, и Филипп, слабо отмахиваясь, валится на колени. Но все еще хихикает. Никак не может остановиться. Кожа головы горит от боли, но он ржет так, будто уже знает: надо насмеяться напоследок, на всю оставшуюся жизнь…)

Из-под листвы торчало зеленое горлышко бутылки. Филипп бездумно вывернул ее из земли; вместе с ней на свет вылезла истлевшая пачка из-под сигарет, на которой едва виднелась надпись: «Стюардесса». Из зияющей дыры побежали жирно блестящие жуки, и Филипп опасливо подобрал ноги. На матовом от грязи (никаких отражений, спасибо и на этом) стекле бутылки угадывался след полукруглой этикетки. Бумажка давно разложилась, но, скорее всего, внутри был не лимонад. Когда-то Филипп не пошел бы сюда, даже если бы не боялся. Но теперь он был ничем не лучше любого из тех, кто курил здесь, прогуливая уроки, – и все из-за Янки. Правильно она сказала: зря он ее позвал…

Он обхватил голову руками, из последних сил стараясь не разрыдаться. Янка была его единственной надеждой; казалось, даже мертвая, она сможет что-нибудь придумать. Сумеет помочь. Может, как раз потому, что мертвая. Оставшаяся там и тогда, когда они еще верили, что способны что-то изменить. Еще не съеденная временем.

Но Янка оказалась живой. Взрослой.

Зажав голову локтями, Филипп, постанывая, принялся раскачиваться вперед и назад.

…Он не знал, сколько прошло времени. Мир стал пустым и прозрачным, и немножко, самую чуточку нетаким. Кто-то шел по тропинке – кто-то маленький и легкий. Филипп осторожно сдвинулся, чтобы ветки не загораживали обзор; он уже догадывался, кого увидит, но все же от мгновенного узнавания его прошиб холодный пот. Тощая фигура в куртке не по росту, короткие черные вихры. Широкий рот, всегда готовый заразительно улыбнуться – перед тем как грязноватые пальцы поднесут к губам трубочку из кости, и над озером поплывет едва уловимое, невыносимо страшное шипение. Эта улыбка будет последним, что увидят его глаза перед тем, как опустеть навсегда. Перед тем как Филипп в последний раз уедет в санаторий…

Нам с мамой так будет проще, подумал он. Цепляясь за ствол березы, он поднялся на ватные ноги и обреченно шагнул навстречу Голодному Мальчику.

Он перегородил тропинку и закрыл глаза, не желая видеть его жадную ухмылку. Жилка на виске билась и дрожала, как пойманный зверек. Филипп ждал – но ничего не менялось, и тогда он подумал, что, наверное, это так и происходит, – ты ничего не чувствуешь, потому что Голодный Мальчик высасывает из тебя душу, и тебе становится нечем чувствовать. Кажется, все в порядке, но на самом деле ты уже пуст. Не так уж это и страшно. Ведь бояться больше нечем.

Он качнулся, и его губы растянулись в слабой, почти блаженной улыбке.

– Вы чего? – послышался тонкий, сдавленный голосок, и Филипп распахнул глаза.

Голодного Мальчика больше не было. Вместо него на тропинке стояла Полинкина подружка – или кто-то, очень на нее похожий. Может, он прикидывается, подумал Филипп. Может, не хочет ходить по городу как есть и перекидывается в нормальных детей. И ведь никак не узнаешь, настоящая это девочка – или он. Разве что дождаться, пока он сделает с тобой то, что обычно делает с людьми. Подождать, пока он начнет есть тебя.

Или заглянуть внутрь и найти остатки молчунов.

Филипп качнулся вперед, и его рот распялился, обнажая зубы. Не спуская с него глаз, девочка машинально пригладила темные волосы и нервно стрельнула глазами по сторонам. Еще не зная, что станет делать, Филипп шагнул к ней; растерянность в глазах девочки мгновенно сменилась мучительной, болезненной собранностью. Стиснув челюсти, она развернулась на одной ноге и брызнула назад по тропе.

Несколько секунд Филипп потерянно стоял, уронив руки; оглушенный потоком незнакомых, но пугающе разумных мыслей, он смотрел, как девочка скрывается за изгибом тропы. Он не успел ничего решить – из-за кустарника донесся дикий визг, и Филипп бросился на звук.

Первое, что он увидел, – отчаянно брыкающиеся, взлетающие в воздух белые кроссовки. Потом – огромные, распухшие черные руки на цыплячьей шее девочки. Он успел почувствовать мгновенное облегчение – обычная девочка, Полинкина подружка, правильно он не стал ничего делать, – и тут ужас догнал его и ударил в живот. Голодный Мальчик тоже вырос – но превратиться в обычного взрослого не мог. Он не рос – разбухал, обжираясь, и его кожа, не поспевая, натягивалась на выпирающей плоти, трескалась и чернела, залитая нефтяной кровью. Филипп чувствовал вонь его ран – вонь живых мертвецов и разлагающихся в зловонную жижу душ. Вонь санатория.

Девочка затихла и теперь молча билась в гниющих руках. Филипп слабо пошевелился, пытаясь отгородиться, не дать себе увидеть то, что сейчас произойдет, – но тут на него уставились бледные старческие глаза, раздался хриплый испуганный возглас, и черные руки разжались. Врезавшись худым и, наверное, очень твердым плечом в бок старика, девочка отпихнула его с пути и рванула прочь. Быстрая, как гончая. Как ветер. Как Ольга…

– Совсем дети невоспитанные пошли, – сказал дядь Юра, потирая ребра. – Видели, как она меня толкнула?! Носятся как угорелые, с ног сбивают… Им вообще на все плевать!

– Да, – выговорил Филипп, глядя на его обтянутые черными перчатками руки.

– И заметьте: даже не извинилась!

Быстро взглянув на Филиппа, он сорвал с рук перчатки, обнажив морщинистые, синевато-бледные кисти в старческих пятнах. Небрежно сунул перчатки в карман.

– Проклятый климат, – сказал он. – По календарю – лето, а разве это лето? Одно название…

– Да, – заторможенно повторил Филипп. Черные перчаточные пальцы торчали из кармана, и он был не в силах отвести от них взгляд. Дядь Юра, бегая глазами, переступил с ноги на ногу и тоскливо оглянулся. Спросил с напускной суровостью:

– А что вы тут, собственно, делаете? Я видел, как вы в кустах поджидали.

Филипп задохнулся от неожиданности. Он попятился, и дядь Юра шагнул на него.

– Ностальгия, – выпалил Филипп, и дядь Юра остановился. Приподнял бровь, ожидая объяснений. – Ностальгия, – веско повторил Филипп и выдавил кривую улыбку. – Мы здесь с пацанами целыми днями торчали. На пятачке. Ну, знаете… – Он неопределенно повел рукой, и лицо дядь Юры прояснилось.

– Ах, на пятачке… – протянул он. – Что, хулиганом были в школе?

– Было дело, – смущенно улыбнулся Филипп. Стараясь больше не смотреть на перчатки, он бочком двинулся по тропе. – Пора мне… – пробормотал он.

– Хулига-аном… – протянул дядь Юра и вдруг подобрался. – Да я вас знаю! Я вас запомнил… Это вы! Вы с подружками лампочки в моем подъезде били! – выкрикнул он, брызгая слюной. – И трусливо сбежали, когда я вызвал милицию! Вы…

Он нерешительно потянул к нему руки. Он весь дрожал и трясся, глаза его метались, челюсть дергалась, как на ниточке, и Филипп впервые понял, как дядь Юре было страшно, когда он прочитал записку. Наверное, еще страшнее, чем сейчас…

– Я все вспомнил! – выкрикнул дядь Юра и дико оглядел пустынную тропинку. – Ты, дылда белобрысая и нигдеевская девчонка… Смотрит, как сожрать хочет, нельзя так на людей смотреть, такое не вытерпеть… Анонимки… – Дядь Юра вдруг перестал трястись и выпрямился. – Ты меня не заложишь, – почти небрежно сказал он. Потянулся за пазуху – и Филипп услышал холодное шуршание стали. – Меня нельзя закладывать, у меня дела.

Нож невиданной хищной рыбиной выплыл из внутреннего кармана и блеснул на ледяном солнце. Дядь Юра топнул ногой, делая выпад. И снова топнул, замахиваясь ножом, как клюкой.

– Да идите вы на хер, – сказал Филипп, и дядь Юра застыл на месте.

– Что-о?! – плаксиво протянул он.

– Идите на хер, – повторил Филипп.

– Ты как со старшими разговариваешь?! – взвизгнул дядь Юра. Филипп раздраженно отмахнулся и пошел прочь. С дядь Юрой было покончено: убежавшая девочка (спасенная им девочка, наконец он смог кого-то спасти, Янка не права, все не зря) наверняка уже в милиции. А у Филиппа были дела поважнее.

– Говнюк малолетний! – заорал дядь Юра вслед. – Ремня на тебя нет!

Шторм улетел за пролив, разбился о скалы материка, и в О. снова наступило лето. Двор пронизан детскими криками и скрипом качелей. У соседнего подъезда старшеклассник, сидя прямо на сухом асфальте, натягивает велосипедную цепь. Ворона в палисаднике разделывает мощным клювом сушеную корюшку, украденную из связки на чьем-то окне, прямо под носом у трех растянувшихся на солнце дворняг.

Они сидят на лавочке у подъезда, как низкорослые старички. Они так привыкли бегать на Коги, что теперь просто не знают, чем заняться. Филипп окидывает двор тоскливым взглядом. Завистливо смотрит на двух пацанов, играющих в ножички на вытоптанной до глины площадке у турника. На стайку у качелей, где среди светлых, русых и темных голов сверкают невыразимой буфетной желтизной крашеные перекисью патлы. Над обесцвеченными волосами больше никто не смеется. Их носят с небрежной гордостью, как знак причастности к опасности и тайне.

– Резинку бы достать, – говорит Ольга. – Попрыгали бы.

Ей никто не отвечает, но перед глазами Филиппа встает моток, который бабушка вот только позавчера доставала из своего комода, чтобы поменять расхлябанную резинку в его трусах. Целая куча белых упругих петель. Если взять немного – бабушка и не заметит.

Ольга зевает, отчаянно прискуливая, и вытягивает ноги, такие длинные, что они почти перегораживают дорожку. Компания малышни копошится в песочнице. Сейчас Филипп завидует даже им. Его с Янкой и Ольгой отдельность кажется острой, как бритвенное лезвие. Он даже не беспокоится, что сидит с девчонками у всех на виду. Они трое – отрезаны. Они могут смотреть на других только сквозь фигурную щель в листочке стали с краями такими острыми, что только сунься – разрежет пополам. Ты даже не поймешь этого сразу. Тебе даже несколько секунд будет казаться, что все обошлось, пока кусок плоти не отвалится, заливая все вокруг кровью.

– Может, в классики? – говорит Ольга, и голос у нее такой слабый и неуверенный, что Филипп покрывается мурашками: что, если Голодный Мальчик добрался и до нее? Он испытующе заглядывает ей в лицо. Ольга выпячивает нижнюю губу и шумно сдувает с глаз отросшую челку.

– Да ну, дурацкие классики, – говорит Филипп. – Не хочу.

– А чего хочешь? – сердито спрашивает Ольга.

– Ничего. Я так посижу.

– Я вот думаю, – впервые за долгое время заговаривает Янка, – мы же можем просто в лес пойти? Не на… ну, просто в другое место. Недалеко. На стланиках покачаемся.

Наверное, она сошла с ума. Или задумала что-то, о чем не хочет рассказывать. Ясно же, что стоит пересечь дорогу, – и Голодный Мальчик доберется до них. Филипп даже не уверен, что тот не может пробраться в город, а Янка предлагает залезть прямо ему в пасть.

Ольга подшмыгивает носом и просит:

– Расскажи еще раз, что ты подслушала.

– Егорова увезли в дурдом, – покорно повторяет Янка. – Потому что он перестал разговаривать и теперь только слюни пускает. А перед этим в дурдом отвезли его друга. Знакомая его мамы дружит с теть Светой, это она звонила. Врачи не знают, что случилось, но, скорее всего, они чем-то отравились, – она слегка запинается, будто хочет сказать что-то еще, но передумывает.

«Про экспедицию Янкиной мамы тоже говорили, что они отравились», – приходит вдруг в голову Филиппу, и догадка, ясная, как осколок кварца, пронзает мозг. В ажиотаже он подается вперед, уже открывая рот, но в последний момент затыкается в приступе странной, мучительной застенчивости. Откидывается на спинку лавочки, делая вид, что ничего не случилось.

– А теть Света говорит, что они клея в подвале нанюхались. «Момента», – все с тем же равнодушием договаривает Янка, ничего не заметив.

– Может, правда нанюхались, – неуверенно говорит Ольга, и Филиппа охватывает злость. Зачем ты притворяешься? – хочет спросить он. Ты же знаешь… Он захлебывается словами, не способными показать, что именно они знают. От усилий он шевелит пальцами, и отросшие ногти с каемкой глины и грязи мерзко шуршат по штанам. Филипп закрывает глаза и мотает головой, пытаясь отыскать путь в лабиринте слов, и не чувствует, как на него падает тень. Он приходит в себя, только почувствовав плавное, стремительное движение справа. Открыв глаза, он видит Ольгу – оскаленную, сжавшую кулаки Ольгу, готовую защищаться и нападать.

Только потом он замечает Грушу.

Без Егорова Груша кажется усохшим, как сломанная ветка, и таким же неважным. Он нависает над Ольгой, чуть покачиваясь. Длинные руки с большими красными ладонями торчат из рукавов футболки навырост, как макаронины. Над локтем багровеет широкая полоса синяка. Янка тоже замечает синяк; она потирает руку, и ее брови поднимаются сочувственным домиком.

– Слышьте, поговорить надо, – говорит Груша, и Ольга вскидывает подбородок:

– Не будем мы с тобой разговаривать. Вали отсюда!

– А ты здесь не командуй! Раскомандовалась! – заводится Груша и тут же сбавляет тон: – Серьезно, поговорить надо. Слыхали, что с Егоровым?

– Ну, – настороженно кивает Ольга.

– На меня вчера родаки насели: а ну быра сказал, что нюхали, или, может, пили чего. Я им говорю: не знаю, а они мне не верят. А я правда не знаю! Они, может, и нюхали, а меня не позвали. – От обиды у Груши трясется нижняя губа. Филиппа разбирает истерический смех, и он прихлопывает рот ладонью. – Батя за ремень схватился… в общем, влетело мне по первое – а за что? Я тут вообще ни при чем!

– А чего мы-то? – щурится Ольга и дергает кончиком носа. – Чего ты к нам пристал?

Их трое, а он один, думает Филипп. Может, двинуть ему в глаз, чтобы отвязался? Филипп представляет, как встает, сурово говорит: «Отвянь от нее!» Мощный кулак неумолимо летит в глупое лицо. Грушу отбрасывает, как взрывом. Но потом он встает и… Даже в фантазии выходит глупо. Небитый Груша покачивается, перекатываясь с пяток на носки. Хмуро смотрит на Ольгу сверху вниз.

– Я только потом вспомнил, что Деня еще днем странный стал, после того как… – Он замялся. – Ну, ты поняла. Этот пацан, с которым вы на озере играли, – он ненормальный какой-то. Может, он заразный. Может, он Деньку заразил, а Денька – Егорова. Этот ваш пацан… – Груша мнется, шлепает ртом. Выговаривает: – Он нарочно что-то сделал.

Ольга расплывается в презрительной ухмылке.

– Он, наверное, и тебя заразил, – бросает она. – Тебя тоже в дурдом сдавать пора. Может, я сбегаю, санитаров позову?

Груша, оскалив зубы, выбрасывает руку. Она летит вперед, как плеть; длинные пальцы обвиваются вокруг Ольгиного предплечья. Она пытается высвободиться, но не успевает. Груша ловко выкручивает руку; слабо вскрикнув, Ольга скрючивается спиной к нему, с заломленным за спину локтем. На ее глазах выступают слезы. Филипп срывается с лавочки, но Груша пинком отправляет его назад. Филипп врезается затылком в стену и оглушенно замирает. Сквозь заполнившую голову вату он смотрит, как Янка, зажатая между скамейкой и скорчившейся Ольгой, перегибается через ее спину, тычет кулаками – и никак не может дотянуться. Ольга закусывает губу, пытается лягаться, но руки у Груши слишком длинные.

– Давай говори, что он сделал, – говорит он, проворачивая запястье, но как-то без энтузиазма, будто по необходимости. Его глаза широко открыты, и до Филиппа вдруг доходит, что Груше страшно до усрачки. – Он из какого двора? – монотонно спрашивает Груша.

Голова Ольги опущена, свесившиеся волосы загораживают лицо, но по изгибу закушенной губы, по блеску глаза Филипп понимает: ей не так уж больно. Она прикидывается. Готовится к рывку.

При мысли, что сейчас он опять получит, Филиппа охватывает усталое отвращение. Потирая затылок, он чуть сдвигается вперед, готовый вскочить, как только Груша отвлечется.

– Говори давай! – рычит Груша и доворачивает запястье. Ольга утыкается лбом в колени. – Говори, кому сказал! – прикрикивает Груша, и Филиппа осеняет.

– Отпусти ее! – кричит он. – Он на Карла Маркса живет, рядом с институтом. Янкин папа с егошним дружит. Его Юра зовут!

Груша отпускает Ольгу, и та, отступив на пару шагов, принимается растирать побагровевшую руку. Глаза блестят от невольных слез.

– Ты мне чуть руку не вывихнул, дебил! – орет она, и Груша неожиданно краснеет.

– Извини, – буркает он. С неохотой спрашивает: – Дом какой?

– Двенадцать, – тихо отвечает Янка. – Третий подъезд. Только ты лучше не ходи. А то знаешь, что будет?

– Ой, напугала, – скалится Груша. – Я этому вашему Юре такое устрою…

Груша уходит, засунув руки в карманы. До ночи, наверное, проторчит у подъезда. А вдруг дядь Юра и его тоже… Чувство вины обрушивается на Филиппа, тяжелое и пыльное, как мат из школьного спортзала.

– Ну и зря, – говорит Ольга.

– А что, опять драться, что ли? – огрызается Филипп. – Надоело.

Ольга фыркает.

– Надо было его на Коги отвести, – говорит она. – Пусть бы они втроем в дурдоме сидели.

У Филиппа перехватывает дыхание. Ольга закатывает глаза, пожимает плечом. Косится на Янку – та сцепила пальцы с такой силой, что побелели костяшки, и смотрит прямо перед собой почерневшими, круглыми глазами. Скулы Ольги вспыхивают; ее смуглое лицо становится такого же цвета, как у индейцев в кино, – только волосы и глаза слишком светлые.

– Да шучу я, – говорит она. – Вы чего, вообще шуток не понимаете?

Присев на одно колено, она принимается тщательно перевязывать шнурки на кедах. Филипп молчит, не способный выдавить ни слова. И Янка тоже так и не издала ни звука. Ольга сердито вскидывает голову.

– А если и не шучу! – гневно выпаливает она, и ее лицо еще больше темнеет. Превращается в фотографический негатив, освещенный красной лампой. – Мне, думаешь, драться не надоело?! Они все время к нам пристают! А Голодный Мальчик… Он вообще только плохих трогает!

Янка шумно втягивает воздух, открывает рот – и ничего не говорит. Опускает глаза. Она неподвижна, но Филипп чувствует, как она уходит, уходит все дальше, ушла…

– А что, если он решит, что это мы – плохие? – тихо спрашивает он.

2

Полина вогнала в уши наушники, с размаху повалилась на кровать, так что жалобно скрипнули пружины, и уставилась в телефон. Трагически яркие припухшие губы, мокрые ресницы, свекольный нос. Болезненно поджимая уголки рта, Ольга вернула Библию на тумбочку у своей кровати. Скандалом выбитая клятва не принесла облегчения. (…скажи «ей-богу, придем». но мы не придем больше никогда, нет, и не надейся. но я обещала…). Но все-таки она была дома, и Полинка – дома, и дверь заперта на все замки, а шторы задернуты, и до завтра никуда не надо идти. Больше никаких сюрпризов на сегодня. Мучительное, неправильное, бесконечно длинное воскресенье катилось к концу, а завтра будет новый день, скучный, суетливый и привычно-утомительный, и хорошо, так и надо, – чтобы серая занавеска обыденности прикрыла сегодняшний бред. Ольга прошла на кухню, заглянула в шкафчик в поисках початой коробки конфет – и не нашла. Со свинцовым равнодушием сняла верхнюю коробку из высокой стопки, содрала пластиковую обертку. Чертовы подарочки, почти злобно всунутые в руки, не глядя в глаза, не из благодарности, а потому что положено, – и не откажешься, не препираться же из-за коробки конфет посреди больничного коридора. Вот о чем надо думать – о пациентах, о зарплате, которой ни на что не хватает, и надо бы брать лишние смены, но как – в летнем лагере при школе Полинка только до конца июня, и что делать дальше, совершенно непонятно, лучше всего, конечно, занять, а то и влезть в кредит, и отвезти ее к бабушке на материк до сентября от греха подальше. Хорошо, что она блондинка… Ольга подумала о Полинкиной подружке, чернявой, стриженой под мальчика. Слепо нашарила конфету, надкусила и уронила обратно в ячейку. Конфета оказалась совсем не вкусная, из слишком сладкого молочного шоколада, с ненавистной, приторной желейной начинкой. Пытаясь избавиться от мерзкого вкуса во рту, Ольга выпила стакан воды из чайника – мимолетно заметив, что опять пора чистить, опять спираль не видно от накипи, а на стенки липнут ржавые хлопья. А может, и не возвращаться потом, мама давно зовет, ей одной трудно, перетопчутся в однокомнатной, не королевы, а работа?.. Работу она везде найдет.

Там тоже живые люди, они тоже болеют, неуверенно подумала Ольга. Материк был – как загробная жизнь, про которую все знают, но никто не видел своими глазами. С материка никто не возвращался.

Но Янка вернулась. Упертая сука. Ведь похоронили уже, зачем?!

Ольга поняла, что плачет, беззвучно и безнадежно, как выброшенный в канаву слепой щенок. Яростно шмыгнув носом, она размазала слезы по щекам и, подволакивая тапочки, прошаркала в прихожую. Дотронулась до замков, подергала цепочку. Старая дверь выглядела жалкой и ненадежной, и блестящие новенькие замки, прикрученные к крашеной фанере, казались неуместными, как вечернее платье в больничной столовке. Ольга еще раз тронула цепочку, заглянула в комнату, скользнула глазами по экрану Полинкиного телефона. Там ритмично скакали радужные пони, и Полинка, подхихикивая, дергала носком в такт, но музыка из наушников доносилась нехорошая – резкая, грубая, хрипло-разухабистая. Почувствовав присутствие за спиной, Полинка поправила наушники. Музыка стала почти неразличимой; может, она вообще послышалась. Лучше не проверять… Ольга отступила от дивана и понуро побрела в ванную. Мельком посмотрела в зеркало: один короткий взгляд, проверить, что волосы не торчат клочьями, а в уголках рта не осталось шоколадных пятен, – и тут же отвести глаза.

(«Вы, красивые, все любите на себя смотреть, – говорит он. – Ты типа скажи, что не такая. Чего ты стесняешься?» Он обхватывает пальцами ее подбородок, силой поднимая голову. Ее голое тело плавает в стекле – торчащие ребра и мослы, крошечная грудь, длинные руки, узкие бедра и бесконечные, мальчишески тощие ноги. Гладкая, холодно-смугловатая кожа. Прямые, как солома, волосы падают Ольге на глаза, и он нежно отводит их за ухо. Теснее прижимается к ее спине, упирается твердым в задницу. «Ну хватит, – говорит она и пытается вывернуться. – Пойдем уже в кровать». – «Да погоди ты!» Он держит слишком крепко. Она закрывает глаза, чтобы не смотреть, и он кусает ее за ухо. Обхватывает пальцами сосок. «Да посмотри же ты! Мужу-то можно признаться, что тебе нравится. У тебя что, комплексы?» Он сильнее сжимает пальцы; боль дергает Ольгу, как за ниточку, и она широко распахивает глаза. «Давай, смотри, какая ты красавица! Прямо супермодель. Тебе любоваться собой надо, а не комплексовать!» Ольга смотрит прямо перед собой, прямо на себя. Ее тело. Его тело. Ничего больше. Если смотреть только прямо – может быть, плавающая за беззащитными, обнаженными спинами голодная тень не попадется на глаза. Ноздри Ольги раздуваются, ногти впиваются в ладони. Грудь быстро поднимается и опускается от частого дыхания. «Вот умничка, – радуется он. – Давно бы так». Его голос становится маслянисто-мягким, глаза теряют выражение, ладонь обхватывает и мнет ее грудь. Ольга крепче сжимает кулаки и, глядя на голые тела в зеркале (но не голодную тень за ними, ни в коем случае не на тень), представляет, как костяшки ее пальцев вминаются в его дурацкий толстый нос. Голодная тень в зеркале понимающе улыбается, и Ольга с отвращением закрывает глаза. «Идем скорее в кровать», – говорит она, и на этот раз он не спорит.)

Ольга поплескала в лицо холодной водой, смывая налипшую за день колючую пыль. Потянулась было к пенке для умывания и устало уронила руку. Сил намыливаться, смывать, размазывать по лицу крем не осталось. Ольга плеснула в лицо еще пригоршню воды, закрыла кран. Вслепую нащупала полотенце. Прижала его к лицу, убеждая себя, что отмылась. Она достаточно чистая. И тень в зеркале, нависающем над левым плечом, никогда не пробьется сквозь стекло, чтобы потребовать обещанное.

…Он послушный и доверчивый, как кутенок. Изредка Ольга оборачивается, смотрит, как он топает за ней – след в след, как и было велено, чтобы не протонуть. Он кажется почти красивым – надежда освещает его изнутри. Ольга пообещала все исправить, и он верит ей. Смотрит так преданно, что Ольгу охватывает злость: почему они так не могут? Зачем вечно спорят и препираются? Почему не слушаются?

Она шагает размашисто, развернув плечи, подняв лицо навстречу солнцу и соленому ветру. Ей никто не помешает. Найда хотела увязаться следом, но Ольга ей не разрешила, чтобы не путалась под ногами. Утоптанный торф упруго толкает в пятки. Черная блестящая ворона устроилась на макушке кособокой лиственницы и горячо выкрикивает что-то сама себе. Ольга приседает над кустиком брусники, вычесывает пальцами прошлогоднюю ягоду и закидывает в рот горстью, не разбирая, вместе с лаковыми листочками. Ее руки покрываются липкими багровыми пятнами. Ольга смахивает с красной, будто кровью измазанной губы приставшую соринку и идет дальше.

– Так он тебя послушается? – спрашивает Груша в десятый, наверное, раз, и от раздражения Ольга сбивается с шага.

– Конечно, – в десятый же раз отвечает она. – Я ему скажу, чтобы сделал, как было. Ему это раз плюнуть.

На всякий случай она бросает короткий взгляд через плечо. Груша по-прежнему преданно идет за ней. Он спрашивает не потому, что сомневается. Ему просто нравится слушать ее ответы. Нравится думать, что все можно исправить.

– Ты не думай, Егоров на самом деле нормальный пацан, – говорит Груша. – Мы тебя больше пальцем не тронем, клянусь! И рыжую с жирным тоже. А если кто к вам полезет – только скажи, мы с ним сразу разберемся.

– Договорились, – кивает Ольга. Больше она не оглядывается. Впереди уже виден глаз Коги, голубой, как на картинке из детской энциклопедии.

Ольга почти бегом спускается с сопки. Ей хочется, чтобы все побыстрее закончилось. Она выскакивает на тропку, идущую кругом озера; отсюда Коги выглядит почти черным. Молодая осока, которой не было еще неделю назад, покрывает болотистую границу воды. Среди длинных режущих листьев прячутся крупные, нежные головки ирисов, и Ольга думает, что надо будет потом нарвать для мамы: настоящие цветы, прямо как из магазина. Стоялая вода подернута пленкой ржавчины и нефти, но она сполоснет стебли. Уж точно получше трех противных гвоздик, которые мама принесла домой вчера.

– Тут нет никого, – ноющим голосом говорит Груша, и Ольга чуть вздрагивает от неожиданности: она про него почти забыла.

– Подожди минутку, – говорит она, выходя на пляж. Кеды зарываются в блестящий белый песок, и из-под носка выворачивается халцедон, прозрачный и яркий, как мандарин. Ольга подбирает его и сует в карман. Янке понравится.

Потом мир становится немножко другим, самую малость неправильным, самую чуточку неверным, и Голодный Мальчик выходит на пляж.

– Я уж замаялся ждать, когда вы придете, – говорит он Ольге. – Жрать же охота.

Он небрежно оттирает ее плечом и шагает прямо к Груше, на ходу вытягивая из кармана свою страшную трубочку. Груша издает тоненький скулящий звук. Ну точно как щенок, слепой меховой шарик с зубами-иголками и розовым брюхом. И пахнет от него, как от щенка, такой чуть сладковатый, чуть молочный запах, который всегда кажется Ольге каким-то коричневым.

Груша скулит чуть громче, и Ольга с размаху бьет Голодного Мальчика по руке. Голодный Мальчик застывает. Его лицо оказывается так близко, что Ольга видит только его глаза. Две черные дыры, в которых медленно вращаются пятна радужно-бурой пленки; этот водоворот засасывает свет, ветер, крики чаек, Ольгу. Она кожей чувствует его мертвое дыхание. Оно забивается в ноздри и иссушает глаза. Оно пахнет затхлыми барбарисками и бездной. Голодный Мальчик широко улыбается. Его глаза превращаются в два шарика блестящего базальта, вымороженного, как бесснежная зимняя ночь, чернее вороньих перьев, древнее земли. Два шарика тьмы проворачиваются в глазницах, устремляясь к Груше. Базальт плавится, превращается в темную болотную воду, трясину под матрасом, густую черную жижу, оставшуюся от мертвых динозавров. В ней отражается Груша с широко раскрытым ртом, Груша, которого все глубже затягивает в мучительно неторопливый водоворот, и Ольга понимает, что Голодному Мальчику не нужна его костяная трубочка – так же, как ей не нужна вилка, чтобы съесть кусок мяса.

– Беги, – говорит Ольга, и Груша прерывисто вздыхает. – Беги.

Голодный Мальчик не пытается помешать. Он только улыбается еще шире – сытой, удовлетворенной ухмылкой. Ольга стоит с ним лицом к лицу, слушая шаркающие шаги, болотное хлюпанье, шорох и треск веток, ломающихся под ногами Груши. Не спуская глаз с Ольги, Голодный Мальчик медленно подбирает трубочку и выпрямляется. От его дыхания немеют щеки, ноздри горят изнутри, и этот огонь проникает под череп, оставляя отвратительное ощущение пустоты подо лбом. Ольга стоит, глядя в довольные глаза Голодного Мальчика, пока не перестает слышать Грушу. Только тогда она разворачивается и бежит следом, ровно и плавно, легко выбрасывая длинные ноги. Ветер свистит в ушах. Ей нравится бежать. Еще больше ей нравится знать, что она больше никогда не придет на Коги.

Ольга рванула створки шкафчика и, рассыпая чайные пакетики и коробочки с заваркой, вытащила из дальнего угла бутылку коньяка. Плеснула прямо в кружку, постукивая горлышком о толстый, обведенный красной каемкой край. Выпила залпом, не чувствуя вкуса.

Коньяк обжег горло и улегся под ребрами нагретым на костре булыжником. Тихо всхлипнув, Ольга подошла к окну, вцепилась в подоконник дрожащими руками, прижалась к стеклу лбом. Снова всхлипнула, заметив собачью стаю. Вместе с ароматами ольхи и раздавленной ромашки в форточку проникал густой запах псины.

По улице уже ползли длинные и бледные, как нить из собачьей шерсти, летние сумерки. Вспомнилось, как мама подарила на день рожденья чудом добытую пачку невиданной толстой и шершавой бумаги специально для акварели, коробку красок «Ленинград» в отдельных крошечных ванночках и несколько беличьих кисточек. Ольга, до тех пор пробавлявшаяся альбомами для школьников, бумага в которых пачкалась и скатывалась от малейшего прикосновения, уверенная, что акварель – чепуха для первоклашек (то ли дело масло!), была потрясена. Она экономила эту бумагу, делила листы пополам и на четвертушки, делала наброски в альбоме, а то и вовсе в тетрадях, чтобы не испортить драгоценность, – а потом разом, за три вот таких длинных, невыносимо-размытых, прозрачных вечера израсходовала весь оставшийся запас, пытаясь перенести на бумагу то, что даже понять не могла…

Она стояла, прислонившись лбом к стеклу, но видела уже не сизую от дымки дорожку между домами, не сиреневые тени в палисаднике, не темный пурпур во внимательных, выжидающих собачьих глазах. Видела она свое лицо, белым пятном висящее в толще стекла, маслянисто-черные зрачки, заполнившие радужку; и видела нетерпеливую тень, проступающую сквозь ее отражение.

Ольга отшатнулась от окна и, нещадно сминая веки, с такой силой потерла глаза, что все поплыло и раздвоилось. Когда она наконец проморгалась, окно снова было прозрачным, и мир, лежавший за ним, выглядел обыденным до оскомины, до тоски, до воя.

Одна из собак подняла голову, пристально посмотрела на окно, – и Ольга готова была поклясться, что смотрит она в зеленоватую толщу стекла, на плавающее в ней отражение мальчика, которого не могло быть. Собака приподняла верхнюю губу, обнажив крупные желтоватые клыки, и Ольга почувствовала угрожающую вибрацию, утробный рык, такой низкий, что человеческое ухо не могло его уловить.

Ольга тихо отступила к столу, глотнула коньяка прямо из горлышка и быстро запихнула бутылку на место. Она уже заталкивала обратно рассыпанные чайные пакетики, когда на кухню бочком прокралась Полинка. Ольга почувствовала ее присутствие всей спиной – нежный жар, колючая беспомощная злость, огромные горячие ладони, сжимающие сердце. Не торопясь, она пристроила последний пакет – приблудную упаковку молотого кофе – и обернулась.

Полинка на мгновение собралась, цепко взглянула Ольге в лицо – успокоилась? орать не будет? Распахнула холодильник, уставилась в его недра, густо заросшие инеем. Цапнула кусок сыра.

– Аппетит перебьешь, – машинально сказала Ольга. – Небось еще и в кафешку после кино зашла, а ужинать кто будет?

– Потом, – отмахнулась Полина с набитым ртом. – А я в кафешке ту тетку, которая с утра приходила, видела. Какая-то она странная, да?

Ольга через силу пожала плечами.

– Кстати! – Полина швырнула огрызок сыра прямо на стол, опрометью бросилась в комнату и через несколько секунд вернулась с белым картонным прямоугольником в руке. – Вот, забыла отдать…

Ольга обалдело уставилась на визитку. Нигдеева Яна Александровна… Доцент кафедры этнографии… Ольга моргнула. Янка с визиткой? Янка – доцент?!

– А на вид чокнутая, да? – сказала Полина. – Сама старая, а строит из себя хипстершу…

– Кого?!

– Не важно. А что ей от тебя надо вообще?

Ольга покачала головой. В ушах нарастал размеренный звон; несколько кошмарных мгновений казалось, что этот безумный день, невыносимые разговоры, выпитый на голодный желудок коньяк доконали ее, и дело идет к инсульту. Сама старая, а строит из себя… Потом Полинка дернула носом и чуть склонила голову набок. Ольга одновременно осознала, откуда идет звук, и задохнулась от ужаса, поняв, что Полинка тоже слышит этот невозможный звон, давно оставшийся в прошлом.

– Беги в комнату, я ужином займусь, – быстро сказала она. Сказала громко, пытаясь заглушить нарастающий звук.

– Помочь? – спросила Полинка.

– Не мешать, – криво улыбнулась Ольга, и Полинка, тихо фыркнув, наконец вышла.

Ольга бросилась к окну. Жека шагал по улице, держа почерневший от грязи колокол за рукоятку, раструбом вверх, как держали его мусорщики двадцать, тридцать лет назад, а может, и раньше, когда ни Ольги, ни даже города О. не было на свете. Жека нес колокол торжественно, как факел, с гордостью римского императора, исполненный серьезности и осознания важности своего дела. Когда звон стал оглушительным, Ольга распахнула окно и залезла коленками на подоконник.

– Совсем сдурел? – заорала она, но Жека уже прекратил шествие, колокол смолк, и в наступившей тишине голос Ольги прозвучал дико и скрипуче, как вопль обезумевшей старухи.

– Привет, – улыбнулся Жека. – Вот, видишь? – Он тряхнул колоколом, и Ольга почувствовала, как барабанные перепонки вдавливает прямо в мозг. – Мусорка приехала.

– Что за фигня? – спросила она гораздо громче, чем нужно. – Какая, к черту, мусорка, уже двадцать лет как баки стоят! Ты что, так с тех пор и ходишь?

– Ну не все время, – повел плечами Жека. – Я просто подумал – мало ли. Подумал – вдруг тебе что выкинуть надо.

Ольга отшатнулась. Увидела визитку, так и зажатую в пальцах.

– Ну что? – спросил Жека. – А то, знаешь, он долго стоять не будет. Три минуты – и дальше поехал, расписание же, люди ждут. Так тебе надо выкинуть чего или как?

Он топтался под окном, доброжелательный и спокойный; горбатый нос багрово светился в жемчужной пелене мороси, маленькие глазки в светлых ресницах моргали и щурились, будто Жека терпеливо смотрел вдаль. Он готов был ждать, но не очень долго. Ровно столько, сколько положено.

Ольга снова посмотрела на визитку и до боли закусила губу.

– Ма-ам! В дверь звонят, не слышишь, что ли?

Она слышала. Звонки один за другим ввинчивались в уши – неторопливые, уверенные, настойчивые, ритмичные, как звон мусорного колокола. Полинка тенью выскользнула в коридор, тревожно уставилась на Ольгу, замершую в проеме кухни.

– Может, из больницы? – тихо спросила она. – У тебя телефон отключен, что ли?

Ольга привалилась плечом к косяку, сложила руки на груди и прикрыла глаза. Рано или поздно тому, кто стоит за дверью, придется уйти. Не станет же он давить на кнопку всю ночь.

– Мам, ты открывать не будешь, что ли, так и будешь стоять? – спросила Полинка, и в ее возмущенном голоске послышался испуг. Ольга молча покачала головой. – Кто там? – совсем тихо спросила Полинка, и Ольга дернула плечом.

Звонки продолжались. Все такие же равномерные и уверенные. Как будто робот звонит. Как будто не человек… Ольга взглянула на дочь. В полутемном коридоре глаза Полинки казались топазовыми. Как бледно-голубые кристаллы на цветной вклейке в книге, которую показывала Янка. Восемь из десяти по шкале твердости. Почему она это знает? Зачем она это помнит?!

– Иди в комнату, – шепнула Ольга, и Полинка отчаянно замотала головой. Ольга представила, как широко улыбается Голодный Мальчик, снова и снова нажимая на кнопку. Он может делать так сутками. Годами. Вечно. Время разрушит звонок, съест Ольгу и Полинку, но Голодный Мальчик будет звонить в дверь…

Звонок. Десять, пятнадцать, двадцать ударов сердца, заходящегося в тишине, короткие присвисты резкого, поверхностного дыхания. Звонок. Зрачки Полинки становились все шире. Чернота поедала топазы. Поедала свет. Звонок. Полинка напряглась, сжимая кулаки, и Ольга с ужасом поняла, что дочка сейчас завизжит от ужаса и будет визжать и визжать, пока дверь не рухнет, и латунные язычки замков будут торчать из ее торца, как золотые зубы из десен мертвеца, а потом войдет он, и Полинка замолчит навсегда. Превратится в молчуна.

Полинка дернула носом, произнесла что-то, неразличимое за новым звонком, и рванула к двери. Ольга выбросила руку, пытаясь перехватить дочь за шкирку, остановить, загородить, спасти, – но Полинка уже сбрасывала цепочку, крутила щеколды; миг – и она распахнула дверь навстречу чему-то огромному. Пол ушел у Ольги из-под ног.

– Вам делать больше нечего?! – злобно заорала Полинка куда-то под потолок. – Вы реально псих, что ли?!

– Хоть бы здрасьте сказала, – услышала Ольга дребезжащий, чуть шамкающий голос. Голос, который она знала. – Ты ведь Оля, да? А ну-ка бегом маму позови…

Как во сне, Ольга оттолкнула потерявшую запал Полинку себе за спину. В лицо ей уткнулось что-то, пахнущее свежестью и болотом, что-то лиловое. Она отдернула голову, фокусируя взгляд. Перед ней качалось три цветка ириса. Почему – ирисы, зачем, подумала она, и ей захотелось закричать.

– Вот, – сказал тот, кто стоял на пороге, – подумал часом: что это я все гвоздики да гвоздики! А тут эти, синенькие… Нравятся?

Он снова подпихнул цветы; гладкий лепесток скользнул по щеке. Ольга содрогнулась и автоматически ухватилась за покрытые слизью стебли. Отодвинула букет в сторону, открывая обзор.

