Катриона Уорд

Страшные истории Сандайла

Catriona Ward

SUNDIAL

Copyright © Catriona Ward, 2022

© Липка В.М., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Посвящается Агнес Матильде Кавендиш Гиббонс и Джексону Блэру Миллеру – самым удивительным и замечательным крестникам, о которых только можно было мечтать.

Роб

Убедиться, что у мужа есть другая женщина, мне помогла ветрянка.

Первый волдырь на коже Энни я обнаруживаю, когда купаю ее в ванне утром в тот день, когда нас пригласили к себе на праздник Гудвины. Окно – синий квадрат зимнего неба. На белой плитке резким силуэтом лежит тень от веток платана с облетевшими листьями. Энни сидит, скрестив ноги в чуть теплой воде, и шевелит губами, украдкой напевая какую-то песенку, предназначенную единственно для пластмассовых зверушек, покачивающихся на воде рядом с ней. Энни никогда не залезет в ванну, если вода в ней выше температуры тела. Ей не нравится ни слишком соленое, ни слишком сладкое, ни слишком кислое, а истории больше всего она любит те, в которых ровным счетом ничего не происходит. К крайностям она относится с подозрением. Она моя младшая дочь, и ее хрупкое здоровье очень меня беспокоит, чего никогда не было с Колли. Для девочки девяти лет Энни слишком маленькая, и окружающим нередко кажется, что ей меньше. Что до Колли, то о ней я тоже тревожусь, только совсем по другому поводу.

Праздник у Гудвинов давно стал январской традицией. Они называют его «вечеринкой по искоренению хандры». Это жизнерадостное семейство, обосновавшееся по соседству слева от нас. Их двое умненьких ребят, Натан и Сэм, примерно возраста Колли; у них интересные друзья и замечательный вкус во всем, что касается искусства, еды и вина. Это единственное в году мероприятие, которого с нетерпением ждет вся наша семья. У Гудвинов мы веселимся как никогда.

Энни наклоняется вперед и шепчет что-то резиновой уточке у нее на коленях. От вида ее ранимого позвоночника и мокрых, темных, прилипших к затылку прядок волос у меня к горлу подкатывает ком. Не знаю, как у других, но в моем случае грань между любовью и тошнотой нередко становится неразличимой.

– Руки вверх, – говорю я.

А когда Энни послушно выполняет команду, вижу красную отметину у нее на плече. И тут же ее узнаю. Потом кладу ладонь сначала ей на лоб, потом на спинку. И там, и там горячо – слишком горячо.

Энни чешет сыпь, я сжимаю ее ручку в своей ладони и ласково говорю:

– Прекрати, свеколка. От этого будет только хуже.

– Никакая я не свеколка, – тихо и недовольно отвечает она.

– Ну тогда капусточка.

– Нет!

– В таком случае, может, брюквочка?

– Нет, мам!

Но больше не чешется. Послушный ребенок.

Я вдруг ловлю себя на мысли, что и сама чешу руку из сочувствия, порой путая организмы своих детей со своим собственным.

Укладываю Энни в постель и шагаю в ванную, где у нас стоит шкафчик с полками, битком набитыми вещами активной семьи с двумя детьми. Отодвигаю старый сироп от кашля, одноразовые бритвы, маникюрные ножницы, препараты для диабета Ирвина, мои противозачаточные таблетки, ирригатор для полости рта, стоящий без дела, обезболивающие и сломанную пудреницу. Выдастся минутка, здесь надо будет навести порядок. Предмет своих поисков – полный пузырек каламина с побелевшим от налета горлышком, но все еще годный – нахожу у самой задней стенки. Я купила его несколько месяцев назад, когда у Колли обнаружилась экзема.

Температура у Энни тридцать восемь и шесть, а глаза блуждают еще больше обычного. Эх, и как я раньше ничего не заметила? На меня наваливается волна жгучей вины. Она чешет руку.

– Нет, солнышко, не надо, – говорю я, достаю из комода с зеркалом ее варежки, хватаю из ящика с инструментами Ирвина моток скотча и приматываю их к рукавам ее пижамы.

После чего даю ей тайленол и с ног до головы намазываю каламином.

– Роб! – зовет меня с лестницы Ирвин хриплым со сна голосом, кашляет, прочищая горло, и говорит: – Овсянка готова.

А через секунду добавляет:

– Кофе тоже.

Я присаживаюсь рядом с Энни, и мне на мгновение передается ее изнеможение. Присутствие дочери всегда оказывает на меня благотворное влияние и способствует удачным мыслям. Мы с Ирвином уже слишком давно катаемся на этой карусели.

Мысленно рисую в голове древо возможных решений и их последствий. Затем спускаюсь сообщить дурную новость.

Колли на кухне вещает лихорадочным, высоким голосом.

– Его поймали! – говорит она. – Благодаря записи с камеры наблюдения на заправке. Это там он покупал цемент.

– Откуда ты об этом узнала, девочка моя? – с ноткой недовольства в голосе произносит Ирвин.

Мне его почти жаль. Колли обожает разглагольствовать об убийствах за завтраком.

– Что ты такое читала?

– Да так, – отвечает Колли, – там-сям. А женщину оправдали. Там очень трудно что-то доказать. Ему вкололи воздух – воздух и больше ничего. От этого развивается легочная эм-бо-ли-я. Или эмбаблия? Да нет, точно эмболия.

Я подхожу к Ирвину, колдующему над кофемашиной, и тихо говорю:

– У Энни ветрянка. Ничего не понимаю. Где она ее подхватила? Да и потом у нее прививка.

– Она не дает стопроцентной гарантии.

Глаза Ирвина глубоко ввалились в темные глазницы и сверкают, как две загадки. Минувшая ночь выдалась не из лучших.

– Надо полагать, мы вошли в процент тех, кому не повезло, – говорю я.

Он натянуто улыбается и накладывает овсянку в тарелку Колли, по внутренней поверхности которой, прямо над кромкой каши, бежит мультяшный олень. Потом добавляет четыре клубнички и поливает все сверху тошнотворным сиропом, который так любит наша старшая дочь. Я предупреждающе кладу ему на плечо руку. Не переборщи. Организм Колли словно отказывается сообщать, когда ей уже хватит. Если за ней не следить, она будет есть до агонии, пока ее не стошнит. А с двумя больными детьми мне сегодня не справиться.

Ирвин отмахивается от меня, как лошадь от мухи, и подливает еще сиропа. Он обожает сладкое, которого ему нельзя, и поэтому кормит дочь пищей, которой хотел бы сам. Только вот сидеть с ней ночью потом придется совсем не ему.

Колли сидит за столом, не сводя с нас глаз. Моя попытка уговорить Ирвина не слишком усердствовать с сиропом явно не прошла мимо ее внимания. В груди пузырится чувство неловкости. Мне ни в жизнь не сказать, о чем думает Колли.

– Бедная Энни, – говорит она, обкусывая ноготок, – смайлик «грустная мордашка».

Привычка говорить на манер смайликов, этих крохотных картинок из текстовых сообщений, появилась у нее совсем недавно. Меня она то бесит, то кажется забавной.

Ирвин ставит перед Колли тарелку с кашей. Для своего возраста она крупновата, с бронзовой кожей, удивительно живыми зелеными глазами и широким угловатым лицом. Во время разговора оно кривится от усилия, будто его растягивают и сжимают, как аккордеон.

– Мама может приглядеть за Энни, – говорит Колли, – а мы с тобой, пап, пойдем к Гудвинам сами.

С этими словами она подцепляет пальцем немного каши из тарелки и сует ее в рот.

– Два смайлика: праздничный колпак и бокал вина.

У Ирвина и Колли что-то вроде небольшого клуба – только для них одних.

Он смотрит на меня, приподняв бровь. Точно так же он глядел на меня в баре, когда мы познакомились. Когда-то мое сердце от этого его взгляда билось резкими толчками. От его интимности. От молчаливого вопроса, ответ на который знаю только я.

– Возьми ложку, пожалуйста, – говорю я Колли. – Но предложенный тобой вариант не пройдет, милая. Нам всем придется остаться дома. Переносчиком ветрянки может стать ваша одежда. На празднике будет много детей, и мы не можем подвергать их риску заболеть.

– Роб, – говорит Ирвин, – пусть идет.

Он ждет не дождется надеть на себя маску, предназначенную для вечеринок, превратиться в симпатичного ученого и без конца приподнимать бровь в адрес тех, кто еще не видел этого бесчисленное количество раз. Но больше всего ему не терпится оказаться вместе с ней в толпе и издали переглядываться, разговаривая с другими людьми, оставляя на бокалах с вином влажные отпечатки, видя, как между ними через весь зал тонкой золотой нитью тянется страстное влечение. Я видела это раньше и наверняка увижу еще.

– Я хочу пообщаться с Натаном и Сэмом, – говорит Колли.

– Они живут с нами по соседству, так что ты можешь общаться с ними когда угодно, – отвечаю я.

– Но только если не переломаю себе ребра и не подхвачу гепатит, – гнет свое Колли. – А еще если не волью в себя отбеливатель и не умру.

– Колли, я тебя умоляю. Там будут малыши, беременные женщины и старики. Может, даже дети, не получившие прививок. Хочешь, чтобы они заболели из-за тебя? Это тебе не шутки. Так что остаемся дома. Уж я-то знаю, с какой скоростью распространяется эта зараза: стоит кому-то из моих четвероклассников загрипповать, и через неделю болеют все до единого.

Вопль Колли рождается где-то в брюшной полости, как рычание крупной кошки. Потом ракетой взмывает вверх, невероятно режет слух и набирает такую силу, что я воспринимаю его чуть ли не как удар и явственно вижу перед собой, будто звезды в ночи. Ирвин склоняется к ней и что-то шепчет на ушко. Крик Колли переходит в визг и становится все выше. Я смотрю мужу в глаза. Потом приподнимаю уголок рта – лишь самую малость. Ну давай, пойди мне опять наперекор, – мысленно адресую я ему. – Не дрейфь, что же ты. Скажи Колли, что вы с ней отправитесь на эту тусовку.

Он опускает взгляд и гладит дочь по плечу, нашептывая что-то об оладушках. Ее вопль обрывается и уступает место негромкому хихиканью. Они с Ирвином в упор смотрят на меня. Губы каждого расплываются в одинаковой едва заметной улыбке. Ее губы точно такие же, как у него. И это выводит меня из себя, хотя я и знаю, что беситься не стоит.

– Хватит! – рвется из моей груди крик. – Ты марш убираться в комнате. И простыни смени. Может, это позволит избавиться от странного запаха, который у тебя стоит.

Колли прикрывает рот и посмеивается в ладошку. Ирвин встает и принимается мыть посуду – с таким видом, будто все это его совершенно не касается. Я буравлю взглядом его красный затылок, над которым явно переусердствовал парикмахер, и испытываю жгучее желание чем-нибудь в него швырнуть – следуя его собственному примеру. Но это не в моей власти.

Я беру тарелку с недоеденной овсянкой Колли и несу на второй этаж. Затем горстями накладываю ее на сыпь Энни, чтобы утолить ее зуд. Она льнет к моей руке своей полыхающей жаром щечкой, и это приносит мне некоторое утешение.

* * *

Я отправляю Ханне Гудвин сообщение. Прости, но Энни подхватила ветрянку, и нам всем лучше остаться дома. Смайлик «грустная мордашка». Последние слова злобно удаляю. Привычки Колли заразительны. Хорошенько там повеселитесь, а на той неделе загляните как-нибудь к нам опрокинуть по стаканчику на террасе. Р.

Внимательно перечитываю и заменяю Р. на Роб х. Так-то лучше. Выглядит вполне нормально.

– Ничего, скучать не будем, – говорю я Ирвину и Колли, – проведем день всей семьей. Фильмы, игры, китайская еда…

Предлагаемый другими фильм для просмотра вызывает у каждого из нас самые бурные возражения. Двигаясь по пути наименьшего сопротивления, в конечном итоге мы решаем посмотреть киношку, которая не нравится никому, – о парне, преследуемом огромным кроликом, который, весьма вероятно, существует лишь у него в голове. Ирвин сидит между мной и Колли, обнимая нас за плечи. Каждые полчаса я поднимаюсь к Энни посмотреть, как она. Сразу после одиннадцати утра у соседей раздается музыка. Звучит смех, доносятся возбужденные голоса, вскоре переходящие в лихорадочный гам. Пару раз слышен звон бьющегося стекла. Ирвин добавляет громкости, но фильм в своей невероятной глупости не в состоянии надолго удержать наше внимание.

– Пойду в магазин за овсянкой и каламином, – говорит он.

Я знаю, что это означает, – вижу по тому, как он едва заметно двигает желваками. Сначала действительно пойдет за покупками, но на обратном пути обязательно заглянет на вечеринку что-нибудь выпить. Один-единственный стаканчик, конечно же. Начнется, по крайней мере, именно так. Меня душит такая злоба, что я почти ничего перед собой не вижу. От черных точек рябит в глазах.

– У нас есть и овсянка, и каламин, – говорю я.

– Мама же сказала, что ты тоже мог заразиться, – произносит Колли, даже не думая шутить, – и из-за тебя может заболеть какой-то ребенок.

В душе полыхает редкая вспышка любви и благодарности к ней, хотя я подозреваю, что эти слова вызваны единственно нежеланием оставаться наедине со мной.