– Полина, иди в комнату, – выговорила она, не разжимая губ. Догадайся! – заорала она мысленно. Запрись. Выбирайся в окно и беги, беги…

Полина жарко задышала ей между лопатками, и Ольгу охватил озноб. Дядь Юра вдруг нырнул лицом к ее губам, дыша казенными пельменями и нездоровым желудком; содрогнувшись, Ольга отшатнулась и выставила перед собой букет.

– И правда, не при ребенке, – покладисто кивнул дядь Юра. – Соскучился – давно же не виделись… Я тут приболел слегка, не хотел зря тревожить. Чаем угостишь? – Он, не дожидаясь ответа, принялся разуваться. Снова заговорил, покряхтывая: – Ты извини, Анют, что я так вломился, я помню, мы договаривались пока не афишировать, но тут такое дело…

Он высвободился наконец из ботинок. На большом пальце левой ноги в сером носке зияла дыра, из которой проглядывал желтоватый обломанный ноготь. Дядь Юра неторопливо прошел на кухню, и Ольга, сжимая в руках букет, как под гипнозом двинулась следом.

– Тут такое дело, Анют… – на ходу повторил дядь Юра. Оглядел кухню, одобрительно хмыкнул и, подойдя к раковине, принялся намывать руки. Куртку он так и не снял; мыльная вода пропитывала края длинноватых рукавов, но он как будто не замечал этого. Что у него там, подумала Ольга. Что в этой куртке такого важного? Дядь Юра повысил голос, перекрывая шум воды: – Я тут подумал… Мы с тобой давно вместе, дело уже к свадьбе идет. Я только одно дело закончу – и можно заявление подавать. А с твоей дочкой до сих пор не знаком.

Ирисы оставляли на пальцах болотную ржавчину. Ольга втиснула цветы в пустую бутылку из-под минералки, сминая захрустевшие стебли. Быстро взглянула на Полинку – та стояла в коридоре, задрав брови, со слабой ядовитой ухмылочкой на лице. Ольга нахмурилась и резко кивнула на выход – но Полинка сделала вид, что ничего не заметила. Дядь Юра вытер руки кухонным полотенцем и основательно уселся за стол.

– Ты чайник-то на плиту поставь… – бросил он. – Так вот: думаю, пора это исправить. И девочке надо попривыкнуть. И мне… Сама знаешь, какие нынче дети, а мне ее воспитывать… Дай, думаю, зайду, представлюсь. Надо же проверить, что твоя Оля из себя представляет.

– Проверить, – деревянно повторила Ольга. – Конечно. Проверить.

– Заткнись, – бросает Ольга, и Полкан наконец замолкает. Филька, всхлипывая и закусывая щеки изнутри, чтобы снова не рассмеяться, поднимается на ноги. К его коленям прилипли пахучие черные листья ольхи. Смотреть на Янку, нелепо приседающую и прикрывающую порванные на попе штаны обеими руками, смешно, но больше – жалко. Ольга отворачивает воротник кофты и откалывает прицепленную с изнанки булавку.

– Давай заколем, – говорит она, – не так видно будет.

– А зачем ты ее с собой носишь? – удивляется Янка и, извернувшись, прилаживает лоскут на место.

– Ну мало ли, вот как сейчас, – неопределенно отвечает Ольга. Глаза Янки загораются восторженным уважением, и Ольга нервно дергает носом. – Да мне баба Нина дала, сказала – надо носить, чтоб не сглазили.

– Это как?

– Это типа проклятия, если, например, тебя ведьма захочет заколдовать, – скороговоркой объясняет Филька. Снова по инерции хихикает и нервно оглядывается. – Зачем мы вообще сюда полезли? Вам хорошо, а меня бабушка засечет… Мы же в кино шли!

– Так Полкан ведь позвал, – напоминает Ольга. Пес, услышав свое имя, настораживает уши – только кончики свисают смешными серыми треугольниками. – И вообще – чего ты боишься, она же директор! Она сюда не пойдет, зачем ей по кустам лазать? А если что – скажешь, что соскучился, поэтому пришел. Типа, в гости.

– Она не поверит, – уныло буркает Филька.

Ольга пожимает плечами и приказывает Полкану:

– Веди.

Пес трусцой устремляется вдоль полосы ольхи, огораживающей школьный двор, в глубину, к самому дальнему углу, и Ольга, подныривая под ветки, спешит за ним. Филька тащится позади. Иногда он проводит пятерней по голове, с отвращением стряхивает выдранные с корнем волосы, прилипшие к ладони, и Янка каждый раз виновато поджимается.

Воздух в ольховых зарослях влажный, горько-сладкий, такой густой, что можно вообразить себя в джунглях. Ольга чуть замедляет шаг, стараясь идти плавно и беззвучно. Здесь интереснее, чем в кино, но чем глубже они проникают на запретную территорию, тем тревожнее становится. Непонятно, зачем Полкан так уговаривал прийти сюда – даже тянул зубами за край кофты. Он не позвал бы просто поиграть. Приподняв шерсть на загривке, он ведет их, серьезный и целеустремленный, все дальше: улица Ленина скрылась из глаз, и школы тоже не видно за густой листвой. Впереди сквозь ветви маячит задняя часть забора, а за ней – пустырь, обломки двухэтажного деревянного дома, снесенного наполовину, пыльная обочина улицы Блюхера. Сюда не проникает ни звука. И ни звука не может вырваться. Влажный, почти тропический воздух поглощает любой шум. Любой крик.

Ольга ступает все тише; пульсация сердца отдает в уши и горло. Когда Полкан вдруг садится, собранный и настороженный, она уже знает, что должна увидеть.

Сначала кажется, что лиственный ковер под ногами такой мокрый и темный, потому что здесь, в низинке, скапливается вода. Потом появляется запах железа и за ним – еще один, противный, как будто кто-то сходил в этих кустах в туалет. Красный лаковый отблеск на нижних ветках ольхи. Что-то белое, какие-то темно-синие тряпки, стоптанный ботинок, полузарытый в гнилые листья.

– Ой, – тоненько выдавливает Филька. Он дышит часто и мелко, как собака на жаре, его бока ходят ходуном, и одну ужасную секунду Ольга думает, что сейчас он заорет и ломанется прочь, бегом в школу, в директорский кабинет, под бабкину юбку. Но вместо этого он гулко сглатывает и затихает.

Полкан задирает морду, коротко взвывает в белесое небо, обложенное коркой соли, и Ольга вздрагивает всем телом. Мертвая девочка оседает на своем ложе из гнилых листьев, будто становится еще чуть более мертвой. Черноволосая девочка в спортивном костюме, темные глаза подернуты голубоватой пленкой, а на лице – удивление, бесконечное и бесцветное, как море в штиль. Ольга подносит ко рту кулак и до боли кусает костяшки.

– Он должен был перестать… – тонким голосом говорит Филька. – Должен был…

– Уходим отсюда, – говорит Ольга и изумляется тому, что может говорить. – Сматываемся, пока не застукали.

Филька с готовностью отворачивается. Его лицо обвисло куском теста, губы трясутся так, что почти слышны влажные шлепки. Но Янка и не думает бежать. Янка смотрит на мертвую девочку с болезненным вниманием, будто пытается рассмотреть в этом месиве что-то неимоверно важное. Филька хватается за живот и сгибается, сунувшись лицом в свежую листву. Из куста доносятся мерзкие звуки, и Ольга давится. Драгоценные секунды уходят на то, чтобы вернуть контроль. От школы доносятся детский галдеж и окрики учителя. Шаркающие шаги целой толпы людей (взрослых!) приближаются вдоль пустыря. Ольга понимает, что эти заросли – и не заросли вовсе, всего лишь чахлая полоска зелени, не способная укрыть от чужих глаз и ушей.

– Ты что, совсем больная? – шипит она и дергает Янку за рукав. – Давай ноги делать!

– Нет, – заторможенно отвечает Янка. – Я должна его увидеть. Он вернется.

Ольга не сразу понимает, о ком та говорит, – а потом волосы на ее макушке шевелятся, будто наэлектризованные.

– Совсем чокнулась? – шепчет она.

– Я должна точно знать, что это он. Что мы не ошиблись.

– Почему вернется? – спрашивает Филька. Из его рта несет рвотой; Ольга торопливо отворачивается и зажимает нос.

– Он не успел проверить, – она показывает на кровавое переплетение в животе девочки. – Видишь? – Филька невольно следует взглядом за ее рукой и, издав утробный звук, отворачивается. – Он живот разрезал, а желудок не успел, – все с тем же кошмарным спокойствием говорит Янка.

– Зачем разрезать желудок? – выдавливает Филька.

– Так проверяют, если кого-нибудь съест медведь. – Янка, сгорбившись, передергивает плечами. – Его убивают, разрезают желудок и смотрят, что внутри. Ничего такого или… ну… человек.

– А если ничего такого? – спрашивает Ольга. Шаркающие шаги все ближе. Она уже видит поднятую пыль, но не может не спросить.

– Тогда убивают другого и смотрят у него.

Ольга представляет медведя, у которого в желудке – ничего такого. Его убили и выпотрошили просто потому, что другой медведь убил человека. Эту девочку выпотрошили, потому что Голодный Мальчик…

– Помнишь, тогда, на Коги, дядь Юра говорил, что надо проверить, – говорит Янка.

– Тогда это точно он, – хватается Ольга за соломинку. – Пойдем отсюда.

Янка опускает голову еще ниже.

– Вы лучше идите, – еле слышно говорит она. – А я здесь спрячусь и подожду.

– Ну и сиди, – бросает Ольга. – Идем отсюда, Филь.

Она решительно двигается назад, и Филька по инерции делает несколько шагов следом. Янка должна пойти за ними. Должна. Но она стоит, и Филька тоже останавливается.

– Давай лучше милицию вызовем, – говорит он. – Расскажешь им про медведя, они покараулят. – Его осеняет, и лицо освещается радостью: – Янка, так они ж его поймают сразу! Идем скорее!

– Я должна узнать сначала, – бесцветным голосом отвечает Янка. – Но вы идите.

От ярости у Ольги темнеет в глазах. Пальцы скрючиваются, готовые вцепиться в тощую веснушчатую руку, дернуть изо всех сил, чтобы сдвинуть эту дуру с места, содрать с рыжего лица прилипшую мертвую маску, разорвать ее безучастность на мелкие клочки, но тут от разрушенного дома доносится тонкий вопль:

– Атас!

Из развалин выскакивают несколько пацанов и зайцами мчатся через пустырь.

– Слева заходи! – раздается совсем рядом зычный мужской голос, и вдоль забора, топоча, проносится дядька с красной повязкой на рукаве. За ним бегут другие. Стараясь не дышать, Ольга смотрит, как дружинники гонятся за пацанами. Те уже далеко, уже скрылись за углом еще не снесенной деревяшки, и Ольга успевает подумать: пронесло, не засекли, – но последний из дружинников, молодой, высокий и мосластый, спотыкается на бегу. В падении его разворачивает набок, он припадает на колено и застывает, глядя прямо в серое, как мертвая трава, Янкино лицо.

Ольга беззвучно отступает, быстро смотрит на Фильку – его загораживают ветки, но Янка – стоит прямо на виду. Сбоку хорошо видна кое-как прихваченная булавкой прореха в ее штанах. Ольга зажимает ладонями рот: светящаяся в дыре зеленоватая кожа, словно от холода покрытая пупырышками, выглядит так глупо и стыдно, что от смеха брызгают слезы, и все тело содрогается от беззвучного, безумного, неприличного хохота. Янка медленно опускает глаза, и дружинник, будто загипнотизированный, смотрит ей под ноги. Кровь медленно отливает от его щек, и они становятся бесцветными, как силикатный кирпич.

– Что ты здесь делаешь, Яна? – тихо спрашивает он.

Янка поднимает голову, мгновение смотрит дружиннику в глаза, а потом, будто сдернутая пружиной, срывается с места, сверкая дырой на заднице.

– …Ну да, проверить, – кивнул дядь Юра и пошевелил пальцами. – Ты извини, я знаю, что она у тебя хорошая девочка, послушная, в художественную школу вон ходит, молодец… Но вдруг мы характерами не сойдемся! Вон нигдеевская жена как с падчерицей мучается, ты бы знала…

Ольга слушала его, кивая, как автомат. Дядь Юра выглядел как безобидный интеллигентный пенсионер, но под этой оболочкой таилась нервозная, разъедающая суета. Казалось, он сознательным усилием не позволяет бегать глазам, подпрыгивать коленке, барабанить пальцам; его напряжение походило на зудящий гул, исходящий из трансформаторной будки.

(«Принимайте химика!» – орет дядя Паша, и Ольга со своей шваброй поспешно убирается с дороги. В белом халате дядя Паша похож на облепленного снегом медведя. Парень, которого он ведет под руку, кажется на его фоне третьеклашкой. На самом деле ему четырнадцать. Он из параллельного класса. Он выглядит совсем нормальным, и Ольге странно, что дядь Паша так крепко придерживает его за локоть. Потом она замечает почти неуловимую суету под оболочкой спокойствия, и у нее пересыхает во рту. Неделю назад она ходила в видеосалон, там показывали «Чужого». Вот что напоминает спокойствие этого пацана: гладкую кожу на животе, под которой быстрыми, почти незаметными волнами пробегает – нечто. Оно готово вырваться. Взломать ребра изнутри, разбрызгивая кровь по линолеуму так, что никогда не отмыть. Дядь Паша ведет пацана под руку, как жену. Ольга отодвигается в самый угол и на всякий случай слегка перехватывает швабру.)

– Тут со своим-то, родным, иногда не знаешь, как быть, – сказал дядь Юра и колупнул пальцем клеенку на столе. – Ты не поверишь, кем он оказался, даже говорить неохота. А теперь и вовсе из дома ушел. Я его по всему городу бегаю ищу… Спасибо Сашке Нигдееву, – Ольга вздрогнула, – приютил пока, он понимает… Вот разберусь с этим делом – и заживем. Ты только с дочкой познакомь.

– Может, рано еще, – выговорила Ольга. Полинка так и стояла в коридоре, испуганно ухмыляясь. Уши развесила… Ольга чуть повела подбородком: уйди, – и Полинка уперто выдвинула челюсть.

– Да ты не волнуйся, все хорошо будет, – сказал дядь Юра и оглянулся через плечо. – Вон она какая у тебя беленькая… Иди сюда, Оля, не стесняйся. Помоги маме на стол накрыть.

Полинка сделала большие глаза, и Ольга обреченно кивнула. От мысли, что все это время дядь Юра знал, что Полинка стоит у него за спиной, ее пробрала ледяная дрожь.

– Знакомься, По… Оля, – хрипло сказала она. – Это Юрий… – Как его чертово отчество, подумала она. Она точно однажды слышала его отчество…

– Брось церемонии, – перебил ее он. – Просто дядя Юра. – Он подслеповато прищурился, рассматривая Полинку. – А я тебя где-то уже видел… Знаешь, – он живо повернулся к Ольге, – я тут чуть хулигана не поймал. Представляешь – лампочки в подъезде бил! – Ольга сглотнула, и сухой комок ободрал горло. – Пытался задержать его, но куда там: молодой здоровый лоб, не догнать… Где же я тебя видел? – спросил он Полинку.

Конечно, видел, старый козел, – с ненавистью подумала Ольга. Только не ее, а меня. Дядь Юра слегка хмурился: воспоминания никак не давались ему. Его куртка топорщилась на груди, и под тканью угадывались очертания длинного предмета. Проверить пришел… Ольга стиснула пальцы, унимая дрожь в руках.

– Может, случайно встречал, – небрежно сказала она вслух. – Поставь чайник, пожалуйста, – попросила она Полинку и взмолилась мысленно: только не спорь. – И конфет, что ли, достань…

Полинка чуть слышно фыркнула, но, поколебавшись, все-таки взялась за чайник.

– Не надо конфет, – решительно заявил дядь Юра, – оставь ребенку. Лучше нажарь оладий, а? У тебя волшебные оладьи получаются…

Ольга послушно встала, вытащила из холодильника продукты и принялась замешивать тесто. По маминому рецепту. Она кормила его своими оладьями… наверное, носила на работу, или где они там встречались… Думать сейчас о маме было невозможно. Думать о маме и дядь Юре было – как смотреть на замерзшие коричневые натеки прорвавшейся канализации, отвратительными рубцами покрывающие чистый, искрящийся снег.

– Подай мне сковородку, По… Оля, – негромко сказала Ольга, взбивая тесто. Полинка, пожав плечами, выдвинула ящик под духовкой. – Нет, не эту, – качнула головой Ольга. – Красную.

– Ты всегда на чугунной…

– Я сказала – красную, – чуть повысила голос Ольга. Полинка сердито грохнула на плиту новенькую сковородку – яркую, почти нарядную, но никуда не годную из-за слишком тонкого дна. Зажгла конфорку и, сложив руки на груди, бухнулась на стул, демонстративно проигнорировав неодобрительный взгляд дядь Юры. Ольга чуть подобралась.

– Кружки доставать, что ли? – буркнула Полинка.

– Нет. Принеси чашки из серванта. Из бабушкиного сервиза.

– Что, серьезно? – спросила Полинка, и Ольге захотелось застонать.

– Да брось, к чему… – засмущался дядь Юра.

– Чашки, – настойчиво повторила она. – Бегом!

Полинка, прикусив губу, выскочила из кухни. Спасибо тебе, Господи, дошло. Умница, дошло… Бабушкин сервиз, занимавший половину серванта, сложили в коробки и торжественно затолкали на антресоли два года назад, чтобы освободить место для школьных вещей. Дядь Юра склонил голову набок, прислушиваясь к тишине. Ольга взялась за ручку сковороды. Чуть двинула пальцами, перехватывая поудобнее. Повернулась вполоборота, краем глаза прикидывая расстояние. Из комнаты по-прежнему не доносилось ни звука, и брови дядь Юры медленно сползались к переносице. Рука плавно скользнула под куртку – но тут раздалось дребезжание стеклянных дверец; Ольга чуть улыбнулась, и на мгновение ее сердце дрогнуло от гордости. Дядь Юра уронил руку и расслабленно откинулся на спинку стула.

Ольга крепче сжала ручку и с разворота, всем весом опустила сковороду на дядь-Юрину голову.

3

Нигдеев закурил и примостился на подоконник. Одному было хорошо – никто не зудел под ухом, не бормотал под включенный телек, не ныл, жалуясь на здоровье. Никто не лез с дурацкими вопросами и дикими намеками. Можно бездумно пялиться в окно, отдыхая от радостей человеческого общения, – никто не спросит, о чем это ты задумался… Хо-ро-шо. Для полного счастья не хватает только кружки чая – да лень наливать…

Нигдеев блаженно выдохнул в приоткрытую створку – и ветер тут же загнал дым обратно, прямо в лицо, так что заслезились от едкой струи глаза. Однако Юрка куда-то запропастился – гуляет, наверное, по супермаркету, как по музею, не привык еще. Как бы не пришлось снова искать. Нигдеев снова затянулся и принялся нервно обкусывать заусенец на пальце. Какой тяжелый, душный день… Даже ветер неправильный – ни влаги, ни холода, ни вкуса. Ветер комнатной температуры. Мертвый. Про такие дни говорят – как перед грозой. Но здесь не бывает гроз…

Он провел пальцем по желтоватой полоске песка, наметенной на подоконник, и ободранный заусенец защипало от соли. Песок и соль. Все эти сопки за окном – только песок и соль, и немного нефти. Какой идиот додумался раздавать эту землю под огороды? Какие, к дьяволу, огороды в наше время да в нашей местности?! Нигдеев вспомнил, как сам пытался выращивать картошку – в самом начале восьмидесятых, когда стало понятно, что со снабжением в О. – полный швах и надо брать дело в свои руки. Как благоговейно он высаживал ощетиненную ростками картошку, как изворотливо, за бешеные деньги и по рекомендации доставал оглушительно вонючий помет у бабки, державшей на Японской Горке кур, – единственную, наверное, домашнюю живность в городе. Как старательно окучивал чахлые кустики. И выкопал по осени те же два ведра картошки, что и посадил, – ничуть на вид не изменившейся и даже, кажется, с теми же ростками…

Юрка все не шел. Любуется, наверное, на молодую картошечку, ровную, чистенькую, боится, поди, брать… «Мичуринцы, блин», – пробормотал Нигдеев и втоптал сигарету в пепельницу. И ведь нашлись идиоты-желающие, взялись с энтузиазмом. На темном мехе сопок стали появляться желтые рубцы распаханной почвы, – сначала рядом, почти за гаражами, а потом все дальше, распространяясь, как скверная кожная болезнь, как метастазы, подползая все ближе к Коги. Сегодня, завтра, через неделю бульдозер вывернет вместе с песком и корнями стланика, связанными в безумный узор, – мумифицированное тело ребенка с медвежьей пулей в животе, а уж сопоставить пулю с ружьем будет несложно… Поначалу Нигдеев ждал этого, как в параличе, но потом спохватился, собрался, подсунул кому надо бумажки из архива вместе с отчетом: разработка месторождения Коги пока не целесообразна, но, однако же, коллеги, – огороды? Раздачу участков мигом прикрыли, но, видно, что-то сдвинулось из-за этой суеты, сбились какие-то подпорки под мирозданием. Жуткие слухи поползли по городу, и в больнице вдруг очухался давно признанный безнадежным Юрка, и снова, как тем кошмарным летом, начали находить зарезанных, выпотрошенных детей. А теперь еще и Пионер объявился… Снова – как тем летом. И опять он, как дурак, беспокойно ждет застрявшего где-то Юрку, и ноет, ноет в груди – как тогда началось, так с каждым годом все только хуже…

…Нигдеев перекладывает сигарету в левую руку, а правой принимается растирать грудь. В распахнутое окно рвется мутный от песка ветер, но он бессилен против намертво въевшихся в стены запахов табачного перегара, туши и тонкой кремнеземной пыли с образцов. Боль мешается с сосущей, наивной обидой: он же здоровый, не старый еще мужик, сезон в поле отпахать – раз плюнуть; жаль, в этом году не сложилось с Чукоткой, морозил бы сейчас зад на загаженном бакланами булыжнике посреди моря, считал дни до вертушки и горя не знал.

(…А этот мнется на пороге, как первоклассник в гостях у училки. Нигдееву становится скверно. Опять что-то раскопал. Опять будет висеть над душой, пока Нигдеев не сдастся и не решит посмотреть сам, не афишируя, прихватив лишь блокнот, ружье и ближайшего приятеля для компании… Зачем он только взял ружье… Что бы ни притащил на этот раз Пионер – Нигдеев вникать не собирается. Одного раза хватило. Вежливый до приторности, он наливает гостю чай и закуривает, готовый выслушать очередной бред о не то что забытом, но как-то выпавшем из внимания месторождении, а потом отшить старательного дурака раз и навсегда. Пионер, не забывший об отлупе, который схлопотал на этой же кухне в мае, ежится и колупает клеенку, и Нигдеев с усилием давит злорадную ухмылку.

Потом Пионер, корчась от лицемерного сочувствия и пряча глаза, рассказывает, что он раскопал на этот раз, и злорадство снимает как рукой. Одна примитивная мысль бьется в голове: слава богу, Светлана пошла по магазинам, с этого идиота сталось бы выложить все при ней…)

Нигдеев затягивается и, сжав сигарету зубами, медленно, по частям выбирается из-за стола. Вытаскивает из шкафа ватман с набросками заковыристой синклинали, которую давно пора разъяснить. Сплошные песчаники и мергели, и пахнут они линзочкой, не то чтобы выдающейся, но многообещающей. Нигдеев раскатывает ватман по столу и смотрит сквозь него, разминая плечо, руку, шею. Болит. Некстати вспоминается, как совсем недавно – и месяца не прошло – Юрка точно так же потирал грудь. А ведь оба избегали выбираться из города вместе; по отдельности – сколько угодно, в компании – пожалуйста, но не вдвоем: необъяснимо неловко было после истории с туманом. (Он нашел нас. Стоило высунуть нос – и он нашел нас, как дети находят в толпе отцов, как медведь находит раненую добычу, я знал, что так будет, мы оба знали…) Дурацкие японские карты. Сука Пионер, вечно лезет куда не просят…

…Ветер путается в ногах, треплет штанины, стонет и возится в кустах березы. Плечо гудит от ружейной отдачи. «…м-мать», – заканчивает Юрка и со свистом втягивает воздух.

– Я думал, медведь, – говорит Нигдеев и с отвращением понимает, что челюсть у него безобразно прыгает. – Юрка, я думал, медведь, боже, что делать-то…

Он все пытается понять, как так получилось, как он мог перепутать пацана со зверем, кем он себя вообразил, что придумал себе чутье, нафантазировал эманации опасности и голода, исходящие из зарослей, охотничек хренов, пижон… Он знает, что видел. Видел чернявого пацана, идущего навстречу с широкой и пустой улыбкой. Он знает, что стрелял из (мертвый пацан кусает меня за ногу) животного страха, постыдного ужаса перед тем, что он не мог себе объяснить – и никогда не сможет. Он готов был стрелять. Знал, что так будет. Ждал, когда из стлаников выйдет мертвый пацан…

Юрка молчит. Нигдеев, очухавшись, представляет: явка с повинной, СИЗО, суд; Юрка не выдаст, но что он может поделать, сказать, что это ошибка, только за такие ошибки расстреливать надо…

Из развороченного живота мальчишки ползет черная кровь; он и в сознании-то быть не должен, но каким-то чудом еще пытается отползти, спрятаться, как раненое животное. Нигдеев, содрогаясь от жалости, тянется к нему, и пацан в ужасе сучит ногами. Кровь с хлюпаньем выплескивается из его живота, и Нигдеев замирает. Сука Пионер, думает он. Сука, просили его в архивах рыться. Раскапывать. Активист хренов.

– Не дотащим, – говорит он и вдруг осознает, что ветер стих. Хуже, кажется, уже некуда, но внезапный штиль будит дурные воспоминания. Юрка вскидывает голову, и его ноздри раздуваются, как у встревоженного зверя.

– Это ёкай, – говорит он холодным, чужим голосом. – Ёкай нас достал.

(мертвый пацан кусает меня за ногу)

– Опять двадцать пять за рыбу деньги, – рычит Нигдеев. – Лучше время не нашел, чтоб свихнуться… Помоги поднять.

– Говорю тебе… – Юрка неохотно склоняется над пацаном, и тот вдруг мелькает. От неожиданности Нигдеев хакает, будто ему врезали под дых. Юрка по-детски вцепляется в его рукав.

– Да что ж это такое, Санек! – взвизгивает он.

Нигдеев смаргивает. Пацан как будто начинает вибрировать; его контуры размываются, плоть становится полупрозрачной, как кварцитовая галька, а потом сгущается вновь.

– Туман, – говорит он. – Погоди ты, не ори. Преломление…

Собрав волю в кулак, он наклоняется над мальчишкой, заранее морщась от того, что придется влезть руками в натекшую кровь, но пацан снова начинает расплываться. Нигдеев трет глаза. Пацан дрожит, как горячий воздух над асфальтом.

– Что ж это такое, Санек! – тоненько вскрикивает Юрка. – Что ж это такое…

– А ну заткнулся! – рявкает Нигдеев. Надо как-то помочь. Надо что-то сделать, перебинтовать, что ли, – но он не может заставить себя прикоснуться к этому существу. Никто не знает, что мы сюда пошли, думает он, и его скручивает от отвращения к себе.

– Что ж это такое…

Пацан заводит глаза и дергает ногами. Его уже не спасти.

– Валим отсюда! – говорит Нигдеев и, ссутулившись, устремляется прочь, чувствуя спиной, как мелькает пацан. Это невыносимо. Неправильно. От этого хочется орать.

– Что ж это такое, Санек… – причитает Юрка, ковыляя следом.

Надо выпить, думает Нигдеев. Напиться надо… Они почти бегом поднимаются на сопку. Отсюда видны неопрятно разбросанные по глине серые кубики города. Нигдеев с нежностью думает о двух бутылках, с давних пор припрятанных в гараже. До них уже рукой подать.

Юрка перестает скулить и произносит с кошмарным спокойствием:

– Он за нами еще с тех пор ходит, с Магнитки. Алиханова с твоей бывшей положил, теперь нас хотел. Не было никакого медведя. Что ж это такое…

– Завязывай бредить, – цедит Нигдеев сквозь зубы.

Юрка резко останавливается.

– Но надо же проверить, – бормочет он и бросается назад.

Нигдеев, матерясь, бежит за ним. Юрка несется с развинченной ловкостью клоуна, но надолго его не хватает. Нигдеев догоняет его в несколько прыжков.

– Ты не понимаешь. Надо проверить. – Юрка выглядит ужасающе разумным и говорит с убежденностью человека, утверждающего, что дважды два – четыре. Круглое лицо блестит от пота. – Обязательно надо вскрыть и проверить.

Во второй раз в жизни – и за последние десять минут – Нигдеев направляет дуло ружья на человека.

До водки они так и не добираются: Юрка начинает хвататься за сердце еще на сопке, а ближе к городу уже шатается, как пьяный, и Нигдееву приходится тащить его под руку. В гараж они заходят только для того, чтобы выкатить «Ниву». Когда Юрка вваливается в приемный покой, он уже похож на драную обслюнявленную наволочку. Медсестра, блондинка-валькирия, которую не портят даже овечьи химические кудряшки, озабоченно хмурится и тычет иглой, а Юрка вдруг начинает бить копытом, будто и не налаживался только что помирать…

И сейчас, поди, вокруг нее вертится – взял манеру забегать с утра пораньше, вроде как провериться. Давление меряет, кобель. Небось опять повышенное – от такой у кого бы не повысилось… Который день опаздывает, ходит как поддатый, – мысли где угодно, только не на работе. Да и помрачнел. Похоже, не дается ему медсестричка… Нигдеев сердито смахивает со стола валик рыхлого пепла от бездарно сгоревшей «Примы» и раздраженно смотрит на часы. Еще нет и девяти. Не Юрка опаздывает – Нигдеев явился ни свет ни заря, трусливо сбежав из дома, пока эта не проснулась…

Юрка приходит минута в минуту, но к тому времени Нигдеев доходит до ручки. Ему редко нужен совет – но сейчас как раз такой случай.

– Чего такой зеленый? – рассеянно спрашивает Юрка. – Перебрал вчера, что ли?

– Прихватило что-то, – сухо говорит Нигдеев и хватается за новую сигарету. Тщательно разминает, подбирая слова. Юрка, позевывая, мешает чай, раздражающе звякает ложечкой, бессмысленно пялится в окно. Браться за работу он не торопится, и Нигдеев решается.

– Слушай, – говорит он медленно и раздумчиво, глядя в пустоту перед собой. – Вот предположим, твой близкий человек… делает что-то поганое. Не морду там кому-то набил или ящик тушенки со склада спер, а настоящие мерзости. Что-то страшное. Что бы ты делал?

Юрка бросает на него неожиданно цепкий, настороженный взгляд, и Нигдеев покрывается холодным потом; его охватывает предчувствие катастрофы, но тут Юрка отворачивается к окну.

– Ну не знаю, – мямлит он и принимается сбивать в стопку неопрятную кучу машинописных листов. – Смотря что…

– Что-то… жуткое. Такое, что думаешь: это не тот человек, которого ты знал, это вообще не человек, нелюдь, животное…

– Да что ж он, – слабо усмехается Юрка, – кровь христианских младенцев пьет, что ли?

– Вроде того, – отвечает Нигдеев, леденея. Юрка снова бросает на него неприятно пристальный взгляд и аккуратно откладывает стопку. Сцепляет перед собой руки. Сосредотачивается.

– Ты про эти убийства, да? – тихо спрашивает он. – Про детишек зарезанных?

– Предположим, про них, – тяжело выговаривает Нигдеев. На грудину давит базальтовый валун, и он снова начинает растирать ребра.

– Я бы сначала поговорил с этим человеком, – медленно произносит Юрка. – Может, у него есть на то причины…

– Какие тут могут быть причины! – взвизгивает Нигдеев и осекается.

– Я бы поговорил, а потом уже решал, – настойчиво говорит Юрка. – Мало ли как в жизни бывает. Ты сам недавно… выстрелил неудачно, – с нажимом произносит он, и Нигдеев немеет.

Я был уверен, что это медведь, говорит себе Нигдеев, и кто-то маленький, бледный и тошнотворный, какой-то опарыш, кормящийся на гниющих кусках души, тихонько хихикает в ответ: рассказывай…

Юрка перебирает листы отчета, изредка вскидывая глаза, – как будто чего-то ждет. Похоже, напоминание о Коги было намеком, который Нигдеев не сумел уловить. От напряжения воздух в кабинете густеет и вибрирует, наполненный миллионами готовых ужалить насекомых.

Потом Юрка взрывается.

– Ну, давай! – вскрикивает он. – Беги в ментовку, выкладывай! Облегчи душу!

Нигдеев думает еще пару секунд и решительно качает головой.

– Нет. Она девочка… кхм-кхм… своеобразная. Ментовка тут не годится…

– Да что она тебе наговорила?!

– Да из нее слова не выжмешь, молчит, как партизан на допросе, – машет рукой он, и Юрка, задрав брови, откидывается на спинку стула. – Ты прав, – говорит Нигдеев. – Надо поговорить.

Юрка кивает и снова складывает руки перед собой – как на заседании ученого совета, ей-богу. И чего прицепился… Нигдеев пялится на чертеж. Невозможно сосредоточиться под этим вымогающим не пойми чего взглядом.

Юрка кривится, смотрит на часы и решительно встает.

– Похоже, простыл я, – говорит он. – Возьму отгул. – Нигдеев понимающе ухмыляется, вспомнив кудрявую медсестру, и Юрка с неожиданной злобой отшвыривает стул, загораживающий выход. – А ты, как надоест кота за хвост тянуть… – Он пожимает плечами и наконец сваливает из кабинета.

Нигдеев тянет кота за хвост еще час.

Дверной звонок засипел, взорвался пронзительным стаккато, и Нигдеев резво соскочил с подоконника. Сердце бросилось в галоп; только сейчас он понял, что все это время изнывал от подспудной тревоги, опасаясь, что Юрку накроет каким-нибудь дурацким приступом прямо посреди улицы. Нигдеев бодро прошаркал по коридору, хлопнув мимоходом по выключателю и залив прихожую желтоватым светом. Рывком распахнул дверь.

– Явился – не запылился, – проворчал он, машинально протягивая руку за пакетом с продуктами. – Тебя только за смертью посылать…

Он договорил по инерции – и заткнулся. Сердце остановилось, а потом задергалось, затрепетало, бессильное и невесомое, как белые комочки пушицы на осеннем болоте. Он отступил и, прикрыв глаза, принялся тереть грудь, пытаясь смять, скатать эти комочки обратно во что-то плотное и существенное. Что-то, способное заполнить дрожащую дыру под ребрами… Она же умерла. Он сам сказал, что она умерла, он, корчась от стыда, рассказывал, как умерла – и вяз в брезгливом сочувствии, как в асфальтовой луже, заходился в бессильном, удушающем гневе – почему все так легко поверили, почему никто не усомнился… (Она приходит в самых глубоких, самых плохих снах. Кожа у нее белая как известка, а глаза – цвета гнилой вишни в саду Марьянкиных родителей, и такого же цвета – вены на голых руках, полные яда. Ее щеки втягиваются, губы складываются в задумчивую трубочку, и он понимает: ей мало было сломать ему жизнь, она хочет забрать ее всю, целиком. Высосать ее. Ёкай пришел за ним; мертвый пацан нашел его. Ёкай спрашивает: почему ты убил меня? Глаза застилает багровым гневом. Ты сама виновата, отвечает он, ты не слушалась меня, шлялась где попало, я не убивал тебя, ты сама, мне пришлось… Она тянется к нему губами, будто хочет поцеловать; он просыпается, рыдая от страха, и долго лежит, раздавленный надгробной плитой стыда за эти трусливые, бабьи слезы.)

Она даже не выросла с тех пор. И смотрела все так же – исподлобья, со смесью страха, упрямства и равнодушия на хмурой рыжей физиономии, отвратительно, зеркально схожей с его собственной. Разум сделал немыслимый финт, пытаясь удержаться на поверхности, и рухнул в прошлое. Значит, все зря, подумал Нигдеев. Вся беготня, унижения, потраченные деньги и отчаянная ложь – зря… Она стояла на пороге, и было ясно, что он ничего не смог исправить.

(…Нигдеев действует с энергией и целеустремленностью носорога. Он обходит пол-института, в каждой курилке, в каждой лаборатории заводя разговор об отпуске, и наконец у палеонтологов находит то, что искал: Софья улетает на материк послезавтра, и по счастливой случайности ее родной город как раз тот, в который распределили после диплома нигдеевскую сестру. Выслушав просьбу, Софья качает белоснежной, пушистой головой; он уже готов выслушать отказ, но тут Софья улыбается и машет хрупкой рукой, коричневой и морщинистой, как залежавшееся яблоко: «Ладно, уболтал, присмотрю… Она у тебя вроде тихая девочка и самостоятельная». Нигдеев рассыпается в благодарностях и, даже не пытаясь отпроситься у начальства, выбегает из института. Сберкасса. Снять деньги с книжки. Касса «Аэрофлота». Нигдеев переминается с ноги на ногу в возбужденной очереди. Его может спасти только чудо. Пригнувшись к окошечку, он заискивающе блеет о дочке, которой здесь не климат, знаете, с легкими проблемы, врач сказал – срочно на материк, вот прям срочно, иначе придется ложиться на операцию, ей же всего десять, вот, смотрите, свидетельство о рождении проскальзывает в окошко, из-под зеленой обложки торчит красноватый краешек банкноты, и кассирша недовольно поджимает губы. Нигдеев закрывает глаза, готовый к скандалу. «Легкие, говорите», – бормочет кассирша. Через четверть часа он вваливается на почту и заказывает междугородний разговор. Ждет, вдыхая запах сургуча и свежей побелки. Только бы Ленка была дома. Только бы… Ленка дома. Ленка говорит, что он свихнулся. Светлана грозит разводом? Знал, на ком женился… Да куда ее мне, говорит Ленка, и Нигдеев, стискивая челюсти, напоминает, что ей как раз – есть куда. Что ей пора уже взяться за ум. Что ей уже за тридцать, и своей семьи у нее нет и уже не будет, а у него Светлана и Лизка. И что с ребенком она хотя бы будет не одна… Ленка молчит так долго, что Нигдеев начинает испуганно дуть в трубку и стучать пальцем по ее дырчатой пластмассе. Ладно, отправляй, говорит наконец Ленка, и ее бесцветный голос доносится из такого далека, которого и не бывает в этом мире. Отправь телеграмму, когда достанешь билет. Уже достал, говорит Нигдеев, скороговоркой сообщает время и номер рейса и швыряет трубку.

По лицу струйками стекает пот. Сидя на неудобной, слишком узкой лавочке в телефонной кабинке, Нигдеев размазывает его мятым платком. В кабинке тесно и душно, но он не торопится выходить. Пытается урвать еще несколько минут блаженного покоя…)

Но как она умудрилась вернуться? Зайцем пролезла в обратный самолет? Или вовсе не садилась в него, дождалась, когда Софья отвлечется, и выскочила из автобуса, идущего на аэродром? Не важно – она здесь, и теперь ему объясняться с Ленкой, которая ждет в аэропорту, и с Софьей, которая, наверное, с ног сбилась, обнаружив, что подопечная исчезла… и, наверное, с Пионером тоже придется объясняться, и главное – она здесь, все зря…

Нигдеев заскрежетал зубами и покачнулся – а она, как ни в чем не бывало, перешагнула порог. Он мимолетно удивился тому, что она позвонила в дверь вместо того, чтобы открыть своим ключом – для чего, спрашивается, выдавали, – и тут очнулся. Мысли о ключе и мерзкой электронной трели звонка вернули его на место. В нормальное, не изгаженное всякой дичью настоящее, в котором у него давным-давно была только одна дочь. Где он сумел все исправить…

4

Он схватился за сердце, выкатил глаза, и Яна испугалась, что он сейчас упадет без сознания. Мельком подумала: не может быть, неужели сам поверил в свою выдумку и вообразил, что я мертва. И вдруг – будто опустилась шторка на иллюминаторе. Аккуратно, но чуть криво подстриженная борода шевельнулась, и из горла отца вырвался смущенный смешок.

– Извини, думал, Юрка пришел, – сказал он и прищурился: – А что с глазом? Бандитская пуля? – Яна невольно притронулась к синяку, и он посмотрел на часы – быстро и деловито, как делал это по утрам, перед выходом на работу. Пробормотал, глядя сквозь Яну: – Слушай, ты немного некстати. Юрий с минуты на минуту вернется, мне ему лекарства надо будет дать, да и режим у него… Давай завтра?

Яна сглотнула вязкую горькую слюну, с трудом протолкнув ее сквозь ком в горле. С усилием разлепила ссохшиеся губы.

– Что – завтра? – хрипло спросила она.

– Ну что ты там хотела… – растерянно пробормотал папа. – Сейчас как-то неудобно.