Я чувствую, что настроение Ирвина упало до нуля. Мы не произносим ни звука. Воображаемый кролик на экране по-прежнему преследует парня. От соседей доносятся радостные возгласы, перекрываемые джазом.

– Все, хватит, – наконец говорю я и выключаю кино.

По опыту знаю, что семейная жизнь именно такова. Сначала пытаешься вести себя, как образцовые домочадцы в журналах и по телевизору, но потом на тебя всей своей тяжестью давит неудача.

По правде говоря, я не фанатка телевизора. Когда мне впервые довелось посмотреть боевик, я думала, что умру от волнения. Ощущение, по крайней мере, было такое. Мне совершенно невдомек, зачем заморачиваться просмотром мыльных опер или походами в кино. Я даже новости и те не смотрю и не читаю. Мне достаточно просто жить. Жизнь и без того яркая и мучительная.

Чтобы сломить сопротивление Ирвина, каждый раз требовались долгие месяцы настойчивых просьб и шантажа, но это сражение я все же выиграла, окончив колледж, устроившись в школу учительницей, а после рождения Энни вернувшись к работе. Ирвин чрезмерно привержен традиционным ценностям. Добиться своего мне удалось, лишь заполучив должность в школе, где учились девочки, что давало возможность проводить с ними весь день под одной крышей. Кроме того, мы нуждались в деньгах. Отец Ирвина прилично потерял во время кризиса.

Работу я люблю. В школе меня прозвали заклинательницей детей. Прозвище, конечно же, шуточное, но с учениками я действительно превращаюсь в волшебницу. Замкнутые ребятишки, которых я беру под крыло, смущенно расцветают. Гиперактивные непоседы в моем присутствии становятся тихими и послушными. Четвероклассница, которую вся учительская знает как черепашку из-за склонности кусаться, когда ей скучно, пишет мне страстные рефераты на тему творчества Майи Энджелоу. Дома такой властью я не обладаю.

Наш дом – квадратное строение под щипцовой крышей на удобной зеленой покатой лужайке в полчетверти акра – мне тоже очень нравится. Говорят ведь, что энергию и стиль дому придает именно женщина? Дверь с обеих сторон обрамляют два дубка. На задах расположилась терраса, утопающая в тени высоких кленов, выстроившихся вдоль улицы. Эту террасу я за три недели построила сама по проекту, найденному в одной библиотечной книге. Это было проще простого. Достаточно было заказать пиломатериалы, а потом собрать их вместе, как конструктор. (Одна из немногих моих с Колли общих черт сводится к тому, что большую часть знаний о жизни мы черпаем из библиотечных книг.) Как бы то ни было, но посидеть там на закате или в жаркий день под сенью зеленой кленовой листвы просто здорово. Порой мне кажется, что я восседаю на вершинах деревьев. К тому же здесь не стоит никакого труда наводить порядок. Местной общине ни разу не пришлось просить нас подстричь траву, мульчировать две наши клумбы или же подмести выложенную известняком дорожку, широкая дуга которой упирается в белое крыльцо. Я сама содержу все это в полном порядке. Люблю наш дворик за его незамысловатость и простор. Как же он отличается от моих родных краев, где обжигающий, безжизненный песок и, куда ни глянь, одни камни. Когда день ото дня взираешь на этот пейзаж, он начинает казаться ловушкой.

Здесь же, среди аккуратных рядов домиков на одну семью, я чувствую себя в безопасности. В каждом дворике – причудливый намек на индивидуальность: здесь устроили купальню для птиц, там даже оборудовали небольшой бассейн. Вон там вагонку выкрасили в провокационный розовый цвет. Витражные окна, дверные молоточки всех мыслимых стилей, разный тип камня, которым выкладывают дорожки, – в своем выборе хозяева доходят до самых немыслимых крайностей. Но во всем этом заложен определенный смысл. Это маркеры, которыми местные жители помечают свой мир.

Я сказала, что чувствую себя здесь в безопасности. Точнее, в безопасности здесь скорее мои дети. Это не всегда одно и то же. По-видимому, для каждого наступает момент, когда приходится выбирать между тем и другим. Лучше быть частью коллектива, нашего семейства Кассенов, – так меньше замечаешь.

Ирвин уходит в свой кабинет и закрывает дверь. Колли достает карандаши. Она всегда знает, чем себя занять, и мне никогда не приходится устраивать ей разнос по поводу несделанных уроков. В ее натуре обнаруживаются неожиданные, потрясающие черты, способные принести облегчение. Девочка сидит в гостиной за столом с откидной крышкой, склонившись над самой страницей. Раздается нудный звук карандаша. Она что-то мурлычет себе под нос, явно не попадая в ноты. Это выводит меня из себя, я хочу велеть ей надеть очки, но подавляю в себе оба эти импульса. Потому что тактику освоила давным-давно, и из-за всякой ерунды больше ни с кем не связываюсь.

* * *

К часу дня сыпь Энни расползается по всему телу. Руки в варежках она сложила на груди, от дыхания на ее щеке трепещут темные волосики. Я проверяю скотч, с которым все в порядке, и отбрасываю прядку с ее рта.

– Мне слишком светло, – шепчет она.

Я зашториваю окно, погружая комнату в смутный, серебристый полумрак, и шепчу:

– Хочешь, я зажгу звезды?

– Да, – шепчет она в ответ, не открывая глаз.

Я подхожу к ночному столику и включаю ночник. Тускло освещенная комната озаряется светом лампы в форме звезды – нежнейшего розового цвета, то ли карамели, то ли чуть тронутого красным пиона, в котором видят сны маленькие девочки. Я чувствую, что Энни всегда ощущает себя в безопасности, когда горит ее лампа. Хотя и понимаю, что в этом нет никакого смысла.

Когда я поднимаю глаза, в дверном проеме стоит Ирвин. Я даже не слышала, как он пришел. Он всегда отличался способностью замирать совершенно беззвучно, будто даже не дыша. В живом существе такая особенность здорово действует на нервы.

– Как она?

– Спит.

– Не срывай свою злость на детях, Роб, – говорит он, – Колли и в самом деле хочет пойти на вечеринку. Пусть бы себе пошла. Не стоит держать ее взаперти из-за Энни.

Девочка шевелится, открывает один глаз и тихо просит:

– Воды.

– Ну конечно, солнышко мое, мамочка сейчас принесет. Прочь с дороги, – цежу я сквозь стиснутые зубы, проходя мимо него, – это ты во всем виноват.

Он яростно поворачивается ко мне спиной и направляется в ванную принять лекарство от диабета. Чтобы найти его, ему понадобится пара минут – я спрятала препарат в самой глубине шкафчика за старым тюбиком вазелина. Мелочь, конечно, но ничего другого в моем распоряжении на сегодняшний день нет.

* * *

Ссоры начинаются всегда по-разному, но заканчиваются одинаково – мы жалим друг друга, как змеи, я шиплю, запихивая посуду в посудомоечную машину или складывая выстиранное белье, он проверяет рефераты и тычет ручкой в пустоту. При этом каждый старается не разбудить детей, которые спят наверху. В конечном итоге мы валимся в постель, совершенно лишившись сил, вымотанные пожирающим нас ядом.

Минувшим вечером все началось с электрических зубных щеток, в которых сели аккумуляторы. И его и моя стояли на зарядке, но кто-то отключил от питания в ванной розетки, так что они разрядились. Скверную привычку баловаться с выключателями у нас имеет Колли.

Началось все с зубных щеток, но совсем скоро мы перешли на лаборантку Кэтрин. Ирвин работает допоздна. Мне это без разницы. Допоздна работает и лаборантка. Кэти, как он ее называет, пользуется духами «Сеншнт». Мне об этом известно потому, что ими провонял не только его костюм, но и весь шкаф.

Я шипела, сжав в кулаки руки и полыхая глазами. У меня так перехватило горло, что слова просачивались из него, будто желчь.

Ирвин уже стал тыкать. Он меня никогда даже пальцем не трогает – только тычет. Его острый палец трепещет в дюйме от моего лица, подрагивая в такт словам: «Когда мы познакомились, ты этого и хотела. А теперь, добившись своего, только то и можешь, что ныть».

Обычная грязь взрослой жизни, в которую два человека погружаются по самое не могу, а вина становится гобеленом, сотканным настолько плотно, что его даже нельзя распустить.

Я пытаюсь читать, но вскоре слышу на втором этаже плач Энни.

– Нет, – всхлипывает она, – нет, нет!

Я открываю дверь. Они с Колли дерутся, вырывая друг у друга какой-то предмет. Это розовая звездообразная лампа. Энни запрокинула голову назад, от горя ее ротик превратился в черное «о». Колли лишь закусила нижнюю губу, в остальном ее лицо больше не выражает никаких эмоций.

– Отдай, – сдавленным голосом произносит она, – иначе кое-кто умрет.

– Я ненавижу тебя, Колли, – говорит Энни, – тебя ненавидит Бог.

И бьет сестру рукой в варежке.

Я их растаскиваю. Лампа каким-то чудом остается невредимой. Я выхватываю ее из влажных, цепких рук Колли и ставлю на подоконник подальше от дочерей, где она будет в безопасности. Один только бог знает, зачем она понадобилась Колли.

– Мам, – говорит та, – не отдавай ее ей!

– Она меня обижает!

– Господи боже ты мой! – ору я. – Угомонитесь! Обе! Каждая в руки по книжке и читать!

Ирвин сидит на кухне, закинув ноги на стул. Я подавляю вспыхнувший в груди приступ гнева. Ему прекрасно известно, как я терпеть не могу видеть его грязные ноги на моих замечательных стульях.

Кухню я люблю больше всего. В свое время мне пришлось здорово попотеть, выбирая древесину для мебели, и теперь я никогда не забываю натирать ее мастикой по воскресеньям. Узор керамической плитки на полу – спирали нежной серо-голубой глазури – был выбран тоже мной. Я же смастерила полку и стол. Если не торопиться, плотницкое дело не составляет особого труда. Потом развесила там сковородки с медным дном – по восходящей, от самой маленькой до самой большой.

На кухонной стойке стоит миска с чем-то рыхлым. Посередине, на самом почетном месте.

– Что это? – спрашиваю я, направляясь к буфету за аспирином. Не для Энни, для себя.

– Да вот, решил сварганить пудинг с изюмом, – отвечает Ирвин.

Готовить он не любит, но при этом гордится своими пирогами и пудингами – пересыщенными крахмалом безвкусными английскими блюдами, которые готовят на пару. Считает их стильными.

– Попробуй, Роб, – говорит он, – если мало изюма, скажи, я доложу.

Этого мне хочется меньше всего, но я, в который раз не желая ругаться из-за пустяков, беру ложку, с тоской думая об Энни и Колли. Они ведь так хорошо дружили и всегда вместе играли. Это можно было бы списать на трудный возраст Колли, беда лишь в том, что для нее любой возраст трудный.

Я сую в миску ложку, даже не глядя на то, что в ней. И тут же кричу, не в состоянии сдержаться, хотя и знаю, что он только того и ждет.

Ирвин хватается за живот и хохочет так, что начинает задыхаться.

– Видела бы ты сейчас свое лицо!

– Кошмар! – дрожащим голосом говорю я. – Поступать так с другими просто ужасно.

– Мне надо было их немного разогреть, – спокойно отвечает он, – завтра мы с Джоном идем на рыбалку.

Теперь я ощущаю смрад опарышей – кислую, аммиачную, гнилую вонь. Эту наживку Ирвин в больших количествах хранит в холодильнике в гараже. Надо было сразу сообразить: раз я не пустила их на вечеринку, то возмездия за это мне не избежать. Разогреваемые в миске опарыши шевелят своими крохотными тупыми головками. Туловища у них красные, как кровь.

Я полагаю, что у каждого есть история, способная в полной мере его объяснить. Моя сводится к следующему.

В два годика Колли была трудным ребенком. Заговорила поздно, ее постоянно переполняла безмолвная ярость. Даже тогда с ее лица никогда не сходила злобная гримаса, исчезавшая, только когда она смотрела на отца. В таких случаях за ее чертами проступала робкая улыбка, и я видела перед собой лишь ребенка.

Ко всему прочему она демонстрировала талант человека, способного избавиться от любых оков. Умела открывать двери, буфеты, ящички, как и обращаться с ручками и замками, бросавшими вызов ее крохотным ладошкам.

В тот день Ирвин должен был вернуться домой после конференции. Колли всю ночь не спала. Она никогда, ни разу в жизни не уснула в отсутствие папы. У меня совсем не было сил, воздух казался мне таким плотным, будто его набили ватой. Усадив ее на детский стульчик для кормления, я пошла в ванную. Клянусь, что меня не было всего тридцать секунд. А когда я вернулась, она, наполовину вывалившись из стула, уже успела засунуть руку по самое плечо в измельчитель пищевых отходов и, сосредоточенно глядя перед собой, тянулась другой рукой к кнопке включения на стене.

Я подбежала, с силой прижала ее к себе и закричала:

– Никогда в жизни больше так не делай!

Она удивленно подняла на меня глаза и широко открыла рот. Затем заревела, вонзая мне в сердце иглы.

Чтобы уложить ее обратно в кроватку, потребовался не один час. Мир содрогался вокруг меня, как желе. Я опустилась на диван и на несколько мгновений уснула.

А проснулась от того, что меня гладила рука. С высоты своего роста неподвижными, темными глазами на меня смотрел Ирвин.

– Колли вела себя просто кошмарно, – сказала я.

– Спасибо, со мной все в порядке, – кисло произнес он, – конференция прошла лучше некуда.

– Я даже не думала, что так может быть. Сомневаюсь, что я ей нравлюсь.

Уловив в своих словах плаксивые нотки, часть меня сама себя возненавидела.

– Она всего лишь ребенок. Постарайся посмотреть на происходящее под другим углом.

В его голосе звучали незнакомые модуляции. У меня ухнуло сердце. Еще одна. Запав на очередную женщину, в их медовый месяц Ирвин перенимал ее манеру речи.

Я встала и подалась вперед, будто собираясь его поцеловать. От его дыхания несло виски.

– А была ли она вообще, эта твоя конференция? – спросила я, удивляясь собственной прямоте.

Он взял большим и указательным пальцами прядку моих волос, потянул так, что у меня на глазах выступили слезы, и сказал:

– Господи боже ты мой… Пойди лучше посмотри, как там дочь.

Потом выпустил мои волосы и отряхнул руки, будто желая избавиться от чего-то противного.

Я встала с дивана, однако к Колли не пошла. Меня переполняла ярость, готовая вот-вот выплеснуться наружу.

– Так больше нельзя.

Здравость собственных слов меня немало удивила.

– Я ухожу. Ирвин, нам надо развестись!

Все казалось подлинным откровением, будто сполох молнии. Но потом я увидела выражение на его лице и убежала.

Немного оправившись от изумления, Ирвин последовал за мной. Я помчалась по дому, хватаясь за дверные косяки, так и норовившие выскользнуть из рук. В какой-то момент произошло ужасное. Тело вспомнило бег, страх и преследующую по пятам опасность. Неожиданно вернувшееся воспоминание схватило меня за горло. Думаю, именно поэтому я совершила следующий шаг. Открыла входную дверь. Полуденный воздух был глотком свободы. Но бежать дальше не стала. Подождала, когда сзади подойдет Ирвин, вышла на крыльцо и с силой захлопнула за собой дверь, хряснув по протянутой ко мне руке. Отчетливо услышала хруст, за которым последовал крик боли. Отвернулась. После чего подумала: «Никто и никогда больше не сотворит со мной такого».

Я прошла по палисаднику перед домом, еще представлявшему собой голую землю. Превратить его во что-то стоящее у нас не было времени. «И что теперь делать?» – пронеслось в моей голове. Ни работы, ни друзей у меня не было.

На склоне, на бордюрном камне виднелся какой-то силуэт. Сначала мне показалось, что это подушка или скамейка для ног, которую бросили здесь, чтобы ее мог забрать тот, кому она больше нужна. Такое порой случается, даже если вокруг живут такие замечательные люди, как здесь. Но это оказалась Колли, устроившаяся чуть ли не на проезжей части в своей серой пижамке с розовыми слониками.

Я подбежала к ней, мое тело превратилось в плотный сгусток страха.

Девочка подняла на меня свои большие глаза, все еще опухшие от слез.

– Бледная, – сказала она, поглаживая сухую, бурую травинку, пробившуюся сквозь трещину в асфальте.

На кончике стебелька виднелся небольшой бутон. Я села рядом с ней, в одночасье почувствовав себя совершенно опустошенной, и сказала:

– Мне жаль, солнышко.

И тут же поняла, что никуда не уйду. Ее вины в этом не было даже близко.

Я подхватила ее на руки. На этот раз она не стала брыкаться и лишь положила мне на плечо голову. Мы медленно вернулись в дом. Я уложила Колли в постель и сказала:

– Обещаю, у тебя будет свой сад.

После чего поцеловала в лобик. Может, она и не позволит мне ее любить, но заботиться о ней мне никто не помешает.

У Ирвина посинела вся рука, но обошлось без перелома, поэтому я положила на нее лед, и мы уселись за покоробленную пластиковую стойку, обессиленные и притихшие после ссоры. «С кухней надо что-то делать», – подумалось мне. Она выглядела голой и меблированной донельзя убого; под ногами хрустел линолеум, безбожно протекал кран. Я представила, как увешаю ее красивыми сковородками с медным дном, уставлю цветочными горшками, а может, даже обзаведусь полкой для пряностей.

– Возвращаться домой поздно ты больше не будешь, – сказала я Ирвину, в действительности имея в виду не столько поздний вечер, сколько раннее утро и привычку говорить в манере очередной пассии. – Договорились?

Ирвин смерил меня взглядом, кивнул на посиневшую руку и сказал:

– Ты уже созрела просить меня об одолжениях?

Мне надо было все как-то исправить, чтобы отношения между нами стали хотя бы терпимыми. Я нерешительно накрыла ладонью его здоровую руку и сказала:

– Колли выучила новое слово.

Потом поведала всю историю, смеясь, но вместе с тем и пустив слезу.

Он улыбнулся, я чуть было не лишилась сил от того, что прощена, и вместе с тем испытала острый прилив гордости за то, что произнесла она его не ему, а именно мне. В этот момент до меня дошло, что нам надо делать.

– Давай заведем еще одного, – сказала я. – В смысле ребенка.

– Хорошо, – ответил он.

Когда от его одобрения меня вновь окутало тепло, я чуть не разрыдалась. Если детей будет двое, он, может, и пожертвует мне частичку их любви.

С тех пор я без конца думаю, с какой стати он тогда согласился. На тот момент его отец потерял еще не все. Думаю, Ирвин надеялся на мальчика. Полагал, что, когда родится внук, старик станет щедрее. Что же до меня, да поможет мне бог, то мне просто тоже хотелось иметь кого-то для себя. Колли всегда принадлежала только Ирвину. Хотя, когда решают завести ребенка, обычно не руководствуются столь эгоистичными соображениями.

Мое желание исполнилось. Когда родилась Энни, когда она открыла свои голубые глазки, я сразу почувствовала, как по мне словно прошелся теплый луч. Она была моей и с самого начала не доставляла никаких проблем. Мы прекрасно ладили, каждая из нас была частью другой, чего с Колли у нас сроду не было.

Но идея сработала не до конца. Дети все больше вытесняли Ирвина из центра вселенной. А болтаться где-то на заднем плане ему совсем не нравится. Мальчика, на которого его отец мог бы выписывать чеки, мы тоже так и не родили. Но я держусь, потому что благодаря этому у детей есть два заботливых родителя; дом, наполненный цветами и светом; и благоухающий сад с поросшей травой лужайкой, по которой можно гулять. Держусь даже тогда, когда Ирвин вновь и вновь начинает задерживаться допоздна.

Все это ради них, но также и ради меня. Сандайл, Фэлкон, Мия, история с Джек – все это выстроило между мной и другими стену, и я до сих пор испытываю жгучую потребность слиться с окружением. Раствориться в безликой массе домохозяек из пригорода, просто учить в школе детишек и не лелеять больших амбиций. Что до Колли, то она моя дочь, я ее люблю и никогда ни намеком не дам ей понять, что порой она мне не нравится. Но как же упорно мне иногда приходится трудиться, чтобы ее любить.

Вот такой вот я человек. По крайней мере, сейчас. Есть и другие истории, насчитывающие больше лет, но все они о той Роб, которая умерла, и теперь ее больше нет. Я наглухо замуровала ее во тьме. Может, она сдохла там с голоду. Многообещающий ребенок, погребенный в пустынных песках. Возможно, оно и к лучшему. Потому как в этой семье места ей точно нет.

Только гораздо позже до меня дошло, как странно слово бледная прозвучало в устах двухлетнего ребенка. Я до сих пор ломаю голову, почему она произнесла именно его.

Поток моих мыслей прерывает звонок в дверь – пронзительный и резкий. Я сижу на диване в гостиной, на коленях раскрыт блокнот. Мне надо было сделать несколько пометок по поводу урока по творчеству Марка Твена, запланированного на следующую неделю (боже правый, каким только ужасам мы не учим наших детей), но вместо этого рука сама почему-то выводит «Эрроувуд». В углу комнаты рисует Колли. Сколько времени мы вот так уже сидим? Доктор Джун называет это диссоциацией, но я – благословенной передышкой. Звонок повторяется вновь.

– Ты не откроешь? – с кислой физиономией спрашивает Колли, не отрывая от бумаги глаз.

Я нервно встаю, а когда блокнот падает на пол, подхватываю его и сую в карман. Торопливо шагая к холлу, слышу скрип почтовой щели. На ней давно надо смазать петли.

– Эй! – зовет кто-то снаружи.

Внутри у меня все сжимается, как у маленькой мышки, но я надеваю улыбку, хотя она пока и не может меня видеть. Если не улыбаешься, это можно услышать по голосу.

– Ханна, – отвечаю я, – как ваша вечеринка?

Глаза Ханны Гудвин – две голубые луны в обрамлении золотисто-каштановых ресниц. При взгляде на меня они чуть прищуриваются в уголках. Сегодня не только я напяливаю фальшивую улыбку.

Мои ноги останавливаются в паре футов от входной двери.

– Ближе подходить не стану, – говорю я, – лучше поберечься, чем потом жалеть.

И в этот момент замечаю, что все еще в халате. Со всеми этими утренними событиями у меня даже не было времени одеться.

– Как ты себя чувствуешь?

– Со мной полный порядок, – отвечаю я, – у нас заболела только Энни, но мы подумали, лучше поберечься, чтобы потом не жалеть.

– Бедная Энни! Нам вас всех очень не хватает. Нет, в самом деле! Слушай, там у вас на дорожке лежит зверек. Трупик. Думаю, суслик. Его, наверное, притащила какая-то кошка. Я бросила его в мусорный контейнер, но там все равно осталась жуткая грязь. Может, велишь потом Ирвину полить дорожку из шланга? Сделаешь, принцесса?

Это мы так между собой шутим, называя друг друга ласковыми прозвищами и копируя старомодный акцент кинозвезд 40-х годов.

– Хорошо, – отвечаю я.

– Ты точно в порядке?

В ее глазах плещется озабоченность.

– Чтобы наверстать упущенное, Роб, нам с тобой надо будет выпить по приличному коктейлю.

Каждое ее слово отбивает хрип джазового тромбона, доносящийся из соседнего дома.

– Давай как-нибудь выберемся куда-то на выходные. Мои мальчишки до сих пор талдычат о том Дне поминовения, который мы отметили тогда в пустыне.

Я позволяю себе самодовольно улыбнуться в душе. Однажды нам довелось позвать их в Сандайл, и теперь Ханна усиленно набивается на новое приглашение. У Гудвинов во Флориде есть какой-то летний домик. Это как раз то, что нравится ее мужу Нику, хотя у самой Ханны более утонченные вкусы. Для нее куда предпочтительнее рассказывать о пустыне на своих занятиях йогой. В этой Мохаве заключено столько духовности. Там ты действительно возвращаешься к себе.

– Роб?

– Прости, я просто выпала из реальности.

– Тебе что-нибудь нужно? Если что, я могу сбегать…

– Ты сущий ангел, – отвечаю я, – не стоит, мы в норме. Вчера нам как раз доставили из магазина продукты, так что у нас всего полно.

У нее опять чуть сужаются глаза.

– Ну хорошо, мой телефон у тебя есть, если что – звони. В прошлом месяце Сэм тоже болел ветрянкой, и это был сущий кошмар.

– Я помню.

В прошлом месяце, а если быть точной, то двадцать два дня назад, Гудвины вернулись домой из Австралии. А назавтра их Сэм слег с ветрянкой. Поэтому Ханну мы некоторое время не видели. Я, по крайней мере.

– Я принесла вам небольшой гостинец. Оставлю на крыльце, куколка моя!

– Ты мое сокровище! – отвечаю я. – Позвони мне чуть позже.

Обычно мы с Ханной болтаем раз или два в неделю по вечерам. И если бы не жили по соседству, а наши дети не были ровесниками, нам вряд ли удалось бы стать подругами. Слишком уж мы разные. Но мучительное изнеможение родительскими обязанностями, постоянное балансирование между смехом и слезами, томительная любовь к детям, укоренившаяся глубже некуда, кроме которой у тебя больше ничего нет, связывают людей незримыми узами. Мы с Ханной сблизились. Она мне нравится. Как раз о такой подруге я мечтала в молодости, пока не поняла, что на самом деле представляют собой друзья.

Теплым вечером, когда дети уже спят, мы сидим на качелях, и она искоса бросает на меня свои взгляды, я почти верю в то, что это я и есть – учительница Роб, живущая в пригороде с красивым преподавателем-мужем, посвятившим себя науке, которой, как минимум, удалось найти подругу, способную ее понять.

Не знаю, заслуживает ли она с моей стороны этих жестоких мыслей в свой адрес. В Сандайле ей, похоже, понравилось. В тамошних краях есть особая притягательность, которую многие чувствуют, но почти никто не понимает. И это хорошо.

Убедившись, что она ушла, я осторожно открываю входную дверь. На дереве в палисаднике Гудвинов трепещут праздничные флажки. Из глубины дома доносятся звуки вечеринки, в которых все больше пробивается гам хорошей попойки. В холодном воздухе витает легкий аромат табака.