Внутренняя дрожь, сотрясавшая Яну после встречи в магазине, вдруг прошла. Она с холодным любопытством осмотрела прихожую. Здесь холостяцкое равнодушие к быту боролось с попытками украсить жизнь, густая, застарелая табачная вонь – с запахом пельменей и режущей струей освежителя, рвущейся из туалета. Оружейный сейф так и стоял у стены, опасно выпирая острыми твердыми углами. За наваленными на столик промасленными инструментами виднелась хрупкая статуэтка из диатомита – оскаленный пещерный медведь, пугающе реалистичный, вырезанный, видимо, по палеозоологическим реконструкциям. С рогов северного оленя, прибитых к стене, свисала покрытая пятнами куртка-энцефалитка. Стекло в комнатной двери недавно мыли – но мыли плохо и неумело, оставляя разводы. Обои отставали от стен, но их почти не видно было за карандашными набросками обрывистых пейзажей с любовно прорисованными, сложно-извилистыми слоями обнаженных пород и черно-белыми фотографиями в простых тонких рамках. Яна присмотрелась. Силуэты нефтяных качалок на фоне заснеженных сопок. Компания молодых, веселых, бородатых мужчин с геологическими молотками. Разложенные на столе мертвые утки. И – полдесятка детских фотографий. Лизка на лыжах. Лизка за столом, перемазанная кашей. Лизка с любимой куклой. Лизка, вцепившаяся в маленькую костлявую руку кого-то, оставшегося за кадром…

Дверь в ванную была приоткрыта; свет в ней почему-то горел, и от двери Яне была видна раковина с неистребимыми ржавыми потеками, новенькая стиральная машина. С рогатой вешалки серыми тряпками свисало несколько застиранных полотенец, а среди них – пара коричневых капроновых лент, подозрительно похожих на школьные Лизкины банты, и – широкий кожаный ремень без пряжки. При виде его у Яны потемнело в глазах. Почти тридцать лет прошло, а он так и висит. О чем папа думает, когда смотрит на него? Она попыталась представить – и вдруг поняла: ни о чем. Ничего этот ремень для него не значил. Он оставался в ванной просто потому, что всегда там висел. Просто потому, что не мешал.

Она вдруг ощутила звенящую, оглушительную легкость. Как будто волокла набитый чем-то очень важным рюкзак – и наконец заглянула в него, и нашла только кучу булыжников. Теперь можно просто оставить его лежать на тропе.

Отец снова посмотрел на часы и поморщился.

– Серьезно, сейчас ну никак, – сказал он с тоскливой интонацией человека, из-за чужой бестактности попавшего в неловкое положение. – Юрий…

– Юрий – серийный убийца, – сказала Яна. – Думаю, тебе надо знать, даже если ты не хочешь.

Отец поджал губы. На мгновение он вытянулся и одновременно скрючился, выгнулся длинной дугой, словно пытаясь увести от удара живот, – и тут же выпрямился.

– Да не стой ты на пороге, – вдруг раздраженно сказал он. Яна послушно шагнула вперед, и отец, потянувшись осторожно, чтобы даже краем рукава не задеть ее, захлопнул дверь. Поколебавшись, провернул торчащий в замочной скважине ключ и сунул его в карман. Сложил руки на груди. Отхлопал ладонями по локтям натужно бодрый ритм.

– Так, – сказал он. – Так-так. Значит, теперь у нас дядя Юра виноват? Ловко…

…Телефонный звонок застает Яну врасплох, и она с тихим криком расплескивает чай прямо на второй том «Приключений Швейка». Торопливо елозит рукавом по странице; коричневые пятна становятся желтыми, но это не спасает: бумага пошла волнами и стала липкой от сахара. Яну накрывает паника. Такие книжки ей читать не положено. Не то чтобы ей об этом говорили, но Яна давно научилась по первым же страницам вычислять, можно ли читать открыто, или надо прятаться (с самыми интересными книгами всегда надо прятаться). Теперь сразу видно, что она ее брала, да еще и испортила. Если папа решит перечитать… Потом она вспоминает, что папа и теть Света не разговаривают с ней уже неделю, с тех пор, как она потеряла крышку от кастрюли, и хуже, наверное, уже не будет. Правда, есть еще ремень, но это хотя бы недолго…

Дребезжащие трели ввинчиваются в мозг, и на мгновение Яна прикрывает глаза. Ей хочется исчезнуть. Она еще раз быстро проводит рукавом – левым, еще сухим – по странице и бежит к телефону.

– Алло! – раздраженно кричит папа. – Ты почему так долго не отвечаешь, спишь еще, что ли? Уже почти десять!

Яна дышит в трубку тихо-тихо, но знает, что он слышит. Не сомневается в ее присутствии.

– Ладно, – говорит папа. – Ты позавтракала? Зайди-ка через часик ко мне на работу. Надо поговорить… наедине.

Сердце Яны делает кувырок в груди. Папа часто предупреждает, что им надо поговорить: это значит, что ей влетит. Но он ни разу не хотел поговорить с ней наедине. И тем более не звал ради этого на работу.

– Светлане не говори, – добавляет папа со странной досадой, и от волнения Яна едва не роняет телефонную трубку. Что-то происходит. Что-то ужасное. А может, наоборот…

А вдруг я приду, а он скажет, что решил развестись, думает Яна. Что мы будем только вдвоем… Ее окатывает яростной, жгучей надеждой. Сердце бьется часто, как шестнадцатые. Может, даже тридцать вторые. В глазах темнеет; прихожая превращается в нотный стан в густых пятнах толстых поперечин нот – таких быстрых, что их невозможно сыграть. Из горла вырывается хриплый то ли писк, то ли всхлип.

– Так я тебя жду к одиннадцати, – говорит папа.

Яна аккуратно кладет трубку. Потом вспоминает, что в папином кабинете сидит дядя Юра. Горячий комок в животе оборачивается ледяным свинцом, и на несколько мгновений Яна выпадает из этого мира.

Темно-розовая громада Института нависает над головой. Холодный ветер тащит по асфальту пыльные воронки, и Яна прикрывает щеку, исколотую песком. Считая шаги, она поднимается на высокое крыльцо, – в здании есть полуподвал, и к главному входу ведут целых тридцать ступеней. Упираясь дрожащими ногами в известняковые плиты, она едва сдвигает с места гигантскую деревянную дверь с маленькими окошками, – ровно настолько, чтобы проскочить внутрь, пока этот монстр не врезался ей в спину, – и оказывается в подавляюще огромном вестибюле, будто нарисованном углем с примесью сепии. Потолок теряется в тенях. Лысина вахтера за тяжелым деревянным барьером бликует тускло-оранжевым, как мутный халцедон.

Яна подходит к барьеру и замирает, глядя перед собой. Строгие отблески вахтерских очков дрожат на ресницах. Яна могла бы просто пройти, но ждет, пока ее заметят. Просто пройти было бы нехорошо. Может, ей сюда вообще нельзя. Может, ее не пустят, и тогда можно будет уйти, и страшное отодвинется до обеда, или до вечера, или до завтра…

– К Александру Сергеичу, что ли? – спрашивает вахтер, заметив ее рыжую шевелюру, торчащую дыбом от набившейся в волосы пыли. – Папке по работе помочь?

Яна кивает, и вахтер машет рукой: иди.

Она поднимается на четвертый этаж и, вдыхая запах застоявшегося курева, каменной пыли и химикатов, бредет по лабиринту темных коридоров, заставленных массивными шкафами. Поворачивает направо, поднимается на три плоских ступеньки. Еще один поворот. Порожек. Четыре ступеньки вниз. Коридор раздается, образуя пространство, нарезанное на ломти полосами света из похожих на щели окон. Шкафов здесь еще больше; середину занимает просторный стол. На нем – плоские ящики, заполненные каменными цилиндрами размером с кулак, черными, песчаными, охряными, асфальтово-серыми. На каждом – маленькая этикетка. Несколько цилиндров лежат прямо на столе рядом с раскрытой амбарной книгой. Кто-то работает с шурфами и отошел на минутку, и Яна рада, что не попадется на глаза. Никто не спросит, идет ли она к папе и как у нее дела. Она бегом пересекает открытое пространство и ныряет в коридор еще более узкий и темный, чем раньше. Шкафы нависают над головой. Однажды папа показывал, что в них, – не только скучные шурфы. Еще и окаменелые ракушки. И сланцевые плитки с отпечатками веточек, страшноватых членистоногих и даже целых рыбок, похожих на корюшку. И просто образцы пород – красивые и не очень. Больше всего диатомита, пыльно-палевого, лишь изредка украшенного ржавыми и белыми полосками и на вид совершенно неинтересного, – пока папа не попросит дать Яне посмотреть в микроскоп на скелетик диатомовой водоросли, и от сложнейшей, хрупкой, как у снежинки, красоты, захватит дух. А палеонтолог Софья Андреевна, с лицом смуглым и сморщенным, как печеное яблоко, с облачком тонких белоснежных волос, сама похожая на скелетики, которые изучает, будет с ласковой улыбкой вертеть винты микроскопа и менять предметные стекла, открывая все новые и новые чудеса…

Яна в полузабытьи бредет по притягательно-таинственным коридорам института, неумолимо приближаясь к отцовскому кабинету, в бессознательной уверенности, что здесь не может случиться ничего плохого. Может быть, дело все-таки в теть Свете. От предчувствия, что сейчас все изменится, дрожит в животе. В Институте папа всегда другой. Здесь он не злится и не прячется за газетой. Здесь он такой, о каком она мечтает.

Яна замирает перед дверью с табличкой «Отдел стратиграфии» и щурится на часы в недалеком торце коридора. Без двух минут одиннадцать. Сердце трясется, как овечий хвост. Это папа так смешно говорит: трясется, как овечий хвост. Она тихо-тихо тянет на себя дверь и замирает, ослепленная светом.

На самом деле его не так уж и много: бледный солнечный пласт протискивается сквозь узкое окно, освещая только пустую середину комнаты. В нем пляшет пыль и плавает синий дым. Стол у окна завален рулонами кальки: за ним сидит дядя Гоги, он сейчас в экспедиции. Яна бросает быстрый взгляд на стол справа, скучный, аккуратный, серый на фоне голой оштукатуренной стены. За ним тоже пусто; коленки подгибаются от облегчения. Дядь Юры нет. Почти улыбаясь, она поворачивается к отцу.

Папин стол зажат между двумя шкафами, забитыми рулонами карт и схем. Как в магазине топографической продукции, думает вдруг Яна. Почти точно так же. За папиной спиной висит листок с обезьяной, напечатанной на компьютере крестиками и нулями. Под ней написано: «Будь человеком!» Еще один листок – цветная картинка из журнала, репродукция картины с длинным и странным названием. Яну она всегда смущает – то ли голой, беззащитной перед летящим на нее зверьем женщиной, лежащей на куске чего-то, похожего на плоские отражения неба в Коги, то ли тревожной, едва уловимой тенью на горизонте – тенью слона на неимоверно длинных суставчатых ногах. От этого слона у Яны чешется мозг.

Папа, зажав в зубах сигарету, переводит каретку пишущей машинки, вытаскивает из нее листы бумаги, проложенные копиркой, аккуратно раскладывает по двум пачкам. Постукивает каждой о стол, подравнивая края. Стряхивает пепел в грязную окаменелую раковину. Смотрит на часы.

– Кхы-кхы, – говорит он. – Минута в минуту, прямо по-королевски. – Вроде бы он смеется, но голос грустный. Рыжая пиратская борода обвисла и как будто уменьшилась, плечи задрались к ушам.

Яна блуждает глазами по хаосу на столе. Замечает крошечную дырочку на рукаве папиного серого свитера. Надо будет зашить, думает она. Папины пальцы беспокойно шевелятся, норовя побарабанить по столу, повертеть спичечный коробок, переставить пепельницу. И – Яна не чувствует его взгляда. Как будто он боится на нее смотреть.

Папа невнимательно тушит сигарету и тут же зажигает следующую. Дым от спички щекочет ноздри.

– Садись, – говорит он и кивает на стоящий сбоку стул. На нем лежит пачка толстых грязных тетрадок; Яна аккуратно сдвигает их к спинке и приседает на самый край, так что перекладина врезается в попу. – Надо поговорить, – говорит папа. Молча курит, по-прежнему глядя в стол. Яна видит, как подергивается полускрытый бородой рот, и ей становится все страшнее.

Папа тяжело вздыхает и прихлопывает ладонью по столу.

– К сожалению, Яна, ты в последнее время стала очень неприятной девочкой. – Он делает затяжку, с шумным выдохом выпускает дым. – Посмотри на себя! Выглядишь как оборванка. Шастаешь непонятно где и неизвестно, с кем, хамишь… Может, подскажешь, что с тобой делать, чтобы ты уже начала вести себя нормально?

Он замолкает, как будто и правда ждет ответа. Яна с предельным вниманием рассматривает разноцветные полосы, испещренные значками, на торчащем из-под дверцы шкафа куске ватмана. Она еще не плачет, но слезы уже близко: она чувствует это по боли в горле, по приступам дрожи, сминающей подбородок.

– И даже знакомые уже на тебя жалуются. Почему ты так грубо вела себя с дядей Юрой? – Услышав его имя, Яна перестает дышать. – Неужели трудно было хотя бы поздороваться?

Вот оно. Яна сглатывает, и в пересохшем горле больно щелкает. В ушах нарастает шум, похожий на гудение газовой колонки, и сквозь него Яна еле различает папины слова:

– Да что там – Юра… Светлана – святая женщина, а ты смотришь на нее как на врага народа. Она к тебе как к родной дочери. Приняла тебя в семью – и чем ты нам отплатила?

Яна уплывает. В узоре на ватмане есть скрытая закономерность; Яна шарит глазами, пытаясь уловить ее, увязать друг с другом изломанные цветные линии. Папа знает, в чем здесь смысл. Он мог бы рассказать, если бы… если бы она была нормальной. Папин голос едва пробивается к ней, и Яна вдруг с ужасом понимает, что он дрожит, как будто папа собирается плакать, и с еще большим ужасом – что он ни слова не сказал о записке. Он не знает. Дядь Юра нажаловался, что она не поздоровалась, но про записку промолчал, и, значит, это он, все-таки он… Яна отрывается от ватмана и смотрит на дырочку на папином рукаве. Она обязательно зашьет ее, когда папа оставит свитер дома.

– Позоришь нас на весь город… – горько говорит папа. – Чего ты добиваешься, Яна? Чтобы я отправил тебя к бабке, в эту гнилую дыру? Или сдал тебя в специальное заведение?

Яна ждет, опустив голову. Папа яростно втаптывает сигарету в пепельницу и тяжело, с присвистом вздыхает. Стискивает руки так, что сквозь натянувшуюся кожу просвечивают желтоватые костяшки.

– Вчера ко мне зашел Суропин, – говорит он трудно, будто через боль от ангины, и выжидательно замолкает. Яна едва уловимо поводит плечами: фамилия кажется ей смутно знакомой, но ни о чем не говорит.

– Рассказал, как встретил тебя вчера днем. Не хочешь объясниться?

До нее доходит, кто такой Суропин. Твердая поверхность стула исчезает, и Яна становится невесомой. Летит.

– Что ты там делала, Яна, объясни мне! Только не ври, ради бога… Тебя и раньше видели… Яна, что происходит?!

Она хватается за край стола, пытаясь задержать падение. Жутким свистящим шепотом папа спрашивает:

– Откуда в темнушке взялся нож, Яна? Откуда этот чертов нож?! – кричит он и срывается со стула. Яна молниеносно прикрывает голову локтем, и папа грохает кулаком по столу так, что раковина подскакивает и накреняется, рассыпая пепел и окурки. – Не сметь притворяться! – орет он. – Как ты вообще до такого докатилась? А ну посмотри на меня! – Одной рукой он хватает ее за макушку, больно выдирая волосы, выворачивает лицом вверх, и Яна зажмуривается, чтобы не видеть его отчаянного оскала. Другой рукой он трясет ее за плечо так, что лязгают зубы. Яна вскрикивает, и он залепляет ей пощечину. – Не сметь мне тут на жалость давить! Сама бы хоть кого пожалела! Ты у меня совсем дебилка, что ли? Я что, вырастил дебилку?! Они тебе что сделали?! Что, говори? Играть с тобой не хотели?! Дразнили?!

Понимание врезается в живот, как гигантский горячий кулак, и выбивает из легких весь воздух. Яна пытается вдохнуть, но тело не слушается, ребра остаются неподвижными, она пытается, пытается изо всех сил, но не может пропихнуть в себя даже тоненькой струйки воздуха. Она больше никогда не сможет вдохнуть. Гул в ушах становится оглушительным, превращается в рев ветра, сквозь который она падает, падает, летит на дно бесконечно глубоко колодца, и папин голос – невыносимо спокойный, лишенный всякого выражения – едва доносится до нее с поверхности:

– Пошла вон отсюда. Иди домой и там сиди. Не вздумай соваться на улицу, ясно?

Ей нельзя падать, нельзя падать у папы в кабинете, вдруг кто-нибудь зайдет и увидит. Диким усилием воли, с визгливым, обдирающим горло всхлипом она делает вдох. Пытается встать, но стул хватает за ватные, непослушные ноги, у нее не получается, никак не получается, папа не смотрит на нее, он снова курит и, брезгливо морщась, собирает в пепельницу рассыпанные бычки, но она чувствует, как он закипает от того, что она никак не вылезет из-за стола. Наконец ей удается выбраться, но, когда уже кажется, что все получилось, предательская перекладина цепляет ее за ногу, и стул падает с таким грохотом, что от страха Яна тихо кричит. Она бросается поднимать стул, и папа швыряет в пепельницу последний мятый бычок с такой силой, что тот отскакивает и выпрыгивает обратно.

– Я кому сказал – вали отсюда! – кричит он. – Мне еще из-за тебя у начальства отпрашиваться, билеты тебе доставать.

– Сегодня снова убит ребенок, – сказал папа. – Ты была там? Говорят, рядом с телом видели рыжего пацана…

Он с отвращением оглядел ее – от ежика волос до запылившихся кроссовок с незатянутыми шнурками, – и Яна привычно зацепилась взглядом за пол. Под веками горячо защипало, и сквозь мерцающую линзу слез пол стал расплывчатым и чудесным. Краска на досках вытерлась; проплешины были как пасмурные озера в бесплодных красных глинах, и на одном из них – похожий на ящерицу островок… Не смей отключаться, сказала она себе. Не смей… Пасмурные озера тянули к себе, и она с физическим усилием отвела взгляд, чувствуя, почти слыша, как рвутся невидимые нити. Посмотрела на дрожащую папину бороду. Не озера – ручьи, узкие серебряные ручьи на рыжем… Не смей отключаться.

– Дядя Юра тоже там был, – сказала она. – Разгуливал по охотничьему магазину в соседнем здании. Пялился на ножи, пока ты его за руку не увел.

– Значит, ты там была, – тяжело выговорил отец и закрыл лицо ладонями. – Боже, Яна…

Это не я, хотела сказать она. Это просто бред. Я не такая, как ты думаешь, не такая!

Она вспомнила вкус железа. Скользкое ощущение горячего сырого мяса во рту. Запекшуюся на губах кровавую корку. Дружескую ухмылку Голодного Мальчика – ухмылку, предназначенную своей. Пора прекратить врать. Папа вырастил ее. Он знал, какая она на самом деле. Он и Голодный Мальчик – знали.

Но оставаться рядом с этим знанием не хотелось ни секунды.

– Думаю, мы не увидимся завтра, – тихо сказала она и взялась за ручку двери.

Ручка не подавалась; Яна толкнула дверь и услышала, как глухо лязгнул засов. Недоуменно моргая, снова подергала ручку. Повернулась к отцу, с трудом раздвигая загустевший воздух.

– Куда это ты собралась? – саркастично спросил он и вдруг осекся. Подскочил к столику, закопался в пиалу с отбитым краем. Эта посудина стояла в прихожей, сколько Яна помнила, до краев заполненная мелочью, шнурками, пуговицами с торчащими из дырок нитками и черт знает чем еще. И… она не успела додумать – отец уже выудил из пиалы связку запасных ключей и суетливо затолкал в карман. Застиранные спортивные штаны обвисли под тяжестью набитого в них железа, обнажив полоску поросшего рыжей шерстью вялого живота, и Яна непроизвольно обтерла руки о полы куртки. Где-то есть третий ключ, подумала она и тут же поняла: у дяди Юры.

– Я с тебя больше глаз не спущу, – сказал отец. – Иди сиди в комнате, – велел он. – Мне надо подумать…

У Яны вырвался короткий нервный смешок. Проводив взглядом сгорбленную спину отца, удалившегося на кухню, она вытащила сигареты. Сунула одну в рот, судорожно сжав зубами фильтр. Она уже поднесла зажигалку, когда вспомнила, что папа никогда не курил в комнатах. Снова безрадостно хохотнув, она вынула ноги из кроссовок и прошлепала на кухню.

Он тоже курил – на своем месте, у торца стола, спиной к двери. Столько лет живет один – но так и не нашел себе места поудобнее. И кухня совсем не изменилась, только прибавились электрический чайник и микроволновка. Яна прошла мимо, примостилась на подоконнике. Пододвинула обросшую окаменелым пеплом двустворчатую раковину. Наконец щелкнула зажигалкой. «Кхм-кхм!» – громко сказал отец, и Яна, пожав плечами, отвернулась к окну. Вздрогнула, увидев израненные бульдозером сопки. Распаханные участки походили на сочащиеся желтым нарывы. Смотреть на них было неприятно.

Вдыхая едкий дым и соленую влагу, сквозящую в приоткрытое окно, она принялась рассматривать отца, прикидывая шансы добыть ключи. Он сидел, раздраженно тыча пальцем в телефон – читал что-то, кажется, – демонстративно не обращая на нее внимания. Если подскочить и быстро сунуть руку в карман… Она представила, как это могло бы быть, и содрогнулась. Даже если он не успеет отреагировать, если не придется бороться – все равно… гадко. Совершенно невозможно. Немыслимо. Во рту вдруг появился привкус зиры, и Яна торопливо затянулась истлевшей до фильтра сигаретой.

Отец посмотрел на часы и резко отложил телефон.

– Где его только носит, – пробормотал он и поднял голову. – И зачем ты вообще явилась? – страдальчески задрав брови, спросил он. – Чего тебе на материке не сиделось, объясни мне! Только, ради бога, не ври…

– Меня Филька позвал, – сказала Яна, помолчав.

– Какой еще Филька?!

– Мой друг.

– Чушь, – отрезал отец. – У тебя не было друзей. Кто бы стал с тобой водиться?!

Яна криво улыбнулась, спрыгнула с подоконника и вышла из кухни. Постояла перед дверью квартиры, сложив руки на груди и вытянув губы трубочкой. У отца не доходили руки подклеить обои – но поставить современную дверь он собрался. Яна потыкала пальцем в металлическую пластину, из которой торчали ручка и гнезда замков, ковырнула ногтем один из болтиков и принялась сосредоточенно копаться в инструментах, валявшихся на столике. Хорошо, что отец недавно что-то ремонтировал. Ей не хотелось рыться в темнушке.

Отвинтить пластину оказалось легко – и совершенно бессмысленно: штуковина оказалась декоративной накладкой. Шипя уголком рта мрачный мотивчик, Яна бессмысленно подергала ручку. Поколебалась, выбирая между стамеской и перочинным ножом с толстым коротким лезвием, и взяла нож. Всунула между дверью и косяком, пытаясь отжать язычок. Он даже не дрогнул, и Яна начала колупать вокруг замка, пытаясь поддеть хоть что-нибудь. Взгляд отца сверлил спину, и не надо было оборачиваться, что бы знать: он стоит, сложив руки на груди, и ждет, пока Яна спохватится. Очнется. Поймет, что ее засекли, и наказание за проступок неминуемо.

С замком ничего не выходило. Яна выпятила губу и сдула каплю пота, нависшую над глазом. Раз замок не дается – надо отковырять от стен всю дверную коробку. Закусив губу, Яна воткнула нож под косяк, нещадно обдирая обои. В стене что-то посыпалось, и Яна принялась с энтузиазмом расколупывать что-то ломкое и податливое.

Раздражающе зазудел в кармане мобильник. Яна выудила его, не прекращая орудовать ножом. Поймала изумленный взгляд отца – и поняла, что ей не положено иметь собственный мобильник: ведь папа не решал, что ей нужен телефон.

Виновато взглянула на экран – незнакомый номер. Пробормотав: «Спамеры проклятые», она уже хотела сбросить звонок, но в последний момент передумала.

– Янка? – донесся голос, такой слабый и напуганный, что она едва узнала его. – Янка, приходи скорей… у меня тут дядь Юра…

– Что?! – выкрикнула Яна.

– Он без сознания, я не знаю, что делать, Ян… Полина, где скотч?! – вдруг визгливо крикнула Ольга в сторону. Твердо выговорила в трубку: – Ты должна прийти.

– Я не могу, – сказала Яна. – Прости, я не могу. Ты не поверишь. Меня… – она истерически хихикнула, – меня папа не пускает.

– Понятно, – проговорила Ольга бесцветным голосом.

Яна еще слушала короткие гудки, когда отец пошевелился: сдержанное, грозное, знакомое движение.

– Юрий… – начала говорить она, но отец перебил ее:

– Значит, я тебя не пускаю, – с напором выговорил он. – Ты бы хоть сейчас поскакала – уже не знаю, к кому, – но я тебя не пускаю. Просто так. Без причин. Назло, да?

Яна бросила на него бешеный взгляд и, отвернувшись, с силой воткнула нож в уже заметную щель.

– Я с тобой разговариваю! – заорал отец.

Горячий воздух упруго ударил в затылок, и Яна резко пригнулась, разворачиваясь; локоть взлетел, защищая голову. Отец, оскалившись, навис над ней, снова занес руку. Яна шарахнулась, ударилась плечом, непроизвольно закрывая лицо, – ей скоро сорок, а рефлексы все те же: прикрыться, сжаться, и уже трясется подбородок и разевается рот, предвещая рев. Ярость прокатилась по телу, как анестезия, лицо онемело и стало горячим, а глаза – твердыми, как каменные шарики.

– Ты совсем сдурел! – дико заорала Яна, подавшись к отцу, и – будто под тяжестью ее злобы – он уронил уже нацеленную ладонь. В выцветших глазах мелькнул страх; взгляд метнулся к рукам Яны, и она осознала, что так и сжимает нож, выставив его перед собой.

Она медленно выдохнула сквозь зубы и с усилием выпрямилась. Напоказ защелкнула лезвие и убрала нож в карман.

– Если ты меня ударишь, я дам сдачи, – негромко сказала она. – Нам обоим потом будет очень стыдно.

Отец горько усмехнулся.

– Да ты понятия не имеешь, что такое стыд, – сказал он. – Давай, вали. И нож прихватить не забудь. А потом расскажи всем, что это дядя Юра. Давай. Одного невиновного из-за тебя уже в ментовке угробили. Юрка, видно, следующий.

…Только приближаясь к дому Ольги, Яна наконец начинает замечать окружающее. Смутно вспоминается массивный стол в темном, обшитом деревом зале, ящики для образцов, в которых раньше лежали цилиндры шурфов, а теперь – россыпью навалены халцедоны (пустышка, говорит папа, вертит в руке пламенеющий оранжевым камешек и сует его обратно в ладонь Яны, нефтяникам они ни к чему, ну-ка поднажми, до привала еще полчаса). Человек-ворона в изжелта-сером свитере, украшенном замысловатыми косами, хищно нависает над столом, выбирает образец, подносит к глазу, прищуривая другой. Он смотрит сквозь камень на бледную щель окна, откладывает и берет следующий.

Только бы они не ушли никуда, думает Яна. Только бы не успели проболтаться, что были со мной у четвертой школы.

Ольга с Филькой никуда не ушли. Они торчат на вытоптанном пятачке жирного торфа напротив подъезда, и вместе с ними – высокий белобрысый пацан с оттопыренной губой. Жека. Яна видит, как он закидывает запястье за плечо, задирая локоть, и резко разгибает руку. Что-то блестящее летит в землю. Жека садится на корточки и, по-жабьи подпрыгивая, ведет по земле линию. Ольга стоит над ним, сложив руки на груди и надменно усмехаясь. А с Филькой что-то не так. Красный как свекла, он неуклюже мостит одну ступню на другую. Иногда его покачивает, и Филька нелепо поводит руками, но странную позу не меняет.

Заметив Яну, он машет рукой и теряет равновесие. Он почти падает, лишь в последний момент успев выставить ногу, и тут же краснеет еще сильнее.

– Заступил! – вопит Жека. – Заступил, вышел!

– Ну и ладно, – говорит Ольга. – Давайте заново, чтобы Янка тоже. Давай, на четыре дели.

Жека выпрямляется и с готовностью затирает ногой линии, разделяющие круг на три неравные части. Все равно Ольга уже отбила почти всю территорию, и шансов выиграть у Жеки нет. Не говоря уже о Фильке. Странно даже, что он сумел сохранить себе кусочек. Обычно Фильке вообще не удается воткнуть ножик в землю.

Наверное, ничего страшного, если напоследок поиграть, думает Яна. Она пытается понять, что будет дома, и натыкается на черноту, такую глухую, что она не вызывает никаких чувств. Дальше просто ничего не будет.

Но Ольга с Филькой еще могут увернуться.

– Пойдемте, скажу кое-что, – Яна показывает глазами на Жеку, который, азартно сопя, чертит кончиком ножа новый круг. Ольга вскидывает брови и бросает через плечо:

– Мы щас, ты нарисуй пока.

Втроем они отходят к пустым качелям. Нахохлившийся Филька страдальчески смотрит на Яну, потирая испачканные землей ладони. От тайных разговоров он не ждет ничего хорошего. Ольга снова складывает руки на груди. Внезапно Яне становится страшно: а что, если они подумают, что папа прав? На Яну нападает ступор. Она открывает и закрывает рот, но не может вымолвить ни слова. Ольга нетерпеливо притоптывает ногой, и Яна кое-как выдавливает:

– Вы это… не говорите никому, что вчера со мной были.

Ольга фыркает и закатывает глаза.

– Мы дураки, что ли? – удивляется Филька.

– Нет, – она трясет головой. – Я имею в виду – совсем-совсем не говорите. Никому. Никогда. Они…

Тишину двора нарушают урчание мотора и позвякивание металла. Яна поворачивает голову на звук, и у нее подгибаются колени.

– Никому никогда не говорите, ясно? – скороговоркой произносит она, пока милицейский уазик неторопливо проезжает вдоль дома и тормозит у Ольгиного подъезда.

Она почему-то думала, что папа так не сделает. Она только что искала слова, чтобы объяснить, насколько все серьезно, но сама думала, что все немного понарошку. Глаза затапливает слезами; Яна ничего не может поделать – они просто льются по лицу легкими потоками, сами по себе. Из уазика вылезают четверо: на троих форма, а четвертый одет в легкую светлую ветровку и настоящие джинсы. И у каждого на боку висит по кобуре с пистолетом. Стоя у машины, они настороженно оглядывают двор, подъезд, окна.

Яна обреченно идет навстречу. Вот почему папа велел сидеть дома: не в наказание, а чтобы милиции не пришлось ее искать. Только заставила людей зря терять время… Ей надо быть гордой. Во всех книжках герои идут в тюрьму гордо. Не сгибая спины. В книжках не боятся расплаты. И писать не хотят. Яна старается идти ровно, не поджимаясь и не стискивая ног, хотя ее мочевой пузырь стал огромным и горячим, как бак, в котором теть Света кипятит белье. Наверное, наденут наручники, думает Яна и заранее протягивает сложенные запястьями друг к другу руки.

Глубоко-глубоко в ней сидит облегчение: все кончено. Больше не надо думать, чтó с ней сделают дома. В тюрьме, наверное, ужасно, зато не надо гадать о том, что будет дальше.

– Девочка, иди поиграй, – раздраженно говорит милиционер в джинсах, и Яна ошарашенно замирает с протянутыми вперед руками. – Иди, не мешай. – Он равнодушно отворачивается и смотрит на Ольгу с Филькой, в ступоре застывших у качелей: – И вы двое тоже. Кыш отсюда!

Яна медленно отходит от уазика (под его капотом что-то потрескивает и пощелкивает, и пахнет теплым металлом и бензином). Медленно-медленно идет к расчерченному кругу, над которым застыл Жека с приоткрытым от любопытства ртом. Хочется побежать, но она боится привлечь внимание. Стоит сделать резкое движение, – и они передумают.

– Ты чего такая? – испуганно спрашивает Филька. Яна качает головой, все еще не в силах заговорить.

– Натворила чего, думала, за тобой? – спрашивает Жека, насмешливо ухмыляясь, но в его голосе сквозит удивленное уважение. – Да ты не боись! Ну, отвезут в детскую комнату, наругают там – подумаешь! Менты вообще не такие уж и злые.

– Нельзя говорить «менты», – буркает Филька. – Правильно – «милитоны».

Яна думает: может, он сейчас тоже рассматривает узор, только вместо трещинок в полу у него слова.

– Ты из детского садика, что ли? – удивляется Жека; Филька нагибает шею и становится похож на обиженного быка. – Надо говорить «менты».

Мент-милитон в джинсах коротко кивает остальным, кладет руку на кобуру и, чуть пригибаясь, ловко забегает в подъезд. Трое в форме двигаются следом.

– Щас, наверное, стрелять будут, – хриплым от восторга голосом говорит Жека. – Класс, да? Там, наверное, бандиты засели.

Ольга с презрительным сомнением шмыгает носом.

– Откуда у нас бандиты… – рассеянно бормочет Филька, размышляя о чем-то.

Они слушают, наверное, минуты три, но выстрелы так и не раздаются. Жеке надоедает первому. Он извлекает из кармана складной ножик с рукояткой из зеленой пластмассы, на которой вырезана белочка в окружении сосновых веток. Жека раскладывает его и ловко подкидывает, заставляя вращаться в воздухе. Яна смотрит на него, преследуемая мыслью о совсем другом ноже. Она косится на Фильку с Ольгой и видит, что они думают о том же.

– Ну давайте, что ли, зря чертил? – говорит Жека.

Начать новую партию они не успевают. Двое в форме выводят под руки Жекиного отца. Он в наручниках. Изжеванное, в багровых пятнах и провалах лицо лишено всякого смысла. Он переставляет ноги, как чужие обрубки, просто потому, что его тащат вперед.

– Это не он же! – в гневе вскрикивает Ольга. – Так нечестно! – Она дергается вперед. Филька выстреливает рукой с невозможной, неестественной для него ловкостью – но все-таки не успевает. Его пальцы бессильно соскальзывают с запястья Ольги. Мгновение – и она оказывается рядом с милиционером в джинсах. Хватает его за рукав.

– Это не он сделал! – выкрикивает она, и мент недовольно хмурится:

– Чего тебе надо, девочка? Не путайся под ногами.

– Говорю же… – Ольга в отчаянии притопывает ногой, и мент беспокойно шевелит бровями.

– Ты не волнуйся так, – говорит он почти сочувственно. – Разберемся, не надо так переживать. Иди лучше поиграй…

Ольга потрясенно отступает, нервно шмыгая носом; Филька неловко гладит ее по плечу и тут же, залившись краской, прячет руку за спину. Из подъезда выбегает в халате и тапочках Жекина мама с извивающимся свертком на руках. Тапочки то и дело соскакивают с ног, и тогда она слепо шарит босой ступней по асфальту. Ее бледное лицо сосредоточено и отстраненно, как у учителя на весеннем субботнике.

Ольга издает странный утробный звук. Жека, как робот, движется на уазик, сжимая ножик в руке. Его отца тем временем запихивают в машину – только теперь Яна замечает, что заднее окошко в уазике крошечное и забрано решеткой. Один милиционер в форме садится за руль, другой – рядом, на переднее сиденье, решеткой отделенное от заднего – и Жекиного отца, сидящего там. Уазик оживает, фырчит и плюется синими облачками выхлопов. Милиционер в джинсах хлопает его ладонью по тупому носу, как большую и злобную, послушную только хозяину собаку, и уазик утаскивает Жекиного отца прочь.

– А чо он сделал-то? – мычит Жека. Свой жалкий перочинный ножик он так и держит перед собой. Жека покачивается, и ржавое выщербленное лезвие недобро плавает взад и вперед, режет воздух, густой и липкий, как плавленый сырок. Жекина мать замирает в одном тапочке и, с ужасом глядя на сына, качает младенца с такой силой и быстротой, что тот вопит.

– Мальчик, ты бы ножик прибрал, – с легким беспокойством говорит мент. – Тебя что, не учили, что нельзя так с ножами обращаться?

Жека моргает на него белыми ресницами, защелкивает лезвие и отступает. Он пытается убрать ножик в карман, но никак не может попасть; он трет и трет пластиковой рукояткой по боку, пока Филька, сжалившись, не вынимает ножик у него из руки.

– А чо он сделал-то? – снова спрашивает Жека шепотом.

– Тебя не касается… – Мент собирается вернуться в подъезд, но вдруг настораживается. – Ты его сын, что ли? – спрашивает он со смесью сочувствия и брезгливости.

Жека кивает с такой надеждой, будто верит: стоит сказать, что да, вот он – его сын, и все разрешится, и отца отпустят.

– А скажи-ка, Женя… тебя ведь Женя зовут, да? Скажи-ка мне, Женя, ты другого ножика дома не видел? Большого такого, с загнутым кончиком? У него еще ложбинка такая вдоль лезвия… Не было у твоего бати такого, а?

Жека, глядя во все глаза, мотает головой.

– У нас только кухонных два и вот этот, но кухонные маленькие, – говорит он.

– Значит, не видел? И мама тебе не показывала?

– Не… Да за что его? – в третий раз спрашивает Жека, и мент, весь перекосившись, отворачивается.

– Понятых нашел? – орет он напарнику в форме, выглянувшему из подъезда, и тот приглашающе машет рукой.

– Ничего… – говорит Жекина мама, тряся орущим младенцем. – Ничего… Я как тот ножик увидела, так сразу все поняла. Допился до того, что детишек с чертями попутал, я сразу поняла. Но теперь все уже. Ничего… Нам с тобой теперь полегче будет, и Светочку не тронет.

Она трясет Светочку, глядя стеклянными глазами вслед укатившему уазику. Жека отступает от нее, его губа отвисает, и глаза становятся пустыми. Мертвыми. Как будто он познакомился с Голодным Мальчиком…

– Разведут мне там бардак с этим обыском, – говорит его мама. – Надо бы присмотреть.

Она нашаривает тапочек и, шаркая, уходит. Светочкины вопли несутся над ее головой, как стая невидимых чаек, терзающих свалку; они должны бы затихнуть, заглушенные стенами подъезда, но вместо этого становятся все звонче и ритмичнее; барабанные перепонки Яны болезненно вибрируют, и она обхватывает голову ладонями, закрывая уши и сжимая грозящий расколоться череп. Ее носа касается запах тухлятины; он забирается в ноздри, в горло, он работает заодно со звуком, пытаясь разорвать Яну изнутри. Все крепче сжимая голову, она сгибается пополам и приседает, утыкаясь носом в колени.

Потом раздается короткий металлический бряк – и все заканчивается. Пахнет торфом, ромашкой, пылью, Филькиным потом. Помойкой тоже пахнет – противно, но вполне терпимо. Яна открывает глаза и медленно выпрямляется, стараясь не смотреть на Ольгу, – неохота видеть, как та презрительно дергает носом: подумаешь, неженка.

Человек-ворона с латунным колоколом в руке стоит над Жекой. Ватник человека-вороны лоснится от грязи. Из-под него виднеется затасканная до прозрачности футболка с олимпийским мишкой. Интересно, куда он дел свитер, думает Яна.

С отвисшей губы Жеки стекает тоненькая ниточка слюны. Человек-ворона кладет руку в черных от грязи и мазута морщинах на его плечо, и Жека моргает – ровно один раз. Но человеку-вороне этого, наверное, хватает.

– Хочешь позвонить? – спрашивает он, и глаза Жеки загораются радостью, сумасшедшей и безмозглой, как у щенка при виде косточки. Он робко тянется к колоколу, и человек-ворона торжественно вкладывает его в покрытую цыпками руку с обкусанными ногтями. Жека бросает гордый взгляд на Ольгу, расправляет плечи и отправляется вышагивать вдоль домов, разнося оглушительный ритмичный звон.

5

– Вот он! – раздался детский визг за спиной.

Филипп обернулся и прищурился, пытаясь рассмотреть три отдаленные фигуры. Темноволосая девочка, зареванная, но полная решимости, тыкала в него пальцем. Другой рукой она крепко сжимала ладонь такого же чернявого бородача, оскаленного и бледного до прозелени. Филипп тихо усмехнулся: в ее возрасте он скорее бы умер, чем появился бы на улице за руку с мамой. Третьим был полицейский – в штатском, но с такой повадкой, что Филипп сразу понял, кто это.

– Вот он! – снова заверещала девочка, и до Филиппа дошло: он же свидетель. Вздохнув, он с легким раздражением принялся ждать, когда к нему подойдут поближе. Все это было некстати: будут задавать мелкие, несущественные вопросы, подсовывать на подпись бумажки, не дадут сосредоточиться. Может, выйдет договориться на попозже…

– Этот в кустах поджидал! – послышался пронзительный голосок девочки, и Филипп недоуменно моргнул. – А второй за мной шел! А этот на дорожке стоял, чтобы я убежать не могла!

Челюсть Филиппа безвольно отвисла. Словно во сне, он смотрел, как полицейский повел рукой, перегораживая путь бородачу, и плавно ускорил шаг. Рука скользнула к поясу, туда, где просторная ветровка чуть оттопыривалась на боку. Между бровями полицейского пролегла глубокая складка; щеки обвисли, будто онемевшие, а верхняя губа чуть приподнялась, обнажая зубы. Спасенная Филиппом девочка крепко прижалась к боку отца.

Из горла Филиппа вырвалось старушечье аханье. Еще мгновение он следил за тем, как рука полицейского выплывает из-под куртки, сжимая что-то черное. Где-то далеко за ним вспыхнуло мстительной радостью изнуренное страхом детское лицо. Филипп пригнулся, закрывая локтями голову, а потом, будто сдернутый с места резинкой, бросился бежать.

…Он с чаячьим криком развернулся и дико уставился на пустой тротуар. Легкие горели, пульсирующие десны отдавали кровью, а в бок будто ввинчивали кол. Филипп уперся руками в колени, и со лба тут же капнул пот. Он выпрямился и утерся рукавом. Ветер ледяной петлей обвился вокруг мокрой шеи, залез под волглую куртку, выстудил спину и грудь. Филипп непослушными пальцами защелкнул кнопки на воротнике и огляделся.

Похоже, топот тяжелых ботинок, от которого съеживалась кожа на затылке и от которого Филипп бежал, пока мог, существовал только в раздираемой паникой голове. Незнакомый двор под легчайшей накидкой мороси был пуст; только наискосок через детскую площадку брела обмотанная пуховым платком бабка с неоновым розово-желтым рюкзаком на сгорбленных плечах. С трех сторон двор окружали серые хрущевки, а впереди зиял выпотрошенным нутром и голыми ребрами перекрытий двухэтажный деревянный дом, который начали было сносить, да почему-то бросили. Залезть в такой дом когда-то считалось за счастье. В таком доме хорошо было прятаться.

Припадая на обе ноги, стертые уже до костей, Филипп дохромал до угла хрущевки. Здесь асфальт заканчивался; дальше вела развороченная бульдозерами колея, рыжая, как осенняя лиственница. Ступив на нее, Филипп оглянулся: совсем не нужно, чтобы кто-то засек, как он забирается в эту развалину.

Бабка с рюкзаком – оказавшаяся вдруг намного ближе, чем он думал – уже никуда не шла. Бабка мелко кивала, глядя снизу вверх на статную женщину в красном пальто, а потом нацепила неожиданно узкие, в тонкой оправе очки и всмотрелась в протянутый телефон. Видимо, фотография была достаточно хороша: бабка обернулась и уверенно вонзила скрюченный палец в Филиппа.

Он почувствовал себя голым; руки сами по себе дернулись: одна – прикрыть пах, другая – загородить от несущего воспаление легких ветра грудь. Ветер колол его миллионом мокрых иголок, и каждая сладко пахла мамиными духами. Филипп всхлипнул и, сутулясь, тяжело потрусил к развалинам. За спиной вопросительно заблеяла бабка. «Это мой крест», – громко произнесла мама, и Филипп глубже вжал голову в плечи.

Вход в подъезд завалило кучей строительного мусора, из которого опасно торчали ржавые гвозди; зато в квартиру на первом этаже можно было просто шагнуть – от старости дом совсем ушел в землю. Филипп прошел в середину замусоренной комнаты и огляделся, вдыхая оглушительный запах прелого дерева и заплесневелых обоев. Увидел разломанную табуретку, с перекладины которой свисал тухлый носок, и желтую от пыли пластмассовую собаку в углу – одноухого урода с гигантской головой, насаженной на чахлое коротконогое тельце. Задерживаться не стоило: здесь Филипп был как на ладони. Он быстро шагнул к дверному проему, надеясь найти место поукромнее. Под ногой хрустнуло, и Филипп опустил глаза.

Наверное, зеркало прикрывала гнилая фанера, которую он сдвинул ногой, – на нем не было ни пылинки, ни пятнышка. Трещины разбегались от центра, дробя поверхность на сверкающие, смертельно острые клинья, и в каждом плавало по Филиппу – Филиппу с выпученными, налитыми кровью глазами и разинутым ртом, готовым завопить. Он почти успел отвернуться. Успел даже подумать, что едва, но все-таки смог спастись, – но тут зеркало моргнуло, будто кто-то мгновенно сменил слайд. Голодный Мальчик, раздутый, как утопленник, улыбнулся Филиппу из каждого осколка. Его черные глаза были мертвыми. А за спиной уже потрескивал, перешептывался мусор под тяжелыми, лишенными жизни шагами. Голодный Мальчик перегораживал дорожку, чтобы нельзя было убежать.

Филипп издал тихий скрипучий крик и загородил лицо растопыренными пальцами. Загнанное сердце затряслось беспорядочно и безвольно, как застиранная до прозрачности тряпка на ветру. Он слепо попятился. Из горла рвался придушенный писк. Тошнотворно сладкий запах воды и болотных цветов душил, разъедал кожу, ввинчивался под череп.

Филипп сделал еще маленький шажок назад – и замер, точно зная: последний миллиметр – и он прикоснется спиной к чему-то, о чем невозможно даже подумать. Волосы на затылке шевелились под дыханием этого существа. Все было кончено. Голодный Мальчик улыбался из осколков зеркала, и в каждой улыбке сверкали зубы. Боже, сколько у него зубов…

– Нагулялся? – раздался ласковый голос, и Филипп дернулся всем телом. Сердце, работавшее, казалось, на пределе, задергалось еще чаще – уже не биение, а пустая, бессмысленная, бесполезная вибрация, не способная поддерживать жизнь. Глаза Филиппа закатились. Сухая холодная рука обхватила его ладонь, потянула, разворачивая к себе.

– Идем же, – сказала мама, и Филипп, захрипев, выдернул руку, оцарапавшись об ее ноготь. Укол боли словно навел резкость: темнота перед глазами рассеялась, и реальность, искаженная Голодным Мальчиком, перестала плыть, снова обрела устойчивость. Филипп прижал ладонь к груди, унимая свистящее дыхание. Мама чуть нахмурилась. – Да не волнуйся ты так. Я скажу Отару Сергеевичу, что ты пока дома побудешь, раз тебе так хочется. Тебе надо отдохнуть. Я сырников нажарю, поешь прямо в комнате, с книжкой, сегодня можно.

– Мам, я не…

Филипп осекся, краем глаза заметив движение под ногами. Голодный Мальчик был там. Ждал у самого края, даже не пытаясь спрятаться. «А хочешь, приводи ее ко мне, – шепнул он. – Приходи ко мне с мамой. Тебе понравится…»

Носок черной туфли поддел осколки – и они зазвенели, переворачиваясь, пряча скрытые в них тени.

– В разбитые зеркала смотреть – к несчастью, – сказала мама. – Не надо так делать. Пойдем, Филипп… Пора домой.

Она робко прикоснулась к его руке – и он подчинился. Она улыбнулась ему:

– Ну не переживай так, что ты. Это же просто суеверие. Всего лишь твое отражение. То, каким тебя видят люди… – Он вздрогнул, подался назад, и мама раздраженно вздохнула. – Идем уже. Хватит бегать по всему городу и позорить меня.

Филипп вынул руку из ее ладони и сунул ободранный палец в рот.

– Не пойду я домой, – невнятно проговорил он и слизнул с царапины каплю крови. Опустил руку и повторил отчетливо, почти весело: – Никуда я не пойду. У меня дела.

– Дела… – невыразительно протянула мама, глядя сквозь него. Морось пробивала бреши в щите пудры на ее щеках, и они казались рябыми. Изъеденными временем. Всего лишь отражение, подумал Филипп. Как жаль, что он не догадался раньше…

…Филипп валяется на заправленной кровати. В одной руке у него – горсть «морских камешков», уже начинающих таять. В другой – старый номер «Искателя», взятый у Янки. У Янки дома куча отличных книг, – не то что у него, сплошное занудство, которое проходят в школе. Есть, конечно, еще папин кабинет, но это совсем другое дело. Жаль, что Янка редко делится, боится, что влетит, и каждый раз приходится выпрашивать. Филипп лежит на животе, языком снимает с ладони один «морской камешек» за другим и читает рассказ про странную штуковину, найденную в кустах ежевики. Он понятия не имеет, как выглядит ежевика; воображение подсовывает кустарнички шикши, увеличенные до гулливеровских размеров. Штуковину нашел американский мальчик, но, читая, Филипп думает то о Янке, то об Ольге, то о себе, не забывая краем уха прислушиваться к тому, что творится на кухне. Мама с бабушкой не одобряют конфеты в кровати. Фантастика им тоже не нравится: не то чтобы Филиппу ее запрещали, но всякий раз, увидев одолженную у Янки книжку, мама морщится: «И откуда у тебя такие примитивные вкусы…»

Это хорошо и ужасно странно – лежать вот так после всего, что случилось. Филипп специально следил за бабушкой – но за ужином она разве что плотнее сжимала губы и резче подносила ко рту свою чашку пустого чая. Как будто ничего не знает, – но такого не может быть, она же директор, на территории ее школы нашли труп, и про арест ей должны были рассказать…

Эти мысли тенями облаков проплывают сквозь Филиппа, пока он читает. Рассказ заканчивается слишком быстро и как-то нечестно. Филипп заводит глаза, пытаясь сообразить, что к чему, и вдруг понимает, что мама с бабушкой забыли закрыть кухонную дверь. Он тут же навостряет уши, привычно отделяя голоса от звяканья лопатки по шипящей под оладьями сковородке.

– …из той же компании. Мама, в этом что-то есть. Три ребенка с одним и тем же нервным заболеванием, мам! Я поговорила с медсестрами – предполагают, что они что-то нюхали или пили… ну, ты понимаешь, – она понижает голос, – понимаешь, для кайфа. Это… – еще тише, – наркомания! У нас!

Зачем она рассказывает, рассеянно думает Филипп. Знает ведь, что, если сказать, – бабушка не разрешит.

– У нас такой дряни быть не может, – говорит тем временем бабушка. – Опять сенсации захотелось? А о пользе ты подумала?

– Но кто-то их научил! Кто-то подсунул им эту дрянь! Кто-то… – она осекается, а когда заговаривает вновь, ее голос дрожит от возбуждения: – У одного из них из руки вырван кусок мяса. Прямо зубами, мам! Только полный псих мог это сделать… Возможно, это связано с убийствами!

Услышав об убийствах, Филипп приподнимается на локтях. Так часто бывает в детективах: когда полиция в тупике, человек со стороны может навести их на правильную мысль. Может, из-за дураков, перебравших с «моментом», мама как-то…

– Окстись, убийцу уже взяли, ты же сама писала заметку в завтрашний выпуск, – говорит бабушка.

Не додумав, Филипп опускается на живот и равнодушно слизывает с ладони конфету. Зря мама сказала, теперь ничего не выйдет.

– Этот алкаш… – голос мамы сдавлен от отвращения. – Не верю. У него не хватило бы ума скрываться так долго. Уверена, дело в наркотиках. Я буду требовать расследования…

– По голове себе потребуй, – шипит бабушка. – Ты должна вести за собой, а не пересказывать сплетни… Боже, мы же совсем недавно об этом говорили – и вот опять. Уймись!

– Мама…

– Ты нам мало жизнь испоганила?! – кричит вдруг бабушка, срываясь на визг. – Мало было преподавателя окрутить, принести от него в подоле? Ты, может, довольна, что твой отец нас всех сюда выкинул, мечтаешь еще дальше оказаться? Забыла уже, как твой муж здесь мучился, как ему здесь изучать было нечего, как он хотя бы одну завалящую легенду искал… Помнишь, как он спьяну плакал, жаловался, что здесь все стерильно, хоть самому сочиняй… Больно смотреть было, – а ты, его жена, журналист, пальцем о палец не ударила, чтобы ему помочь, только младенца своего и видела, погрязла в пеленках… Вот когда расследовать надо было! Забыла, чем он кончил? Ты ему жизнь сломала, оторвала от работы, от науки… и не смей отца винить, он как мог твой позор прятал… – Филипп, холодея, слышит, как мама громко хлюпает носом, будто простуженная, но бабушка не обращает на это внимания. – Нагадила и мужу, и себе, уж про меня лучше молчать, это мой крест… – говорит она таким голосом, словно у нее болит горло. – Муженек в тюряге сгинул, а ты теперь в детектива играешь… Расследование! Тебе лишь бы хвостом покрутить перед этим мальчишкой, который воображает себя умнее милиции… Давай, нагуляй второго, не стесняйся!

– Мама, что ты такое говоришь…

– Из-за твоего дружка меня на пенсию гонят! Меня!

– Что?!

– Из-за твоего активиста, любителя шнырять по кустам… Меня гонят на пенсию, а моя дочь играет в детектива и кропает желтые статейки… Продолжай в том же духе, окажешься на тех же нарах, что и твой душевнобольной муж! Давай, пиши погуще, тварь, и мать свою не забудь помянуть, что недосмотрела!

– Не тронь! – вдруг звонко выкрикивает мама. Жалобно звякает пишущая машинка, трещит бумага, которую сминают и рвут в клочья. От этого звука Филипп покрывается мурашками. Бабушка, тяжело топая, проносится в туалет.

Плеск бумаги, падающей в унитаз, едва различим – и в то же время оглушителен в своей окончательности. Устремившаяся из бачка вода рокочет, как селевый поток.

Растеряв все силы, бабушка шаркает по коридору медленно, будто на плечах у нее лежит бетонная плита. Филипп быстро закидывает в рот оставшиеся конфеты и поворачивается так, чтобы обложка «Искателя» не бросалась в глаза. Войдя в комнату, бабушка достает вязание и тяжело опускается в кресло. На Филиппа она даже не смотрит. С тех пор как он ушел без разрешения, они редко разговаривают: бабушка (боится его) слишком разочарована тем, как он себя повел, и никакие извинения тут не помогут.

Правда, сейчас она (боится) разочарована мамой. Краем глаза Филипп видит серебристое мельтешение спиц; они звенят часто и сердито, и из кухни так же часто, зло и неубедительно огрызается пишущая машинка. Он пытается понять, о чем кричала бабушка, но догадки приходят из тех областей, о которых он даже думать стесняется, – по крайней мере, когда не один. Размышлять о трех мальчиках, которые нюхали клей, – что же еще они могли делать? – проще и безопаснее. Филипп не очень понимает, что тут расследовать, но все равно было бы здорово.

Стук клавиш затихает, и из коридора доносятся крадущиеся мамины шаги. Щелкает шпингалет, и из туалета доносятся тонкие, прерывистые вздохи.

Филипп резко встает.

– Водички попить, – говорит он в ответ на вопросительно приподнятые брови бабушки.

Мамины материалы к статье разложены по всему кухонному столу. Филипп хватает вырванные из блокнота листки, исписанные незнакомым почерком, и оставляет на них цветные пятна растаявшей глазури от «морских камешков». Слюнявит палец, пытается стереть, делает еще хуже, но испугаться не успевает: листки сдвигаются, и из-под них вылезают три фотографии – три портрета, снятых, наверное, в мае, когда в школе делали фотки классов. Филипп выстраивает их в ряд. Деня. Егоров. На последней фотке Филипп сглатывает, и в пересохшем горле что-то болезненно щелкает.

Значит, до Груши он тоже добрался. Достал (съел) всех, с кем пришлось драться на Коги, всю их компанию. Всех плохих.

Филипп снова думает: а что, если мы тоже – плохие теперь, когда больше не носим ему еду? Позвоночник становится холодным и хрупким, как сосулька.

Филипп не замечает, как мама возвращается на кухню: не слышал грохота спускаемой воды. Ощутив движение пахнущего пудрой воздуха, он отскакивает от стола. Расплескивая, наливает из остывшего чайника воду, гулко глотает, вытирает рукавом рот с тихим «уф-ф». Мама смотрит на него, сложив руки на груди. Сдвинутые с мест бумаги и размазанные отпечатки пальцев, розовые, синие и изумрудно-зеленые, выдают Филиппа с головой. Мама бросает быстрый взгляд на стену, из-за которой доносится позвякивание спиц, и упрямо вздергивает подбородок.

– Ты знаком с этими мальчиками? Дружил с ними? – тихо спрашивает она.

Филипп глупо ухмыляется и неопределенно поводит плечами. Глаза мамы обведены красным, а нос так напудрен, что, кажется, порос нежной белой шерсткой. Хочется обнять ее крепко-крепко и сказать, чтобы не плакала.

– А что, если я знаю? – едва слышно выговаривает он, и мама подается к нему всем телом.

– Тогда расскажи, – говорит она. – Это клей, да? Или какой-нибудь растворитель? – Филипп сердито мотает головой, и мама чуть притопывает ногой. – Признайся, я не буду ругать! Ты же не пробовал с ними эту дрянь, правда? Ну конечно, ты же умный мальчик, ты бы не стал…

– Мам, дело вообще не в этом…

– Я понимаю, ты не хочешь быть ябедой, тебе кажется, что выдавать друзей нехорошо. Но ты поможешь им, если расскажешь, понимаешь? Это твой долг – это, а не ложная преданность…

– Да послушай же, мам…

– Вы покупали «Момент» в универсаме, да? Только скажи, кто вас этому научил? Кто этот мерзавец?

Филипп сует руки в карманы. Глядя в потолок и щурясь от песка в глазах, он презрительно тянет:

– Какой там – научил! Да все и так с первого класса знают!

Мама смотрит на него несколько секунд – боль в этом взгляде режет глаза, горло, сердце, – а потом отворачивается и садится за машинку.

– Не знала, что у тебя так развит стадный инстинкт, – говорит она треснувшим голосом. – Тебе пора спать, Филипп. Иди чистить зубы, мне надо работать.

Он лежит, глядя в сумрачный потолок, тихо вдыхает въевшийся в волосы кухонный чад и слабый запах табачного дыма – мама тайком курила в форточку, когда решила, что все уже заснули. Она вообще долго не ложилась – все стучала клавишами, так долго, что Филипп несколько раз задремывал, а когда просыпался, – машинка еще клацала, но с каждым разом все медленнее и неувереннее. Даже улегшись в кровать, мама не угомонилась, и теперь Филипп слушает, как она ворочается, всхлипывает и детским голосом бормочет в полусне. Да засыпай уже нормально, думает он. Вон как бабушка храпит, и ты давай… Глаза у него слипаются, и он боится отключиться сам.

Филипп представляет себе полки, за которыми не видно стен кабинета, книги, книги, тонкие, плохо отпечатанные брошюры, как попало распиханные записные книжки и снова книги. Мысль о папиной библиотеке впервые не радует его. Она слишком большая, а времени у него – хорошо, если пара часов. Он не успеет найти то, что нужно. В отчаянии он думает, что можно просто заснуть и никогда больше не заговаривать с Ольгой и Янкой о том, как избавиться от Голодного Мальчика. Можно просто убежать.

Он плавает на тускло-радужной пленке дремы, пока мама наконец не затихает. Выждав для верности еще пару минут, Филипп вытаскивает из-под подушки заранее припрятанный ключ, укладывает одеяло длинным комом, будто под ним кто-то есть, и на цыпочках крадется к кабинету. Ключ плавно входит в попахивающий семечками замок, – на всякий случай Филипп смазывает его подсолнечным маслом каждый раз, когда оказывается дома один. Сегодня как раз тот случай. Ждать до утра нельзя. Филипп боится, что уже опоздал. Казалось, в городе они в безопасности, но теперь Филипп понимает, что ошибся, страшно ошибся. Ведь Груша не ходил на Коги с тех пор, как Голодный Мальчик высосал Деньку. Груша вообще никуда не ходит без Егорова… Ольга будет следующей: она сказала «ей-богу», а потом нарушила слово. Голодный Мальчик съест ее, если Филипп не узнает, как загнать его обратно туда, откуда он появился.

Филипп собирается повернуть ключ, когда из кабинета доносятся размеренные шаги.

Слышно: ходит человек, которому надо что-то хорошенько обдумать, и дело это – думать – для него привычно, как дыхание. Ходит, по-профессорски заложив руки за спину, глядя на что-то, доступное только воображению, поблескивая стеклышками очков, с лицом отрешенным и строгим. Не кричи, не шуми, не дыши, не мешай отцу работать. (…Филипп сидит на папиных коленях, прижимаясь спиной к впалому животу. Рука, покрытая темными волосками, как перышками, подцепляет пельмень, и Филипп открывает рот. Пельмень отвратительно скользкий, вязкое тесто залепляет зубы, и от жирного привкуса фарша не избавят потом никакие конфеты, но Филипп открывает рот широко-широко, едва дыша от счастья. «Ты опять ковырялся в тарелке? – спрашивает мама, заглянув на кухню. – Зачем ты отвлекаешь отца от работы? Иди, я сама его докормлю». Руки в темных волосках обхватывают Филиппа за бока и ссаживают на соседний стул. «Ну-ка доедай, – говорит мама. – Ты же не хочешь, чтобы отцу снова пришлось возиться с тобой вместо того, чтобы писать монографию». Филипп виновато смотрит на отца, и тот вдруг подмигивает. Филипп крепко сжимает губы, чтобы не рассмеяться с набитым ртом, – мама смотрит, – и, зажав вилку в кулаке, тычет в следующий пельмень. Он съест все. Он не хочет отвлекать папу.)

…ходит кто-то, запертый в клетку. Ходит, размышляя, как выбраться. Так он ходил по камере в тюрьме – ходил, пока не умер или не нашел выход, а снаружи вдоль забора с колючей проволокой заливались тоскливым лаем собаки, обученные ловить беглецов и отводить их назад…

Филипп думает о собаках, о том, как хватают за рукав беглеца, сумевшего вырваться в мир людей. Кто-то должен открыть им. Кто-то должен отпереть ворота, чтобы они могли затащить преступника обратно в тюрьму, думает Филипп, и волосы на его голове поднимаются, как от электричества.

Он представляет, как беззвучно вытаскивает ключ из замочной скважины и возвращается в постель. Он представляет самого себя, тихо похрапывающего под одеялом, а его руки тем временем поворачивают ключ. Язычок замка выходит из паза, и его тихий металлический щелчок что-то сдвигает в голове Филиппа.

Дверь за спиной плавно закрывается. Филипп мельком видит у письменного стола размытую тень, резко отдергивает голову, как от удара, и опускает глаза. Пальцы его босых ног, толстые и белые, как рыбье брюхо, поджимаются на холодном полу. Один ноготь растет криво. Филипп сосредотачивает на нем все свое внимание, чтобы даже краем глаза не увидеть то, что расхаживает по кабинету.

– Расскажи про собак, пап, – просит он. Тень молчит, и Филипп уточняет: – Если мне, например, надо, чтобы собака отвела кое-кого… ну… туда.

– Ты уже знаешь, – отвечает тень. Голос у нее негромкий и чуть насмешливый. Голос так похож на папин, что Филипп едва удерживается, чтобы не взглянуть.

– Да, но ведь надо говорить что-то, правильно? Или там костер особый зажечь, я не знаю…

– Ты знаешь все, что надо.

То, что притворяется его отцом, меряет кабинет неторопливыми шагами; Филипп не может заставить себя посмотреть, но и без того знает, что руки у него сцеплены за спиной, на носу поблескивают очки, а лоб исчерчен морщинами, которые становятся глубже, когда оно подбирает понятные Филиппу слова. Оно расхаживает из угла в угол, и каждый раз, когда оно поворачивает, Филиппа обдает запахом пыльных перьев. Под звук его шагов хорошо думать. Главное – не смотреть. Не поднимать глаз.

Спустя какое-то время, сыпучее и едкое, как известь, Филипп запирается в туалете. При свете слабой лампочки он вывязывает коротенькое Послание из мотка ниток, который держит в кармане домашних штанов, и, прихватив ножницы, возвращается в постель. Высунув от напряжения язык, он запускает руку в щель между стеной и кроватью и нашаривает грязную футболку. Деревянный остов обдирает руку, оставляя на предплечье прозрачные ошметки сорванной кожи. Филипп рассеянно скусывает их; стараясь не щелкать лезвиями ножниц, аккуратно вырезает из футболки полосу, испачканную кровью, и сует лоскут под подушку, где уже лежит Послание. Он думает, что так и пролежит, задыхаясь от вони протухшей крови и слушая, как папа расхаживает по кабинету, – но засыпает почти мгновенно. Ему снятся обожающие, лишенные сомнений карие глаза и добрые мокрые носы, тычущие в ладонь.

Под утро он просыпается от того, что рыдает, зарывшись лицом в скомканную простыню, и больше заснуть уже не может.

6

Ольга отшвырнула телефон. Потревоженный дядя Юра застонал и задергал ногами. Обмирая, Ольга снова взялась за сковородку, но тут в комнате хлопнули дверцы шкафа, послышался быстрый топот, и Полинка влетела на кухню. Ольга выхватила у нее скотч, краем глаза заметив – закушенную алую губу, горящие возбуждением глаза, смуглый румянец во всю щеку. Как она не понимает… Выкинув из головы лишние мысли, Ольга рухнула на колени, ломая ногти, чудом подцепила край скотча, – сколько раз говорила заворачивать обрез, и все без толку, и вот опять… Она принялась обматывать запястья дяди Юры, и он слабо задвигал руками, пытаясь вырваться. «А ну лежать», – прошипела она и придавила коленом тощее бедро. Кажется, связано было крепко. Для надежности Ольга сделала еще виток. Скомандовала вполголоса:

– Ножницы.

Ножницы тут же просунулись из-за спины – кольцами вперед, как положено, держала наготове, какая же умница… Ольга отхватила скотч и, передвинув колено так, чтобы прижать обе ноги, принялась обматывать лодыжки, морщась от запаха носков.

Готово. Ольга медленно выпрямилась, по-прежнему стоя на коленях. Осознала, что на полу ее кухни лежит связанным больной старик, на которого она напала посреди мирного разговора.

– А почему ты чугунную не захотела? – спросила Полинка из-за спины. – Ну, сковородку.

– Чугунной можно убить, – ответила Ольга. Ее затрясло. Не зная, что делать, она привычным движением проверила дяде Юре пульс – нормальный… На лбу красное пятно – след от удара и, наверное, ожог, но не серьезный, первой степени… Ольга убрала руку – и дядя Юра открыл глаза. Она машинально посмотрела на зрачки – все в порядке. Бледные, как свинина, губы искривились в сумасшедшей ухмылке.

– Я тебя узнал, – сказал он. – Думала, притворишься своей матерью, и я не догадаюсь? Думала, я совсем из ума выжил, все забыл? Не-ет, я тебя узнал… – и он засмеялся, заблеял сквозь хныканье: – И чего вы все лезете ко мне? Других игр нет? – Он помолчал, облизывая губы, и вдруг его брови чуть сошлись, усмешка исчезла. Перед Ольгой проступило озабоченное лицо абсолютно здравого человека, попавшего в мелкую неприятность, и она похолодела. – Ну, хватит, – строго сказал дядя Юра. – Развяжи меня.

– Заткнись, – бросила Ольга и поднялась с начинающих неметь колен. Уселась на табурет, благонравно сложив руки перед собой. Нахмурилась, пытаясь понять, как она, – так тщательно выстроившая нормальную жизнь, так истово замаливавшая грехи, – оказалась загнана в угол. Она так яростно выпалывала из души любые ростки, напоминающие о той, старой Ольге, вычищала из памяти любые намеки на забытую историю – и вдруг оказалась в самом ее центре. И никто не поможет – потому что помочь могут только те, кто способен получить Послание, но Янка заперта. Она сказала – ты не поверишь, но Ольга поверила, сразу и без сомнений, потому что под окном лежали собаки, а на полу – ударенный дядя Юра, и, значит, взрослых, в которых они превратились, взрослых, которых нельзя запереть и не пускать, больше не было. Янка не выйдет. А Филька давно уже не в счет…

Дядя Юра, выжидательно наблюдавший за ней, пошевелился.

– Ну, хватит дурака валять, – произнес он все тем же пугающе нормальным голосом. – Отпусти меня немедленно. Тебе же лучше будет…

(– …А ну стоять! Я кому сказал, стоять! Вам же лучше будет!

Ольга начинает хихикать. Дыхание сбивается, ноги становятся чужими; дурацкий смех душит ее. Широкая Филькина спина скрывается за углом, и мгновение спустя Янка тоже исчезает из виду. Но Ольга, преданная собственным смехом, уже не может бежать. Она хохочет, сгибаясь и хватаясь за бок. Угол, за которым скрылись Филька и Янка, приближается слишком медленно. Она больше не может. Она попалась. Она продирается сквозь воздух, загустевший от отчаяния, и смеется.

– Я кому сказал?! – слышит она крик за спиной. – Тебе же лучше будет!..)

– Тебе же лучше будет, – с напором повторил дядя Юра. Ольга расхохоталась, откинув голову; поймала на себе взгляд дочери – и смех оборвался. Восторженный, хищный, кусачий взгляд. Дядя Юра засопел и принялся вертеть запястьями.

– Пожалеешь… – пробормотал он.

– Уже жалею, – буркнула Ольга. – Не надо было к нам лезть…

– Чего он вообще приперся?! – шепотом воскликнула Полинка.

Ольга покачала головой. Горло свело спазмом.

– Боже… мама… – пробормотала она и уткнулась лицом в ладони.

…В один из осенних дней, когда туман оставляет в носоглотке горьковатую пленку с лекарственным привкусом и от промозглого холода не помогает даже колючий свитер с высоким горлом, Ольга приходит домой с художки и застает маму плачущей над коробкой макарон. Впервые с тех пор, как они перестали ходить на Коги, Ольге становится по-настоящему страшно. Мама часто всхлипывает по ночам, когда думает, что ее не слышно. Из-за работы, денег, проверок инспектора из детской комнаты милиции… Раньше она была не такая. Это из-за жениха, этого козла, который взял и исчез почти четыре года назад, в то самое лето. Мама ничего не говорила – но Ольга видела, что в ней что-то сломалось. Как будто разбился грифель в карандаше – его можно поточить, и будет казаться, что все в порядке, но стоит чуть надавить – и обломок стержня вывалится, выворачивая за собой тонкие розоватые щепки…

Но открыто мама не плакала очень давно. И когда этот дурацкий жених исчез – не плакала. Единственный раз Ольга видела ее слезы, когда исчезла баба Нина. Она сама тогда ревела как маленькая…

Мама вздрагивает плечами, сгорбившись над серой с красными надписями картонной коробкой. Тушь черными ручейками течет по щекам, и Ольга понимает, что ход жизни сломан навсегда. Она хватает маму за безвольно лежащие на столе руки, стискивает их, обмирая от того, какие они холодные и влажные, мертвенно-мягкие, – как две снулые рыбины. Неведомая беда так огромна, что заполняет голову, как туман – город О. Потом Ольга чувствует слабое пожатие. Мама криво улыбается, отнимает руки, и Ольга быстро тыкается лбом в ее плечо.

– Ставь кастрюлю, – говорит мама и вытирает нефтяные дорожки со щек. – Будем коммерческие макароны варить. – Она вскрывает коробку и заглядывает в ее гремящее нутро. – На вид как обычные, разве что подлиннее, – хмыкает она, и Ольга спохватывается:

– Коммерческие? Они же дорогие очень…

– А по талонам все еще с утра разобрали, – пожимает плечами мама. – Ну, хоть попробуем.

Она принимает веселый, почти лихой вид, но глаза у нее красные, а щеки – грязно-серые от размазанной туши, и Ольге хочется заплакать. Она представляет, как после смены мама обходит пустые магазины, добирается даже до универсама рядом с институтом, но так и не находит макарон. В маминой сумке лежит розовый листок талонов на сентябрь; из-за вырезанных квадратиков он похож на выкройку замысловатой коробки, но не использован даже на две трети. Через несколько дней оставшиеся талоны превратятся в бумагу, а проклятых макарон все нет. И совсем не обязательно их покупать, дома есть пшенка и рис. Но маме нужны, очень нужны эти несчастные макароны, и, дойдя до отчаяния, она решается потянуть на себя железную, в пятнах сварки дверь под неприметной вывеской «Коммерческий магазин». Между коробками с длинными тепличными огурцами и мешками с рисом, покрытыми японскими иероглифами, она пробирается к витрине, и ее нежно охватывает розовый запах жвачки. Под стеклом прилавка блестящие сникерсы и натсы перемигиваются с новенькими чистыми кассетами, брикетами растворимой корейской лапши и неоновыми резинками для волос. Но ей нужны только макароны…

Ольга засыпает грязно-белые, смутно напоминающие о чем-то неприятном трубочки в закипевшую воду и садится напротив мамы. Ловит ее пристальный, оценивающий взгляд, со странной задумчивостью блуждающий по плечам, животу, груди. Этот осмотр заставляет Ольгу нервно заерзать, и мама успокаивающе улыбается.

– Как же ты хорошо вяжешь… Знаешь, пояса из собачьей шерсти помогают от радикулита.

Ольга одергивает изжелта-серый свитер, украшенный замысловатыми косами. Она вязала его почти месяц, – а вот на шарфик ушла всего пара дней. И ей совсем не нравится думать о том, к чему ведет мама.

Носить этот свитер ей тоже не нравится, но ничего теплее у нее просто нет. Это ее белый флаг. Он появился, потому что копить особые нитки больше не нужно: теперь некому отправлять Послания. Свитер – тоже Послание, рассказанная самой себе история о том, как Ольга осталась одна. Янка никогда не вернется с материка, Фильку не выпустят из дома. Больше незачем чесать линяющих дворняг, мыть воняющие псиной клочья шерсти, прясть, не сделав толком уроки, пока глаза не начнут слипаться, вязать хитроумные узлы, сверяясь с мятым тетрадным листком. Этот свитер – доказательство того, что игры кончились.

– Я вот думаю: если бы ты связала несколько штучек, я бы, наверное, смогла продать их в больнице, – почти жалобно говорит мама, и Ольга яростно мотает головой.

(…блестящие клыки аккуратно смыкаются на рукаве Голодного Мальчика. Куда он его тянет, думает Ольга. Думает лениво, мимоходом, чтобы вдруг не понять. Сильные лапы упираются в сахарно блестящий песок, и Голодный Мальчик бледнеет от страха…)

С пугающей ясностью Ольга понимает, что некоторые вещи делать нельзя. Не потому, что будут ругать, не потому, что это глупо или даже опасно: просто – нельзя. И продавать стариканам из маминой больницы шерстяные пояса, связанные из особых ниток, – одна из таких вещей.

Мама хмурится, собираясь что-то сказать, и Ольга трясет головой так, что щелкают шейные позвонки.

– Ты бы хоть подумала, – обижается мама. – Вышли бы неплохие деньги. Твои, между прочим…

– Я не могу, – говорит Ольга и широко раскрывает глаза. – У меня нитки кончились.

– Так наделай еще… Все равно с собаками не расстаешься.

– Не могу. Я не смогу начесать, – Ольга раскрывает веки так широко, что глазные яблоки кажутся совсем голыми и уязвимыми. По ним скользит мертвящий холодок. – Представляешь, мам, мне собаки вообще больше не нравятся! Терпеть их не могу, они слюнявые и псиной воняют!

Мама качает головой, чуть поджимая губы; ее взгляд случайно падает на коробку с макаронами, и глаза начинают блестеть.

(…Дверь в квартиру бабы Нины приоткрыта. Документы и деньги лежат в тумбочке. Лоснящееся на локтях пальто, пропахшее звездочкой, дохлой вороной свисает с вешалки. Мама, стоя у телефона рядом с просиженным креслом, звонит и звонит – в больницу, в милицию, в морг, – и с каждым звонком ее глаза блестят все сильнее, а потом по щекам протягиваются мокрые дорожки, и мама, опустив трубку, закрывает лицо ладонями…)

– Я могла бы просто вязать, – говорит Ольга. – Шарфы с шапками.

– Да кто их купит, – горько усмехается мама. – Да и пряжу не достать…

– Тогда я работать пойду.

Мама пожимает плечами, и Ольга упрямо наклоняет голову:

– Мне уже четырнадцать, мне можно!

– Посмотрим, – сухо говорит мама, и Ольга, сердито дернув носом, идет сливать воду с коммерческих макарон.

Они едят их с остатками крошечной утки-чирка, подаренной маме мужем одной из пациенток. Обсасывая тонкие косточки, Ольга думает, что, если бы пояса из собачьей шерсти можно было продавать, они могли бы иногда покупать мясо на рынке.

Оставшиеся макароны она доедает, посыпав сахаром, на завтрак, ожидая звона колокольчика за окном. А когда мусорка приезжает – бежит, едва накинув куртку на плечи, выкидывать оставшиеся собачьи нитки.

Несколько дней между Ольгой и мамой висит напряженное молчание. Каждый вечер Ольга просматривает последнюю страницу «Советского Нефтяника» – там, в самом низу, печатают объявления о работе. Ольга обводит бледным карандашным овалом те, что кажутся ей по зубам. После школы она обходит почту, три магазина (один из них – тот самый коммерческий) и несколько контор, в которых требуется уборщица, но везде с Ольгой перестают разговаривать, едва узнав, сколько ей лет. В последней конторе, набитой потрошеными компьютерами и пыльными мониторами, она врет, что ей шестнадцать. Уже кажется, что подпирающий спиной сейф коротенький дядя с задумчиво-оценивающим взглядом сейчас вручит ей швабру и пачку денег. Но тут в кабинет, грохоча сапогами на шпильках, входит мымра в сверкающих изумрудных лосинах и промокшей под дождем шубе, и дядя с грустной миной, но как-то излишне суетливо говорит Ольге, что место уже занято.

Это становится последней каплей. Корчась от унижения, Ольга рассказывает маме об отказах. На задумчивом дядьке мама начинает хмуриться, и рассказ о мымре в лосинах, которая помешала, когда дело уже почти выгорело, вызывает у нее странное, неприятно тревожащее облегчение. Подперев щеку ладонью, мама грустно смотрит, как Ольга шипит и плюется от ярости.

– Мы же хотели, чтобы ты пошла в художественное училище, – напоминает она. – Если сейчас бросишь – не поступишь…

– Ну и не надо. Поступлю куда-нибудь еще. Или вообще учиться не буду – может, я уже начальницей стану. – Ольга понимает, что мелет чушь, но остановиться не может. Думает: если бы этот дурацкий жених не пропал, у нас, может быть, было бы больше денег. Мысль тошнотворная, как попавшая под машину крыса с выдавленными кишками, но Ольга никак не может выгнать ее из головы. Вспоминает настороженную мымру. – Или вообще замуж за бизнесмена выйду, – брякает она.

– Еще чего не хватало, – хмурится мама. – Брось, успеешь еще наработаться…

Ольга уперто мотает головой, и мама вздыхает. Ее глаза сами собой соскальзывают на коробку из-под макарон, стоящую на подоконнике, и подбородок поджимается, покрывается дрожащей рябью. Это длится всего мгновение – но Ольга замечает. Замечает и то, что мама старается не смотреть на коробку, – но проклятая картонка притягивает ее, будто недобрым заклинанием.

– Не хочу я в художку поступать, я в медицинское пойду, как ты, – говорит Ольга. – Только мне работу надо найти.

Мама снова вздыхает – прерывисто, будто сдерживая поток воздуха.

– Может, санитаркой? – с непонятной натугой спрашивает она. – Я поговорила кое с кем, тебя возьмут…

– Ага, – осторожно кивает Ольга. Мамино смущение беспокоит ее. Хорошо, если придется горшки выносить, – а если заставят уколы ставить? Она не сможет… – А что надо будет делать? – осторожно спрашивает она.

– Да чепуха, полы мыть, справишься, – отмахивается мама с преувеличенным легкомыслием. Ольга решает не обращать на него внимания. Не может позволить себе искать подвох.

– Ага, – говорит она. – Конечно справлюсь.

– Только придется на автобусе ездить, – небрежно добавляет мама, глядя куда-то в угол.

Несколько секунд Ольга недоумевает, зачем ездить на автобусе, если от дома до больницы идти минут десять, – наверное, столько же, сколько до ближайшей остановки. Потом до нее доходит, что в городе – а вернее, за городом, у самого аэропорта – есть еще одна больница.

– Тебя переведут, как только у нас место появится, – тихо обещает мама, и Ольга с противоестественной бодростью отвечает:

– Ага. Да ладно, не так уж далеко ездить. Подумаешь, автобус…

В конце концов он устал грозить и упрашивать и теперь, лежа на боку, молча смотрел сквозь зарешеченное окно на низкое небо и верхушку ольхи, изогнутую на ветру. От лета, щедро обещанного с утра, не осталось и следа. Краски начинали выцветать; до настоящих сумерек было еще далеко, но серые нити уже вкрадчиво заползали на кухню – незримые щупальца будущей темноты, отвратительный намек на интимность. Передернувшись, Ольга встала – так резко, что Полинка вздрогнула и испуганно вздернула голову. Ольга хлопнула ладонью по выключателю, и щупальца отпрянули – но не убрались, притаились по углам. Дядя Юра зажмурился и повернулся на спину.

– Хоть бы шторки задернула, – проворчал он. – Или нравится красоваться?