На крыльце у моих ног лежит лимонное безе. Чуть дальше, на дорожке за ним, виднеется липкое, скользкое пятно, оставшееся от трупика суслика. Такое ощущение, что мои ноздри улавливают вонь мертвой плоти, лежащей в мусорном баке.

Дабы отыскать для этой дорожки черный известняк по цене, которую мы могли себе позволить, мне понадобилось несколько месяцев. Мне нравится его текстура и то, как он хранит солнечное тепло, постепенно возвращая его босым ногам. Чтобы уложить его не по прямой, а по пологой кривой, ведущей к двери, я пригласила ландшафтного дизайнера. Летом ее обрамляют кустики розмарина, тимьяна, лаванды и шалфея, кое-где разбавленные причудливыми пятнышками красной лобелии. Ох, и намучилась же я, пока подобрала цветовую гамму.

Теперь, глядя на мою замечательную дорожку, я вижу лишь поблескивающую на солнце кровь и смерть.

И в этот момент ощущаю спиной чье-то присутствие. Мне даже не надо оборачиваться, чтобы понять, что это Колли. На сладости у нее прямо-таки нюх. Я наклоняюсь, поднимаю с крыльца безе, закрываю дверь и говорю:

– Но только вечером, после ужина.

– Папа только что ушел, – говорит она. – Через заднюю дверь.

Ну конечно ушел, кто бы сомневался. Тоже мне неожиданность. Я грузно опускаюсь на пол и прислоняюсь спиной к парадной двери. По лицу стекают горячие слезы. Вскоре у меня уже перехватывает дух, и я хватаю ртом воздух. Нос словно забит бетоном. Лицо опухло и скукожилось, как у пластмассовой куклы. А слезы все текут и текут.

– Мам?

О господи, Колли. Нет, надо собраться. Я стараюсь выровнять дыхание, чтобы не так сильно ее пугать. Хотя мне и не понятно, боится ли Колли. Она не такая, как другие. Когда сидишь в неуклюжей позе на полу в холле, словно олененок, и рыдаешь в присутствии дочери, у которой вот-вот начнется переходный возраст, в голове рождаются самые странные мысли.

– Не плачь, мам, – говорит Колли, – погоди-ка… я сейчас.

Она встает, и вскоре я слышу на кухне ее возню. Голова в руках кажется чугунной.

– Держи.

В поле зрения появляется какой-то предмет. Несколько секунд я смотрю на него невидящим взглядом. Это вилка с лимонным безе. Из горла рвется крик – пронзительный, громкий и короткий. Бьющий по нервам даже меня саму. Колли не морщится и лишь смотрит, не сводя с меня глаз.

– Тебе сразу станет легче, – говорит она.

И я его беру. Кислый лимон цепляется за язык, безе сахарным фонтаном тает во рту. Мне и правда становится легче, пусть даже совсем чуть-чуть.

– Спасибо, – говорю я.

И чуть не хохочу от того, как удивительно трогательно видеть, как она в утешение кормит меня десертом, хотя из другой части моей души вновь рвутся наружу рыдания, потому как в убогом эмоциональном словаре моей дочери ободрение сводится к яйцам, лимонной пасте и сахару, которые приготовила отцовская… ладно, об этом не будем.

– Все, все. Мне уже полегчало. Спасибо тебе, милая, – говорю я и для убедительности кладу в рот еще немного безе.

Колли несколько мгновений смотрит на меня, склонив набок голову, и удовлетворенно кивает. Я почти вижу, как рядом с моим именем появляется галочка, вычеркивающая меня из ее списка необходимых дел. Со мной все нормально, за меня можно больше не волноваться. Девочка возвращается к рисованию и опять что-то мурлычет себе под нос.

Я все ем и ем. Безе действительно хорошее.

Подозрения по поводу Ханны и Ирвина появились у меня не вчера, и тому были свои причины. Пару раз меня вырывал из нежных глубин сна тихий щелчок замка двери черного хода. Потом его усталость и привычка подолгу принимать душ. Запах алкоголя средь бела дня. И счастливый вид, который явно не мог быть связан с нашим браком.

Когда я увидела на ручке Энни волдырь, у меня было ощущение, будто на старомодном сейфе щелкнули колесики кодового замка или мяч для гольфа, мягко прокатившись по траве, угодил в самую лунку. Я просто все поняла. Пока болел Сэм, ни мы ни разу не ходили к Гудвинам, ни они к нам. По крайней мере, так считалось. Думаю, они попросту не могли сдержаться. Неужели он брал Энни с собой, когда ему полагалось за ней приглядывать? Как именно все произошло, уже не имеет значения. Стараниями мужа заразилась моя маленькая девочка. Этого я ему никогда не прощу. В голову приходит мысль о внутренностях суслика, разбросанных на горячем бетоне.

Ирвин осознает, что игра окончена. Я поняла это по его глазам, когда сказала, что у Энни ветрянка. Мой взгляд падает на безе на полу с проделанными в нем кратерами. Из слоев лимонного крема, меренги и теста торчит вилка. А ведь они могли сговориться между собой, чтобы он выскользнул через заднюю дверь, пока она отвлекала меня разговорами у парадной. Чтобы им никто не помешал встретиться и умотать. Только вот куда? В заросли кустов в соседнем квартале, которые летом кишат бурыми змеями? Или они куда-то поехали?

Я заметила, что Ник Гудвин никогда не смотрит на Ирвина и не называет по имени. Всегда либо приятель, либо дружище, либо мой дорогой – вроде дружелюбно, но вообще-то так обращаются к детям. И смотрит всегда куда-то ему через плечо. Ник знает, хотя пока еще может этого не сознавать.

Не думаю, что он сможет игнорировать этот факт и дальше. Интересно, к какому типу он относится – будет жить в отрицании или пойдет на прямое столкновение? Мне кажется, в отрицании. Он же риелтор, а такие всегда мастерски умеют подгонять реальность к потребностям дня. Я избрала третий путь: я киплю внутри, но снаружи – само спокойствие. Никому не посоветую.

Из головы никак не идет мысль: мне нравится Ханна. Порой даже гораздо больше Ирвина. И конец нашей дружбы доставляет поистине физическую боль. Боль тупую. Может, даже сродни менструальной. Мне так и хочется сказать ей: Выбери меня, ты даже не догадываешься, какой он на самом деле. Похоже, что даже в таком деле, как любовная интрижка мужа, меня одолевают совсем неподобающие чувства.

Энни аккуратно ест безе пальчиками. Она без конца следует примеру Колли, только с двойной силой. Если сестра отказалась пользоваться вилкой пару раз, то сама она теперь вообще не берет в руки столовые приборы.

– Солнышко… – начинаю я, но тут же умолкаю.

Пусть делает что хочет.

– Ты что, ссоришься с папой? – спрашивает она.

– А почему ты спрашиваешь?

В мое сердце медленно вползает чувство вины.

– Глядя друг на друга, вы оба темнеете и мрачнеете дальше некуда.

Порой даже страшно, до какой степени нас понимают дети.

– Видишь ли, взрослым ссориться полезно для здоровья, – говорю я, – вытаскивая наружу все, что накопилось внутри, чтобы и дальше оставаться друзьями.

– А вы с папой что, друзья?

У нее большие, как у лемура, глаза.

– Мы с папой лучшие друзья. Так же как вы с Марией.

Энни вертит в пальчиках кусочек безе.

– Марии я больше не нравлюсь, – говорит она и удрученно сжимает губки, как взрослая, которую постигло большое горе, – она теперь обижает меня в школе. Мы больше с ней не обедаем вместе. Мне от этого так грустно. Даже хочется умереть.

– Не говори так, маленькая моя, – отвечаю я, бросаясь ее обнимать.

Я потрясена. Мария – красивая девочка с темными, шелковистыми волосами. Выглядит как куколка и всегда говорит законченными предложениями. «Спасибо, миссис Кассен, я доела пирожное». Они с Энни всегда играли степенно и тихо. Мне думалось, она станет для моей дочери идеальной подругой.

– Вероятно, Мария сейчас переживает трудный момент, – говорю я, – знаешь, теперь у нее осталась только мама, а ту вскоре ждет развод с папой.

Помимо своей воли я чувствую в душе зловещий, горделивый трепет. Как бы плохо все ни было, ни я, ни Ирвин ни в жизнь не заставим пройти через это детей. Потому что слишком ими дорожим. Мне стыдно за вспышку злобы на Марию, которая уязвила ранимую душу моей дочери. Я прижимаю Энни к себе и вдыхаю запах ее волос.

По камням на дорожке скачет струя воды, смывая почерневшие, засохшие внутренности. Если бы я ждала, что эту грязь уберет Ирвин, когда вернется домой, кишки суслика валялись бы на нашей дорожке бог знает сколько времени. И кто вообще сказал, что это мужская работа? Вся эта кровь, вся вонь. Каждая хоть раз рожавшая женщина видела и похуже. Просто удивительно, как быстро мы забываем роды – боль и звук рвущейся плоти. Но это самозащита. Тело милостиво вносит свою правку, дабы сберечь разум.

Время от времени, когда мне страшно или меня охватывает злость, во рту появляется знакомый привкус старой, сладкой до тошноты газировки. Он даже преследует меня во сне. Теперь он опять здесь, мне хочется сплюнуть, но я, конечно же, ничего такого не делаю, ведь меня могут увидеть.

Это уже не первая попавшаяся мне на глаза мертвая зверушка. Ханна сказала, что суслика, должно быть, прикончила кошка, но своих домашних любимиц окрестные жители не выпускают на улицу. Похоже, где-то поблизости прошел хищник. Может, койот, может, лиса. Или даже барсук либо енот. Я слышала, что они убивают ради удовольствия. Но кто бы он ни был, ему, по-видимому, нравится использовать мой черный известняк в качестве обеденного стола. Я часто вижу на дорожке эти красноречивые пятна. А в других местах встречаю трупики – выпотрошенные, распростертые на верандах и крылечках. В лучах утреннего солнца поблескивают вывороченные наружу кишки. Маленькие, поджатые в смертельной агонии лапки и прикрытые веки, под которыми виднеются два полумесяца голубоватого белка. Мертвее не бывает. Ужасно, когда видишь, что все вокруг напоминает собой метафору твоей собственной жизни.

Я стою у двери черного хода среди длинных январских теней и жду возвращения Ирвина.

– Роб, – говорит он, завидев меня.

Пьян, и прилично.

– Просто вышел в магазин, – добавляет он, помахивая в руке сумкой.

– Все взял, что хотел?

От моего тона его лицо расплывается в улыбке.

– Ну да, – отвечает он.

– Вот и отлично. Заходи.

Я закрываю за ним дверь на засов и говорю:

– Больше никаких магазинов. Твои ключи у меня. Выйдешь еще раз на улицу, там и останешься.

– Ты с ума сошла? – медленно спрашивает он.

Я держу себя в руках.

– Ступай лучше к Колли, она о тебе спрашивала.

Он в замешательстве замирает, в его глазах мелькает смущение. Этот взгляд мне хорошо знаком. Ему что-то нужно. Ему явно что-то пришлось не по душе, и он вот-вот меня об этом спросит.

– Я не смог найти лекарство, – говорит Ирвин, – ты же знаешь, что мне надо принимать его каждый день в одно и то же время. Ты что…

– Я спрятала его в шкафчике в ванной за большим тюбиком вазелина, – отвечаю я, – надеюсь, ты его найдешь.

Муж заходит сзади, и я не успеваю ничего понять, как уже оказываюсь в его власти. Он закидывает руку и слегка касается предплечьем моего горла – не давит, а лишь слегка задевает в предупреждающем жесте. Другой рукой перекрывает мне свет. На миг мне кажется, он хочет просто закрыть мне глаза, как подкравшийся сзади ребенок. Но тут в душе вспыхивает страх, что его пальцы сейчас скользнут мне в глазницу, схватят указательным и большим глазное яблоко и тихонько его вытащат. Я ахаю и бью его по рукам. Вместо крика из груди вырывается сдавленный хрип. Но рука Ирвина лишь реет у меня перед лицом. Он дышит мне в ухо, обдавая запахом спиртного.

– Я тоже надеюсь, что найду.

С того дня он меня пальцем не трогает, но любит подходить очень близко.

Колли тогда было девять, Энни шесть. Мы с Ирвином цапались хуже некуда. И наши баталии уже тогда длились целые дни. Мы шипели друг на друга каждый раз, когда думали, что девочки нас не слышат. А по ночам, стоило им лечь в постель, орали, ревели и швыряли друг в друга все, что попадет под руку. Порой будили их, и тогда Энни плакала. Но потом вновь засыпала без всякого труда, будучи слишком маленькой, чтобы и правда что-то понять. Колли всегда была сообразительной. Она все понимала, но никогда не плакала и ничего не говорила.

Как-то вечером, когда она смотрела в гостиной телевизор, я вошла на кухню, где он ждал меня за дверью, неподвижный, как столб. Я зашептала ему какие-то обидные слова, дабы выпустить немного накопившейся внутри желчи. Ирвин протянул руку и с такой силой ущипнул меня за переносицу, что у меня явственно хрустнул хрящик. Яростным потоком нахлынула боль. Я открыла рот, чтобы закричать. Но потом вспомнила, что в соседней комнате Колли, подумала, что делать этого нельзя, и усилием воли забила вопль обратно в горло. Да так и застыла, со слезами на глазах, зашедшись в безмолвном крике. Крови было совсем немного, однако нос следующие пару дней был распухшим и размякшим, превратившись в некое подобие сливы. Энни тянула к нему ручки, без конца приговаривая «фу-фу».