Ольга раздраженно дернула плечом.

– Не понимаю, как вас вообще выписали, – сказала она. – Вы же отмороженный на всю голову.

– А я сбежал, – невыразительно проговорил дядя Юра.

– Но…

– Да не из дурдома. От него. – Дядя Юра смотрел сквозь потолок – и Ольга не хотела знать куда. На резиновой маске его лица шевелились только губы. Ольга втянула сквозь зубы вдруг ставший очень холодным воздух. Хотела сказать, чтобы он заткнулся, – но только прижала руку ко рту. – Он… отвлекся, – сказал дядь Юра. Полинка вдруг резко выпрямилась на своем стуле, вытянулась в струну, и ее загар стал зеленоватым.

Ольга вспомнила, как всего пару часов назад разъяренно совала в лицо дочери Библию, и ей захотелось то ли провалиться от стыда, то ли истерически расхохотаться. – Только теперь он меня ищет, – забормотал дядь Юра. – А я его узнать не могу, он оборачивается, смотришь – вроде нормальный пацан, а то и девчонка, а может, это он. Мне его первым найти надо, иначе… опять… – Он конвульсивно повернулся на бок, поджал колени к груди. – Не хочу, не могу туда опять…

Он дернул головой. Взгляд скользнул по оконному стеклу, и глаза дяди Юры полезли из орбит.

– Смотрит на меня! – взвизгнул он. – Смотрит! Ты, сука, нарочно, ты с ним сговорилась шторки не задергивать, чтоб он меня нашел! Убери-и…

Ольга, задохнувшись, ринулась к окну, перепрыгнув через сучащего ногами дядю Юру. Дернула занавеску, оборвав пару колечек. Мельком увидела в стекле – себя, только себя, он же полный псих, ничего там нет и быть не может, кроме отражений, а под окном полукругом стояли собаки, навострив уши и напряженно вытянув хвосты, и, когда они увидели ее, хвосты дружно качнулись, уши вытянулись, готовые ловить команду, и Ольга зажмурилась до боли под веками и рванула вторую штору, полностью закрывая стекло. Дядя Юра завыл; что-то металлически загремело по полу, и Ольга развернулась, присев и сжимая кулаки, готовая драться. Полинка поджала ноги, сжалась на стуле в упругий, опасный комок. Дядя Юра, не прекращая орать, бился на полу, и из его карманов сыпалось – мелочь, ручка, зернистый брусок, ключи…

Ключи.

Ольга набрала стакан воды. С холодным удовольствием пустила тонкую струйку дядь Юре на голову, и он наконец заткнулся. Зафыркал, затыкал носом в плечо, обтирая капли. Улучив момент, Ольга нагнулась к нему коротким змеиным броском – и тут же выпрямилась, сжимая ключи в кулаке. Почувствовав движение, дядя Юра откатился в сторону и выставил перед собой обмотанные скотчем руки. Как будто боялся ее. Как будто она могла его ударить… Это само по себе было мерзко – но еще гаже было то, что на все это безобразие смотрела Полинка. Смотрела во все глаза, возбужденно подрагивая ноздрями.

– Угомонился? Полежи пока здесь. – Ольга залпом допила остатки воды, грохнула стакан на стол и крепко взяла Полинку за плечо. – Идем…

Полинка метнула на дядь Юру тревожный взгляд, и Ольга чуть подтолкнула ее к коридору:

– Идем, никуда он отсюда не денется…

Полинка послушно дошла до комнаты – но стоило Ольге прикрыть дверь, и она немедленно вывернулась, схватила ее за руку.

– Мам, а что мы с ним дальше делать будем? – свистящим шепотом спросила она. Ее распирало от любопытства. И она нисколько не сомневалась, что мама знает, что делать. Ольге захотелось провалиться сквозь землю.

– Мы – ничего, – сказала она. – Ты останешься здесь. Никуда не ходи, ясно? Никого не пускай. Запрись. – Полинка рассеянно кивала, и Ольге захотелось хорошенько ее встряхнуть. – Ты все поняла?! – рявкнула она.

– Не ходить, не открывать, – равнодушной скороговоркой повторила Полинка.

– Я серьезно. Очень серьезно, понимаешь? – Ольга помолчала, решаясь. Шепнула: – Ты ведь знаешь, кто он?

Полинка наконец сосредоточилась. Розовые крылья носа напряглись, губы сжались в полоску. Она снова кивнула – вдумчиво и послушно.

– А ты? – беспокойно спросила она.

– А я…

Нервно подшмыгивая, Ольга вынула коробку с аптечкой. Заглянула в пропахшее камфарой нутро. Здесь было многое, чего держать в доме не стоило, многое, что могло бы надежно угомонить дядь Юру, но ничего из этого Ольге сейчас не годилось. Покусывая губу, она выбрала самый большой шприц. Большая бутыль физраствора стояла в шкафчике в ванной, – хорошо, что не на кухне, ничего бы не вышло…

– Сиди здесь, – сказала она Полинке. – Ни в коем случае не выходи. Понятно? Ни в коем случае!

Дядя Юра успел проползти полкухни – то ли пытался сбежать, то ли просто хотел оказаться подальше от отражений, скрытых лишь ненадежной занавеской. Ольга присела над ним на корточки. В одной руке она держала ножницы; в другой – наполненный шприц.

– Знаете, я же медсестрой стала, как мама, – светским тоном сказала она и напоказ пустила из шприца тонкую струйку. – Я вас сейчас развяжу, и мы тихонько пойдем к дяде Саше. Вы же туда хотите? Там лекарства, диван… или на чем вы там спите. Пойдем не торопясь. Если вы будете орать, я сделаю вам укол. Полезете к прохожим – укол. Попытаетесь убежать… Помните, как быстро я бегаю?

А собаки бегают еще быстрее, подумала она. Собаки, которые дежурят под окном… Она почти увидела, как выходит из подъезда, подталкивая дядь Юру в спину, и собаки, отряхиваясь, вылезают из палисадника и незаметно трусят следом, растянувшись в редкую цепь.

Дядь Юра с отвращением кивнул.

– Что там у тебя? – спросил он, не отрываясь от шприца. Ольга улыбнулась, щедро показав зубы.

– Там… Хорошая вещь. Как выписались из психушки, так и обратно отъедете.

– Люди не позволят…

Ольга пожала плечами:

– Вы – псих, я – медсестра. Никаких вопросов. И главное, вам не надо будет больше никого искать. Голодный Мальчик сам вас найдет. Будет поджидать сразу после укола.

– Вот, значит, как ты его зовешь, – дрожащим голосом выговорил дядь Юра. Быстро облизал сухие губы, загипнотизированно глядя на сверкающую каплю, замершую на конце иглы. – Он тебе нравится, да? Ты с ним заодно. Я сразу должен был понять. Еще когда вы лампочки в моем подъезде били, чтобы ему в темноте проще подобраться… Ты вообще представляешь, что вы творили? Ты вообще не знаешь, а я знаю! Я-то знаю! Лучше смерть, чем такое! Я людей спасал, хотел его найти, остановить, чтобы он больше никого не забрал. А у тебя даже не шевельнется ничего, у тебя же ни совести, ни жалости… Откуда тебе знать…

– Откуда мне знать, – повторила Ольга и дернула носом.

Она приезжает в больницу каждый день после школы, чтобы вымыть полы в вестибюле или в отделении овощей. Ей не приходится подходить к буйным – так устроила мама. Но Ольга не боится шизиков и алкашей, поймавших белочку. Те, кто по-настоящему ее пугают, лежат как раз в палате хроников. Когда она заходит туда впервые, ей кажется, что Груша сейчас поднимет голову. Тусклые глаза с хрустом провернутся в заросших ягелем глазницах и сойдутся на ней. Серый палец, похожий на мертвый кедровый сучок, уткнется в грудь.

Поначалу она не может заставить себя подойти к кроватям Груши, Егорова и Дени ближе, чем на несколько метров, и моет только там, куда дотягивается шваброй. Но день проходит за днем, а они так и лежат с закрытыми глазами, почти неподвижные, и только изредка испуганно мычат в полусне. Они ничем не отличаются от остальных. Вовсе не страшные. Вообще в психушке нет ничего страшного.

Правда, в соседней палате, маленькой и всегда запертой, иногда кто-то орет так дико, будто его режут ножом. Когда Ольга слышит этот крик в первый раз, волосы у нее встают дыбом. «Напугал его кто-то до усрачки, вот и орет, – небрежно объясняет сестра-хозяйка. Она маленькая, круглоголовая, и волосы у нее такие черные, что отливают синевой. Ольге она очень нравится, потому что немножко похожа на бабу Нину. Сестра-хозяйка быстро смотрит по сторонам – не слушает ли кто – и шепотом говорит: – Говорят, он жену свою до петли довел. Изменял ей с одной разведенкой, медсестрой из горбольницы, она и не выдержала. А он тут же к любовнице побежал, даже похоронить толком не успели… А на сороковой день ему жена и явилась… – Сестра-хозяйка весело смотрит на ошарашенную Ольгу и со смаком добавляет: – Синяя вся. Тут у кого хочешь крыша съедет…» Ольга понимающе кивает. Конечно, дело в мертвой жене. «Так ему и надо», – говорит она с хищной ухмылкой, и санитарка хмурится: «Ты что, нельзя так, больной же человек…» Мужик, запертый в палате, орет часто, и через несколько дней Ольга перестает вздрагивать от его крика.

На пятый или шестой день она заходит в палату хроников и видит рядом с Грушей женщину в мятой серой юбке и розовой кофте в катышках. На Грушиной тумбочке лежит яблоко, яркое, как лампочка. Ольга ставит ведро, расплескивая воду, и женщина поворачивает на звук опухшее лицо с по-детски приоткрытым ртом. Ее блондинистый начес примят, будто на голову женщины давит что-то невидимое, но невероятно тяжелое. Что-то, готовое раздавить – или уже раздавившее.

– Вы чего здесь? – спрашивает Ольга, покрепче цепляясь за швабру, и женщина бросает тревожный взгляд на часы.

– Так посещение же, – говорит она. – До пяти же… Можно ведь?

Ольга пожимает плечами.

– Ему вроде получше сегодня, – говорит женщина с жалкой, дрожащей улыбкой. – Я только вошла, а он такой: мама…

Лицо Ольги каменеет. Она снова пожимает плечами и обмакивает тряпку в ведро. Металлическая ручка звякает; потревоженный Груша шлепает губами и беспокойно мычит.

– Вот, слышите, опять! – торжествующе говорит его мама и поправляет одеяло. – Да, сынок… здесь я… Вы хороший человек, я по лицу вижу. Вы уж присматривайте за ним, ладно?

– Сами присматривайте! – взвизгивает Ольга. – Я тут полы мою!

Женщина отшатывается от ее крика; ее глаза сигают в сторону, и в них появляется хитреца. Она вдруг хватает потертую сумочку и принимается в ней копаться.

– Вот, – говорит она, – я тут оставлю, вы уж приберите… Ну, чтоб уход ему получше…

Она выкладывает на тумбочку мятую купюру, и у Ольги темнеет в глазах.

– Я тут полы мою, – повторяет она, – я его не трогаю, понятно? – Женщина смотрит на нее с приоткрытым ртом, обиженно поджимает губы и снова принимается копаться в сумке. Ольга топает ногой, попадает по тряпке, – влажный, сосущий, болотный звук. – Уберите, а то нажалуюсь! – рявкает Ольга, и Груша жалобно хныкает. На соседней койке беспокойно ворочается Егоров. – Я уборщица! – кричит Ольга. – Я к нему вообще не прикасаюсь, я его не трогала никогда, ясно вам?! И вообще приемные часы уже закончились, я врачу скажу, вас больше не пустят!

Грушина мама бросает на нее затравленный взгляд, и ее одутловатое лицо собирается в складки. Прижав сумку к груди, она срывается со стула и выскакивает из палаты. Несколько секунд Ольга смотрит на деньги, освещенные радостным, оранжево-красным яблоком. Так и не придумав, что с ними делать, она подхватывает ведро и, кренясь набок, выходит в коридор. Она отмывает его до блеска, а потом драит вестибюль, пока рабочий день не заканчивается. На следующий день тумбочка Груши оказывается пуста; вместе с деньгами исчезает и яблоко, и Ольга вздыхает с облегчением.

Так она понимает, что наказание настигло ее. К хроникам приходят редко, но все-таки приходят. Ольгу бесят эти сопли: как они не понимают, что все кончено? Почему они такие тупые, что продолжают надеяться? Они сами виноваты, говорит себе Ольга и трет пол так яростно, что задевает грязной шваброй аккуратные сапожки Денькиной сестры. Нечего было к нам лезть, думает она, протискиваясь с полным серой воды ведром мимо Грушиной мамы. Семья Егорова топчется вокруг кровати, и Ольга угрюмо елозит тряпкой вокруг их ног: наследили тут. Зачем приперлись? Неужели не доходит, что уже ничего не поделаешь?

Посетители не смотрят на хамоватую уборщицу в синем халате, с волосами паклей, лезущими из-под темной косынки. Ее сторонятся, не замечая, обходят машинально, как лужу мазута, пролитую на дорогу. Им не до того. Они теребят своих наглухо высосанных овощей за неподвижные руки. Суют под подушки вырезки из газет с заговорами на выздоровление, и ставят на тумбочки банки с заряженной Чумаком водой, и обтирают этой водой бессмысленно-безмятежные лбы. Они суют подарочки медсестрам и подобострастно расспрашивают врача. Они заняты: они надеются. И думают, думают, думают: как же так получилось? Кто виноват?

Уж точно не угрюмая уборщица в темно-синей броне рабочего халата.

…Фильку она встречает лишь однажды – когда чуть опаздывает и застает его, гуляющего по двору среди голых тополей. Фланелевая куртка Фильки застегнута не на те пуговицы, а из пижамных штанов свисают стыдные белые веревочки кальсон. Узнав Ольгу, Филька делается свекольным, отворачивается, прикрывая лицо рукавом, и она проходит мимо, не сказав ни слова. Ей нечего сказать. Она ни в чем не виновата.

7

– Сука! – заорала Яна и ударила ножом. Он со скрежетом скользнул по металлу, и на затупившемся лезвии появилась выщербина. – Сука! Сука!

Железный штырь, одним концом уходящий в стену, а другим – в недра дверной коробки, проглядывал из развороченных остатков штукатурки и монтажной пены как жирный минус. Яна, задыхаясь, отступила от двери. От ярости стучало в ушах, и за этим грохотом едва слышался голос разума, который говорил: эта железка не случайна. Их наверняка несколько. Именно на них дверь и держится, так она и устроена… От этого знания хотелось рыдать и лупить кулаками по неумолимому металлу. Яна провела по лицу, удивленно посмотрела на белую от пыли ладонь и отступила. Глубоко вдохнула, медленно, очень медленно выдохнула. Не такой уж этот штырь и толстый.

Она вертела в руках ножовку, пытаясь сообразить, получится ли распилить ею железку, когда в замке заскрежетал ключ. Яна отпрыгнула от двери, мгновенно набросила куртку и сунула руки в лямки рюкзака. Стремительно пробежалась по карманам – все на месте – и пригнулась, готовая к рывку. Ключ все скрежетал. Папа, сообразив наконец, что означает новый звук, выскочил из кухни, и Яна спиной почувствовала его тревожное нетерпение.

Наконец замок щелкнул, дверь распахнулась, и на пороге появился дядь Юра. Его шатало; на лице застыло напряженное, страдальческое выражение, мокрые от пота волосы липли к неестественно белому лбу. Еще и бухает, с отвращением подумала Яна, вдохнула, заранее кривясь от вони перегара, но ничего не почуяла. Это было странно, но времени думать не оставалось. Она выставила вперед плечо – оттолкнуть, выскочить на лестницу, выбежать на улицу, пока папа не спохватился, – но, заметив за спиной дядь Юры высокую женскую фигуру, вздрогнула всем телом и попятилась. Она тут же сообразила, что, кто бы ни стоял там, – это не может быть теть Света, да если и она – какое Яне теперь дело, – но секундной заминки оказалось достаточно. Дядь Юра узнал ее.

– Нет, – громко сказал он, и Яна замерла. – Нет, – еще громче повторил дядь Юра и попятился, выставив растопыренные ладони. – Нет-нет-не…

Женщина толчком впихнула его в прихожую, зашла следом и захлопнула дверь. С тихим шорохом посыпались ошметки; она с легким удивлением смахнула с плеча кусок штукатурки и оглядела развороченную стену. Сказала, дернув носом:

– Ничего себе.

Дядь Юра быстро оглянулся на нее, подобрался, стиснув кулаки и по-звериному задрав верхнюю губу, и вдруг – одним прыжком одолел прихожую. От толчка Яна отлетела в сторону. Она вжалась в стену, готовая отбиваться, но дядь Юра уже вцепился в папин рукав. Глаза его лезли на лоб.

– Зачем она здесь? – завизжал он. – Почему? Ты же знаешь, что она… кто она… – Его била крупная дрожь. Папа, морщась, высвободил локоть из скрюченных пальцев. Неохотно выдавил:

– Потому и… – он замялся. – Думал, дождусь тебя, там решим… – не договорив, он махнул рукой.

Лицо дядь Юры вдруг осветилось дикой радостью. Хлопнув папу по плечу, он метнулся в большую комнату, и оттуда тут же донеслось дребезжание дверок шкафа. Да что он там делает, беспокойно подумала Яна, – но папу волновало другое. Он шевельнул бровями, откашлялся.

– Анна, если не ошибаюсь? – проговорил он.

– Да задолбали вы меня с мамой путать, – буркнула Ольга.

– Пардон… – растерянно протянул Нигдеев. – В любом случае – спасибо, что привели его, но теперь… Извините, но время позднее, к тому же, как видите, – он повел рукой в сторону перепачканной Яны, – у нас тут небольшие семейные проблемы…

Яна нервно хихикнула. Ольга выпятила челюсть.

– А мне пофиг на ваши…

Договорить она не успела – из комнаты выскочил дядь Юра с увесистой связкой ключей, с размаху упал на колени перед сейфом и принялся по очереди совать ключи в замок. У Яны мгновенно пересохло в горле. Она бросила панический взгляд на Ольгу – та наблюдала с брезгливым любопытством. Для нее это всего лишь высокий железный ящик, сообразила Яна. Загнанно оглядела прихожую в поисках чего-нибудь увесистого.

– Ты правильно решил, Санек, – горячечно забормотал дядь Юра под звяканье. – Ты… мы сейчас с ней разберемся. И вторая тоже, вторая такая же, ты им, главное, уйти не дай, а потом пацана найдем… Да который же, сколько их у тебя…

Очередной ключ ловко скользнул в скважину; дядь Юра оскалился, и тут Нигдеев очнулся.

– Ты что творишь?! – заорал он. Рванул дядь Юру за ворот, отшвыривая от сейфа. Сидя на полу, тот уставился на Нигдеева с детским изумлением.

– А как? – спросил он.

– Что – как? – хриплым шепотом переспросил Нигдеев, и дядь Юра хитро заулыбался.

– Правильно, слишком шумно. Я думал, тебе так легче будет, не сообразил сразу… – Его рука скользнула во внутренний карман куртки. – Эту первой, она дерется, – деловито сказал он. – Свою подержи пока…

Он плавно, почти изящно поднялся на ноги, и желтое пятно лампочки заплавало в лезвии охотничьего ножа, тусклом от засохшей крови. Длинная обувная ложка в руке Яны со свистом рассекла воздух и ребром обрушилась на дядь-Юрино плечо; ткань куртки разошлась, выворачивая синтепоновое нутро. Дядь Юра завопил, и нож с певучим звоном упал на пол.

– Ты что делаешь? – заорал папа, выдирая у Яны вновь занесенную ложку. Тяжелая ладонь обрушилась на затылок; голова мотнулась, лязгнули зубы, и череп заполнился гулом, сквозь который багрово наливалась, раскалялась до невыносимости боль в прикушенном языке. Сквозь застилающую глаза темноту Яна увидела, как дядь Юра нырнул, подбирая нож, и скользнул к Ольге, зажатой в тесном пространстве у двери. Взвизгнув, та лягнула его, как взбесившуюся крысу. Дядь Юра откачнулся и снова двинулся на нее, высоко занеся нож.

– Что… – тонким голосом выговорил папа и бросился к нему, схватил сзади за локти. – Ты чего…

– Не мешай, – пробормотал дядь Юра и отмахнулся. Забытый в его кулаке нож поплыл сквозь желтый, твердый, как халцедон, воздух, метя кончиком в папин бок. Медленно. Неторопливо. Со слепой, непоколебимой уверенностью. Так не должно быть, успела подумать Яна. Он тут ни при чем, это все не про него, как же так…

Она просунулась в пахнущую потом и луком тесноту, уперлась одной рукой в синтепоновую спину, другой – в костлявую грудь. Что-то чиркнуло по бедру – не больно, но противно, как раз по шраму, так мерзко и страшно, что захотелось завыть. Яна впечаталась в стену.

– Совсем охренел! – Папа заломил дядь-Юрину руку.

Нож упал, и Яна, качнувшись вперед, отшвырнула его ногой под столик. Дядь Юра уперся носом в колени; папа удерживал его за вывернутое запястье, дрожа от напряжения, и его глаза и брови казались белыми на побагровевшем лице. С неимоверным усилием он швырнул дядь Юру на пол и уперся коленом в позвоночник.

– Идиот, – с болью, от которой перехватывало горло, выговорил он. – Что же ты натворил, придурок несчастный…

…Филька почти сразу уходит, пробормотав что-то про бабушку, а Яна играет в ножички, пока теть Аня не загоняет Ольгу ужинать. Только тогда Яна идет домой. Она не знает, сколько времени и вернулись ли папа с теть Светой с работы, да это и не важно. Запястье ноет от тысячи бросков. Коленки гудят от ползанья на корточках. Она так и не сказала Ольге, что Пионер приходил к папе, и тот теперь думает, что это она… Она побоялась. Побоялась, что Ольга вскинет подбородок, дернет носом и окинет ее задумчивым, прикидывающим возможности взглядом.

Яна идет как можно медленнее, но все-таки вскоре оказывается в своем дворе. В своем подъезде. Она долго стоит под дверью квартиры, засунув руку за пазуху и сжимая в кулаке ключ, не в силах решиться снять его с шеи и всунуть в замочную скважину. Невозможно ни вернуться домой, ни уйти. Она стоит, пока на пятом этаже не хлопает дверь. По лестнице рассыпается счастливое тявканье. Слышен дробный стук коготков и следом – быстрые, бодрые шаги.

У Яны только несколько секунд, чтобы заскочить в квартиру или выбежать из подъезда. Нельзя, чтобы ее здесь увидели. Нельзя, чтобы кто-то догадался, что она боится идти домой. Это все равно что наябедничать.

Белая лайка с тугим хвостом-баранкой и улыбкой во всю пасть мимоходом тычется мокрым носом в Янину ладонь и уносится вниз по лестнице. Уже различимо глухое шипение, в котором угадывается мелодия «Танца троллей»: хозяин лайки насвистывает уголком губ. Ключ входит в скважину плавно и ловко, как по маслу, и заедающий замок открывается с легчайшим щелчком. Яна проскальзывает в квартиру, беззвучно закрывает дверь и приваливается к ней спиной. Перед закрытыми глазами плывут черно-красные пятна, и сердце бухает в груди тяжело, как гиря.

Замок защелкивается с оглушительным треском. Раздраженные голоса на кухне замолкают. Яна стоит в коридоре, вдыхая запахи табачного дыма, жареного лука, горячего смальца и еще странный, незнакомый запашок, который кажется съедобным, почти вкусным, – и в то же время отвратительно похож на запах застарелого пота. Из кухни никто не выходит, и она рискует пройти в глубь квартиры. Переодеться. Вымыть руки. Мимолетный взгляд на вешалку: ремень висит на месте, почти незаметный среди полотенец. Это ничего не значит – ей могут велеть принести его или саму оттащить в ванную, – но пока, похоже, пороть не собираются. Минут двадцать она сидит на унитазе, болтая ногами, со старым номером «Вокруг света» на коленках, но не может прочесть ни строчки, поглощенная попытками разобрать ледяные реплики теть Светы. В конце концов становится ясно, что время истекло. Прятаться больше нельзя, и лучше не досиживать до момента, когда папе или теть Свете понадобится в туалет.

Как во сне, Яна боком протискивается на кухню. Папа с сигаретой и журналом. Теть Света с кружкой чая и книжкой. Папа даже не поворачивает головы, словно не было сегодняшнего разговора, как будто Яны вообще не существует. Теть Света отпихивает чай, подходит к плите и наваливает тарелку макарон по-флотски. Грохает посуду на стол; рядом со звоном падает вилка. Яна покорно садится на свое место. Тарелка полная. С горкой. Макароны остыли, на темных крошках фарша виден белый налет застывшего жира. Запах жареного лука и пота пропитывает воздух. К горлу подкатывает, и Яна давится с такой силой, что из глаз брызгают слезы. Она не сможет проглотить ни макаронины…

Яна набрасывается на тарелку, как волк, и глотает, не жуя. В макаронах то и дело попадаются какие-то мерзкие темные зернышки, маленькие и длинные; из любопытства она раскусывает одно. По языку расползается мятная горечь, и ужасный потный запах бьет в нёбо с такой силой, что несколько секунд кажется: на этот раз спазм в горле не одолеть. Потом все возвращается к обычному, терпимому уровню тошноты, и Яна снова принимается глотать. Макароны слипаются в желудке в тяжелый холодный комок, но если она остановится – продолжить уже не сможет, и она кидает макароны в рот, как лопатой, снова и снова, больше не обращая внимания на спазмы в горле и слезы, ручьями льющиеся по щекам.

– Ты смотри, какой аппетит нагуляла, – говорит теть Света, когда Яна запихивает в рот последнюю вилку, и забирает у нее тарелку. Сама относит ее в раковину. Яна срывается со стула, бежит следом, но теть Света включает воду, намыливает тряпку и принимается за посуду. Яна мечется вокруг, подсовываясь то с одной стороны, то с другой, и ее все сильнее охватывает странное чувство нереальности. Как будто она махнула по пальцу лезвием бритвы, – но крови еще не видно, и ни капельки не больно, и кажется, что если схватиться за рану и держать ее крепко-крепко, то все можно будет отменить. Яна пытается ухватить ложку, покрытую толстой коркой жира, белого и мертвого, как края пореза, из которого еще не хлынула кровь. Теть Света отмахивается локтем.

– Иди отсюда, – говорит она. – У тебя еще дел полно.

Яна застывает; теть Света выхватывает грязную ложку из ее руки и принимается яростно тереть тряпкой.

– Иди, собирай шмотки, – говорит она. – Мы больше не хотим, чтобы ты здесь жила.

Она сидит на краешке своего кресла-кровати в большой комнате, положив руки на колени. Во рту стоит вкус рвоты, отдающей потом, жиром и жареным луком. Широко раскрытыми глазами Яна смотрит в темноту, пересеченную мандариновой полоской света из прихожей. Она думает, думает изо всех сил.

В самолет не пустят без билета. На автобусе можно уехать только в один из ближних поселков, но это все равно, что остаться в О.: там полно папиных знакомых, и все они будут спрашивать, что случилось. Разве что уехать в порт на дальнем от О. побережье и попытаться пролезть на корабль, идущий на материк.

Или уйти в сопки и жить там. Как Голодный Мальчик. Жаль только, что Ольга с Филькой не захотят к ней ходить: наверняка подумают, что она теперь такая же. Но она найдет другое озеро. Скоро созреют ягоды, а потом появятся грибы и шишки. Надо есть ягель, чтобы не было цинги. Еще можно ловить бурундуков; правда, придется их убивать, чтобы съесть. Яна представляет теплую шерстку, горячее, вертлявое, невыносимо хрупкое тельце, истошный писк, когда ее пальцы лягут на тонкую пушистую шею, и содрогается от ужаса и отвращения. Трясет ладонями, пытаясь избавиться от мерзкого, обессиливающего ощущения в руках. Можно обойтись без мяса. И надо построить шалаш, чтобы было где жить зимой… Набрать спичек в темнушке, чтобы разводить костер. Стащить будильник, чтобы не просыпать, когда начнется школа. Яна пытается решить, брать ли скрипку, и мысли начинают буксовать.

Мандариновая полоска света исчезает, загороженная тенью, а потом вдруг растворяется во взрыве – дребезг стекла, ослепительное сияние люстры.

– Ты думаешь, я шучу? – говорит теть Света. – Я, по-твоему, в воздух распинаюсь, можно пропускать мимо ушей?

Яна уворачивается, прячет голову между коленями и задранным локтем, и пальцы теть Светы смыкаются на воротнике халата. Она тащит Яну в маленькую комнату и пихает через порог. Яна летит, выставив руки; под ноги попадается что-то мягкое, чего посреди комнаты быть не должно, обхватывает лодыжки, и Яна приземляется прямо на раскрытый чемодан в клеточку.

– Все свое барахло выгребай, – говорит теть Света, – чтобы духу твоего здесь не было.

– Кхы-кхы, – громко говорит за спиной папа, и теть Света, резко развернувшись, уходит.

– И подумай заодно над своим поведением, – говорит папа и выходит, прикрыв дверь.

Яна выкарабкивается из чемодана и лезет в шкаф.

Спустя час она сидит над кучей, наваленной на чемодан. Коричневые гамаши свешиваются на пол, как собачий язык. Перепутанные колготки в рубчик, ненавистные, вечно сползающие, похожи на бледных червей, и, чтобы убрать их с глаз долой, Яна сдвигает школьный фартук, который она складывала так аккуратно и который уже превратился в причудливо смятую тряпку. Яну ругают за то, что она ходит в одном и том же, но вещей – целая куча. Одна только юбка, приличный свитер и блузка, чтобы ходить в музыкалку, занимают почти все место. Спортивные штаны, целых две кофты, футболки… И как-то запихнуть ноты и записную книжку. И особенные нитки, спохватывается Яна. Пробраться ночью на кухню и забрать нитки для Посланий.

Подумав, она выкладывает белый фартук и парадную блузку для концертов. Еще надо будет залезть в темнушку. В рыбацком ящике есть соль, крючки, и леска, и складной нож. Папа хватится только зимой.

Дверь в комнату распахивается, и Яна вжимает голову в плечи.

– Иди спать, – говорит теть Света. – Завтра закончишь.

Папа, обмякший и сутулый, совсем не похожий на себя, глубоко затянулся и выпустил сизый клуб дыма. Ольга закашлялась и помахала перед собой рукой.

– Ну? – зло спросила она.

– Он болен, – угрюмо ответил папа. – Он не виноват… – Ольга нетерпеливо шевельнулась, и он поморщился. – Я сейчас позвоню, не кричите. Вы правы, это должен сделать я. Только дайте несколько минут… переварить.

– Переваривайте, – пожала плечами Ольга, блуждая взглядом по кухне. – Только недолго, у меня дочка одна дома сидит…

Глядя на отца, Яна тоже схватилась за сигареты. Порез на бедре, залепленный пропитанным зеленкой пластырем, страшно щипало. Распоротые джинсы, кое-как замытые от крови, свисали с холодной батареи, и с них капало. Вместо них Яна влезла в кирпично-красные брюки, которые папа извлек с антресолей, бормоча: «Вот, на вырост тебе брал… Там другие были, как раз тебе по размеру, но эти наряднее… Думал, дорастешь – обрадую, модные такие штаны… Давай, примерь». Пояс доходил Яне до подмышек; ниже штаны вздувались и торчали, как кривая картонная коробка, но что хуже всего – они кололись. Нагнувшись, Яна поскребла ногтями голени, оставляя на ткани темные полоски. С тоской подумала о запасных джинсах, лежащих в гостиничном номере. Одно хорошо: если пластырь не поможет, кровь не будет бросаться в глаза.

Дядь Юра остался в коридоре – привязанный к стулу веревкой, которую Ольга кое-как нашла в темнушке. Было слышно, как он тихо всхлипывает – несчастный старик, избитый молодыми здоровыми бабами, преданный единственным другом, лишенный естественного, неотъемлемого права на движение.

Яне приходилось напоминать себе, почему дядь Юру связали, – но эти простые мысли, эти железные доводы ускользали, не желая держаться в фокусе внимания, и их место занимал стыд. Напали на взрослого… на пожилого человека…

Яна зажала сигарету в зубах, с размаху взъерошила волосы. Пробормотала под нос:

– Бред какой-то… – Она нервным щелчком сбила с сигареты пепел, рассыпая его по столу. Подняла глаза. – Пап, хватит тянуть, а то мы уже сами как уголовники…

Папа медленно кивнул и потянулся к телефону. Руки у него тряслись.

– Кто-нибудь знает, как вызвать милицию с мобильника? – жалобно спросил он, и Яна растерянно посмотрела на Ольгу. Та открыла было рот, но папа вдруг решительно затолкал сигарету в пепельницу. – Нет. Я так не могу, – сказал он. Ольга гневно раздула ноздри, и он торопливо выставил ладонь: – Да погоди ты…

Неловким, негнущимся пальцем он потыкал в экран. Послышались длинные гудки вызова. Чуть настороженный мужской голос.

– Привет, Шерлок, – с натужной вальяжностью сказал папа. – …А что, Пионером больше нравится? Ладно, извини… Помнишь, ты все маньяка мечтал поймать на пару с той журналисточкой? Еще интересно? Ну так приезжай, забирай… Да вот так! – Послушав еще секунду, он нажал на отбой, отложил телефон и принялся брезгливо тереть руку о штанину. – Скоро приедет, – сказал он. – С него все началось, с озера этого дурацкого. – Ольга побледнела и сделалась прямой как палка. – Сам пусть и расхлебывает…

Яна кивнула. С него все началось… Она вдруг вспомнила, что с того вечера, когда она впервые услышала про Коги, начались не только убийства, и поняла, что все еще совсем не закончено. У дядь Юры не было собственной истории. Он сам был частью истории Голодного Мальчика. Он был поглощен им задолго до того, как попал на Коги во второй и последний раз…

Яна, не моргая, смотрела на изуродованные временем и людьми, но все еще живые сопки, подернутые сумерками. Ужасающее, радостное, ужасающе радостное предчувствие: вскоре придется перейти дорогу за домом – и пойти по тропе, петляющей сквозь стланики, через перину мари, по вылизанным штормами склонам, сквозь горько-сладкий ветер, бьющий в лицо. Озеро, круглое и черное, как зрачок, и в нем – плоские куски холодного, тяжелого неба…

Далеко-далеко, в коридоре, оставшемся за миллион километров, за серой завесью тумана, тихо заскулил дядь Юра. Губы Яны раскрылись; она дотронулась до трубочки, спрятанной под футболкой, и под тканью проступили ее продолговатые очертания. Глаза закололо, будто ветер уже бросал в них кварцевый песок. Яна крепко сжала веки, а когда снова распахнула глаза – фокус ее зрения сместился. Теперь она смотрела в толщу оконного стекла – и впервые за все эти годы не хотела отвернуться. Волосы ее отражения потемнели. Зрачки становились все шире, заполняя радужку. То, что плавало в оконном стекле, хотело есть. Оно очень, очень проголодалось и уже почти не могло ждать…

Ольга двумя грубыми рывками задернула шторы, и Яна заморгала.

– Нам придется, – тихо сказала она. Папа нахмурился, и она с досадой прикусила губу, но все-таки повторила: – Нам придется. Мы не сможем всю жизнь уворачиваться от зеркал…

Ольга раздраженно шмыгнула, задрала подбородок, блуждая взглядом по кухне. В прихожей снова захныкал дядь Юра, позвал жалобно: «Сань… Послушай, Сань…» – и папа, кряхтя, принялся разминать очередную сигарету. Ольга закатила глаза и вдруг просветлела, заметив початую бутылку коньяка на холодильнике. Не спрашивая, грохнула ее на стол. Папа молча поморщился. Ольга с сомнением посмотрела на него и повернулась к Яне:

– Будешь?

– Мне только нажраться не хватало… – пробормотала та. Нажраться хотелось: ожидание становилось невыносимым, и заполнить его было совершенно нечем.

– А я вот выпью, – решительно сказала Ольга, присела на краешек стула и припала губами к горлышку. Папа забарабанил пальцами по столу, подчеркнуто глядя мимо.

«Да что ж это такое, Санек…» – выговорил дядь Юра тонким голосом и принялся возиться. Где этот чертов Пионер, тоскливо подумала Яна. Ольга быстро сделала еще один глоток. Разгладила ладонями замявшуюся штанину. Прочистила горло. Яна, заранее холодея от того, что она может сказать, протянула:

– Нда-а, погодка… Отвыкла я… – Она не договорила, осекшись под почти испуганным взглядом Ольги. «Кхм-кхм», – громко сказал папа. Уши стали горячими, как угли: невинная фраза прозвучала как пародия – сказанная ее голосом, но с безошибочно узнаваемыми интонациями отца. Ольга неловко пошевелилась, тоскливо посмотрела на коньяк. С трудом отвела от бутылки глаза.

– Ну а как ты вообще? – спросила она. – Замужем? Дети есть?

– Да я, знаешь, как-то не очень… – промямлила Янка.

– А моей вот десять, – сказала Ольга и замолчала. Как нам тогда, хотела сказать Яна, – но синяк под глазом запульсировал, будто предупреждая, и она промолчала. Хватит на сегодня драк…

В прихожей забрякал звонок, и все вскочили. Ну вот и все, подумала Яна, глядя в спину побежавшего открывать отца. Вот и все. Она наклонила голову набок, прислушиваясь к негромким фразам, доносящимся из прихожей. Что-то там шло неправильно, – папин голос звучал удивленно, а Пионера вообще почти не было слышно – так, невнятное, смутно знакомое бормотание. Она различила слабый, полный отчаяния всхлип – до дядь Юры, похоже, дошло, что все кончено… «Не смейте рыдать! – смущенной скороговоркой выпалил папа. – Прекратите немедленно рыдать, как не стыдно! Что это он с ним на „вы“», – равнодушно подумала она. Вздохнула, готовясь к неизбежной суете и нудным объяснениям. Жаль, с Ольгой не вышло нормально поговорить… Как только дядь Юра окажется в руках тех, кому положено, – тонкие ниточки, вновь протянутые между ними, разорвутся навсегда. Истлевшая пряжа из собачьей шерсти распадется, доеденная временем. Яна уже слышала, как с тихим треском лопаются ее волокна.

Видимо, Ольга думала о том же. Она сплела руки, выламывая пальцы, и быстро проговорила:

– Знаешь, он с моей мамой… а я не знала. Только сегодня поняла. Я бы… не знаю, что сделала бы, если бы тогда… Страшно даже подумать, что я могла сделать…

Яна кивнула и почесала искусанные штанами ноги.

Она просыпается рано, намного раньше, чем можно, и какое-то время лежит с закрытыми глазами, почесываясь и прислушиваясь к шуму воды и папиному похрапыванию. Потом дверь в ванную хлопает; быстрые шаги – теть Света пошла на кухню. Папа всхрапывает, стонет и начинает ворочаться.

Яна притворяется спящей. Это трудно: страшно хочется почесаться и в туалет. Наконец папа выбирается из кровати и, кашляя, выходит из комнаты. Яна сладострастно скребет руки и плечи, изнывая от непривычности собственной, до последнего шрамика знакомой кожи, пока не слышит водопадный грохот сливного бачка и почти сразу – плеск воды в ванной и тюленье фырканье. Она выползает из-под одеяла, натягивает поверх ночнушки халат и, не открыв толком глаз, продолжая почесываться, бредет в туалет. Застиранный до невесомой нежности халат за ночь оброс колючей собачьей шерстью. Прикосновение ткани кусает, как новый свитер, напяленный на голое тело. Пальцы становятся влажными, и она в испуге вытягивает руки перед собой. Каемки ногтей стали черными от крови. Похолодев, она проводит кончиками пальцев по предплечью и вместо гладкой кожи нащупывает горячие, твердые, как расчесанные комариные укусы, блямбы. Яна отдергивает пальцы, задирает рукава и смотрит на свои руки.

Рук больше нет. Они превратились в две распухшие, раскаленные сосиски, покрытые бугристой мозаикой багровых волдырей с кровавыми полосами расчесов. Поскуливая, Яна тянется одернуть рукав, чтобы не видеть этого кошмара, но чесаться хочется сильнее. Ногти сами по себе исступленно дерут волдыри.

Так ее и застает теть Света: в коридоре, под дверью сортира, не способную перестать чесаться.

При виде этих вареных сосисок теть Света издает невнятный звук и отступает на пару шагов. Щурится, пытаясь на расстоянии рассмотреть волдыри.

– Это что такое? – почти кротко спрашивает она, и Яна поднимает на нее круглые глаза. – Ну-ка на кухню…

Она открывает дверь и держит ее перед Яной, вжимаясь в стену, и это пугает еще больше. Яна застывает посреди кухни, вытянув распухшие руки. Теть Света так и остается в дверях. Окидывает Янку внимательным, почти испуганным взглядом.

– Быстро в поликлинику, – говорит она. – Бегом.