На следующий день была суббота. Мы, как обычно, собирались с Гудвинами в боулинг. А поскольку была очередь Ханны и Ника пить, мы с Ирвином взяли две машины, чтобы хватило места для обеих наших семей. Я решила сесть в джип вместе с Энни. Колли наблюдала за нами с крыльца, дожидаясь, пока Ирвин закончит какие-то свои домашние дела. Когда мы куда-то уезжаем, в самый последний момент Ирвин вспоминает, что чего-то не сделал. Не вытащил посуду из посудомоечной машины, не повесил картину, кому-то не позвонил. Так он демонстрирует свою власть, заставляя меня ждать и без конца наливаться злостью по мере того, как мы все больше опаздываем на запланированное мероприятие. К тому же у меня такое впечатление, что ему, дабы вообще что-то делать, требуется адреналин, который он как раз черпает в таких вот неотложных делах.

Энни всегда ездила со мной, а Колли с Ирвином, и такой вариант казался нам совершенно естественным. Но в этот раз я остановилась и позвала Колли.

Когда муж вышел из дома, обе девочки уже сидели в моем джипе – Энни на детском сиденье, Колли пристегнулась сзади.

– Пока, Ирвин, – сказала я, включила заднюю передачу и покатила по дорожке.

На его лице отразился ужас. Он подумал, что я забираю его дочерей. «Отлично, – подумалось мне, – теперь чувствуешь, каково это?»

– А почему я не поехала с папой? – спросила Колли.

– Потому что мне захотелось провести немного времени с тобой, – ответила я.

Всю дорогу к боулингу внедорожник ехал за нами по пятам. В зеркало заднего обзора я видела, как он скрючился за рулем. Его глаза буравили меня двумя булавками ярости. Рядом с ним хохотали Гудвины.

Была суббота, когда все отправляются отдыхать всей семьей, в боулинге царил радостный гам. Я подождала, пока Гудвины были слишком заняты обувкой, и сказала Ирвину на ухо: «Ты больше меня пальцем не тронешь, никогда в жизни». Он с бесстрастным видом кивнул – один-единственный раз. И тогда я с удивлением поняла, что одержала победу.

Когда мы вернулись домой и уложили детей, я лежала и слушала возню Ирвина в ванной. Я никогда не хожу в туалет, примыкающий к спальне. Не понимаю, зачем это надо. Какой смысл опорожнять кишечник в непосредственной близости от кровати, где ты спишь? Мне нужно, чтобы эти два занятия отделяли как минимум две двери. Для меня это одна из причин любить пригороды. Здесь мы как будто бестелесны.

Когда Ирвин вышел, я села. Не надо было ложиться в постель, ведь мне так не нравилось смотреть на него снизу вверх.

Он горестно улыбнулся, посмотрел на меня и приподнял бровь. Мои губы тоже расплылись в улыбке облегчения.

– Хорошо, – сказал он, – я подожду. Подожду, когда наша ссора закончится и мы снова будем счастливы. Как раньше станем ходить в рестораны французской кухни. Опять влюбимся друг в друга, да так, что не сможем друг без друга жить. Потом в один прекрасный день, когда будем завтракать или смотреть телевизор – заниматься самым обычным делом, – ты посмотришь на меня, чтобы пошутить или задать вопрос, но меня уже не будет. А потом поищешь глазами Колли, но не увидишь и ее. Я уйду от тебя, когда ты будешь меньше всего этого ожидать. А ее заберу с собой.

Он навис надо мной, запечатлел на лбу поцелуй, легкий, как сухой, опавший лист, и добавил:

– Я умнее тебя. Умнее и терпеливее. Я могу ждать достаточно долго, чтобы действительно причинить тебе боль.

С этими словами он схватил с прикроватной тумбочки стакан воды и швырнул его в стену. Звук был такой, будто передо мной разверзся мир. Во все стороны бриллиантами брызнули стекла. Ирвин улыбнулся. Затем улегся в постель и через мгновение уснул.

Я лежала рядом без сна ни в одном глазу и смотрела, как по стенам спальни цвета охры стекала вода. В свое время я решила выкрасить их в цвет, способный принести утешение. Я подумала, что так дом будет напоминать тосканскую виллу в лучах закатного солнца.

Обещание Ирвин сдержал, с того самого дня никогда меня пальцем не тронув. Свою злобу он вымещает на стаканах и посуде. А я каждый день думаю, когда это случится. Когда от удара о стену разлетится вдребезги не тарелка или стакан, а моя голова.

* * *

Ни к апельсину, ни к сэндвичу, ни к приготовленному мной супу Энни не хочет даже прикасаться. Поэтому, черт меня подери, я даю ей оставшееся с Рождества печенье ядовитого розового цвета, покрытое глазурью, и все такое прочее. После лимонного безе сладкого Энни давать больше не стоит, но пошло оно все к черту. Она жадно проглатывает еду и засыпает.

Теперь можно потратить немного времени на себя.

Я иду в свой кабинет, расположившийся сразу за гостиной. Перед тем как за что-то взяться, всегда сажусь в кресло и делаю несколько глубоких вдохов. Будь здесь и сейчас. Нельзя писать, когда в голове без конца проносятся мысли о ветрянке и измене мужа, а душа тревожится за старшую дочь. Пишу я всегда от руки, потому что только так могу думать.

Цикл «Школа Эрроувуд» я стала сочинять пару лет назад по ночам, когда Ирвин задерживался допоздна. На тот момент у него была шеф-повар из ресторана в Эскондидо. Вероятно, хороша, потому как в тот год он заметно прибавил в весе. Это книга о необычной школе закрытого типа на побережье Новой Англии. Подростком я, вероятно, раз сто прочла «Летний семестр в Бингли-Холле». В этом возрасте книги глубоко вонзаются в разум. Впервые решив стать учительницей, я втайне надеялась, что в школе будет так же, как в Бингли-Холле. Но чтобы поставить крест на подобных заблуждениях, мне хватило одного-единственного семинара по сертификации учителей. Бингли-Холлы, может, и существуют – например в Англии или где-то еще, – но лично я их не видела. Или, может, существовали раньше, а теперь их больше нет. И то, что теперь они остались лишь в нашем воображении, может быть, даже хорошо.

Но мысли, как говорится, гуляют на свободе. В этом романе повествование ведется от лица девчонки, обожающей спорт. У нее есть свои тайны. Я подумываю о том, чтобы превратить ее в воровку. В каждом романе цикла об Эрроувуде присутствует скандал. Потому что от тамошних подростков всем одни проблемы.

Это занятие не только здорово отвлекает, но даже позволяет в нем укрыться. На сегодняшний день у меня готовы четыре книги цикла. Думаю, они достаточно объемны для того, чтобы претендовать на звание романов. Я в жизни их никому не показывала. Зачем? Ведь это сугубо личное.

Пишу я карандашом, потому что под конец каждой книги тут же принимаюсь переименовывать персонажей. Пока сочиняю, пользуюсь именами тех, кого знаю сама. В основном членов семьи. От книги к книге Роб, Ирвин, Колли, Энни, Джек, Мия и Фэлкон предают друг друга, заводят друзей и выбалтывают чужие секреты. Расхаживают под ручку по холлам Эрроувуда, таскают в класс книги и препираются по поводу того, кто с кем пойдет на весенний бал в соседнюю школу для мальчиков.

Ничего такого, конечно же, не было и в помине, но для меня это тем не менее что-то вроде воспоминаний. Если хотите, можете назвать это терапией.

Наконец гулянка у соседей постепенно сходит на нет. Стихает музыка, смолкают разговоры. Хлопают дверцы машин, кто-то, похоже, падает – до моего слуха доносится звучный шлепок грохнувшегося на асфальт тела. Я раздраженно качаю головой. Они же детей разбудят. К тому же староста как раз собиралась сотворить совсем уж редкую подлость, но теперь я напрочь потеряла нить размышлений.

Я делаю глубокий вдох и вновь беру карандаш. Мир вокруг меня выключается. Это просто здорово – примерно то же, что вообще исчезнуть.

Эрроувуд

Колли спускалась по склону утеса к морю, зажав под мышкой учебник по грамматике клинописи. Отставая от других учеников, она собиралась позаниматься в тени скалы, погрузив в песок пальцы ног. Узнав, что ей удалось наверстать упущенное, несмотря на то что в предыдущем семестре она слишком увлеклась хоккеем на траве, мисс Грейнджер будет страшно гордиться. К мисс Грейнджер Колли тянуло как магнитом, ведь та была очень умна, а ее коротко подстриженные волосы выглядели просто роскошно.

Но, выйдя на берег, Колли вдруг поняла, что там уже кто-то есть. В завывание ветра вклинивались какие-то голоса. Не желая вторгаться в чужое пространство, она инстинктивно пригнулась, дабы спрятаться за стеной покачивающейся рогозы, но тут же об этом пожалела – если ее обнаружат, то решат, будто она подслушивала.

Голос был ей знаком. Это с кем-то говорила ее лучшая подруга Джек. Вообще-то ее звали Жаклин, но это имя она ненавидела. Даже учителя и те никогда ее так не называли. Колли и Джек были неразлучны. И все друг другу рассказывали. Ну, хорошо, почти все.

– Спасибо, что согласились здесь со мной встретиться, – произнесла Джек, – а то сплетни мне не нужны.

– В чем дело, Джек? – ответил ей другой голос. – Через двадцать минут мне вести занятие по стеклодувному делу.

Колли чуть было не ахнула. Это была мисс Грейнджер. Вот чудеса – она ведь буквально за минуту до этого о ней думала!

– Мне надо поговорить с вами об одном очень важном деле.

– Да? Ну что же, говори, Джек.

– Колли ворует у других девочек, – произнесла та, – в моей прикроватной тумбочке с кодовым замком лежали сорок долларов, подаренные тетей. Я собиралась купить на них футбольные шиповки! Но сегодня утром они исчезли.

– А ты хорошо посмотрела? – спросила мисс Грейнджер. – Может, сама навалила на них всякого барахла, а теперь ищешь. Пошарив в самом низу, можно обнаружить самые неожиданные находки.

– Хорошо, мисс Грейнджер, хорошо! Но сорок долларов в самом деле пропали. Кроме Колли, больше некому. Она одна знала комбинацию замка.

Колли тихо ахнула и залилась краской, хотя видеть ее, прячущуюся в высокой траве, не могла ни одна душа. Как же унизила ее Джек, заподозрив в воровстве. А теперь еще и мисс Грейнджер!

– То, что ты обратила на это мое внимание, очень хорошо. Воровство – вещь ужасная, – сказала мисс Грейнджер. – Что это может быть Колли, мы в учительской заподозрили некоторое время назад. Теперь нам надо действовать.

– Но если вы подозревали, то почему ничего не предприняли? – злобно спросила Джек.

– Я действительно должна была что-то сделать, – печально произнесла мисс Грейнджер. – Но надеялась, что это неправда. Видишь ли, много лет назад я пообещала ее матери, когда та лежала на смертном одре, не давать Колли в обиду. Когда-то мы были близкими подругами, так же как вы сейчас. Но теперь ситуация зашла слишком далеко. Колли придется исключить. Этот вопрос волнует других учениц. Знаешь, ее мать Роб была ведьмой. Колли, думаю, тоже может оказаться такой. Ведьмы ведь воруют, это первейший признак. Вскоре они встают на пагубный путь, и их на пушечный выстрел нельзя подпускать к другим девочкам.

– В жизни ведьм не бывает, – сказала Джек.

– Обед почти подошел к концу. Тебе лучше вернуться в школу, – уже другим тоном, холодным и совсем не дружелюбным, сказала мисс Грейнджер. – И еще одно, Джек.

– Слушаю вас, мисс Грейнджер.

– Пообещай мне не рассказывать о Колли ни другим девочкам, ни учителям. Я бы хотела разобраться с этим сама.

– Хорошо, мисс Грейнджер.

В груди Колли гулко колотилось сердце. Откуда мисс Грейнджер знала ее мать? Но строить по этому поводу догадки не было времени. Ее нельзя исключать, только не сейчас – отец ей никогда этого не простит.

Она вынула из носка бритву, открыла ее, слегка провела пальцем по лезвию, и на его кончике остался тонкий, не толще бумаги, красный порез. Сделать все надо быстро. Ведь она столь многим обязана мисс Грейнджер.

Но когда Колли выбралась из высокой травы, на берегу уже никого не было – одни только чайки. Мисс Грейнджер нигде не было видно. Она повернулась и долго смотрела на болтавшийся хвостик волос Джек, пока та поднималась в школу Эрроувуд на вершине скалы, над девятью каменными башнями которой реяли зеленые знамена.

Роб

Когда я наконец собираюсь лечь в постель, меня истошным голосом зовет Ирвин. В его тоне явственно пробивается тревога. От этого мне кажется, будто по спине кто-то провел холодным пальцем. Я бегу. Энни, разметавшись среди простыней, побелела как полотно и дрожит всем телом.

На полу лужица блевотины. Ирвин занес над Энни руки – такое впечатление, что ему страшно к ней прикоснуться.

– С ней что-то не то.

Я разгребаю постельное белье, чтобы поглядеть на ее маленькие ручки. Варежки по-прежнему прочно примотаны к запястьям. Мои пальцы нащупывают что-то еще. Я беру пузырек и подношу его к свету лампы.

– Роб, ради всего святого, – говорит Ирвин.

Он думает, что я спрятала здесь его таблетки, считает, что это все моя вина.

Пустой пузырек от лекарства против диабета лежит без крышки. На меня тут же нисходит сразу несколько откровений.

– Я вызову неотложку, – говорит Ирвин.

– Нет, – возражаю я, – к телефону не прикасайся.

Он замирает на месте. Лишь смотрит на меня, но сейчас у меня на него нет времени. Я спрашиваю Энни:

– Ты давно их выпила, солнышко? Сколько времени после этого прошло?

– Только что, – отвечает она.

Я подхватываю ее на руки, несу в ванную и быстро просовываю ей в горло два пальца. Заставляю ее тошнить снова и снова. В глаза бросается обилие голубого цвета. Это таблетки. За ними следует розовая оболочка. Я не прекращаю до тех пор, пока не вижу, что в ее желудке больше ничего нет, что она выплеснула из себя все, что только можно.

Потом сажаю ее в ванной на пол и спрашиваю:

– Как ты себя чувствуешь, маленькая моя?

– Уже лучше, – отвечает она.

Вид у нее и правда получше.

– Плохие конфетки.

– Еще какие плохие. А кто тебе их дал, солнышко? Мне ты можешь это сказать.

– Я взяла сама, – отвечает она и тут же начинает плакать.

Вопрос только в том, что она не могла сама открыть пузырек. Ее руки по-прежнему в варежках, а чтобы свинтить крышку с защитой от детей, требуется как сила, так и ловкость. К тому же куда она подевалась, эта крышка? Кто-то явно открыл пузырек и скормил Энни таблетки.

Я укладываю ее обратно в постель и обыскиваю всю комнату. Переворачиваю вверх дном все шкафы и, несмотря на сонные протесты дочери, самым дотошным образом обшариваю постельное белье. Но крышечки от пузырька нигде нет.

Ирвин сидит за кухонным столом, обхватив руками голову. У него начинается похмелье.

– Тебе бы надо получше присматривать за ней, Роб, – говорит он.

Посреди стола суетливо копошатся опарыши. Некоторые нерешительно пытаются карабкаться по стенке стеклянной миски, напоминая тоненькие пальчики. Просыпаясь, они становятся энергичнее. Может, мне это только кажется, но их жирные, красные тельца, соприкасаясь друг с другом, издают какой-то скрипучий шорох. Чем больше они разогреваются, тем сильнее комнату заполняет вонь.

– Ирвин, а каким образом к ней попали эти таблетки?

– Мне этот вопрос тоже не дает покоя. Я взял из пузырька одну, а потом поставил их обратно в шкафчик. Как обычно, на верхнюю полку. Как она могла туда забраться? Хотя ей, думаю, ничего не стоило затащить в ванную табурет, встать на него и…

Слова слетают с моих губ еще до того, как я успеваю подумать.

– Это ты их ей дал? Таблетки?

В моей кухне, утопающей в приглушенном свете, увешанной винными шкафами и украшенной дорогущими сковородами ручной работы с медным дном, эта мысль кажется почти невозможной. Но только почти.

Зрачки Ирвина сужаются до крохотных точек. Меня легким перышком касается страх.

– В смысле поиграть или еще что.

Я делаю все, изображая нерешительность, будто ищу одобрения, но тут же вижу, что слишком поздно. Мой вопрос лежит между нами, как разверстая рана. В браке есть вещи, которые в принципе нельзя сказать, чтобы навсегда его не изменить.

Ирвин кашляет, хотя со стороны это больше похоже на рык. На его шее толстыми струнами проступают сухожилия.

– Не дури, Роб, – говорит он, – порой ты становишься просто невыносимой.

– Поклянись жизнью Колли.

Он пожимает плечами и говорит:

– Ну хорошо, клянусь.

У меня облегченно расслабляются мышцы. Я опускаюсь на кухонный пол. Мир вертится слишком быстро. С мужчиной, неверность которого граничит с манией, нельзя прожить двенадцать лет в браке, не выработав тонкого инстинкта чувствовать правду.

– Ну слава богу, – говорю я, – слава богу.

– Господи Иисусе, – едва слышно говорит Ирвин, – Роб, тебе нужна помощь.

– Еще как нужна, – отвечаю я.

Да как мне в голову могло прийти, что муж отравил моего ребенка, только чтобы набрать пару лишних очков?

– Как думаешь, что скажет доктор Джун, когда мы расскажем ей, что я обвинила тебя в покушении на убийство?

Мы секунду смотрим друг на друга.

– Ну и каково тебе было? – говорю я.

Одновременно с этим он тоже задает мне вопрос:

– И как ты себя при этом чувствовала?

В итоге мы немного хихикаем, и напряжение между нами самую малость идет на спад.

Но тут в моей душе звучит холодный, безумный голос: Может, лучше бы это действительно сделал он? В голове зреет семя чего-то гораздо более ужасного.

– Ирвин, а где Колли?

– У себя в комнате.

Семя тянет вперед свои тошнотворные усики.

– И что она у себя в комнате делает?

– Спит, что же еще, – отвечает он, демонстрируя нарочитое спокойствие.

Раньше я никак не могла понять, как он может быть так слеп, но теперь до меня дошло, что это совсем не так. За его покровительственными манерами явственно проглядывает взвинченность.

Колли спит чутко. Мы ее, должно быть, разбудили. Но моей старшей дочери, как магнитом влекомой всякими беспорядками, которая одинаково зачарованно обращает свой взор на конфликты и автомобильные аварии, здесь нет. В случае драмы она обычно делает все, чтобы занять место в первом ряду. Но сейчас ее нигде не видно.

Когда кто-то называет что-то немыслимым, обычно это означает, что ему попросту не хочется так думать. Он противится самой идее. Но определение «немыслимый» означает совсем другое, и теперь я это хорошо понимаю. Оно означает необходимость столкнуться с мыслью столь грандиозной, чудовищной и мрачной, что ей не найти места в любых известных мысленных представлениях. Это яд и безумие, заволакивающие твой взор. Я прочищаю горло, желая избавиться от привкуса старой газировки. Хуже всего, что происходящее удивляет меня гораздо меньше, чем следовало бы.

Обычно я стараюсь не придавать этому особого значения, потому что знаю, как трудно могут складываться отношения между сестрами, особенно если разница в возрасте не так уж велика. Их необузданность граничит с яростью. Мне приходится убеждать себя, что потом это у девочек проходит.

Вот я вижу, как Колли хватает Энни за волосы и что-то шепчет, прижавшись губами к ее уху. Та откинула голову назад и разинула рот, в глазах стоят слезы. Вот на ручке Энни красные отпечатки пальцев. Вот пара синяков, которые она не может объяснить. Играйте аккуратнее, девочки.

Почему я таила все это в себе? Отчаянно пытаясь скрыть, что Энни моя любимица? И если да, то как мне с этим знанием жить дальше?

Колли не спит. Сидит за столом в своей комнате. Перед ней бумага и карандаши, но рисовать она даже не думает. Просто сидит. Стены покрыты анатомическими набросками, прекрасными схематичными изображениями скелетов, выполненными карандашом. Птицы, некое подобие белки и что-то еще, немного напоминающее новорожденного щенка. Все точно, с соблюдением масштабов. Она сама вставляет их в квадратные серые рамки. Эффект получается впечатляющий. Колли необычайно одарена, но талантом к жизни не обладает. Ее полки забиты книгами по психологии и о серийных убийцах. На их корешках – каталожные метки десятичной классификации Дьюи. Иными словами, их взяли в библиотеке и большую часть уже давным-давно должны были сдать. Это я знаю по собственному опыту.

– Встань из-за стола, пожалуйста.

Она выполняет мою просьбу, не задавая никаких вопросов. В моей душе нарастает нехорошее чувство. Я приступаю к поискам. Все очень аккуратно, все на своих местах. Карандаши для рисования, мелки, ластики, бумага, канцелярский нож. Несколько книг по анатомии с загнутыми уголками страниц.

– Что ты делаешь, мам?

В ее голосе слышится не столько злость, сколько любопытство.

– Ищу одну вещицу. Может, Колли, ты сама догадаешься, что?

Она упорно смотрит в пол, но, не в состоянии удержаться, все же бросает украдкой взгляд на кресло-мешок в углу комнаты.

Я беру его и осторожно щупаю, проверяя на наличие посторонних предметов. Ничего. Под ним чуть загнулся вверх уголок ковра – как край засохшего сэндвича. Я поднимаю его, вижу перед собой незакрепленную доску, подцепляю ее пальцами и без труда вытаскиваю. Под ней – весьма приличное пространство размером примерно два на два фута. Почти все место в тайнике занимает потрепанный голубой рюкзак. Колли носила его, когда училась в четвертом классе. Я поднимаю его, расстегиваю молнию и осторожно засовываю руку, опасаясь острых предметов. Содержимое выкладываю рядом на пол. Пузырек перекиси водорода, пластмассовый контейнер «Таппервер». Когда я его открываю, в нос бьет вонь падали. Внутри трупик белки, упакованный в пакетик для сэндвичей. Сквозь мех мелькают бледные проблески опарышей. Их на мою долю сегодня выпало гораздо больше, чем хотелось бы. Меня накрывает позыв к рвоте. Но я подношу руку ко рту, и он проходит или, по меньшей мере, немного отступает. Есть там и кое-что еще. Тюбик суперклея. Лист тяжелой кремовой бумаги с изображением каких-то костей. Хотя нет, никакой это не рисунок. Настоящие кости, приклеенные к бумаге.

Несколько мгновений я разглядываю этот коллаж. Потом встаю, подхожу к стене к рисунку небольшой змеи и переворачиваю раму.

Кости змеи приклеены с обратной стороны к рисунку и служат ему идеальным отражением. Все ребра в точности на своих местах. Я переворачиваю рисунок мышки, которая тоже присутствует с той стороны, отсвечивая выбеленными костями. Хотя в окрестностях мы натыкались на многих мертвых животных, было немало и таких, которые так и не попались нам на глаза.

– Я не убивала их… А когда находила, они уже такие были… – неубедительно говорит Колли.

И тут же добавляет:

– Я не хотела, чтобы все так вышло.

– Колли… – говорю я, не в состоянии даже думать о своем следующем вопросе. – Но зачем?

– Не знаю, мам, – шепчет в ответ она, – все становится таким плоским и блестящим.

В рюкзаке меня ждет последняя находка, застегнутая на молнию в переднем кармане. Это крышка от пузырька с лекарством Ирвина. С защитой от детей. Я встаю. У меня перехватывает дыхание, периферию зрения заволакивает серый туман. Чтобы не упасть, я хватаюсь за стол Колли, и в этот момент вижу перед собой рисунок, над которым она корпела сегодня. На нем кости детской руки – по размеру примерно такой, как у Энни.

Моя ладонь со звоном влетает в ее щеку и оставляет на золотистой коже красную отметину. Она подносит к ней руку и осторожно касается, будто опасаясь обжечься. Выражение ее глаз при этом совершенно не меняется, взгляд все так же блуждает, будто она ведет очередную беседу, которой мне не дано услышать.

До этого в гневе я детей и пальцем не трогала. Плачет в итоге не Колли, а я. Рана, открывшаяся в сердце, доставляет чуть ли не физическую боль.

– Мам…

Прикосновение ее руки легкое, как пушинка. За сегодняшний день она утешает меня уже во второй раз.

Я беру себя в руки, по крайней мере, насколько это вообще возможно.

– Ты занимаешься этим уже давно. Здесь их очень много.

Я с удивлением обнаруживаю, что говорю ровным голосом, как и подобает матери. Тем же тоном можно было бы обсуждать творческий школьный проект. Я вытираю глаза и сморкаюсь. В кармане у меня всегда лежат платочки «Клинекс».

Колли смотрит в пол, вертит пальцами и говорит так тихо, что я едва могу расслышать ее ответ.

– Я занималась этим всегда.

– А это зачем? – спрашиваю я, поднимая перекись водорода.

– Для отбеливания костей, – говорит она.

Теперь картина начинает приобретать смысл, как всегда во время кризисов, раскручиваясь медленной, убийственной спиралью. Скверный запах в ее комнате, отбеливатель, пластиковая банка.

Я делаю вдох, меня пробирает дрожь. Но больше я не протестую и не боюсь. Вместо этого ощущаю какую-то странную близость с ней. Впервые за много лет мы говорим друг с дружкой начистоту.

– Я всегда так поступала с костями. Сначала просто хотела, потом и правда стала так делать. Я знаю, кто я. Как знаю и то, что никому не нравлюсь, – говорит Колли. – Даже тебе.

– Но ты нравишься мне, солнышко, – отвечаю я, – я твоя мама и люблю тебя.

Люблю ли?

– Я знаю, что это плохо, – бесцветным голосом продолжает Колли, – но не знаю, что мне делать. Мне так… хрррррр… смайлик «сонная мордашка».