Кофта на вырост, рукава которой еще вчера пузырями надувались на ветру, теперь обтягивает руки туго, как бинт, и жжется, как миллион кусачих муравьев. Яна хочет бежать, но от бега штанины елозят по ногам, и там тоже начинает чесаться. Она идет быстрым шагом; главное – не трогать лицо, не трогать лицо; воздух колюче елозит по щекам, губам, глазам, и от его касаний в них тоже зарождается зуд. Топая по безлюдным в такую рань улицам, Яна пытается сообразить: значит ли это, что пока можно не уходить из дома? Но зуд не дает думать. Он как покрывало в мельтешащую черную крапинку, наброшенное на мозг. К моменту, когда Яна добирается до поликлиники, все ее тело горит. Это не муравьи. Осы. Яна заскакивает в вестибюль детской поликлиники так живо, будто надеется оставить их снаружи, но миллиарды крошечных злых ос забились под одежду, и никакие двери их не остановят.

Внутри почти пусто; лишь на дальнем диванчике сидят несколько мам с совсем маленькими, да плавает в полукруглом окошке регистратуры суровое лицо с синими веками и кирпичными щеками. Яна понимает, что должна подойти к этому зеленовато-ледяному, мертвенно светящемуся окошку и попросить – талончик? Медкарту? Она не представляет. На нее наорут, что пришла без родителей, а сама не знает, что делать. Яна стоит столбом посреди холла; осы доедают ее, но она не смеет чесаться на глазах у этого строгого врача, поглядывающего на нее из-за стекла.

За спиной грохает дверь; Яна слышит легкие шаги, и больничный запах отступает перед нежным ароматом духов. «Ну что ж ты встал на дороге, мальчик», – говорит ласковый голос, и рука с ярко-красными ногтями мягко прикасается к плечу, отодвигая Яну в сторону. Она оборачивает залитое слезами лицо, и женщина в светлом плаще, красивая, как в кино, насмешливо улыбается.

– Ну и чего мы ревем? – спрашивает она. – Уколов боимся?

С отчаянной решимостью Яна задирает рукава и сует руки-сосиски прямо ей под нос.

– Господи боже! – восклицает женщина, отшатываясь, и бессознательно проводит ладонью по поле плаща. – Стой здесь, никуда не уходи!

Цокая каблуками, она подходит к регистратуре, и Яна навостряет уши. «Краснуха… – слышит она. – Корь… карантин… дочка той, ну, которая в экспедиции погибла… Нигдеева, да. Две? Кажется, Лиза… да посмотрите вы год рождения!.. Конечно, бокс, вы еще думаете?»

Она разворачивается с медкартой и ключом в руках и бросает:

– Иди за мной.

Они спешат длинным коридором с темно-зелеными стенами мимо кабинетов, таблички на которых Яне ни о чем не говорят, – из врачей она знает только терапевта и хирурга, к которому ходила в шесть лет, когда ушибла коленку так, что две недели хромала. Добравшись почти до конца, они останавливаются у двойных белых дверей с узкими и мутными стеклянными вставками. «Стерильный бокс № 2», – написано на большой черной табличке. Женщина в плаще отпирает двери и пропускает Яну вперед.

Она озирается. Бокс довольно большой, но в нем нет ничего, кроме пустого коричневого стола, заляпанной краской табуретки и маленькой кушетки, обитой дерматином.

– Посиди здесь, врач скоро придет, – говорит женщина в плаще и выходит, прикрыв за собой дверь. Яна тут же принимается чесаться – и застывает, услышав, как в замке проворачивается ключ.

Только теперь до Яны доходит, что она, наверное, заразная. Может, даже лишайная. Все ведь знают, что бродячих собак гладить нельзя. А эта красивая женщина трогала ее за плечо и теперь тоже может заболеть. Яна бессильно опускается на кушетку, поскуливая от стыда. Ногти дерут руки, ляжки, спину, царапают шею. Она не может остановиться.

Время идет, но двери бокса по-прежнему заперты. Никто не хочет возиться с заразной. В конце концов врач, наверное, придет, но отсюда ее не выпустят, – посмотрят и снова запрут. Может, даже на весь день. Может, на неделю или на месяц… Здесь нет ни книжек, ни телека или радио, даже бумажки с ручкой нет. Что она будет делать?!

Яна в смятении озирается, надеясь найти хоть какое-то занятие, любую зацепку для бьющегося в панике мозга, но бокс абсолютно пуст. Можно только рассматривать узор на линолеуме или пятна краски на табуретке. Самое большое похоже на бурундука… Яна подходит к зарешеченному окну, но за ним – все та же пустота: забор, заметенный песком двор взрослой больницы и машина скорой, припаркованная у металлической двери. Потом Яна замечает четверых собак, развалившихся на солнце (и совсем не похожих на лишайных). Они не делают ничего интересного, просто спят, но почему-то от их вида становится легче. Яна забирается на узкий покатый подоконник, прижимается лбом к грязноватому стеклу и скребет ногтями по ноге.

Самый крупный из псов – кажется, Мухтар – дергает ухом, приподнимает голову и расслабленно роняет морду обратно на асфальт. Металлическая дверь распахивается; во двор выходит тонкая и прямая женщина в белом халате, с облачком светлых кудряшек вокруг высоко поднятой головы. Она весело машет рукой кому-то невидимому внутри здания. Ждет, сжав руки на груди, и вид у нее радостный, нетерпеливый – и в то же время робкий. Узнав Ольгину маму, Яна соскакивает с подоконника. Совсем не хочется, чтобы та заметила ее в комнате для заразных.

Яна уже собирается вернуться на кушетку, когда тот, кому Ольгина мама махала рукой, выходит во двор. Он ниже ее ростом, сутул и суетлив. У него круглая физиономия и пузико, но он кажется маленьким, сдувшимся. Каким-то высосанным. Сверху Яне виден розовый скальп, просвечивающий сквозь редковатые волосы. Она вцепляется в подоконник с такой силой, будто хочет остановить время, отменить то, что видит, но он слегка поворачивает голову, и Яна обреченно понимает, что не ошиблась. Это дядя Юра. Почесываясь, Яна обреченно смотрит, как быстро шевелятся его губы; вот он тянется к Ольгиной маме, кладет ладонь ей на плечо; она смеется, закидывая голову далеко назад, и отпихивает его – вроде бы легонько, но дяде Юре приходится сделать шаг назад, чтобы удержать равновесие, и Яна злорадно ухмыляется. Но он не останавливается. В том-то и беда: он не останавливается. Он хватает Ольгину маму за плечи, притягивает к себе и вцепляется ртом в ее губы.

Горло Яны заполняется кислой жижей с потным привкусом мерзких зернышек (зира! – с дикой, противоестественной радостью вспоминает вдруг она, это называется – зира!). Как будто в рот попали дядь Юрины подмышки. Яна скатывается с подоконника, падает на табуретку и роняет голову между коленями, закрыв лицо руками. В конце концов позывы к рвоте отступают. Если не думать, как дядь Юра целует Ольгину маму, то вообще почти не тошнит.

Яне становится почти спокойно теперь, когда она точно знает, чтó придется сделать. Она остервенело чешется и разглядывает потертости на линолеуме час, а может, два или три. Время давно остановилось. Время съедено… Она прислушивается к редким шагам в коридоре, к зычным голосам, иногда долетающим от других кабинетов, но в бокс никто не идет. В конце концов она понимает, что ждать нечего: все, что могут сделать врачи, – это запереть ее здесь, чтобы не заражала других. Яна мечется по боксу – от зарешеченного окна к запертым дверям – с мокрым от слез лицом. Глаза чешутся так, что хочется выковырять их из глазниц. Как раз теперь, когда все стало понятно, она не может ничего поделать из-за дурацких волдырей. Закон всемирного свинства – так это называет папа. Обычно, говоря это, он смеется, но Яне совсем не смешно.

Скрежет ключа в замке застает ее на кушетке, – силы кончились, и Яна способна только сидеть, глядя в плывущую пустоту бокса, и чесаться. Услышав голоса у двери, она даже не поднимает головы.

– И что тут у нас? – громогласно спрашивает врач, мощная и сверкающая белизной, как кварцитовая колонна в новом почтовом зале. – Чего нюни разводим? Ну посидела полчасика, не сахарная!

За ее спиной бледно маячит красавица, которая отвела Яну в бокс. Плащ она поменяла на белый халат, но от нее по-прежнему ласково и радостно пахнет духами.

– Сними кофту, покажи, – говорит она, и Яна покорно раздевается.

– Ну-ка, – говорит врач, – посмотрим…

Ее толстые сильные пальцы ощупывают волдыри. Яна пытается отдернуть руки – заразно же! – но врач ловко ловит ее за локоть:

– Стой спокойно… – Она смотрит еще несколько секунд, потом буркает: – рот открой, скажи а-а» – и на секунду сует Яне в рот металлическую лопаточку. Фыркает и оборачивается к красивой. – Вы что, крапивницы никогда не видели?! – возмущенно спрашивает она. – Какая вам корь? Вы зачем панику развели?!

Красавица краснеет и опускает голову. Врач снова фыркает.

– Идем, – говорит она Яне. – Да не дери ты так, уже до крови расчесала!

Яна сидит в обычном кабинете с обычной табличкой «терапевт», пока врач что-то пишет в карточке. Очень хочется почесаться, хочется так сильно, что скрипят стиснутые зубы. Наконец врач захлопывает карточку и вытаскивает из ящика стола бумажную пачку таблеток. Наливает стакан воды из-под крана.

– Одну сейчас, – говорит она и выдавливает Яне на ладонь маленькую желтую таблетку. – Запивай хорошенько, вот так… – Вода отдает торфом и железом, но сейчас это даже хорошо – заглушает мерзкий вкус. – Еще одну – вечером. И одну утром, если не пройдет… Только по одной и не чаще двух раз в день, понятно? На, держи, – она отрывает половину пачки, и Яна сует ее в карман. – Ты сейчас спать захочешь, так что сразу иди домой и ложись. Все ясно?

Яна кивает, бочком выбирается из кабинета и, прикрыв за собой дверь, сладострастно проезжается ногтями по всему телу.

К тому времени, когда она возвращается домой, папа с теть Светой давно ушли на работу. Рукава кофты снова стали свободными, и штаны не обтягивают ляжки, зато челюсти выворачивает от зевоты. Но спать нельзя. Если она отключится – может проспать до вечера; ее разбудит вернувшаяся с работы теть Света, и все пойдет так, как решит она с папой. Вчера вечером до Яны не дошло, что тут – как с музыкалкой, когда папа спрашивал, не хочет ли она бросить. Кажется, можно идти на все четыре стороны, но на самом деле папа с теть Светой уже придумали, что Яна должна делать. Ее никогда не отпустят жить саму по себе. Наверное, решили отдать ее в детдом, как и положено (сироте!) детям, у которых нет родителей – или которые своих родителей совсем довели. Ее запрут там, как в стерильном боксе номер два. Время выскользнет из Яниных рук вместе с возможностью что-то решать. История с Голодным Мальчиком и дядей Юрой потечет сама по себе, а Яна – сама по себе, и уже никогда не сможет ничего исправить. Дядя Юра будет убивать детей. Он женится на Ольгиной маме, и Ольга будет жить с ним в одном доме и каждый день смотреть, как мама улыбается ему, кормит его, прикасается…

Во рту появляется привкус подмышек и лекарств, и Яна зажимает рот ладонью, давя отрыжку. Ольга с мамой станут – как она с папой, только хуже, намного хуже. Но Яна об этом уже ничего не узнает. Ее время почти съедено, и жалкий клочок, оставшийся в руках, нельзя просто взять и проспать.

Кажется, с тех пор, как она проснулась вся в волдырях, прошел целый день, но на самом деле еще только половина десятого. Ольга с Филькой, наверное, вообще еще спят. Да это и не важно, сегодня она не собирается торчать с ними во дворе. В два в Институте начинается обеденный перерыв. Папа дразнит дядь Юру, что тот из экономии никогда не ходит в столовку, а бегает поесть домой. Надо быть в его подъезде не позже двух – но и не намного раньше, чтобы не мозолить глаза соседям.

Потирая кулаками слипающиеся глаза и зевая, Яна заводит будильник. Она не собирается спать, но не уверена, что сможет, – противная маленькая таблетка разбухла в голове мутным желтым облаком и давит на глаза так, что они закрываются сами собой. А папа говорит, что надо собираться заранее, особенно когда можешь проспать.

Стоя над полусобранным чемоданом, Яна понимает: он слишком велик. Подумав, она вытаскивает из шкафа школьный ранец, запихивает в него записную книжку, собачьи нитки, трусы и пару носков. Было бы здорово взять хотя бы одну книжку, но какую? Невозможно же выбрать. Вдруг ее осеняет, и, сбегав в зал, Яна притаскивает «Таинственный остров». Есть еще «Робинзон», но у нее не будет целого корабля, чтобы потихоньку таскать с него все, что понадобится…

Места в ранце осталось всего ничего. Яна забирается в темнушку и вдыхает тяжелый кисловатый запах – смесь бумаги и табака, вручную выделанных шкур, тлеющей кедровой хвои, сушеной рыбы, заношенного, прокопченного кострами брезента. Тревожный и заманчивый запах, от которого на глаза наворачиваются слезы. Яна боком протискивается в хаос инструментов, бумаг, пожелтевших рулонов кальки, коробок с обломками пыльных камней. Прямо на образцах пристроилось два чучела: крупный селезень с бирюзовыми, металлически блестящими зеркальцами на крыльях, и акула размером с кошку, слегка подтухшая на вид, сморщенная и печальная. В углу жирно поблескивают ряды консервных банок. Фотоувеличитель торчит из залежей брошюр, как мертвый динозавр, увязший в асфальтовой луже. Дорогу к нему перегораживает ящик для зимней рыбалки. Яна поднимает крышку-сиденье, и в нос бьет запах снега и огурцов.

Яна выуживает соль в баночке из-под аскорбинки, леску, крючки, – снасть для ловли корюшки вряд ли поможет на озере, но все-таки это лучше, чем ничего. Десяток коробков спичек с полки, пару банок тушенки, пачку галет из папиных экспедиционных запасов. Осталось главное. Яна забирается на ящик и слепо шарит среди журналов на верхней полке. Нож на месте. Она колеблется: вдруг папа или теть Света вернутся домой? Но риск забыть нож спросонья слишком велик. В ранец его совать тоже нельзя – долго вытаскивать. Яна относит нож в коридор и запихивает в карман кофты, которая тут же обвисает под тяжестью стали. Курносый кончик лезвия протыкает ткань и опасно блестит в полутьме.

Теперь все готово. Яна вытаскивает ранец в коридор, возвращается в большую комнату и вытаскивает с полки «Трех мушкетеров». Мушкетеры зачитаны до скуки, зато разрешены (безопасны), а Яна не уверена, что вспомнит спрятать книжку перед уходом. Остается только тянуть время, и Яна, моргая свинцовыми веками, принимается читать об удивительной оранжевой лошади.

Свернувшись в раскладном кресле, она читает, как оранжевая, словно халцедон, лошадь раздвигает грудью заросли стланика и путается ногами в кустах березы, спускаясь к Коги. Лошадь падает, и Яна падает вместе с ней, желудок взмывает к горлу, дыхание перехватывает; Яна рывком поднимает голову и открывает глаза. Спать нельзя. Она – оранжевая лошадь, ей надо, очень надо спуститься к Коги, но склон такой крутой. Падение, от которого захватывает дух. Яна вздергивает голову и мычит. Шпага бьет по бедру, она слишком длинная, царапает по торфяной тропинке, оставляя змеиный след, попадает под ноги лошади, лошадь падает, Яна падает, оглядывает мутными глазами комнату. Конские ноги вязнут в трясине, нефть разъедает копыта, рыжая шкура покрывается язвами и тает, мышцы расползаются, обнажая почерневшие сухожилия в гнилых лохмотьях. Яна одна за всех; кроваво-бархатный берет сползает на глаза, не дает рассмотреть, кто там поджидает у костра, – Голодный Мальчик? Дядя Юра? Яна пытается достать шпагу из ножен, но она слишком тяжелая, тащит за собой, вытягивает из седла. Яна цепляется и пытается заползти обратно, но шпага тяжелее, а лошадь и вовсе исчезает, и Яна летит сквозь бесконечную пустоту, надо проснуться, иначе разобьешься о камни, слышно, как где-то внизу звенит о них шпага, звенит, звенит.

Яна лупит ладонью по будильнику, но звон не прекращается. Утерев набежавшую в уголок рта слюнку, она дико озирается. Чешет щеку, краем сознания заметив, что волдыри превратились в какие-то вдавленные полосы и ямки (как у Жекиного отца, панически сообщает мозг, прямо как у него!). Яна отдергивает руку и натыкается на что-то колючее. Хватает полосу, хитро сплетенную из белой и палевой шерсти, щурится, пытаясь разобрать Послание, но со сна перед глазами все плывет, и узлы кажутся неразличимыми пятнами.

Звон превращается в неуверенный стук, и Яна просыпается окончательно.

8

Торопливые шлепки спадающих с ног тапочек. Филипп отдернул палец от кнопки – но звонок было уже не отменить. Его отзвук тошнотворно дрожал под черепом. Филипп сжал кулаки. Если Янка здесь – он скажет, чтобы не лезла. И если придется драться – что ж, он готов. Если для того, чтобы его выслушали, придется выкручивать руки или бить кулаком прямо в лицо – он это сделает и будет при этом улыбаться. Его убогая оболочка – всего лишь маска. Он видел себя настоящего в отражении. И должен заставить увидеть его.

А потом – больше не надо будет бежать. Не надо будет прятаться, врать и изворачиваться. Останется только закрыть глаза и ждать.

«Погоди, не открывай, Сашка… да послушай же…» – тихо взмолился кто-то, и дверь распахнулась. Рыжий бородач с красными, воспаленными глазами, на дне которых плескалась паника, поглядел сквозь Филиппа. Пробормотал: «Ну наконец-то…» – и осекся. Украдкой оглянулся через плечо, шагнул вперед, загораживая собой коридор.

– Вам кого? – спросил он, и Филипп услышал свой голос, тонкий и слабый, пробормотавший скороговоркой:

– Здрасьте, а Яна выйдет? – Он мотнул головой. – То есть мне надо поговорить с дядей Юрой… с Юрием…

Глаза Янкиного папы полезли на лоб. Кто-то сипло хихикнул в глубине коридора. Дядя Саша зыркнул через плечо и нахмурился:

– Извините, вы не вовремя.

Он начал закрывать дверь. Надо сунуть ногу в щель, подумал Филипп. Надо подпереть дверь плечом, вломиться в квартиру: не время для вежливости. Он представил, как подставляет ногу. Он велел себе двигаться – но тело отказалось слушаться. Разум все еще дергался; мозг отдавал команды, орал, приказывал, но Филипп чувствовал, как улетает все дальше, все выше от своего жалкого вместилища – не докричаться. Фигура дяди Саши задрожала и расплылась, и Филипп широко раскрыл веки, зная, что это не поможет. Прекрати, приказал себе он. Ты не сможешь остановиться, а дальше – скорая, лекарства, Отар Сергеевич, по-птичьи склонивший голову набок, кальсоны и подгоревшая каша, и игра в дурака, и выигранные сигареты под матрасом, которые можно поменять на лишний кекс, темный и тяжелый, как торф…

– Не смейте рыдать! – крикнул дядя Саша. – Прекратите немедленно рыдать, как не стыдно!

Филипп мотнул головой и зажмурился, чувствуя, как горячие ручьи льются по выстуженным ветром щекам. Издалека доносились женские голоса; за спиной дяди Саши кто-то возился, покряхтывая и бормоча под нос нехорошее. Филипп затряс головой и громко хлюпнул носом, парализованный, не в силах даже отвернуться и спрятать лицо.

– Да боже ж мой! – воскликнул дядя Саша и заорал через плечо: – Яна! Яна! А ну иди сюда.

Филипп выхлебал второй стакан отдающей железом воды и, содрогнувшись, громко вздохнул. Потрогал раскаленные уши. Воздух, проглоченный вместе с водой, вырвался из горла отрыжкой, и Ольга закатила глаза. «Сашка, послушай, не верь ему, – с горячечной убедительностью заговорил в прихожей дядь Юра. – Он тебе понарасскажет, на самом деле все не так, я тебе объясню… Сань, я-то про тебя никому не сказал…»

Плечи дяди Саши полезли к ушам.

– Да пошел ты! – заорал он, дав петуха, и повернулся к Филиппу. – Ну? И зачем вы явились, молодой человек?

Ольга фыркнула, постучала пальцем по лбу, и уши Филиппа стали еще горячее.

– А правда, зачем? – тихо спросила Янка, опустив рыжие ресницы и постукивая пальцем по дымящейся сигарете. Филипп сделал большие глаза и кивнул на дядю Сашу. – Не важно, – ответила она. – Что он нам теперь сделает? Отругает?

– Кхм-кхм, – сказал дядя Саша, и Филипп привычно вжал голову в плечи. Шепотом спросил:

– А что дядь Юра?

– Кранты дядь Юре, – буркнула Ольга. – Сейчас приедут за ним…

Филипп вжался в спинку стула. Заговорил через силу:

– А они… а он… они теперь думают, что я вместе с ним…

– Ты поэтому пришел?

Филипп снова покраснел и, с трудом поднявшись, в третий раз наполнил стакан водой. Пригубил, давя подступающую тошноту, и аккуратно утвердил стакан на столе. Повернул так, чтобы вишенка, наклеенная на стекло, оказалась строго справа. На его шкафчике в детском саду была вишенка…

– Отражения, – сказал он, и Янка вздрогнула, а Ольга резко подняла голову. – Я всегда думал, что это он, – он покосился на дядю Сашу, но тот сидел, уставившись в пространство, и, похоже, совсем не прислушивался к разговору. От этого было чуть легче. Филипп заговорил вполголоса, чтобы не услышал дядь Юра, который все шебуршал и вертелся в прихожей. – А сегодня мама… Я раньше думал – да что она понимает, а сегодня подумал: а ведь правда, это же я отражаюсь. – Он с вызовом поднял голову, ожидая увидеть отвращение на их лицах, – но они просто ждали, что он скажет дальше. Они не понимали. – Я воображал себя хорошим, а на самом деле такой же, как он, поэтому и в зеркале… – Слова путались и налезали друг на друга, и его начала бить нервная дрожь. Если бы у него были нитки… – Я делаю то же самое, что он, только медленно, – сказал он. – Мама говорит, что я ее крест… Она раньше была веселая и красивая, а теперь… – Он махнул рукой. – А сегодня… Сегодня я вообще ушел, она плакала, а я с тобой в кафе пошел. – Янка дернулась что-то сказать, и он отмахнулся. Не могла она сказать ничего важного. – Я думал, что он… что Голодный Мальчик хочет добраться до меня, а на самом деле его давным-давно нет. Мне только казалось, что он есть. Ты же его победила.

Янка криво улыбнулась, не поднимая глаза, дотронулась до скрытого футболкой кулона. Филипп вдруг догадался, что это. Так и ходит с ним, подумал он. Так и…

– Бред сумасшедшего, – припечатал дядя Саша, и Филипп покорно кивнул. – И совершенно не объясняет, зачем вы пришли.

Филипп утер взмокший лоб. Пробормотал, глядя на свои руки:

– Я же не знал, что вы его поймали. Я подумал: раз ему нужен Голодный Мальчик, скажу ему, что это я. Пусть он… – он сглотнул. – Ну, меня… Он наконец отстанет от детей, и… И маме будет легче.

Дядя Саша закашлялся, уставился в угол, и Филипп замолчал, сбитый с мысли. А потом Янка вскинула голову и посмотрела на него круглыми глазами, и нос Ольги побелел, а лицо вытянулось и стало совсем некрасивым.

– Ты совсем псих?! – заорала она, вскочив, и Филипп вжался в спинку стула. – Ты совсем ошалел, что ли?! Ты… – Она в бешенстве ударила тыльной стороной ладони, сметая со стола стакан с недопитой водой. Дядя Саша с кряхтением подобрал его, сбросил со стола тряпку и принялся возить ногой по полу, вытирая лужу. Филипп следил за ним, боясь пошевелиться. Казалось, одно движение – и Ольга ринется на него.

– Идиот, – негромко сказала Янка. – Тоже мне, камикадзе… И я никого не побеждала… я просто…

– Еще бы ты побеждала, победительница недоделанная! – заорала Ольга, и Яна удивленно вскинула брови. – В больнице уже целая палата высосанных, уже слово для них придумали, о, говорят, опять молчуна привезли, опять не выведем, который это по счету… Он вернулся и жрет, а ты… а вы… Нахрена ты вернулась, победительница?! Господи, он там жрет, жрет, а мы сидим тут, как три старых импотента…

– А это мы наконец воспитанными стали, – рассеянно ответила Янка.

– Что? – севшим голосом переспросила Ольга, но Янка ее не услышала. Она медленно затушила сигарету, глядя куда-то в глубины пепельницы. Втянула щеки, вытягивая губы трубочкой.

– Значит, он тоже вернулся, – проговорила она. – Да. Так понятнее.

У Филиппа закружилась голова; мир качнулся и снова застыл, но под другим, неправильным углом. Ольга раздула ноздри, подалась к Янке, сжимая кулаки, – заткнуть, запретить трепаться, – и Филипп почувствовал, что благодарен ей за это.

– Что еще тебе понятнее… – зашипела Ольга – и осеклась.

Из коридора донесся тихий хлопок. Легкий щелчок замка. Запоздалый сквозняк, пахнущий псиной и жареным луком, мазнул Филиппа по щеке.

– Что за… – проговорил дядя Саша, шатко поднимаясь со стула. – Что…

Ольга, бросив на него бешеный взгляд, рванула в прихожую, и дядя Саша, ловя на ходу тапки, побежал за ней. Филипп растерянно поднялся. Вопросительно взглянул на Янку – и отпрянул, покрывшись мурашками. Яна была спокойна. Яна стояла у окна, чуть отведя занавеску, по локоть запихнув руку в карман красных, как кровь, штанов, и тихо улыбалась, глядя на темнеющие сопки.

…Филипп смотрит то на часы, то на идущую через двор тропинку. Его тревога похожа на комариные укусы, с которыми ничего не поделать: чешется где-то внутри, под ребрами. Он шаркает ногами и ерзает, пытаясь почесать зудящее, изводящее нутро. Когда часы показывают полдень, а Янка так и не появляется, Филипп понимает, что все-таки опоздал, и зуд в его внутренностях сменяет сосущая пустота.

Не желая верить самому себе, он продолжает сидеть на лавочке – сутулый толстяк с руками, покорно сложенными на коленях, с расцарапанными щеками, опухшим носом и ноющими коленями. Он смотрит, как Ольга прыгает в резиночку с двумя незнакомыми девчонками. С тех пор, как Филипп рассказал о своем плане, она ни разу не повернула головы. Она неутомима – незнакомые девчонки проигрывают и сменяют друг друга, а Ольга все прыгает и прыгает, без напряжения проходя самые высокие уровни, и соломенный хвост хлещет ее по спине. И только присмотревшись, можно заметить обведенные ярко-розовым губы, покрасневшие глаза и темно-красную кайму на обкусанных ногтях, под которые забились кровь и ошметки кожи. Филипп дотрагивается до располосованной щеки, шипит от боли и поднимается на ватные от долгого сидения ноги.

Ближайший телефон – в квартире Ольги, но она не пустит. Есть автомат у магазина, до него два шага. Если поискать в кабинке, и вокруг, и еще у крыльца универсама, можно найти монетку. Люди часто роняют мелочь – Филипп, которому никогда не дают денег, хорошо это знает. Раздобыть две копейки легко: в конце концов, можно просто попросить у прохожего, соврать, что надо позвонить маме на работу, потому что забыл ключи. Но Филипп решает не ходить к автомату. Он боится услышать взрослый голос, который скажет: Яна в (психушке!) больнице. Яна больше ни с кем не разговаривает, только пускает слюни, потому что шаталась по подвалам и нюхала клей. Телефон – это такая взрослая штука, через которую приходят беды, которые нельзя ни исправить, ни даже толком понять. Стоит набрать номер – и Филипп влезет в их неясный мир, правил которого не знает, и возможность сделать хоть что-то выскользнет из рук.

Он доходит до угла дома нога за ногу, посматривая через плечо на Ольгин подъезд, – вдруг Янка выбрала другой путь, вдруг идет прямо сейчас… Ольги среди играющих в резиночку девчонок больше нет; слабый укол радости делает шаги уверенней. Потом сводящий с ума зуд снова охватывает сердце, легкие, кишки; Филипп переходит на неловкий, шаткий бег.

Иногда он оглядывается – и каждый раз видит, как Ольга длинными, скользящими шагами несется следом; это дает ему силы бежать дальше.

Когда дверь в квартиру Янки распахивается, Филипп, занесший кулак для нового стука, отшатывается со звуком, с каким вода уходит в забитую раковину. Яна смотрит сонно и недовольно, как сова из клетки, шевелит рыжими бровями и сипло говорит:

– Чего так ломишься, соседи засекут!

Скривив распяленные губы, Филипп утирает ладонью красное, мокрое лицо и косится на Ольгу. Она кажется высокой и тонкой, как березка на картинке из учебника, и такой же ненастоящей, и ноздри у нее не розовые, как обычно, а белые. Увидев Янку, она расправляет плечи, презрительно щурится и дергает носом. Тычет Фильку локтем под ребра так, что он тихо вскрикивает и хватается за бок.

– Я ж говорила, ее просто родаки не выпускают, да, Ян?

– Вы чего такие? – невнятно спрашивает Янка, протирая кулаками глаза.

– Мы думали, до тебя Голодный Мальчик добрался, – выдавливает Филипп.

– Я ж не ходила… – удивленно тянет Янка.

– Груша тоже не ходил, – буркает Филипп, и Ольга странно поводит плечами. – Я вчера подслушал… – Он вдруг понимает, что, если болтать в дверях, их самих могут подслушать соседи, и нервно спрашивает: – К тебе можно?

– Ян, скажи ему, чтоб катился отсюда, – встревает Ольга, и ее губы начинают дрожать. – Он собаку хочет убить!

– Зачем? – звонко изумляется Яна и, поморщившись от запрыгавшего по лестничной клетке эха, отступает от двери. – Давайте, а то застукают еще. Только ненадолго…

Они толкутся в прихожей, вдыхая запах табачного дыма, рыбьей чешуи, налипшей на рукава тулупа, бензина. Есть еще какой-то запах, странный и тревожный, – вроде крови, давным-давно пролитой на снег. Почему-то он заставляет думать о Янкиной маме, которую Филипп даже не помнит.

– Ян, говорю тебе, он совсем чокнулся, – говорит Ольга, едва дверь закрывается за ее спиной. – Говорит, надо собаку убить, чтобы она Голодного Мальчика на тот свет утащила!

– А, – вяло отвечает Янка. Ее глаза блуждают от расцарапанной физиономии Филиппа к бледному до прозелени, в бурых пятнах лицу Ольги и обратно. Она морщит лоб, будто пытается что-то вспомнить, но не может. – Слушайте, а давайте завтра? Мне к папе в Институт надо, он орать будет, если опоздаю.

На слове «Институт» она воровато сглатывает, и Филипп понимает: врет. Не собирается она к папе на работу. Просто хочет, чтобы они ушли.

– Тебе просто слабо, – говорит он. – Вам обеим слабо, – повторяет он громче. – Вам просто жалко собаку убивать, а мне, думаете, не жалко?! – Он срывается на визг: – Мне, может, еще жальче! Только если вы не пойдете – я один пойду, ясно? Потому что его надо обратно загнать, иначе… иначе он всех съест! Потому что он… потусторонний, ясно? И его надо обратно…

– Ты совсем дебил? – взрывается Ольга. – Потустороннего не бывает! И того света – тоже! А если тебе Голодный Мальчик не нравится – так просто на Коги не ходи, ясно?!

– Ты не понимаешь… Надо пойти… в последний раз.

– Это ты не понимаешь! Я уже заманалась за тебя заступаться, ты, жирный, даже убежать не можешь, а сам на Коги собрался! Да он тебя одной левой! И попробуй хоть одну собаку тронь – я тебя самого убью, ясно тебе?!

Филипп задыхается. Пот стекает на глаза, щиплет царапины на щеке. Слова Ольги разъедают его, как кислота; он понимает, что надо уйти и никогда больше с ней не разговаривать, но не может. Остановить Голодного Мальчика важнее. Иначе Филиппу будет не с кем не разговаривать… Он открывает рот – еще не зная, что скажет, в последней надежде убедить Янку помочь, – но она вдруг смотрит на настенные часы, надевает кофту и решительно подхватывает стоящий у стены школьный ранец, разбухший, как мешок с картошкой.

– Мне идти надо, – говорит она. – А вы как хотите.

Ранец, похоже, тяжелый. Янка с трудом закидывает его на плечи, берет скрипку и распахивает дверь. Ждет, нетерпеливо переминаясь.

– Ты папе, что ли, на скрипке будешь играть? – удивляется Ольга, и Яна, глядя в пол, поводит плечами:

– Вроде того… Слушайте, мне правда пора уже.

Она так спокойна, что хочется кричать. Вместо этого Филипп кивает и медленно пятится, не спуская глаз с перекошенной Янкиной кофты. В обвисшем кармане легко угадываются очертания ножа.

…Филипп выкатился в серебристо-серый от мороси двор и замер, опутанный мягким светом сумерек. В памяти ворочалось большое, металлически звякающее, пахнущее железом и машинным маслом. Он закрыл глаза, и темная куча распалась на длинный железный ящик и дядю Сашу, стоящего перед ним на коленях с огромной связкой ключей в руках.

Филипп завертел головой, но ни дядь Юры, ни Ольги не увидел. Он медленно спустился с крыльца. Руки начинали замерзать, и он зябко втянул их в рукава куртки. Снова один, и идти больше некуда. Он сгорбился, содрогаясь от спазмов под ложечкой. Ворона обманул. В его жизни ничего не изменится, и сегодняшний день – лишь рябь на поверхности мертвого озера. Пора домой. Мама ждет. Он извинится перед ней, а потом поедет в санаторий.

– Отстаньте от меня! – донесся из-за угла дома визгливый, одышливый голос, и Филипп медленно распрямился. Опять бежать, подумал он с веселым раздражением. Снова бежать…

Загребая рукой густой от соли воздух, он затопотал по выщербленному тротуару, обогнул дом и выскочил на пустырь.

…Ольга бежала, как раньше, – череда полетов, хлещущий по спине соломенный хвост, бесконечные ноги мелькают, вспарывая пространство. Бежала легко и стремительно, и дядя Юра чуть впереди казался на ее фоне кривой, неуклюжей жабой, но почему-то она никак не могла догнать его. Дядь Юра боком выскочил на дорожную насыпь, дико оглянулся, заметался, порываясь бежать по грунтовке, но Ольга была слишком близко, – и он тремя неуклюжими прыжками перебрался через глубокие колеи и спрыгнул с другой стороны. Ольга съехала с насыпи секундой позже, – откинувшись назад, взрывая пятками глину, почти лениво поводя руками, чтобы удержать равновесие. Дядь Юра снова оглянулся, сбиваясь с ритма, и рванул между гаражами. Как такое может быть, подумал Филипп на бегу, почему она до сих пор не поймала его? Ольга принимала то вправо, то влево, иногда оказываясь сбоку от дяди Юры, но никак не приближаясь, и до Филиппа вдруг дошло: она загоняет его, как дичь. Она гонит его на Коги.

Серые, палевые, черные тени замелькали по обочинам. Напряженно вытянутые хвосты. Азартно приоткрытые пасти, полные желтоватых зубов. Крупный, белый с рыжими пятнами, кобель промчался совсем близко, едва не сбив Филиппа с ног, толкнул мокрым боком, оставив на брюках несколько шерстинок. Вернув равновесие, Филипп снова затрусил между гаражами, приближаясь к черной линии стлаников, за которой давно скрылись и дядь Юра, и Ольга, – но больше по инерции. Тропа, уводящая сквозь заросли, была темной, как нора, и узкой, такой узкой, что от одного ее вида сводило затылок. Не для взрослых. Филипп боялся застрять на ней. Знал, что застрянет.

Он снова посмотрел на тропу, и волосы на всем его теле зашевелились, будто тронутые ветром. Голодный Мальчик дождался. Ольга бежала к нему, торопясь наконец выполнить обещание, от которого увиливала так долго. И Филипп должен был идти за ней. Он тоже обещал и тоже пытался избежать расплаты.

За спиной зашуршали быстрые шаги. Оглянувшись, он увидел Янку и с тайной радостью от отсрочки остановился, уперев руки в колени. Сердце выскакивало из груди. Янка подбежала ближе, заваливаясь вперед, и встала рядом, пытаясь отдышаться. Проводила диким взглядом очередную собаку, скрывшуюся в кустарнике.

– Надо идти, – сказала она. На ее шее проступили крупные белые мурашки, и, глядя на них, Филипп покрылся ледяным потом.

9

Она не хотела вспомнить, когда бегала в последний раз, – не презрительной рысцой, лишь бы физрук поставил тройку и отвязался, а вот так, по-настоящему, чтобы мокрый ветер хлестал в лицо, чтобы не чуять земли под ногами, чтобы лететь. Воспоминания были рядом, они кружили над головой, шелестели вороньими крыльями, – но Ольга бежала быстрее, и воспоминания не могли догнать ее. Добровольно принятые путы лопались, как гнилой ситец юбки до пят, клочьями опадали за спиной и тут же исчезали за горизонтом – так быстро она бежала. И даже собаки отставали от нее; они неслись позади, растянувшись длинной дугой, и было приятно ощущать спиной их присутствие, – но она бежала быстрее собак.

Из груди рвался восторженный вопль. Она заулюлюкала и вильнула, обходя сбоку того, за кем гналась, и направляя его на тропу. Ей было жаль, что он такой старый и слабый, с прокуренными легкими и изъеденным страхом нутром, – бежать за ним было почти неинтересно, и она немного боялась, что он упадет, схватившись за сердце и закатив глаза, и все кончится быстро, скучно и обыкновенно. Она чуть замедлила бег, чтобы не прервать погоню раньше времени, – и воспоминания догнали ее, воспоминания о том, как ей было весело и страшно, а потом она сделала все как положено, и все сломалось. Но до того… до того она бежала.

Ольгу разобрал смех, и она не стала бороться с ним.

– Сто-ой! – заорала она, хохоча, и дядя Юра, вздергивая зад, прибавил ходу. Попытался свернуть в последний проход между гаражами; Ольга обошла его сбоку, и он шарахнулся, снова рванул по раскатанной тракторами дороге между бесплодными, выкорчеванными участками, на которых так и не развели огороды. Полынь и пижма по обочинам сменились кустиками березы и куртинами шикши, – а впереди неумолимо вставали стланики. Дядь Юра заметался, и Ольга залилась смехом.

– А ну стой! – звонко крикнула она, подаваясь то вправо, то влево, перекрывая все пути, кроме одного. – Тебе же лучше будет!

Дядь Юра оглянулся, загребая воздух скрюченными пальцами. Совсем белый, подумала Ольга, и губы обложены, нет, рано, здесь ты у меня не свалишься, так ты не уйдешь. Она сделала выпад, и дядя Юра, тонко взвизгнув, подпрыгнул на месте и бросился прочь по единственной дороге, которую она ему оставила.

Ольга раздвинула упругие ветки. Длинные кедровые иголки огладили ее руки. Толстый слой влажной хвои под ногами был мягким, как перина. Впереди раздавались сиплое, жесткое дыхание, хруст сухих веток, сдавленный плач. Наползающий с моря туман глотал звуки, и они удалялись, затихали и вскоре исчезли совсем, – и вместе с ними вдруг затих и ветер.

Ольга постояла, вслушиваясь в шорох оседающих капель, тихо рассмеялась и перешла на плавный, ленивый бег. Она не торопилась. И когда она бежала через марь (через марь бегать нельзя, но не сегодня, сегодня она ни за что не протонет), а впереди уже вставал склон нависающей над Коги сопки, воспоминания снова нагнали ее, – но уже не могли причинить вреда.

…Ольга смотрит, как Янка запирает дверь, и ей кажется, что она запирает что-то еще – запирает навсегда что-то очень важное, без чего и жить нельзя. Филька глупо открыл рот, – наверное, тоже видит, что Янка закрывает не только замок. Сейчас они втроем выйдут из подъезда – и все изменится навсегда. Это последнее, что они сделают втроем, – спустятся по лестнице и выйдут на покрытый коркой соли свет. Дальше они пойдут каждый сам по себе.

– Хочешь, я с тобой в Институт схожу? – предлагает Ольга. – Подожду в коридоре, пока ты с папой разговариваешь.

Ее голос звучит тускло и пусто, будто обглоданный. Янка смотрит на нее круглыми от ужаса глазами, молча трясет головой, и Ольга отворачивается, сложив руки на груди. В последний раз щелкает замок, и Янка, откидываясь назад под весом набитого ранца и балансируя скрипкой, начинает спускаться. Ольга с Филькой идут следом, как почетный караул.

Свет на улице именно такой, каким его представляла Ольга, – бледный, невыразительный, пыльный. Янка плоской серой тенью замирает в дверном проеме, и кристаллики соли, забившие солнечные лучи, разъедают ее контур. Мучительная пауза перед окончательным концом. Ольга не может ее выдержать.