– Я понимаю, о чем ты, – искренне говорю я, обнимая ее.

Она прижимается ко мне и обвивает руками за талию. Я мысленно представляю эти сильные пальчики и чувствую, как по внутренностям прокатывается волна ледяного холода. Но даже не морщусь. Я держу ее. Что-что, а это мне по плечу.

– Мне страшно, – говорит она, уткнувшись носом в мою блузку.

Я глажу ее по спине.

– Мы что-нибудь с этим придумаем, договорились?

Я испытываю редкий прилив всепоглощающей любви к ней. Он накатывает на меня, заполняя все пустоты и глубины, в которых раньше чего-то недоставало.

Я сижу рядом с Энни, которая дышит медленно и размеренно. Она приносит мне невероятное успокоение даже когда спит, одним своим присутствием. Мои мысли носятся в разные стороны, будто рыбки в пруду. Я отчаянно размышляю. Может, Колли страдает лишь от чрезмерного любопытства и не более того? Разве натуралисты XIX века не делали ровно то же, что и она? Разве ее отношение к этим животным бессердечнее ежедневного потребления нами в пищу их плоти? Я стараюсь покупать только экологичное мясо животных, выращиваемых на свободном выгуле. Правда стараюсь, хотя, когда у тебя всегда куча дел, это очень трудно…

Делаю глубокий вдох. Надо сосредоточиться.

Энни проснулась и безмолвно смотрит на меня.

– Я хочу помолиться, – говорит она, – ты помолишься со мной, мама?

У меня нет ни малейших догадок, откуда у нее взялся этот религиозный пыл. Впервые я узнала об этом одним вечером несколько месяцев назад, когда увидела, как она возносит молитву, преклонив у кроватки колени и сложив ручки, как ребенок с какой-нибудь иллюстрации. Мы самая что ни на есть светская семья. На мой взгляд, нельзя быть ученым или учительницей, не отказавшись без остатка от веры в милостивого творца.

– Ну конечно же, – отвечаю я, – но на этот раз ты будешь молиться лежа, хорошо, солнышко? Мне не хочется, чтобы ты вставала с постельки.

Энни закрывает глаза и истово двигает губами. Когда я на нее смотрю, в душе растет ощущение неудачи и тайны. Обе мои дочери для меня непостижимы. Выйдя в холл, я останавливаюсь. Рана в сердце все расширяется, превращаясь в окровавленную расселину. Ощущение настолько яркое, что я в неподдельном удивлении опускаю глаза на серый кашемировый кардиган на кнопках, прикрывающий мою грудь.

Кухня кажется мне странной. Что я вообще собиралась делать с этими деревяшками кустарной, ручной работы, со всей этой медью и хромом? Со всеми этими непомерно дорогими безделушками ручной работы, которые не только красуются на стойке, в мойке и на полках, но и стройными рядами висят над разделочным столом? Взять хотя бы полку для пятидесяти видов пряностей. Я заказала ее Ирвину на свой последний день рождения. Ну зачем человеку столько специй?

Ирвин потеет. Когда поднимает бокал с виски, в нем позвякивают льдинки. На фоне происходящего я чувствую от этого прилив едкого раздражения. Так и не смог протрезветь, даже по такому случаю. Его темные волосы упали на лоб и прилипли к бровям.

– Девочки могли просто играть, и крышечка с пузырька слетела сама, – говорит он.

– Не смеши меня, – отвечаю я.

– Что ты сказала?

В его голосе корчатся красные нотки.

Обычно я обращаю внимание на такой его тон, но сейчас не время для этого.

– Дать Энни таблетки… Это была не игра. Колли надо отсюда отослать.

Ирвин лишь медленно качает головой и смотрит на меня. В мое сердце заползает холод. Он в том самом настроении.

Я быстро рисую в голове древо возможных решений. Куда Колли можно отослать, чтобы оградить от нее Энни? И куда нам уехать?

Именно так я поступаю со своими четвероклассниками, когда прививаю логику и учу решать проблемы. Представляю вопросы и возможные ответы, дающие все новые и новые ветви, каждую из которых мне приходится отслеживать, чтобы прийти к определенному выводу. Делать это я могу за доли секунды, мозг несется вперед, как пожар в сухом кустарнике.

Все, теперь мне понятно, куда отослать Колли. Но для этого надо уговорить Ирвина. Чувствуя, что он на меня смотрит, я беру с полки для специй кардамон и верчу его в руках, будто о чем-то задумавшись.

– Моя дочь останется здесь, ты никуда ее не увезешь, – спокойно говорит он. – Она не Джек, как бы ты ни вешала на нее всю эту ерунду. Мне кажется, ты делаешь все это из желания досадить мне.

– А вот это уже нарциссизм, – бездумно заявляю я.

Он осторожно берет из моих рук банку с кардамоном, с силой замахивается и швыряет в стену. Со свистом пролетев в воздухе, та разлетается на мелкие блестящие осколки. Воздух наполняется густым ароматом пряности. Я всем телом ощущаю пульс. Ирвин протягивает свои тонкие пальцы и берет с полки банку с сушеным шалфеем. Его глаза – две глубокие тени. Как всегда в такие моменты, я думаю, на ком он выместит зло: может, сначала на шалфее, а потом и на мне?

Порой его ярость можно предотвратить, но для этого нужно пойти на какой-то решительный шаг, причем быстро. Как говорится, пан или пропал.

Я беру из рук Ирвина сухой шалфей. Беру твердо, без всяких возражений.

– Я возьму Колли в Сандайл. Девочкам надо отдохнуть. Вы же с ней такие друзья. Она может так реагировать из-за меня, понимаешь? Я напряжена. А дочери всегда чувствуют, когда с матерями происходит подобное.

Он застывает в нерешительности. Вижу, что колеблется. Вроде успокоился, но упоминать Сайдайл при нем опасно. Может повернуть как в одну, так и в другую сторону.

– Ладно, – отвечает Ирвин, поднимая руки и переключаясь на роль побежденного мужа, – когда ты такая, я не могу с тобой спорить. Просто позабочусь о твоей больной дочери. Думаю, к этому делу можно будет подключить Ханну.

Я знаю, что мне лучше уйти. Но от его слов в душу вонзается острое копье гнева. Мне, может, тоже хотелось бы пить и заводить интрижки на стороне, но я не могу – кому-то ведь надо приглядывать за этими хрупкими созданиями, вверенными нашей заботе. И, кроме меня, как всегда, больше некому. По всему телу прокатывается волна негодования, обжигает кожу, будто кислота, и я, даже одержав огромную победу, не могу сдержаться. Поэтому хватаю со стола миску с опарышами, которые уже вполне разогрелись и волнуются, словно небольшое море. Потом прохожу через кухню, неся их на вытянутых руках, открываю на окне замок, поднимаю раму и вышвыриваю их в ночь на клумбу внизу. Увидев, что один опарыш скользит по поверхности руки, ахаю и кривлюсь. Вопреки моим ожиданиям, он совсем не влажный, а сухой и почти чешуйчатый.

– И кому от этого легче? – говорит Ирвин, старательно пряча едва заметную ухмылку. – В твоих действиях нет ни намека на логику.

Гнев улетучивается. В душу закрадываются одиночество и пустота. Какая глупость. Мой темперамент может свести на нет любые мои благие дела. К тому же он прав, мне ничуть не полегчало.

– Одна наша дочь только что попыталась убить другую, – говорю я, и от реальности этих слов будто чувствую прикосновение холодных пальцев к спине.

– Но ведь такие вещи наследуют от матерей, так? – мягко спрашивает Ирвин. – У меня для тебя, Роб, припасено немало секретов.

– Мы с Колли уедем с самого утра, – говорю я.

Вижу, что он прикидывает в уме варианты. Ему не хочется нас отпускать, но в этом случае он получает в полное распоряжение дом. На пару с ней.

Набираю номер Ханны. В ее голосе сквозит удивление. Третий час ночи.

– Слушай, Роб, я сейчас навожу порядок после вечеринки, поэтому дай мне…

– Мне надо на несколько дней уехать, – говорю я. – Могу задержаться, пока это еще неизвестно. Колли беру с собой. Просто хочу, чтобы ты знала. Поскольку у Энни ветрянка, Ирвину может понадобиться помощь. К тому же она съела то, что не… в общем, не важно. С ней все будет в порядке, но, если возникнут проблемы, ты сможешь прийти и помочь? Мне нужно это от тебя услышать.

Трубка отвечает мне молчанием и страхом.

– А Ирвин… Ирвин знает, что ты…

– Господи, Ханна. Разве стала бы я тебе говорить, если бы задумала удрать от мужа? Мы вернемся. Я не собираюсь делать тебя соучастницей похищения или чего-то еще.

– Хорошо, – через мгновение отвечает она.

Я слышу, что у нее онемели губы.

– Послушай, Роб, в чем дело? Тебе самой помощь не требуется?

– Никогда больше не задавай мне таких вопросов, – говорю я. – Их задают друзья. А мы с тобой уже не подруги.

На пороге комнаты Колли я замираю. Мне совсем не хочется входить, чтобы не оказаться в окружении всех этих костей. Она все еще не спит, сидит на кровати, положив на колени руки. Взгляд устремлен в какую-то точку на голой стене напротив. Она ждет меня. И что, по ее мнению, теперь должно случиться? Когда я смотрю на дочь, мне кажется, что нас разделяют многие-многие мили. Мы замерли на краю бездонной расселины, и мне понадобятся все силы, чтобы оттащить нас от этого обрыва.

– Собери вещи, завтра ранним утром мы уезжаем. Все необходимое для недельной поездки. Отправляемся в пустыню. Только ты и я.

– А папа с Энни с нами что, не поедут?

– Нет, Энни болеет.

– Но я поеду, только если мы возьмем и ее.

Я размашистым шагом пересекаю комнату и беру в руки ее лицо. Но когда она кривится, выпускаю.

– Посмотри на меня. Ты даже близко не будешь подходить к сестре, пока мы с тобой серьезно не поговорим.

– Я не собираюсь с тобой никуда ехать! – орет Колли.

Ее вопль становится все пронзительнее. «Успокой ее, – доносится из глубин моего естества холодный голос. – Чтобы уехать, ее надо успокоить».

– Тссс, – взволнованно говорю я, поглаживая ее по спине, – не шуми, милая. Не бойся маму, она тебя не обидит. Эта небольшая поездка будет только для нас двоих, хорошо? Мы с тобой проведем время обалденно.

Колли больше не кричит и лишь тихо пыхтит.

– Ладно, – сдавленным голосом говорит она, – если папа присмотрит за Энни, пока меня нет, ничего плохого, думаю, в этом не будет. Может, поездка действительно пойдет мне на пользу. Здесь я много нервничаю. А в голове столько всего, что она разрывается.

– Славная девочка, – говорю я, обнимая ее за плечо.

Держать ее в узде у меня получится до тех пор, пока мы отсюда не уедем. А что потом?

Когда утром я захожу в комнату Энни с задернутыми шторами, чтобы попрощаться, она еще спит. Это хорошо. Не думаю, что мне удалось бы выдержать выражение ее лица, когда она поняла бы, что я уезжаю. Розовая звезда мягко освещает ее волосы, ресницы отбрасывают на щеки длинные тени. «Все это ради тебя, солнышко, – думаю я. – Ради тебя и ради всех нас».

Колли

Когда мы останавливаемся на заправке, мама выходит из машины. Я смотрю на ее белокурые волосы, водопадом спадающие вниз, и с наслаждением вдыхаю густые металлические испарения бензоколонок. Люблю запахи, которые человеку, по идее, совсем не должны нравиться. Клей, газ, инсектициды. Когда она садится обратно в машину, у нее плотно сжаты губы.

Щенок Дампстер жалобно скулит и тычется мордочкой в мою ладонь. Через его прозрачные уши я вижу ремень безопасности. «Она везет нас в какое-то потайное место, – говорит он, – так что смотри, как бы чего не вышло».

«Она везет нас в Сандайл, – насмешливо отвечаю я, – я уже бывала там, в отличие от тебя. Так что успокойся». Дампстер пессимист. Так называют тех, кто знает, как все в действительности обстоит. Но компанию мне составляет хорошую, потому как мы с ним можем общаться без слов. Но он прав, тут что-то явно не так. Воздух вокруг будто наэлектризован.

Хорошо, что мама разрешила взять косточки щенка Дампстера, хотя мне хотелось бы захватить всех своих Бледняшек. Без меня моим маленьким зверушкам будет тоскливо. Обычно они уютно устраиваются в моих карманах, а по ночам спят в ложбинках тела. Теперь же им приходится одиноко бродить по дому. Папа с Энни не умеют с ними говорить.

Рядом сидит Бледняшка Колли, смотрит в окно. О Сандайле она знает, потому что уже там была. Косточек Бледняшки Колли у меня нет. По сути, я не знаю, кто она такая. Знаю лишь, что всегда идет туда же, куда и я.

Мой взгляд устремлен на мамин затылок. Вспоминаются слова, которые сказал папа, на прощание меня обняв. Мама укладывала вещи в машину и поэтому ничего не слышала.

– Будь осторожна там, малышка, – шепнул он мне на ушко, обдав теплом своего дыхания. Мы с папой лучшие друзья. – Если станет страшно, тут же звони мне.

– А с чего мне должно быть страшно?