– Чего стоишь столбом? – недовольно говорит она и протягивает руку, чтобы подпихнуть Янку в спину.

На серую Янкину тень надвигается другая, высокая, размытая, совсем съеденная. Филька сипло втягивает воздух и перестает дышать: его легкие закрыты на ключ, его дыхание заперто, они все заперты, все трое… Снова – трое.

– Здрасьте, – громко говорит Ольга, оттирает Янку плечом и просовывается вперед.

Увидев ее, дядь Юра досадливо морщится и отворачивается, снова сосредоточившись на Янке – а та смотрит в цементный пол крыльца, будто видит далеко-далеко внизу что-то страшно важное.

– А Янкиного папы дома нет, – еще громче говорит Ольга. – Он на работе. Вы лучше вечером зайдите, он вечером придет.

– Ты еще пораспоряжайся мне, – цедит дядь Юра. – Идите, поиграйте, мне надо с Яной поговорить.

– Никуда мы не пойдем! – выпаливает Филька и переступает с ноги на ногу, крепче утверждаясь на земле. Дядь Юра криво, заискивающе улыбается. Как собака, на которую прикрикнули.

– Какие у тебя невоспитанные друзья, Яна, – говорит он. – Не понимают, что слушать чужие разговоры невежливо. Наверное, это они подбили тебя написать ту глупую записку? – Его жалкая улыбка становится чуть шире, приоткрывая сероватые зубы. Блуждающий взгляд Янки расплывается, и Ольге хочется врезать ей, чтоб очнулась. – Представляешь, что скажет твой папа, если узнает, что ты сделала? Надеюсь, ты с ним своими выдумками не делилась. Тебя, конечно, выдрать надо, как сидорову козу, но я ему ничего не скажу. Такое врагу не пожелаешь: узнать, что родная дочка – шантажистка и клеветница. Ты знаешь, что такое клевета, Яна? Это подло, недостойно…

На его лбу выступают капли пота, верхняя губа подергивается. Ольга никак не может взять в толк, чего он хочет и зачем пришел. Она только понимает, что двор пуст, их никто не видит, а дядь Юра по-прежнему выглядит как испуганная собака – собака, готовая укусить.

– Что ты рассказала отцу? – спрашивает дядь Юра. – Что ему наговорила? Не хочешь по-хорошему – я с тобой по-другому поговорю. Что ты ему сказала? А ну отвечай!

Он хватает Янку за плечо. Пальцы впиваются в плоть. Дернувшись, как тряпичная кукла, Янка вскидывает локоть, прикрывая голову, и забытый скрипичный футляр в ее руке бьет дядю Юру по носу. У Ольги вырывается истерический смех; она зажимает рот ладонями. Дядя Юра молча открывает и закрывает рот; Ольга закусывает кулак, чтобы не закатиться от хохота, а потом вдруг понимает, что дядь Юра онемел не от возмущения, а от страха, – он весь серый, и его губы трясутся, как студень. И смотрит он не на саму Янку, а на карман ее обвисшей кофты. Прорвавшийся от резкого движения карман, из которого торчит изогнутое лезвие ножа с глубокой ложбинкой, загаженной бурыми пятнами.

Кровь вскипает шипучими пузырьками и заполняет голову Ольги. Мир становится хрупким и прозрачным, как облизанный до бритвенной остроты леденец.

– Атас! – орет она.

Мир взрывается острыми осколками. Янка спрыгивает с крыльца, на бегу прижимая нож чехлом со скрипкой; Филька, чуть помедлив – он всегда медлит, всегда! – тяжелыми прыжками несется за ней. Ольга ухмыляется в лицо дядь Юре и срывается с места.

– А ну стоять! – орет дядь Юра. – Я кому сказал, стоять! Вам же лучше будет!

Она усмехается, представляя его растерянную, возмущенную рожу – так у всех взрослых, когда от них убегаешь; но внезапно ее сердце сбивается, делает кульбит, и только потом до сознания доходит сбивчивый и тяжелый, но ужасающе быстрый топот дядь Юры.

Ранец тяжело бьет Янку по пояснице. Торчащее из дыры в кармане лезвие описывает смертоносные дуги, черкая по бедру. Янка бежит слишком медленно, вскидываясь, как заяц, размахивая скрипкой, которая вот-вот запутается у нее в ногах. Филька раскачивается на бегу, вытягивает руки вперед, как в глупом мультике, – то ли стремясь перехватить Янкину ношу, то ли теряя равновесие. Ольгу душит дурацкий смех, от него колет в боку и бежать становится все труднее. Янка и Филька скрываются за углом. Топот дядь Юры становится оглушительным. Он не должен догонять ее. Взрослые не умеют бегать…

– Тебе же лучше будет! – выкрикивает дядь Юра, и Ольга хохочет. Надо бы заткнуться, но не получается. Она бежит слишком медленно. Она уже, считай, попалась. Ольга заходится смехом и сгибается пополам.

Хватаясь за бок, она выбегает на пустырь за Янкиным домом. Над глинистыми рытвинами с воплями кружат чайки – Янка с Филькой вспугнули их, пробегая мимо помойки, и теперь чайки бьются в истерике; только два поморника сидят на куче вываренных костей, огромные, спокойные и опасные, как птеродактили. Янка с Филькой бегут на Коги, снова бегут на Коги, и Ольге остается только бежать вместе с ними. Она догоняет их под птичьи крики, и хриплое дыхание дядь Юры леденит ее спину. Краем глаза она видит, как по дороге ползет мусорка, движется со стороны моря, – почему? что она там делала? все свалки с другой стороны города. Янка с Филькой выскакивают на обочину, и мусорка останавливается, перегораживая им путь. Ольга стонет от отчаяния. Янка с Филькой мечутся вдоль брезентового борта, не способные решить, с какой стороны огибать грузовик, не в силах просто выбрать направление и побежать. Ольга забирает вправо – это дает дядь Юре возможность срезать, но совсем капельку, она успеет… Она рывком вскакивает на насыпь у самой кормы грузовика и, ухватившись за какую-то железную скобу, вбрасывает себя в кузов. Вонь бьет в нос с такой силой, что ее едва не выкидывает обратно на дорогу. Дыша ртом, Ольга падает на колени, перегибается через осклизлый деревянный борт и хватает протянутую руку. Ладонь ледяная и скользкая от пота; Филька тоненько верещит, зажмурив глаза, скребет ногами и вдруг оказывается внутри. Его швыряет в глубь кузова; кажется, он падает мордой прямо в помои, размазанные по полу, кажется, в кузове есть кто-то еще, но Ольге некогда смотреть. Дядь Юра уже вылез на дорогу; он вертит головой, еще не понимая, куда они делись. Она снова перегибается через борт (как же будет вонять от одежды, думает она, что я маме скажу) и протягивает руку.

Янка медлит. Хуже того – она пятится, не спуская с нее глаз.

– Давай же! – бешено орет Ольга и свешивается из машины, уже догадываясь, что происходит что-то страшное.

За спиной Янки топчется расхристанный дядь Юра. Его лицо перекошено от ярости, он вроде как даже тянет руки, пытаясь ухватить Янку, но на самом деле они – пусть всего лишь на время – спасены. Он не будет хватать их на глазах у мусорщика. Он мог бы наврать, что они обзывались, или разбили окно, или швыряли бомбочки из налитых водой шариков, но не хочет, чтобы на него обратили внимание. Он боится.

– Давай залезай, сколько тебя ждать, – говорит Ольга сердито, но Янка не подает руки. Она стоит неестественно спокойно, и в ее глазах – странная, ужасающая жалость. Ольга покрывается мурашками. Ее охватывает уверенность, что она видит Янку в последний раз.

Янка поворачивается к дядь Юре; с торжественной серьезностью, с невыносимой доверчивостью она берет его за руку. Его глаза округляются, рот приоткрывается глупо и безвольно. Ольга хочет заорать Янке, чтоб она перестала, чтоб быстро лезла в машину и не валяла дурака, но горло сдавлено ледяной лапой, и она не может выдавить ни слова.

Янка тянет дядь Юру за руку, и он, как загипнотизированный, послушно идет за ней на ту сторону дороги. Идет с ней на Коги.

Машина медленно трогается, и дорога плывет назад, – рыжая лента, упирающаяся в далекий свинцовый забор моря. Уплывают черные сопки и пыльная полынь на обочинах, пограничные пятиэтажки и жестяные коробки гаражей. С моря наползает туман и поедает все, что оставляет позади мусорка. Ольга смотрит на ускользающую дорогу, которая становится все короче – обрывок ленты, конец которой прячется в пустоте. Ольга смотрит на дорогу, а видит Янкино лицо, полное необъяснимого, ненавистного сочувствия. Когда в поле зрения появляются деревянные домики и нарядные палисадники Японской Горки, Ольга слышит тихое поскуливание и частый стук чего-то мягкого по металлическому полу. Она щурится в темноту кузова, пока мрак не начинает распадаться на объемные формы, похожие на плотные клочья тумана. Она видит большую остроухую собаку, белую с рыжеватыми пятнами, – это Мухтар. Видит человека-ворону в ватнике и больших брезентовых рукавицах, склонившего голову к плечу и посматривающего любопытным круглым глазом то на нее, то на Фильку. Видит Фильку, который сидит прямо на загаженном полу, уткнув лицо в грязные ладони. Его бьет крупная дрожь; из груди вырываются скрипучие стоны, и Ольга морщится.

Филька поднимает голову и обводит кузов безумными глазами. Хватаясь за хлипкий брезент, неуклюже поднимается на ноги.

– Стойте, – тихо говорит он. – Я за ней пойду.

Машина тут же останавливается, и Ольга оседает, словно из ее тела выдернули все кости. Филька поворачивается задом к борту, приседает и, вошкаясь на брюхе, по очереди свешивает ноги. Он извивается, повиснув поперек бортика, и целую секунду Ольга ликует, уверенная, что он не сможет вылезти, – а потом он сползает ниже. Не дожидаясь, пока он рухнет на дорогу, Ольга хватает за шкирку собаку, рывком подтягивает к себе и утыкается лицом в теплую, пахучую, добрую шерсть. Горячий язык проходится по ее щеке. Ольга сжимает пальцы, прочесывая густой воротник вокруг песьего горла; к мокрым рукам липнут шерстинки, и она машинально скатывает их в комочки, чтобы засунуть потом в карман.

Она слышит глухой удар, когда Филька вываливается из кузова. Жалобное бормотание. Шаркающие, почти стариковские шаги удаляются, становятся все тише, и Ольга крепче вжимается лицом в густой мех на собачьей холке. Хочется, чтоб мусорка уже тронулась с места. Но она не решается просить.

С обочины раздается неумелый свист. Мухтар вскидывает голову. Напрягаются под мягкой шкурой железные мышцы, натягиваются прочные, как тросы, жилы. Ольга крепче обхватывает собаку, но Филька свистит снова, и Мухтар, со скрежетом пробуксовав когтями по металлу, легко вырывается из рук, одним скачком оказывается у борта и выпрыгивает из машины. Уронив ватные ладони, Ольга смотрит на серую пустоту, обрамленную грязным брезентом.

– А ты как, тоже пойдешь? – с любопытством спрашивает человек-ворона, и Ольга вздрагивает. Человек-ворона слегка улыбается, и в его нефтяных глазах светится искренний, идиотский интерес. Взрослые вообще не должны так смотреть.

Ольга нагибает голову, продавливая лбом невидимую стену, и сжимает кулаки.

– Не пойду я никуда, – громко говорит она. – Я заманалась уже их защищать, ясно вам?

– Ясно, – легко говорит человек-ворона и отворачивается. Машина трогается с места. Несколько секунд Ольга бешено смотрит на него, а потом высовывает руку за борт и разжимает кулак. Легкие комочки собачьей шерсти, прилипшие к ладони, дрожат на ветру, как белый флаг, и медленно падают на дорогу, превращаясь в туман.

Пахнет застоялым табачным дымом, мальчиковой раздевалкой у школьного спортзала и чем-то еще, кислым и безнадежным. Это запах мира, где от тебя ничего не зависит. Взрослого мира, где все решают за тебя. Ольга уже жалеет, что пришла, но и уйти не решается. Невидимые нити действий и событий, сплетенные, наверное, из собачьей шерсти, неумолимо выскальзывают у нее из рук. Перед дежурным милиционером, чья кубическая фигура кажется тревожно-знакомой, Ольга чувствует себя маленькой и глупой. Она не знает, что сказать. Она так привыкла хранить тайну, что теперь не может заставить себя открыть рот.

– Чего тебе, девочка? Случилось что-то? – Дежурный смотрит на нее с брезгливым сочувствием, и Ольга вспоминает, что вылезла из мусорной машины. Из глубины помещения доносятся разочарованные голоса. Шумит вода, бегущая из крана, а потом ее журчание заглушает дикий вопль. Ольга бросает быстрый взгляд на тяжелую дверь и пятится.

– Ку-у-да?! – подскакивает дежурный. Ольга покорно останавливается. У нее больше нет сил убегать.

– Кто там у тебя, Кузнецов? – доносится усталый голос кого-то невидимого.

– Да девчонка какая-то мелкая, – машет рукой дежурный, и невидимый настораживается:

– Черненькая?

– Да не, беленькая…

– Все равно…

Дежурный брезгливо морщится.

– Грязная, как бомжиха, аж помойкой несет, – говорит он.

– Я не бомжиха, – буркает Ольга, глядя на вошедшего милиционера. Это тот самый, в джинсах, который арестовывал Жекиного отца. Он на ходу вытирает руки большим клетчатым платком. На костяшках у него ссадины.

– Ну как, Виктор Саныч, колется? – азартно спрашивает дежурный, и милиционер в джинсах хмуро пожимает плечами:

– Какой там… медведей по камере гоняет. Придется ждать.

– Белочка, – со знанием дела заявляет дежурный. – У меня тесть от белочки помер. Как на третье января завязал – ни капли, сказал, больше в рот не возьму, – так на пятое начал чертей ловить, а на старый Новый год помер, еще салаты не успели доесть. – Он задумчиво жует губами. – Ты бы похмелил его, что ли, а то еще до суда загнется.

– Еще похмелять этого выродка, – лицо Виктора Саныча перекашивает от гнева. – Туда и дорога… Ему же вышку не дадут, скажут – невменяемый… Как тебя зовут, девочка?

– Ольга.

– Ишь, какая серьезная – «Ольга», – усмехается дежурный. – Посмотри-ка на нее!

Ольга сердито дергает носом. Виктор Саныч оглядывает ее с ног до головы. Задерживается на дырке на коленке. Откровенно принюхивается.

– Ты из интерната, Оля? – спрашивает он. – Детдомовская?

Кровь бросается Ольге в лицо.

– Ничего я не детдомовская, – сердито говорит она. – И вообще, я пришла сказать, кто убийца, вам не надо, что ли?

Дежурный возмущенно набирает воздуха в грудь, и Виктор Саныч жестом останавливает его.

– Ну, рассказывай, – велит он. – Ты молодец, нам сейчас любые показания на вес золота.

– Этот дядь Юра убивает, – выпаливает она, и Виктор Саныч удивленно задирает брови. – Этот… Аресьев… Арсенев… Юрий… не знаю я его отчества! Он в Институте работает.

Дежурный вдруг всплескивает руками. Торопливо и почти беззвучно шепчет Виктору Санычу, – и удивление на лице следователя сменяется холодным презрением.

– Варсенев, – жестко говорит он. – Юрий Андреевич Варсенев, геолог, кандидат наук, который засек тебя с дружками, когда вы били лампочки в подъезде и которого вы, малолетняя шпана, обложили матом, когда он велел вам прекратить.

– Неправда, – произносит Ольга одними губами.

– Ты хоть понимаешь, что творишь? Хочешь оболгать человека, сломать ему жизнь, чтобы отомстить за подзатыльник?

В голове у Ольги – звон, донесшийся из подъезда за секунду до того, как дядь Юра погнался за ними. Стеклянный звон бьющихся лампочек…

– Я не… мы не били… все не так! – кричит Ольга.

– А как? – ледяным голосом спрашивает Виктор Саныч. – Ну-ка объясни мне, почему ты обвиняешь порядочного человека, когда настоящий преступник уже пойман?

Ольга открывает рот – и молчит. В голове звенит, в голове бродит человек-ворона с колокольчиком, – выходи, выноси ведро, похорони секреты навсегда. Завали мусором черный глаз Коги. Закопай Деню, Егорова и Грушу. Спрячь навеки Голодного Мальчика, который не хочет в детдом, и Янкиного папу, стреляющего ему прямо в живот, и Янку, Янку, которая тоже не хочет в детдом, спрячь… В голове пахнет помойкой.

– Что делать будем? – с отвращением спрашивает дежурный, и Виктор Саныч брезгливо пожимает плечами:

– Родителей вызывай и в детскую комнату, пусть Валентина ей пока объяснит, что такое клевета. А, еще лампочки эти… хулиганство… Надо на учет ставить.

– Нет, ну до чего наглая шпана пошла, – изумленно качает головой дежурный, и Ольга видит, что он в ужасе. Они оба в ужасе – это ясно хотя бы по тому, что на нее даже не орут. – Это до чего же надо быть бессовестной…

– Оформляй, – бросает Виктор Саныч и выходит, обтирая руки платком с таким видом, будто потрогал тухлую рыбу.

Мусорный колокольчик в голове надрывается так, что вот-вот расколется череп. Нити собачьей шерсти выскальзывают из рук и без следа растворяются в тумане.

10

– Странность мира восстановлена, – холодно произнесла Янка, и Филипп удивленно вздрогнул. Янка отрешенно смотрела на черное зеркало Коги, лежащее под ногами – едва уловимо искаженный круг, зависший в пространстве под необъяснимо неправильным углом. Филипп не решился окликнуть Янку; оставив ее позади, он прошел еще несколько метров вперед по тропе. Справа мелькнула клетчатая тряпка. Филипп присел на корточки и раздвинул цепкие ветки.

Скрипичный чехол расползся на влажные лоскуты. Он лежал здесь так давно, что почти истлел, и березовые кустики проросли насквозь. Из-под тряпок проступала выбеленная дождями и ветром фанера, торчали скрученные в спиральки проволочки – две серебристые и две медные. Филипп осторожно приподнял один из лоскутов; из-под него выбежал толстый черный жук, и стало видно – остатки лака, страшные черные трещины на деке, исказившие изящные прорези-эфы, завиток грифа, в углублениях все еще рыжий и блестящий, как халцедон. Смотреть на скелет скрипки было неприятно, как на откопанного покойника, и Филипп аккуратно пристроил лоскут на место.

– Так и лежит, – равнодушно сказала за спиной Янка. Филипп дернулся всем телом и вскочил на ноги. Попытался найти слова утешения – и тут же понял, что они не нужны. Янка щурилась сквозь клочья тумана на берег озера. – Наверное, нам надо туда, – сказала она. Филипп кивнул, и они принялись спускаться к воде.

Дядь Юра скрючился на песке, закрыв голову руками, и тихо рыдал, булькая и шмыгая носом. От него несло потом и нестиранной одеждой. Ольга стояла над ним, сотрясаясь от ярости. Услышав шаги, она бросила на Филиппа с Янкой бешеный взгляд и отвернулась.

– Да где же он, – прошипела она, сжимая кулаки. – Где он шляется?! Пусть сожрет его наконец, пусть нажрется, пусть подавится… – Она вытянулась в звенящую струну, так что на шее проступили синие жилки, и заорала: – Э-эй! Ты! Еда! Я еду привела! – Она прислушалась к шороху капель в кедровой хвое. Дядь Юра застонал, загребая обломанными ногтями песок, словно пытался закопаться. – Эй! – снова заорала Ольга. – Я пришла, как обещала! Я соскучилась! Выходи-и! Еда! Хавчик… Почему он не выходит?!

– Потому что мы взрослые, – тихо ответил Филипп, и его затылок вдруг свело от нахлынувшего предчувствия. – Он нам на глаза не покажется…

Янка вдруг встрепенулась.

– Да еще… – пробормотала она. – Я же отобрала у него трубку. Он и не смог бы…

– Да не нужна ему трубка, – огрызнулась Ольга, – очнись! Я сама видела, как он без трубки жрет…

Так вот куда делся Груша, подумал Филипп. Голодный Мальчик никогда не пробирался в город. Филипп зря скрывался от зеркал, дядь Юра зря всматривался в детские лица… Все зря…

Дядь Юра громко всхлипнул, и под его носом надулся и лопнул желтый пузырь соплей. Янка нервно хихикнула; дядь Юра поднял голову, и она затихла. Улыбка исчезла с лица, будто стертая тряпкой. Янка завороженно уставилась в его глаза; Филиппу захотелось тряхнуть ее за плечо, крикнуть, чтоб отвернулась, – но тут дядь Юра сел и неторопливо обтер рукавом щеки. Его лицо, только что похожее на серый, опухший, бессмысленный кусок мяса, вдруг снова обрело человеческие черты, и Филипп содрогнулся, увидев неглупого, незлого, слегка расстроенного бытовыми неприятностями человека.

– Ты меня сюда привела, – спокойно, почти интеллигентно проговорил дядь Юра, глядя на Янку. Он выглядел совершенно нормально, и только загребающие песок пальцы никак не могли остановиться. – Ты меня заманила сюда, – сказал дядь Юра и негромко добавил: – Как не стыдно.

Щеки Янки побурели, и Ольга громко шмыгнула носом. Пальцы дядь Юры наконец перестали шевелиться, собрались в горсть. Он тяжело поднялся, до последнего опираясь на землю, и выдернул руку из песка. Перед Филиппом мелькнуло что-то длинное. Блестящее. Покрытое бурыми, как от нефтяной пленки, пятнами.

Кожа Янки стала зеленоватой, глаза остекленели. Губы сложились в трубочку, втянув щеки, – казалось, она вот-вот начнет грызть кончик ручки, чтобы легче было решить сложную задачу. Она не понимала, никак не могла осознать, что происходит и что надо делать…

Филипп дико завопил и бросился наперерез дядь Юре. У Ольги получилось бы лучше, но она была слишком далеко, она не успела бы. Филипп, нагнув голову, нацелился сшибить дядь Юру с ног – но тот, не глядя, страшно и ловко обрушил на его челюсть кулак. Филипп повалился на четвереньки; в разбухшем, полном горячей крови рту появилось что-то лишнее, чего там быть не должно, – и в то же время чего-то мучительно не хватало. Филипп беззвучно разинул рот, и на песок упало маленькое, гладкое, светлое под красными пятнами. Позабыв про Янку, Филипп в изумлении уставился на свой зуб, – а когда спохватился, было уже поздно. Брови Янки поднялись печальным, удивленным домиком; опустив глаза, она растерянно смотрела, как в ее живот диковинной пятнистой рыбиной плывет нож, четверть века пролежавший на берегу озера, обглоданный временем, но все еще способный убивать…

Грохот вдавил барабанные перепонки в череп. Пороховая вонь взрезала носоглотку. Как сквозь вату, Филипп услышал короткий вопль. Ощутил коленями, как содрогнулась земля под рухнувшим телом. Оглох от наступившей тишины.

– Боже, – выговорил кто-то. – Боже, Юрка… Юрка…

Дядя Юра снова скорчился на песке – безжизненная куча тухлых тряпок, неопрятное пятно, оскверняющее черно-белую чистоту Коги. С ним что-то было очень не так, что-то очень неправильно, – а потом Филипп понял, что не видит головы, и мгновенно облился ледяным потом. Вместо головы были – расколотые, разваленные на части руины. Перламутровая пленка кошмарно пульсировала под клочком мокрых после отчаянного бега волос; Филипп, неспособный хотя бы закрыть глаза, все смотрел и смотрел на это биение, – один, два, три удара, – а потом пульсация затихла, и пленка потускнела, как вынутый из воды камешек. То, что было дядей Юрой, ушло. Осталось лишь красно-серое месиво. Песок под ним стремительно наливался красным.

Что-то тяжело ударило по веткам стланика, – и Филипп наконец смог отвернуться. С тупым удивлением уставился на ружье, отброшенное к кустам. Появившийся из ниоткуда Янкин папа с серым, мертвым лицом рухнул на колени. Потянулся к телу – будто собирался встряхнуть за плечи, поднять, растормошить – и откачнулся. Его подбородок повело. На мгновение он зажал рот тыльной стороной запястья, кадык быстро прошел вверх и вниз, – а когда убрал руку от лица, его глаза слезились.

– Юрка… – повторил он и вдруг вцепился в свои рыжие, дыбом торчащие волосы.

Не в силах смотреть на них, Филипп отошел к берегу. Зачерпнул ладонями воду, такую холодную, что заломило в локтях, и поднес к разбитому рту. У воды был вкус нефти. Филипп с отвращением сплюнул и принялся тереть окровавленные губы. Язык жил своей жизнью, нащупывая и облизывая пустоту на том месте, где совсем недавно был передний зуб.

Филипп представил, что скажет мама, недобро усмехнулся темной глади Коги, и отражение закачалось на воде, вытесняя небо и сопки, улыбнулось в ответ – радостно и жадно. Он пришел, подумал Филипп и потрогал языком дырку от зуба. Голодный Мальчик вернулся. И он хочет есть.

…Кажется, мусорка еле ползет, но, выбравшись из кузова, Филипп обнаруживает, что проехал почти вдоль всего города. Он провожает взглядом машину. – Ольга, сжавшаяся в комок на дне кузова, кажется светлым призрачным пятном. Она растворяется на глазах, бледнеет, исчезает, а потом и машина скрывается в тумане. Мухтар с поскуливанием вздыхает, приваливается к ноге, и Филипп зажмуривается, радуясь живому теплу среди промозглой мути. Потом вспоминает, что должен сделать, и желудок скручивает в жгут, а в ноге, там, где к ней прижимается добрый собачий бок, появляется отвратительная сосущая слабость.

Филипп коленом сдвигает пса в сторону, кивает ему, приглашая идти за собой, и, едва переставляя горящие, ноющие от бега ноги, ковыляет по обочине обратно к Янкиному дому, к точке, с которой начинается знакомый путь на Коги. Мухтар идет рядом, подлаживая шаг. Иногда пес заглядывает Филиппу в лицо, и тогда он отворачивается, чтобы не видеть этих веселых дружеских глаз. Капли тумана оседают на щеках, волосах, на собачьей шерсти, на резных листьях полыни; к тому моменту, когда Филипп сворачивает с дороги и углубляется в стланик, и он сам, и пес, и все вокруг подергивается туманной пеленой, серебристой, как изнанка зеркала.

От этого серебристого налета чешется между глазами – как от пыли в папином кабинете. Это дает Филиппу понять, что он уже зашел достаточно далеко, но все-таки он продолжает идти сквозь сгущающийся туман. Влага размывает красные пятна вдоль тропы, и довольно долго Филиппу удается не замечать их. Но капли становятся ярче, и делать вид, что это всего лишь багровые листья брусники, все труднее. От густого железного запаха подступает к горлу. Янка ранена. Наверное, она сумела вырваться. Бежала на Коги, в единственное место, где у нее оставался шанс спастись. Филипп словно наяву видит, как замедляется ее бег, как кровь вытекает из глубокой раны на шее. Убийца идет за ней. Ему уже не надо спешить – он спокойно шагает, зная, что вскоре настигнет ее и закончит начатое.

Филипп останавливается, лишь дойдя до верхушки сопки, нависающей над Коги. Начинающий рыжеть склон уходит из-под ног и растворяется в серой пустоте. Впереди светлеет что-то продолговатое. Филипп подбирает клетчатый чехол со скрипкой. Ткань набрякла и отяжелела от влаги; он растерянно прижимает чехол к груди, и скрипка внутри ощущается как хрупкие косточки под слабой плотью.

Мухтар шумно обнюхивает особенно большую и яркую каплю, кружком застывшую на кварцевом булыжнике, и принимается с хлюпаньем лизать гладкую поверхность камня. Несколько секунд Филипп смотрит на него, до боли сцепив руки. Глядя на розовый язык, выглаживающий камень, с брошенной скрипкой в руках, он с хрустальной ясностью понимает, что Янка мертва.

Ее больше нет в этом мире – иначе ее кровь не стала бы едой для бродячей собаки.

Филипп безумным взглядом обводит стланик и березу, покрывающие мягкие складки сопок. Где-то в этих кустах лежит ее тело. Наверное, надо найти ее. В книгах всегда находят тело и закрывают глаза. Но Филиппу не заставить себя свернуть с тропы, чтобы увидеть ее – окровавленную, выпотрошенную, похожую на кучу грязных тряпок. Он не сможет прикоснуться к глазам, подернутым серебристой пеленой. Не сможет спасти ее. Все кончено.

Но у него осталось еще одно дело. Вспомнив о нем, Филипп каменеет лицом и вытирает щеки волглым рукавом. Он пытается свистнуть; из сведенных губ вырывается только сипение, но Мухтар понимает. Фыркнув, он перестает обнюхивать пропитанную кровью тропу и подбегает неторопливой трусцой, навострив уши в ожидании новой команды.

Филипп осторожно, как младенца, укладывает скрипку на мягкий мох и опускается на колени. Подтащив Мухтара поближе, он обнимает его крепко-крепко и на мгновение зарывается лицом в мокрую шерсть. Пес сует морду под куртку, смачно тянет носом, и Филипп вытаскивает из внутреннего кармана заскорузлый от черной крови лоскут.

– Нюхай, – ломким голосом выговаривает он, – давай, нюхай.

Мухтар сопит на лоскут и заглядывает в глаза, постукивая хвостом. Филипп с силой проводит основанием ладони по зудящим векам и крепче обнимает пса. Ржавый ножик с нежно-зеленой пластмассовой ручкой, облепленный черной торфяной землей, легко выскальзывает из кармана.

– Ищи, – шепчет Филипп и, зажмурившись, втыкает нож прямо в теплое мохнатое горло.

Лезвие проскальзывает по толстой шкуре, но, когда Филипп уже готов разжать пальцы, под ножом вдруг что-то подается влажно и ужасающе легко. Мухтар визжит и с неожиданной силой выдирается из рук; зубы лязгают под самым ухом. Ножик с влажным звуком шмякается на мох. Продолжая визжать, Мухтар резкими прыжками отбегает на десяток метров вниз по склону и останавливается. В тумане он кажется расплывчатым силуэтом, но кровь, испачкавшая густой светлый воротник, горит, как костер. Поскуливая, Мухтар принимается вылизываться. Стоя на коленях, Филипп смотрит, как кровавое пятно становится все меньше, пока совсем не исчезает. Мухтар перестает лизать рану и, фыркнув, сердито трясет головой. На шерсти выступает несколько новых капелек крови – но это все. Пес вовсе не собирается умирать.

Филипп обмякает. Издав скрипучий смешок, он тяжело роняет зад на пятки и шумно выдыхает сквозь стиснутые губы. Туман шуршит в ушах, как перья в подушке. В мире нет звуков, кроме этого шороха, слабого звука капель, стекающих с корявых веточек, и недоуменного поскуливания Мухтара. Сладко пахнет березой и брусничным листом. Филиппу почти уютно в этом серебристом бездвижном коконе. Он мог бы остаться в этом безветрии навсегда.

Тихий смех Голодного Мальчика проскальзывает сквозь туман и вкрадчиво проникает в мозг. Довольный, предвкушающий смех, от которого по телу расползается томительная слабость. Филиппу хочется закрыть глаза и забыть, зачем он сюда пришел. Все забыть. Смех Голодного Мальчика вползает под череп, как мягкая, рыхлая вата, как комья собачьей шерсти, как кухонный чад. Филипп пьяно мотает головой. Пальцы судорожно обхватывают рукоятку ушедшего в мох ножа, сгребают его вместе с нитяными клочьями сфагнума; затупившееся от бесчисленных бросков в землю лезвие впивается в подушечку пальца, продавливая кожу. Боль разрядом пронизывает руку и отдает в голову, выжигая рыхлую муть. Филипп, пошатываясь, поднимается на ноги и с диким нечленораздельным воплем сигает вниз, одним прыжком одолевая расстояние до Мухтара.

Пес отскакивает, поджимая хвост; он реагирует почти мгновенно, но Филипп успевает.

– Фа-ас! – орет он и валится вперед, придавливая собаку животом. Нож входит в плоть с тихим хлюпаньем, как будто в голове негромко лопается мокрый пузырь. Беспомощно лязгают клыки. Лапы несколько раз дергаются, раздирая ляжки Филиппа мощными когтями, и застывают.

– Фас, – произносит Филипп. Влажная собачья шерсть колеблется от его дыхания и липнет к губам. От запаха крови, смешанного с вонью псины, режет глаза. Рывком подтянувшись на руках, Филипп сползает с мертвой собаки, и его выворачивает наизнанку.

11

Ей отчаянно не хватает рук. Набрякшая кровью штанина волочится, цепляясь за веточки, и, чтобы не потерять треники, Яна на ходу отжимает ткань. Ей приходится действовать одной рукой, а скрипку зажимать под мышкой, – вторая рука намертво зажата в холодной и влажной дядь-Юриной ладони. Он держит так крепко, что пальцы слиплись и уже почти не чувствуются. Он цепляется за ее ладонь, как Лизка, напуганная страшным мультиком, и, как с Лизкой, Яна даже не пытается отнять руку. Кое-как отжав штанину, она отряхивает мокрые пальцы, разбрызгивая вокруг алые капли. Странно, что крови так много, ведь ей совсем не больно, только немного щиплет. Нож черкал по бедру, пока она удирала; тогда она даже не заметила, что порезалась, только досадовала, что неудобно бежать.

С моря наползает туман; он тащит за собой промозглый холод, от которого синеют руки и закладывает нос. Ветер стих, и непривычная, оглушающая тишина становится настолько плотной, что слышно, как капли оседают на листья. Яна тянет дядь Юру за руку, торопясь дойти до Коги, пока он не передумал.

– Погодка шепчет, – тоскливо говорит он. Яна бросает на него быстрый настороженный взгляд, но он послушно ускоряет шаги, и она позволяет себе отвлечься, чтобы снова отжать штанину и стряхнуть кровь. – Прям как тогда… – бормочет дядь Юра. – А ты молодец, не то что мой лоботряс. Зря только Светлану до белого каления доводишь. Она ж тебя любит, старается… У меня вот тоже падчерица будет. Я к ней как к своей. Потому что хорошие люди так делают, ясно? Тебе благодарной надо быть. А то за тобой тоже ёкай придет. Мамку твою уже убил. Будешь Светлане нервы мотать – подменит тебя и ее тоже высосет. Ты же этого не хочешь, правильно?

Яна стряхивает с ладони накопившуюся кровь, и дядь Юра дружески пожимает ее руку. Пальцы совсем немеют.

– Но ты не бойся. Ты, главное, отведи меня к нему, а там разберемся. Куда это годится: дети уже погулять боятся выйти, боятся, что зарежут…

Запыхавшись на подъеме, дядь Юра замолкает.

На вершине он замирает, и Яну по инерции отдергивает назад. Воспользовавшись моментом, она поправляет в кармане нож, снова начавший чиркать по ноге. Они стоят, почти касаясь плечами, и смотрят на лежащую под ногами черную гладь озера, подернутую серебристой паутиной тумана. Коги похоже на зеркало, повернутое изнанкой кверху.

– Вот, значит, как, – медленно говорит дядь Юра. – Я его по всему городу искал, а он все это время здесь сидел…

В его голосе слышна досада за напрасную работу.

Яна отжимает совсем уж отяжелевшую штанину и стряхивает кровь. Лямки ранца натирают плечи. Мир застилает туманом; мир плывет и покачивается, и мгла заползает в голову. В голове все серебристое. Такое тихое. Скрипка выскальзывает из-под локтя, падает на упругое сплетение березы, и в шуршание капель вплетается слабый гул потревоженных струн. Ре опять спустила, думает Яна. Вечно она спускает.

Она тянется подобрать чехол, но дядь Юра не замечает ее движения. Он держит слишком крепко. Цепляется за ладонь так, будто ее рука – ветка, на которой он висит над пропастью.

– Я его на хоккей хотел отдать, – мечтательно бормочет он, глядя на Коги.

(…однажды папа приходит забирать ее из садика вместе с дядь Юрой. Яна бросается навстречу, и папа наклоняется и широко разводит руки, а дядь Юра смотрит поверх ее головы, и вид у него как у Фильки над тарелкой манной каши, которую, как ни крути, придется съесть. Повиснув на папиных руках, Яна оглядывается и видит, как Ольга толкает в бок худого черноволосого мальчика. Яна не помнит, как его зовут. Он редко бывает в садике, потому что все время болеет, а когда появляется, с ним никто не хочет играть, потому что он все время ноет и просится к маме. Он ест пенки с молока; это ужасно противно, но каждый раз за обедом Яна не может удержаться – и смотрит. Мальчик с недоверчивым видом пересекает зал, и Яна с изумлением понимает, что дядь Юра – его папа. Это странно и как-то неправильно. Он просто не похож на чьего-нибудь папу.)

– А в ней ни кровиночки не осталось, – с жутким спокойствием говорит дядь Юра. – Лежала вся зеленая, лицо какой-то дрянью перемазано, то ли слюной, то ли пеной. А он в это время у соседки чаи гонял.

Яна еще раз пытается дотянуться до скрипки. Туман наливается багровой темнотой, и мышцы мелко дрожат, как будто от неимоверных усилий. Дядь Юра просто забыл, что держит ее. Сдавшись, Яна прикрывает глаза и ждет, когда под веками перестанут плыть тошнотворные ядовито-зеленые пятна. Очень хочется спать.

– Ну я теперь разберусь с ним, – решительно говорит дядь Юра и, чуть косолапя, спускается к берегу, волоча Яну за собой, как набитую ненужными вещами сумку.

Дядя Юра переминается, оглядываясь по сторонам, и кварцевый песок сахарно хрустит; из-под ноги выворачивается халцедон, мутноватый, но крупный и яркий, как абрикос. Яна запоминает место, чтобы подобрать его потом, когда все кончится. Ей нравится воображать, что за халцедоном можно будет вернуться.

Стоя на берегу Коги и держа за руку убийцу, она впервые думает: а что, если Голодный Мальчик не выйдет?

– Ну и где твой дружок? – спрашивает дядь Юра, и его тонкий голос вспарывает неподвижный воздух. Он сжимает Янину руку, отпускает, сжимает снова, тискает, как комок пластилина, когда не знаешь, что лепить. Яна выворачивает свободную руку и чешет о бок предплечье, на котором снова появились зудящие выпуклые блямбы. Рукоятка ножа в кармане больно бьет по косточке замерзшего запястья.

– А ну вылезай! – раздраженно говорит дядь Юра. – Я тут не в прятки с тобой играть пришел.

Яне становится смешно. Конечно, Голодный Мальчик не выйдет, он дурак, что ли. Ей придется все сделать самой, как и собиралась. Так даже лучше: в подъезде могли засечь, а сюда никто не придет. Никто не узнает… кроме разве что Голодного Мальчика. Но он никому не скажет.

А может, его больше и нет, потому что теперь на Коги будет жить она. Наверное, ей придется найти кость и вырезать из нее трубочку, но сейчас на это нет времени.

Прикусив губу и стараясь двигать рукой как можно незаметнее, она вытаскивает из кармана нож. Пористая рукоять из рога липнет к влажной коже. Глядя в песок, Яна представляет: развернуться, вскинуть руку, воткнуть. Она с любопытством думает: как это? Наверное, трудно. Папа всегда сам режет мясо – говорит, это мужская работа. Наверное, лезвие надо втыкать изо всех сил. Только не в грудь – там куча костей – а в живот. Живот мягкий. У нее получится.

Яна тихонько переступает, вдавливая ноги в песок, и крепче сжимает нож. Если все сделать быстро – он не успеет понять. Он не ждет ничего такого, – ведь взрослые не боятся детей.

Но дядь Юра боится. Его ладонь такая мокрая, словно он сунул ее под кран. Он нервно поводит плечами; запах пота бьет Яне прямо в нос, к горлу подкатывает, и во рту снова появляется привкус подмышек и лежалого мороженого мяса. Привкус задавленного ледяного ужаса, с которым папа смотрит в тарелку.

Яна набирает полную грудь неподвижного воздуха, пахнущего нефтью и гнилой осокой, и дядь Юра вдруг перестает мять ее руку. В его шее что-то громко щелкает, когда он поворачивает голову. Ледяные шарики глаз с блеклым хрустом прокатываются в глазницах, и дядь Юра впервые смотрит на нее по-настоящему.

– Он не придет, да? – хрипло спрашивает он. – Он уже здесь.

Он смотрит на нож. Нож тяжелый, как кирпич, и, когда Яна поднимает его, мышцы мелко дрожат от напряжения. Ее рука движется сама по себе, с треском раздвигая замороженный воздух, ее рука поднимается и вытягивается, приближаясь к цели. Лезвие упирается в препятствие. Яну окатывает жаром, а нож вдруг продолжает движение, и теперь оно трудное и медленное, словно сквозь кисель.

– Дрянь! – от визга дядь Юры звенит в ушах. Рука Яны разжимается; из бесконечного далека доносится хруст, с которым нож вонзается в песок. Мокрая, обжигающе-ледяная ладонь обрушивается на скулу, и Яна валится на песок. Перед глазами мелькает рукоятка из оленьего рога, и нога в блестящем черном ботинке тут же отметает ее прочь. Песок взметается россыпью звезд и режет глаза. Сквозь сверкающую, ослепительно-белую боль Яна смотрит, как клетчатая рубашка на дядь-Юрином животе намокает черным, и запах нефти и железа становится оглушительным.

– Дрянь! – доносится сверху. На Яну рушится что-то огромное, черное, блестящее, как вороньи крылья, и она успевает скорчиться, а потом страшный удар выбивает ее из скрюченного тела, и она летит, как в мультике, далеко-далеко, до самого моря.

…На высоком рыжем обрыве, над серой пустотой, тихо рокочущей прибоем, под вопли чаек Яна кое-как встает. Машинально подбирает большущий, восхитительно прозрачный халцедон, наклоняется за следующим и останавливается. Халцедонов так много, что сразу становится понятно, откуда они берутся. Яна выпрямляется и оглядывается по сторонам. Здесь ничего не растет, кроме редких кустиков ромашек, дрожащих на ветру так, что рябит в глазах. Яна стоит на краю огромной мусорной кучи. Иногда ветер чуть меняет направление, и тогда от кучи доносится тяжелый, отвратительный, ни на что не похожий запах, в котором мешается мороженое мясо и нефть, слепые щенки и затхлое печенье, и перегар, и дохлая, вздувшаяся крыса, и грязные простыни, и еще что-то, чему даже нет названия. Ветер все крутится и юлит, и когда эта невообразимая вонь снова врывается в запах соли и водорослей, Яна понимает, что это – место, откуда приходит Голодный Мальчик. Это свалка, на которую человек-ворона свозит чужие тайны.

Яна сама теперь – чужая тайна, которую нужно спрятать.

Ветер гонит по земле пушистые светлые комочки; из любопытства она подбирает один. Это клочья собачьей шерсти. Она начинает скатывать их – просто так, лишь бы занять руки. Комочки послушно сваливаются в пряжу. Она вытягивается на ветру; налетающие с моря порывы треплют нить так, что ее трудно удерживать в руках. На всякий случай Яна наматывает часть на ладонь – а потом ветер бьет с ураганной силой, нить взмывает в воздух и дергает Яну за собой.

Боль, заслонявшая весь мир, чуть отодвигается. Яна понимает, что снова может дышать, со всхлипом втягивает в себя воздух и открывает глаза. Песок колет щеку; черная поверхность Коги стоит дыбом, и к ней на боку ползет дядь Юра. Яна моргает, и мир с неслышным грохотом падает на место. Озеро – плоское, и в нем плавают клочья тумана и отражение сопки, поросшей, как медвежий бок, начинающей буреть березой. А дядь Юра просто идет к кромке воды, злобно бормоча под нос. Поводя плечами, Яна выбирается из лямок ранца и подтягивает ноги к животу.

Дядь Юра приседает на корточки у воды, и Яна тихо-тихо поднимается на локте. Он ворчит, плещет водой на живот и шипит; Яна злорадно думает, что все-таки смогла ткнуть его ножом и ему сейчас больно, только жаль, что не так больно, как тем детям… Дядь Юра наклоняется ниже, тянет к воде сложенные ладони, собираясь умыться, и каменеет.

– Нет, – говорит он тонким голосом. – Нет-нет-нет…

Он падает на колени и пытается отползти, но не может перестать смотреть на воду. Яна поднимается на одно колено, вытягивает шею, пытаясь рассмотреть, что он там увидел, – а дядя Юра скулит, как щенок, и обрывки тумана над Коги становятся серебристыми, а запахи – такими острыми, что от них кружится голова; мир чуть-чуть перекашивает, и Яна улыбается. Голодный Мальчик все-таки пришел. Дядя Юра отрывисто стонет, раскачиваясь и загораживая лицо растопыренными ладонями. Яна встает, и под ногу ей подворачивается позабытый нож. Она бездумно пинает его, а потом все-таки решает подобрать. Ей просто нравится ощущение рукоятки, будто присасывающейся к потной ладони. (…лизни, говорит папа. Яна послушно прикасается к невзрачному камешку кончиком языка, и он тут же высыхает и прилипает к поверхности. У камешка вкус мела и запах пыли, прибитой первыми каплями дождя. Это опока, говорит папа и улыбается…)

Рукоятка ножа прилипает к мгновенно высохшей ладони, и Яна делает плавный шаг вперед.

– Теперь-то зачем, – лениво говорит Голодный Мальчик. Глаза у него маслянистые. Сытые. Яна перекладывает нож в левую руку и прячет за спину.

– Я просто так, вдруг опять полезет, – говорит она.

Голодный Мальчик тихо смеется и качает головой: нет, не полезет, – и вдруг останавливается и настороженно поднимает голову. Яна различает тонкий крик, донесшийся с той стороны озера, – но сопка затянута туманом, и разобрать, кто кричит и зачем, невозможно. Голодный Мальчик прислушивается, а потом улыбается во весь рот.

– А хочешь попробовать? – предлагает он. – Я не жадный… Давай, тебе понравится. Ты же хочешь. Ты же его для этого сюда привела…

Он протягивает ей резную трубочку. Она лежит на ладони, белая и хрупкая, и очень холодная на вид, и сразу видно, что она сделана из кости. Большой кости. Может, медвежьей. Яне хочется верить, что медвежьей. Краем уха она слышит торопливые шаги и пыхтение: кто-то неуклюжий пробирается к озеру. Хочется оглянуться и посмотреть, но она не может оторвать взгляд от трубочки. Не может перестать смотреть на нее и думать о том, что будет, если она поднесет ее ко рту и втянет через нее в себя… что-то.

Дядь Юра вдруг перестает раскачиваться. Волосы у него стоят дыбом. Он озирается, привстав на одно колено, и Яна понимает: он не замечает ни ее, ни озера, ни затянутого низкими тучами неба. Он видит только Голодного Мальчика – куда бы он ни посмотрел, видит только его…

– А ну не лезь ко мне, кому сказано! – выкрикивает дядь Юра. – Ты у меня сейчас получишь! Я до тебя доберусь, дрянь… я всех проверю…

Он отпихивается рукой, пытаясь встать на ноги, но пальцы зарываются в песок, и он теряет равновесие. Не сводя с него глаз, Яна вслепую сгребает с протянутой ладони костяную трубку, и Голодный Мальчик улыбается.

– Давай быстрее, – говорит он.

Яна стоит за спиной дядь Юры, и ей мучительно и глупо хочется сделать ему рожки. Она никак не решается поднести трубочку ко рту. Она вспоминает гул, поплывший над Коги, гул, от которого дрожали кости и выворачивались из черепа глаза, от которого внутри становилось пусто, как будто он вытягивал что-то важное. Как будто ей велели уходить из дома. Как будто снова сказали, что умерла мама…

Яна думает: а что, если этот кошмарный звук, вместо того чтобы вырваться наружу, ринется внутрь?

Голодный Мальчик нетерпеливо притопывает ногой.

– Ну, давай же, – сердито подгоняет он, поглядывая на невидимую за туманом тропу. Там движется что-то темное и округлое, – но, наверное, это уже неважно. Яна набирает в грудь воздуха и поднимает трубочку.

Она не успевает прикоснуться ею к губам: из тумана выскакивает Филька. Его не должно быть здесь. Не может быть. Он уехал, спрятался в мусорке человека-вороны, там, где скрывают тайны, о которых не хотят помнить… Яна тоже не хочет больше помнить – но Филька здесь. Ее рука бессильно падает. Она не может сделать это у него на глазах. Она не вынесет, если он подумает про нее… такое.

Филька наконец замечает ее – и останавливается, споткнувшись. Под ногами, словно пригвожденный к песку, содрогается дядь Юра, но теперь Яна ничего не может с ним поделать. Измазанную какой-то дрянью физиономию Фильки перекашивает. Губы трясутся, будто он собирается реветь. Яна с Голодным Мальчиком теперь вместе, а Филька – отдельно, и он засек их. Он все понял. Яна видит презрение в его глазах.

Голодный Мальчик может сделать так, чтобы он все забыл, подсказывает чуждый, ледяной голос в голове, и Яну окатывает кипятком. Она отступает от скрюченного дядь Юры; кажется, ее кожа лопается от жара, и каждый взгляд причиняет невыносимую, режущую боль.

– Ты, – говорит Филька. – Живая, – говорит он и срывается на бег.

Он неловко отмахивает руками, и ладони у него черные, будто обтянутые кожаными перчатками. В багровой черноте видны трещины, сквозь которые проглядывает белое. Яна догадывается, что это кровь. Руки Фильки покрыты кровью.

Она не успевает понять, что это значит.

– Ну, не хочешь – как хочешь, – говорит Голодный Мальчик. – Дура.

Он вынимает трубочку из ослабевших Яниных пальцев и устремляется навстречу Фильке. Яна не видит – но знает, что он улыбается. Сладко жмурится, предвкушая. Филька останавливается, и его заплаканное лицо обмякает, как мокрая белая тряпка.

– Ты же обещал! – кричит он. – Ты говорил, что нас не тронешь!

Голодный Мальчик пожимает плечом.

– Ты первый меня тронул, – говорит он. – Еще и девчонок подговаривал. Нечего теперь за нами подсматривать, скажи, Ян?

Яна заторможенно кивает – нечего, вали отсюда, это наше место! Как тогда, с пацанами, которые тоже никак не хотели отстать от нее… Голодный Мальчик подносит трубочку к губам – как тогда, с пацанами, – и Яну окатывает новой волной кипятка. Одним прыжком она оказывается рядом. Воротник Голодного Мальчика подается под пальцами, как будто исчезает, но Яна все-таки умудряется схватить его. Он не пытается вырваться, и руку даже не приходится напрягать, чтобы удержать его, но голове почему-то трудно, словно пытаешься решить самую сложную задачу по математике. Яна рвет воротник, разворачивая Голодного Мальчика лицом к себе. Его глаза – две черных дыры. Его зубы белые, как кварцевый песок. Очень большие зубы. Он улыбается. Он хочет есть, он так хочет есть, и у него внутри – уже пожранные, дядя Юра был прав, он просто не знал, где искать, но он был прав, и теперь Яне надо доделать его работу…

Яна верещит и тычет ножом в живот Голодного Мальчика. Плоть расходится легко, как туман. Серебристое лезвие ножа проходит сквозь черную пустоту внутри, как рыба сквозь торфяную озерную воду, и кажется, что сейчас появятся – Егоров, и Деня, и Груша. Мама, думает Яна, потом появится мама и снова будет живой. Из вспоротого живота Голодного Мальчика хлещет нефтяная жижа. Яна отшатывается, теряя равновесие, но покрытая кровавой коркой ладонь Фильки смыкается вокруг ее пальцев. Не дает упасть.

Голодный Мальчик мелькает. Голодный Мальчик становится прозрачным, вновь сгущается, дрожит, как горячий воздух над асфальтом, – как тогда, когда они не знали его, когда пытались его спасти. А потом рядом с Голодным Мальчиком появляется белая, из тумана сотканная собака. Филька судорожно вздыхает, и его скованные кровавой коркой пальцы шевелятся, пытаясь обрести свободу. Собака осторожно сжимает зубами запястье Голодного Мальчика – но клыки проходят сквозь плоть, как сквозь воздух. Филька ахает – едва слышно, с мучительным, болезненным изумлением. Он стискивает ладонь, и Яна морщится от боли. Собака оглядывается на Фильку, неуверенно машет хвостом, снова пытается схватить Голодного Мальчика – но не может. Никак не может…

– Все наоборот… – стонет Филька, и в его голосе слышны слезы. – Я думал… а все наоборот… Я думал, Мухтар мертвый должен быть…

Его слова едва пробиваются к Яне сквозь низкий гул в голове. Мертвая собака топчется вокруг неживого мальчика, все пытаясь ухватить его – за руку, за полу куртки, за штанину, – но клыки все проходят и проходят насквозь. Голодный Мальчик тает, и Яна вдруг понимает: он просто убегает. Смывается, чтобы переждать. Он может ждать долго, очень долго…

Яна прижимает ладонь к губам, как будто боится, что Голодный Мальчик запрыгнет прямо ей в рот. Голодный Мальчик дрожит, дрожит, исчезает. Там, где он лежал, остается лишь черное пятно – будто кто-то пролил на чистый песок мазут. На краях пятна неуловимо переливается бензиновая радуга. Яна могла бы смотреть на нее долго-долго. Могла бы уйти в нее.

Потом Филька с кряхтением нагибается, и наваждение проходит. Филька выпрямляется с громким сопением, и Яна видит в его руке костяную трубочку. Ступая по-стариковски тяжело, Филька спускается к воде. Размахивается, собираясь забросить трубку в озеро, – и Яна повисает на его руке.

– Дай сюда! – вопит она, и он удивленно выпускает трубочку. Обваренная стыдом кожа сползает, обнажая мясо, кости, мозг, – но дядь Юра еще здесь, и он может захотеть проверить, не спрятался ли Голодный Мальчик у нее внутри. На самом деле ей даже хочется, чтобы он решил проверить. Хочется увидеть удивление на его пустеющем лице, когда он подумает, что наконец угадал…

Яна вертит трубку в руках, рассматривая тонкую резьбу. Находит две дырочки – как раз продеть шнурок. Все так просто, думает она. Теперь все будет просто. Больше к ней никто не полезет.

Она вытаскивает из-за пазухи ключ от квартиры, развязывает тонкий кожаный ремешок и запуливает ключ в самую середину Коги. Он падает в воду со звонким, округлым бульканьем, от которого по затылку пробегают мурашки. Яна прилаживает к шнурку трубочку и вешает ее на шею. Прячет под футболкой.

– Я теперь здесь жить буду, – говорит она Фильке. Он таращит глаза, начинает что-то говорить – но, передумав, замолкает. Кивает на скулящего дядь Юру:

– А он?

Яна задумывается. Пожимает плечами:

– Он, наверное, скоро домой пойдет. Остальные же уходили…

Ей хочется верить, что она права. Иначе с дядь Юрой придется что-то делать. Она знает что, – но теперь, когда Голодный Мальчик сбежал, это кажется противным. Наверное, она еще не проголодалась…

– Я с тобой останусь, – говорит вдруг Филька. – Я тебя с ним одну не брошу.

Он мужественно выпячивает челюсть – но в его глазах плещется страх. На секунду Яна задумывается: а за кого он больше боится, за нее или за дядь Юру, – но Филька, не дожидаясь ответа, уже идет к кострищу и принимается сгребать в кучу обугленные веточки.

Всю ночь они жмутся к костру, то задремывая, то просыпаясь от плача дядь Юры, слепо бродящего в стланиках вокруг стоянки. Дядь Юра ищет Голодного Мальчика, но боится найти его. Боится, что ёкай ждет его у костра.

Под утро голод становится невыносимым, и Яна вспоминает о своих припасах. В предрассветной полутьме они кое-как отмывают нож, вскрывают банку тушенки и суют ее прямо в огонь. Терпения не хватает, и вскоре они уже прямо пальцами выхватывают из банки холодное мясо, плавающее в раскаленном бульоне. Тушенка отдает нефтью, но все равно очень вкусная. Она заканчивается очень быстро; Филька дожевывает жилку и довольно отваливается, опираясь на бревно, но Яна совершенно не наелась. В животе урчит. Спать уже не хочется, а заняться нечем; чтобы развлечься, Яна снимает с шеи трубочку и вертит ее в руках, рассматривая при свете костра узор. Она такая красивая. Яна играючи подносит ее ко рту и ловит на себе остановившийся взгляд Фильки.

– Не надо, – сипло просит он, и Яна пожимает плечами. Страшно хочется есть; трубочка отвлекает ее, а Филька только бесит. Вечно он боится. Чтобы подразнить его, она нацеливает трубочку на его висок.

– Он вот так делал, да? – говорит она, и Филька слабо отмахивается.

– Пожалуйста, не надо, – просит он так жалобно, что хочется ему врезать. Ей так хочется есть. Она такая голодная, что готова кусаться от злости.

– Да ладно, я шучу, – говорит Яна и улыбается. Трубочка утыкается Фильке в висок, и тот замирает, как кролик. – Вот так, да? – Глаза Фильки закатываются. Так хочется есть. Стоит потянуть в себя воздух – и голод пройдет. Она точно знает – голод пройдет. – Или так… – говорит она.

Филька с тихим вздохом заваливается на бок, как мешок с картошкой. От неожиданности Яна резко выдыхает; низкий гул вырывается из маленькой трубочки, басовый, огромный гул, черным нефтяным облаком наползающий на Коги, на сопки, на скрытый за ними город, на весь мир. Радужка Фильки исчезает под верхними веками; видны только пустые, покрытые сеткой лопнувших сосудов белки, и становится ясно, что Филька умирает.

А сокрушенный гулом дядь Юра падает на колени и начинает протяжно кричать.

Когда она огибает угол дома и, шатаясь под тяжестью навалившегося на плечо Фильки, заходит в свой двор, уже совсем светло. Кажется, что-то должно измениться: может, город будет зловеще пуст утром буднего дня или, наоборот, полон людей, ждущих неизвестно чего. А может, по двору станут ходить дружинники, вызванные на поиск пропавших… Но все обычно, обыденно, как будто вчерашнего дня вообще не было: редкие – слишком рано – прохожие торопливы и сосредоточенны, и никто не ждет, и никто не смотрит на них с Филькой. Яна останавливается передохнуть и подумать. Папа с теть Светой еще дома. Наверное, завтракают, думает она. Может, папа пожарил яичницу с салом… Но затащить Фильку в квартиру и (поесть) подождать, пока он очухается, не выйдет. Придется идти к нему домой. Довести до дверей квартиры, позвонить и убежать…

– Ты как? – спрашивает она.

– Я нормально почти, – говорит Филька еле слышно. По его зеленоватому лицу ручьями стекает пот, и понятно, что ничего нормального с ним нет. Яна вздыхает:

– Ну пойдем тогда…

Она не успевает договорить.

– Что ты с ним сделала, тварь? – Дикий вопль вспарывает двор. – Что ты с ним сделала?!

Филькина бабушка бежит навстречу, и Яна в ужасе закрывает глаза.

…Наверное, она бы мне влепила, если бы не папа, думает Яна, когда бабка за руку утаскивает Фильку домой. Папа сказал: – отстаньте от ребенка, и она отстала. Филька ревет на ходу, как маленький, но идет за ней сам, не задумываясь переставляет ноги, и от этого Яне немного легче.

Папина рука тяжело опускается на плечо.

– Быстро домой, – голос дрожит, как будто папа давится от отвращения. Он подталкивает Яну к подъезду, и она покорно шагает, опустив голову. Щели в асфальте – реки, привычно думает она, каньоны, можно нырнуть, можно… Тут она вспоминает, что теперь все по-другому. Что с папой она все равно жить не будет, и что он думает – неважно. Она теперь отдельно, у нее даже ключа нет… Яна поднимает голову и расправляет плечи.

– Па, там дядь Юра на Коги, – говорит она. – Он кричит.

12

Тихо зашуршал стланик, и на пляж вышел палевый кобель с роскошными мохнатыми штанами и воротником. Одно ухо его залихватски торчало; другое свисало шелковистой тряпочкой. Пес вильнул хвостом, преданно глядя на Ольгу, и тщательно обнюхал пятно крови. Фыркнул так, что песчинки взлетели и облепили мокрый нос.

– Вот когда надо, вас никогда нет, – проворчала Ольга, и Яна вздрогнула всем телом, очнувшись. Вокруг собачьей пасти виднелось темно-красное. Бурундука сожрал, отстраненно подумала Яна. Ольга, присев на корточки, принялась наглаживать, начесывать пса, и к ее влажным ладоням липли легкие клочки недолинявшей шерсти.

Наверное, я выглядела так же, когда пряталась в узорах на полу, подумала Яна и через силу шагнула к отцу. Собственное тело показалось ей сухим и ломким, будто составленным из мертвых кедровых веточек. Стараясь не смотреть на то, что осталось от дядь-Юриной головы, она подняла негнущуюся руку, потянула к отцовскому плечу – и завела за спину, не способная прикоснуться к нему, не знающая, что сказать. Она неловко переступила с ноги на ногу; стеклянно скрипнул песок, и папа, трудно ворочая шеей, повернулся на звук. Из его горла вырвался сухой дробный смешок. Он поднялся на ноги – колени щелкнули углями в костре.

– Все-таки вынудила меня, – процедил он. – Этого ты добивалась? Довольна теперь?

В животе кувыркнулся ледяной ком – и исчез, оставив после себя лишь сосущую пустоту.

– Вообще-то да, – тихо сказала Яна.

Порыв горячего ветра обдал лицо, оглушив запахами машинного масла и табачного дыма, – и отцовская ладонь впечаталась в ее щеку с такой силой, что голова беспомощно мотнулась, громко хрустнув шеей. Под черепом загудело, и на мгновение вдруг стало невозможно, чудовищно уютно – будто опять зима, раннее темное утро, и за окном воет буран, и можно еще не вылезать из-под одеяла… Потом гудение взорвалось обжигающей болью, в лицо снова полетела отцовская рука, и Яна привычно, будто и не переставала никогда, вскинула локоть, защищаясь. Мелькнула привставшая в изумлении Ольга, Филька, повернувшийся от воды с приоткрытым в распухший кружок разбитым ртом. Отец схватил Яну за плечо, безжалостно вминая пальцы в ключицу, и она взвыла от новой боли. Увидела белые от ярости глаза, в которых не осталось ни капли разума. Увидела занесенный кулак – веснушчатый, покрытый медными волосками кулак, который папа так часто подносил к ее носу, когда был в хорошем настроении и не собирался наказывать за мелкий проступок. Костлявый, увесистый кулак, способный раздробить в пыль хрупкие кости, превратить ее голову в такое же месиво, как то, что осталось от дяди Юры…

Не думая больше, Яна изогнула шею и вцепилась зубами в отцовское предплечье, туда, где рукав задрался, обнажив руку почти по локоть. Волоски заскрипели, отвратительно щекоча язык, – мелькнула дикая мысль, что и из этой шерсти можно вывязать Послание, – а потом в рот хлынуло густое, горячее, соленое. Вкусное. Из скрытой красным туманом дали долетел звериный визг. Яна крепче сжала челюсти, – но он сумел выдернуть руку и тут же согнулся, зажимая ее между коленями.

Яна провела языком по губам, слизнув мгновенно подсыхающую кровь. Вкус железа оглушал. По щекам согнувшегося пополам отца текли крупные слезы и исчезали в бороде. Он даже не пытался вытереть их; с тихим мычанием он смотрел на красный с белым краем ошметок, облепленный сахарно блестящими песчинками.

Яна, безжалостно сминая губы, утерла рот запястьем. Шагнула вперед, не зная еще, что собирается делать. Отец поднял на нее до краев налитые влагой глаза. Попытался выпрямиться – и застрял на полдороге, полусогнутый, сгорбленный, глядящий исподлобья, неловко заломив шею.

– Ну что уж, давай, доедай, – простонал он, и Яна поморщилась. – Доедай, что уж теперь. Ты же из меня и так всю жизнь высосала, все отобрала… Что вылупилась?! – взвизгнул он. – Давай, не стесняйся! – Он стремительно сунул ей под нос укушенную руку.

Яна отдернула голову, но это не помогло – рука, облитая кровью и потом, последовала за ней, норовя коснуться губ. Отец оскалился, влажный лоб пошел глубокими складками. Здоровой рукой он снова потянулся ухватить ее за плечо – Яна перехватила ее с влажным шлепком, но он все тянулся, все совал в лицо мокрую багровую дыру на месте вырванного клока мяса, а за спиной застыли в тягостном недоумении Ольга и Филька, за спиной стеной вставал стланик, окружал, выдавливал к кромке воды, и ей некуда было деться, некуда сбежать, а отец все наступал, заставляя пятиться и лихорадочно вскидывать подбородок в попытках уберечь лицо от этой страшной руки.

– Доедай, кому сказано! – заорал отец.

Острый вкус крови во рту распался, обернулся потом и грязью. Превратился в забытый привкус медвежьего жира, годами лежавшего в морозилке и щедро приправленного зирой. Давясь и задыхаясь, Яна дернула из-за пазухи резную трубочку, и тонкий кожаный шнурок, лопнув, ожег шею. Она поднесла трубку ко рту так быстро, что едва не ударила себя по зубам, и пористая кость мгновенно прилипла к губам, мокрым от крови, будто ждала этого почти тридцать лет. Яна вздернула голову и подалась к отцу. «Господи!» – громко выговорила где-то (нигде) Ольга, и где-то (нигде) засмеялся Голодный Мальчик: теперь они с Яной были вместе, а все остальные – отдельно, она все-таки останется жить с ним на Коги, и, может быть, если никто не приведет еды, они смогут есть друг друга, и так будет всегда. Ветер слижет сопки, иссохшее море выпрет складками диатомитов, все живое обратится черной масляной жижей, но они с Голодным Мальчиком будут вместе, а остальные перестанут существовать. Время их съест.

– Я из шкуры вон ради тебя лез, – с горькой отчетливостью выговорил папа. Я знаю, хотела ответить Яна, но трубка слепила рот, и она просто потянула в себя – что-то.

Чудовищно огромный нефтяной гул вплыл под череп, сминая мозг в кровавую кашу.

– Нет! – тонко выкрикнул кто-то, и трубка вырвалась изо рта, сорвав с губы тонкий лоскут кожицы. – Не ты! – отчаянно выкрикнул Филька и прижал резную кость к груди. Его разбитое лицо скомкалось в плаксивую, вызывающую гримасу. Яна скорчилась, сжимая готовую расколоться голову. В далекой выси, под самым свинцовым небом шумно дышал папа. Черное облако внутри медленно сжималось, уминалось в черную дыру, укладывалось где-то в глубинах черепа – аккуратно и ладно, будто там и жило, будто было там давным-давно, а может, и всегда… Под небом захлопало, будто била крыльями большая черная птица, и Яна подняла глаза.

Отец еще раз ударил себя по карманам и жалобно спросил в пространство:

– Курить есть?

– Курить вредно, – скрипуче ответила Ольга, и Яна, бросив на нее ошалелый взгляд, полезла за сигаретами.

Усевшись у давным-давно погасшего костра, отец задрал плечо, загораживаясь от ветра, и защелкал зажигалкой. Огонек дрожал и срывался, и отец прокручивал колесико снова и снова, терпеливый, спокойный, почти безмятежный. Кто он теперь? – подумала она, глядя в его безучастное лицо. Сколько я успела сожрать? И – когда? И сколько успел съесть он, кто теперь я? «Вендига Александровна!» – пропищал в голове робкий голосок. От сигареты наконец поднялся серый, как собачья шерсть, дымок, и кто-то тихо засмеялся.

Яна, обмирая, обернулась. Голодный Мальчик наконец-то пришел. Он двигался на них, раздавшийся, выросший, с обрюзгшим лицом и поредевшими волосами, – но она узнала его мгновенно. Нос заострился от вечного голода, терзающего плоть. Пальцы жадно шевелились, перехватывая костяную трубку, – невыносимо ловкие, идеально округло поставленные, как на смычке. Зрачки затягивали, как два черных тоннеля, и в них не было ничего, кроме абсолютной пустоты.

Окровавленный рот Голодного Мальчика растянулся в улыбке, и дырка от зуба была прорехой, ведущей на изнанку вселенной.

Голодный Мальчик хотел есть.

– Отойди, – сказала Ольга. Яна попыталась податься в сторону – но тело больше не слушалось ее. Тело уже поняло, что сейчас прекратит существовать, и перестало сопротивляться.

– Филька! – выкрикнула она, и Ольга повела плечом – но ружье в ее руках не шелохнулось.

– Думаешь, я тебя не узнала? – хрипло выговорила Ольга. – Думаешь, влез в него, и я тебя не трону? Думал, я тебя не найду? Отойди! – завизжала Ольга пронзительно, и Яна подпрыгнула, поджимая зад, потеряла равновесие и покатилась по песку.

Голодный Мальчик рассмеялся, а потом мир взорвался грохотом.

Отдача швырнула Ольгу на землю. Выронив ружье, она с криком схватилась за плечо. (…прижимай, говорит папа. Прижимай крепко-крепко, а то сломаешь что-нибудь. Теперь… давай! Неведомая сила швыряет Яну в кусты, от боли брызжут слезы. На следующий день по ее плечу и половине груди расплывается гигантский синяк, и папа говорит: надо было крепче прижимать, но ты молодец, ты же попала…)

Яна оглушенно заворочалась, сквозь звон в ушах собирая руки, ноги, голову в единое целое. Над ней чаячьми криками вились голоса Ольги. Один – взрослый, усталый и напуганный. Другой – молодой, полный яростной силы. Ольга спорила сама с собой. Кричала сама на себя. Яна затрясла головой; звон в ушах наконец затих, мир перестал дрожать, и только Ольга по-прежнему двоилась. Яна изо всех сил зажмурилась, и глубокая чернота, мелькнувшая за веками, отрезвила ее. Ольга была только одна. Усталая, изломанная горем, взрослая Ольга держала за руки свою рыдающую дочь, и та лягалась, пытаясь достать мать по колену.

Наверное, она следила со склона, как они следили когда-то за папой и дядей Юрой. Лежала в березе прямо рядом со скелетом скрипки. Подсматривала… Голодный Мальчик, вновь застреленный из того же ружья, мерцал. Голодный Мальчик растворялся в воздухе, снова раненый в вечно жаждущий пищи живот, снова сбегал туда, где его никто не тронет, где можно отсидеться, пока кто-нибудь снова не захочет дружить с ним и кормить его. Третий раз… Только теперь у него было другое лицо.

И вместе с ним исчезал Филька. Уходил туда, где не было ничего, кроме вечного, высасывающего душу голода. Застонав, Яна упала на колени, зажала рану, из которой хлестала черная кровь, и бессильно уронила руки. Она могла бы спасти его, но знала, что будет дальше. И даже если бы она захотела – Ольга не позволит забыть… Сбоку ткнулась Полинка, расплескивая воду из консервной банки. С отчаянием взглянула на мать.

– Помоги ему! – выкрикнула она, и Ольга, сжав губы в ниточку, качнула головой.

– Отче наш… – прошептала она. Опустилась над Филькой, сжала его прозрачную ладонь. – Отче наш… – она сухо всхлипнула. Кто-то часто и горячо задышал в ухо, по щеке мазнуло мокрой шерстью. Ольга яростно взвизгнула:

– Ты еще!

Мохнатый хвост упруго замел по песку, вздымая блестящие облачка. Лобастая голова с усилием протиснулась между локтями. Клыки осторожно сомкнулись на истаивающем запястье, и в сердце Яны толкнулась робкая, необъяснимая радость.

– Фу! – дико заорала Ольга. Занесла напряженную ладонь, целясь шлепнуть по морде, – пес, извиваясь, попятился, и тут Яна наконец вспомнила. Перехватила руку Ольги, останавливая удар.

– Не мешай.

– Что? – Глаза у Ольги были белые от бешенства. Пустые.

– Позови собаку обратно. Скажи, чтобы отвел его. Он за этим пришел – отвести.

– Куда?

– Понятия не имею, – ответила Яна. – Но Филька говорил, что для этого нужна собака…

Ольга дернула носом, с сомнением глядя на подобравшегося кобеля. Чуть отодвинулась, открывая путь.

– Можно, – хрипло сказала она, и страшные зубы ласково обхватили Филькино запястье.

Резная трубка в его руке взорвалась с громким хлопком; острый костяной осколок, отлетев, вонзился Яне в плечо, и на футболке проступила капелька крови. Одна-единственная капля, – а потом тончайшая меловая пыль забила ранку, полностью остановив кровь. От футболки запахло ящиками с геологическими образцами.

Филька задрожал часто, как струна; его обрюзгшее лицо разгладилось, стало прозрачным, как страница читанной сотни раз книги, как весенний лед, как долизанный до конца леденец. Еще несколько секунд воздух на его месте казался чуть гуще, чем вокруг, – а потом с моря налетел ветер, и не осталось ничего.

Ветер принес истошные крики чаек и морось, пробирающую до костей, а потом Полинка уткнулась лицом в колени и разрыдалась отчаянно и громко, как голодный младенец.

– Идем домой, – устало попросила Ольга. Полина, всхлипнув, опустила слипшиеся ресницы и выдвинула челюсть. – Идем домой, – повторила Ольга. – Пожалуйста…

Она повернулась к Яне – и, не сказав ни слова, махнула рукой, обняла Полину за плечи и повела ее прочь.

Песок с тихим шорохом посыпался на лицо дядь Юры. Кварцевые песчинки не впитывали кровь – лишь закрывали ее, и, даже когда их слой стал достаточно толстым, Яне казалось, что сквозь них просвечивает красное. Стерильный, бесплодный песок, в котором тело дядь Юры будет лежать долго, очень долго, пока время все-таки не съест его. Папа рыл голыми руками; его лопатки двигались медленно и размеренно, как части странного механизма, который забыли выключить перед уходом. Острые грани песчинок расцарапали пальцы; кровь пачкала песок, папа забрасывал ее горстями, но свежий песок тоже оказывался испачкан кровью, и папа сыпал опять, все больше обдирая руки. Наверное, ему казалось, что кровь проступает снизу… Глядя ему в спину, Яна думала о зомби. О настоящих зомби, тех, которых оживляли ради работы на плантациях… В той земле хотя бы могло что-то вырасти, подумала она и отвернулась.

…Яна убрала от глаза халцедон, с которым играла последние несколько минут, и спрятала в карман.

– Ладно, сойдет… – проговорила она. – Слышишь, пап? Хватит уже.

Он поднялся, держась за поясницу. Критически осмотрел взрытый песок.

– Да, – пробормотал он. – Что-то я устал… Пойду, пожалуй.

Яна подалась вперед – но он, не оборачиваясь, двинулся прочь, с трудом раздвигая стекленеющий воздух. Наверное, он убегал. Убегал изо всех сил, которых у него больше не было, – жалкий, одинокий, равнодушный ко всему старик. Это – последний раз, подумала Яна, глядя в его спину. Больше я его не увижу. Никогда. Нигде. Она поискала в себе горечь – но нашла лишь пустоту, темную и легкую, как вечернее небо.

Она подперла щеку ладонью, глядя на черное зеркало Коги, плавающее в густых сумерках. Слабо улыбаясь, поднесла к глазу халцедон, и вода налилась густым цветом, как самый крепкий кофе в мире. Горячего кофе хотелось страшно. И есть хотелось – обычной, простой, понятной еды. Придется подсвечивать тропинку телефоном, но даже так она доберется до гостиницы за час и завтра же сядет в самолет. Но пока ей хотелось побыть здесь еще немного – одной, как давным-давно, до того, как она разделила свои тайны, и они отрастили зубы. Здесь было хорошо одной. Наверное, что-то в ней так и останется на Коги, и дети, которые тайком придут сюда играть – дети, которые, может, еще и не родились – почувствуют, как нечто следит за ними.

Яна надеялась, что это нечто не будет голодным.

0

…Когда Полинка, с распухшим носом и красными глазами, но умытая и почти спокойная, выходит из ванной, Ольга наливает две кружки крепчайшего чаю, усаживает ее за стол и начинает рассказывать. Она рассказывает про Голодного Мальчика и дядь Юру, и Полинка кричит, чтоб она отстала, и закрывает уши, но все-таки не убегает, и Ольга продолжает говорить. Она рассказывает про Деню и Егорова, и Полина вытаскивает пальцы из ушей, прижимает ладонь ко рту. Ее глаза распахиваются широко-широко, и у Ольги дергаются уголки губ – но она не задает вопросов. Не сейчас. Давясь чаем и колупая ногтем клеенку, Ольга рассказывает про Грушу. Про милицию. Полина слушает, а Ольга рассказывает про сгинувшую на материке Янку…

Потом ее история заканчивается.

– Вот так, – говорит Ольга, помолчав. – Поэтому я… – ее голос дрожит, и она снова замолкает. Разглаживает на коленях длинную домашнюю юбку. – Я буду молиться, чтобы ты все забыла, – тихо говорит она, и Полинка фыркает.

– Ага, забыла, – говорит она. – Ты прямо думаешь, что его, – она заводит глаза, указывая в потолок, – можно уговорить. Как будто он слышит… А он ничего не слышит! Ты что угодно говори – он все проворонит…

Ольга вздрагивает и опускает глаза под топазовым взглядом.

– Он слышит, – твердо отвечает она. – Я теперь знаю.

– Ты как маленькая, – буркает Полинка, и Ольга фыркает чаем. Капли цвета воды в Коги разлетаются по столу. Ольга хватает салфетку и ослабевшей рукой смахивает их с клеенки. Заглядывает в прозрачные глаза дочери. Думает: простит ли она меня?

– Нам теперь исповедаться придется, да? – тонким голосом спрашивает Полина.

Ольга с сомнением качает головой. Вспоминает дядю Сашу, скорчившегося над телом своего лучшего друга. Отдачу выстрела. Умиротворенное лицо Фильки, истаивающего в крадущейся с моря темноте. Говорит уверенно:

– Нет.

Думает: теперь хотя бы не придется прятать тайны у человека-вороны. Машинально снимает с рукава клочок шерсти и бездумно скатывает его в тонкую ниточку.

…На кафедре пованивает – почти как в папиной темнушке. К бумажной пыли добавился тухловато-кислый запашок плохо выделанных шкур. Яна озирает пустой кабинет – и впервые понимает, насколько он похож на папин. Воняет от новой выставки масок над столом Клочкова, деревянных, украшенных перьями, хвостами и клочьями меха. Ухмыльнувшись, Яна бросает на стол ведомость – хоть к пересдаче нормально подготовились – и заглядывает в кружку. Морщит нос на подсохшую кофейную гущу.

Из-под стола Клочкова раздаются шорох, постукивание и басовитое гудение, и Яна вскакивает, сжимая кулаки. Подброшенное адреналином сердце колотится в горле; с трудом проталкивая воздух сквозь стиснутые зубы, она крадучись двигается к столу. Из-под крышки доносятся гулкий удар и ругань, а потом завкафедрой, цедя сквозь зубы что-то замысловатое, вылезает из-под стола с коробкой в руках.

– А, Нигдеева, привет, не слышал, как вошла, – рассеянно говорит он, вынимает из коробки узорчатую рожу и роняет обратно. – Вот, дошли руки коллекцию Ракарского разобрать. Считай, по наследству досталась, вместе со столом… – Он вытаскивает новую маску, обрамленную мохнатым черным мехом, с вороньим черепом, вделанным прямо в лоб. – Жуть, а?

– Жуть, – кивает Яна. Клочков щурится:

– Я смотрю, ты развлеклась в отпуске, – говорит он. – Откуда такой роскошный фонарь? Опять с носителями фольклора беседовала? – Он машинально потирает шрам на лбу.

– Вроде того, – отвечает она с улыбкой.

Клочков понимающе хмыкает и снова закапывается в коробку. Яна откидывается на спинку стула, вытягивает ноги и бездумно наматывает на палец невесть откуда взявшуюся нитку из серой шерсти, пахнущей псиной.

…Туман рассеивается, и Филипп выходит к обрыву, нависающему над серой пустотой. В бесплодной почве дрожат кустики ромашек. Справа высится гигантская мусорная куча; от нее, наверное, страшно смердит, но ветер, порывами налетающий с моря, сносит вонь, и Филипп чует только соль и водоросли. Из-под обрыва доносится рокот прибоя; над ним мечутся невидимые чайки, но туман проглатывает их крики, и они кажутся прозрачными, будто нарисованными акварелью. Ольга, наверное, смогла бы нарисовать это место, думает Филипп, бредя по-над обрывом прочь от свалки. Торопиться ему некуда. Ему больше никогда не надо будет торопиться. Под ногами похрустывает галька. Филипп подбирает самый яркий, самый прозрачный халцедон и подносит его к глазу. Мир расплывается в оранжевом сиянии, и Филипп с улыбкой опускает камень в карман.

Низкое небо взрывается карканьем. Филипп провожает взглядом ворону – та перелетает с места на место, изредка останавливаясь, чтобы поколупаться в земле. Из ее клюва свисает нитка, спряденная из собачьей шерсти. Хмыкнув, Филипп начинает смотреть под ноги и вскоре замечает первый обрывок.

Следующая нитка уже длиннее, и, чтобы она не запуталась, он наматывает ее на ладонь. Нитки попадаются все чаще, они все длиннее, и вскоре Филипп начинает сматывать их в клубок.

Он убирает пестрый клубок в карман и начинает сматывать следующий. Над головой с карканьем носится ворона, а Филипп все собирает и собирает нитки, и становится ясно, что их хватит на очень длинное Послание. Хватит, чтобы дорассказать историю. Позже он поймет, как переправить ее.

Филипп подставляет лицо мокрому ветру и осторожно, стараясь не повредить нежные лепестки, снимает нитку, обмотавшуюся вокруг ромашкового кустика. Вдыхает сладко-горький аромат, смешанный с кисло-соленой псиной. Думает: однажды кто-то проснется с Посланием под подушкой и сможет его расшифровать.

Content

Карина Шаинян
С ключом на шее

Часть 1

Часть 2

Часть 3