– Мама… бывает немного неуравновешенной.

В моей душе затрепетал страх. Я знала, что он хотел мне сказать. Ее слезы и крики чуть ли не до утра. Привычка то и дело орать на папу. А еще вранье. Я всегда могу его определить, даже если она сама не отдает себе в этом отчета. Например, я ей не нравлюсь, хоть она и клянется в обратном.

Я видела, что ей жутко хотелось узнать, рассказала ли я папе о той пощечине, которую она мне влепила. Сама не знаю, почему я этого не сделала. Может, потому, что мама на миг напомнила мне меня саму. К тому же хранить тайну – это великая сила.

Путь до Сандайла не близкий, а мы еще даже не выехали из города. Мы с Бледняшкой Колли играем в Тепляшек и Бледняшек – я смотрю в окно на людей и говорю, призраки они или нет, а Колли дает окончательный ответ.

Я показываю на мальчишку на роликовых коньках, который держит за руку маму. «Тепляшка», – говорит Бледняшка Колли. А вот дядька, который спит под скоростной автострадой, Бледняшка. Хотя это проще простого: он и на вид бледный.

На какое-то время нас задерживает светофор, который все горит красным. Мама на переднем сиденье отбрасывает волосы. Я смотрю на ее лебединую шею. Даже удивительно, как она красива. Такое ощущение, что у нас с ней нет ровным счетом ничего общего. Бледняшка Колли зевает и показывает на парня, переходящего перед нами улицу. «Без пяти минут Бледняшка. Рак. Не протянет и года». «Смайлик “грустная мордашка”», – шепотом говорю я.

Роб

Мы съезжаем на обочину поглядеть на крупнейший в мире моток бечевки. Он совсем не такой большой, как я ожидала. Зато грязный. Когда-то зеленый, он выцвел от солнца и дождя и стал цвета хаки. Забор из жердей вокруг него совсем не высокий, и я, нагнувшись, чтобы присмотреться внимательнее, вижу, что его поверхность испещрена небольшими пятнами черной плесени. Вообще-то его полагалось бы хранить в помещении или хотя бы под какой-то крышей. Впрочем, я не думаю, что бечевка может столько продержаться. Скорее всего, каждые пару лет они делают новый моток. В мире нет ничего вечного. Я стараюсь не думать об этом, ведь двадцать баксов – цена самая что ни на есть абсурдная, но я уже заплатила, так что не могу с этим ничего поделать.

Эти мысли скользят в голове, наталкиваясь друг на друга, будто живые угри. В подобных обстоятельствах очень трудно хранить молчание, но я все равно ничего не говорю, потому что Колли стоит, широко распахнув глаза и чуть не дрожа от удовольствия. «Как огромная голова», – шепчет она не столько мне, сколько себе. Потом берет меня за руку, совершенно позабыв, что больше так не делает. Ее прикосновение отзывается жарким трепетом, от него все мое тело пробивает ни на что не похожий электрический разряд любви. «Речь совсем не обо мне, – в который раз напоминаю я себе, – это все ради Энни. Ради Энни и Колли». Я хочу проникнуться ее возбуждением, ее радостью в этот день, проникнуться этим грязным мотком бечевки, угрожающе накренившимся перед нами на сухой земле, самим ощущением жизни.

Мы стоим так, взявшись за руки, а через десять минут я говорю:

– Ну что?

А когда опускаю глаза, Колли внимательно наблюдает за божьей коровкой, опустившейся ей на рукав. Букашка с уверенным видом ползет к участку обнаженной плоти на ее руке. Колли застыла, как вкопанная. Не может ни двинуться, ни моргнуть.

– Пойдем, солнышко, – говорю я, легонько беру божью коровку кончиками пальцев и нежно сдуваю ее. Пусть себе летит в окружающий мир.

– Зачем ты это сделала? – спрашивает она, поднимая на меня свои большие глаза. – Я хотела оставить ее себе.

– Нам пора, – спустя мгновение отвечаю я, – нас ждет пирог!

На краткий миг чаша весов неподвижно замирает, не зная, в какую сторону качнуться, но потом дочь улыбается и говорит:

– Вафельный?

– Ну конечно, – отвечаю я, стараясь не думать о горах содержащегося в нем сахара, а когда мы идем обратно к машине, спрашиваю: – Ну, разве мы с тобой не обалденно проводим время, а?

– Еще как обалденно!

Несмотря ни на что, я слышу в ее словах теплые нотки. Обычно она проводит время обалденно только с Ирвином.

Это важно. Мне нужно, чтобы она расслабилась и стала мне доверять. Обычно никакого доверия между нами нет и в помине, поэтому на этот раз пусть ест что угодно. Даже сосновые шишки с арахисовой пастой, если ей так нравится. Я хочу, чтобы она насладилась последними часами поездки. Хотя совершить задуманное мне от этого будет не легче.

Она поглощает вафельный торт, запихивая в рот куски размером с кулак. По ее подбородку текут взбитые сливки и сироп. Передо мной над чашкой горячей воды с лимоном поднимается пар.

– Не торопись, – говорю я, – время у нас есть. К вечеру будем дома.

Она кивает, но темп не сбавляет. Упорно работает челюстями, открыв рот. Черный зев, белый крем, пережеванные вафли.

Я ничуть не сомневаюсь, что официантка когда-то была весьма мила. Теперь же у нее морщинистое, потемневшее лицо, которое повсеместно можно встретить в Калифорнии, – лицо человека, который вырос под солнцем, но о кремах и лосьонах от него узнал, только когда уже было слишком поздно. Улыбнувшись Колли, она спрашивает:

– Хочешь еще?

– Нет, – говорю я.

Дав обещание ни в чем ей не отказывать, я буду его сдерживать, но, поскольку стоп-сигнал в ее организме отсутствует, мне приходится следить за количеством.

Официантка смотрит на меня, и на миг я вижу в ее глазах себя. Шелковистые волосы, практичная стрижка, мягкие кожаные мокасины, слаксы, изящная серебряная цепочка, выглядывающая из-под ворота белой блузки с перламутровыми пуговицами. Изысканный макияж, хорошая кожа и подтянутая благодаря долгим годам самоконтроля фигура.

Она ненавидит меня, и на какой-то момент я ненавижу себя сама. В душе вспыхивает отвращение к этой маске, которую я год от года так старательно мастерила, пока она не превратилась в меня саму, и теперь мне совершенно невдомек, что представляет собой скрывающийся под ней человек; стоит ли мне когда-то ее снять, и если да, то получится ли это.

И тут мной овладевает гнев. «Отвали, – мысленно обращаюсь я к официантке, – ты даже не представляешь, чего мне это стоило». Но вслух ничего не говорю, лишь улыбаюсь и даю двадцать процентов на чай.

Я включаю кондиционер – на большом пакете дешевой вырезки, купленном ранее в супермаркете, уже проступила влага. И хотя пластик герметично запечатан, у меня в носу все равно стоит запах багрового мяса, которое вот-вот начнет тухнуть.

Колли на заднем сиденье что-то бормочет и напевает себе под нос. Привычка водить с собой долгие разговоры, приобретенная ею недавно, меня тоже беспокоит. Иногда до моего слуха доносятся странные фразы. У нее, похоже, появилась воображаемая подруга. Для двенадцати лет такое, пожалуй, поздновато, но в этом есть определенный смысл, потому как в эмоциональном плане она всегда была осторожной, где-то даже отсталой. В типичной для нее манере эту воображаемую подругу она зовет тоже Колли. Как я могла воспитать такую дочь, для меня остается загадкой. Но даже эти изматывающие мысли не могут отвлечь от чувств, охватывающих меня при приближении к Сандайлу.

Автострада тускнеет в закатном солнце. На небе над горами высыпали первые звезды. Воздух холодеет, мир вокруг постепенно погружается во мрак. Мы поднимаем окна и включаем печку, но даже так холод пустыни находит способ забраться под нашу одежду. Это еще одно оружие Мохаве – холод, который убьет человека, если этого не сделает день. От него меня всегда пробирает дрожь. И хотя спине своим ледяным пальцем проводит смерть, мы все отчетливее понимаем, что тепло и безопасность все ближе. До нас ей не добраться. Через эту пустыню мы приближаемся к дому.

В действительности дом называется не Сандайл. В реестрах он фигурирует под соответствующим пятизначным номером. Сандайлом его по окончании строительства назвал отец. Здесь я и выросла.

Как-то летом мы попытались сдать его нескольким девочкам в коротких юбочках с бахромой. Они приехали на музыкальный фестиваль окунуться в море звуков, заодно немного полюбовавшись кактусами, и хотели выложить нам сумму, казавшуюся мне преступно огромной. Но быстро съехали. Сказали, что дом жуткий, стоит у черта на куличках и от него никуда не добраться. Плюс заброшенные строения вокруг и высокие заборы. По ночам какая-то пустынная зверюга воровала у них с веревки белье, а с крыльца обувь. Они слышали, как она дышала в окна и двери. Мог ли кто сказать с уверенностью, что в Сандайле нет привидений? Дом ведь расположен в направлении Коттонвудса, совсем недалеко от питомника Гренджеров, который вроде бы называют щенячьей фермой? Так или иначе, но залог мы оставили себе.

В детстве Павел рассказывал нам жуткие истории о владельцах этой фермы Лине и Берте. Они считаются одной из самых зловещих местных легенд. Колли о щенячьей ферме, конечно же, известно. Я пыталась убедить себя, что тот острый интерес, который она к ним проявляла, со временем пройдет. «Дети любят страшные истории, – думалось мне, – когда-то я и сама их любила». Документальные фильмы о настоящих преступлениях и новости о различных злодеяниях меня отталкивают, однако истории – совсем другое дело.

Но теперь мне уже не кажется, что в случае с Колли это временное явление.

Мы приезжаем сюда лишь изредка. Ирвин говорит, что пустыня навевает ему мысли о потустороннем. «И что же плохого в потустороннем?» – спрашиваю я, чтобы ему досадить. (Хотя он прав. Пустыня действительно оказывает такое влияние.) Думаю, в дом можно было бы привезти телевизор, но сама мысль об этом кажется мне такой же нелепой, как тушь для глаз у тигра. Так или иначе, но мне доподлинно известно, за что он не любит Сандайл, и отсутствие телевизора здесь совершенно ни при чем. Все дело в том, что он не любит вспоминать.

Ему хочется продать этот дом, но это один из тех моментов, в отношении которых я осмеливаюсь категорично ему возражать. До нашей свадьбы он принадлежал мне, в документах на него фигурирует только моя фамилия, так что пусть катится колбаской, как сказала бы Колли.

Впервые Сандайл показывается вдали, когда до него остается еще несколько миль. Потом то и дело прячется за поворотами и каменными глыбами, но каждый раз появляется опять, все ближе и ближе, будто сам едет нам навстречу, а не наоборот.

Колли дергает меня за рукав.

– Не делай так, это шелк, – рявкаю я.

– Стой! – кричит от обиды и возмущения Колли. – Ты что, забыла, мы же ведь в Онести.

– Нет, не забыла, – отвечаю я, хотя она права. Я просто немного растворилась в прошлом. А может, и в будущем, поди теперь узнай.

По обе стороны безлюдной автострады вокруг нас высятся развалины Онести, чем-то напоминающие скелеты. Мы всегда останавливаемся здесь по пути в Сандайл. Такова традиция. Поэтому я съезжаю на обочину и выхожу, а вслед за мной и Колли. Из земли торчат покрытые ржавчиной здания и какие-то машины, отбрасывающие в коротких зимних сумерках длинные тени. Воздух стылый. Покрытый коростой металл озарен косым светом.

Городок Онести был основан в 1870 году. В свое время в нем насчитывалось три тысячи жителей. Но когда железная дорога изменила свой пустынный маршрут и свернула в сторону Палм Спрингс, он благополучно скончался. Теперь от Онести осталась лишь проходящая по нему старая автострада, груды вывороченных балок и зазубренные жестяные крыши. На фоне розового заката чахлыми силуэтами выделяются брусья и стропила.

– Ничего не трогай, – по обыкновению говорю я.

У Колли напрочь отсутствует инстинкт самосохранения.

– И не подходи близко к домам.

Большинство из них уже обрушились, другим осталось стоять всего ничего. Колли что-то мне кричит и несется к руинам. Она обожает здесь бывать.

Колли

«Ну как, нравится?» – шепчу я Бледняшке Колли. «Ничего», – отвечает она, хотя я знаю, что городок ей по душе. Ее силуэт светится и пульсирует от удовольствия, сквозь голову проглядывает сияющая звезда.

Щенок Дампстер принюхивается и машет хвостом. Затем прыгает и в слабеющем свете мчится к развалинам. Я свистом подзываю его к себе – не хочу, чтобы он здесь отстал. Его косточки у меня в рюкзаке, но каковы будут правила, если мама увезет меня отсюда без него? Так рисковать нельзя.

Я оглядываюсь назад убедиться, что мама не видела, как я свистом подозвала воображаемого щенка. Все эти дни она наблюдает за мной с повышенным вниманием. Но в этот момент лишь закусила губу и смотрит перед собой невидящим взглядом.

Я бреду по Онести. Взгляд падает на камин без стен, наполовину занесенный песком. Потом на рухнувший телеграфный столб, разломившийся в длину пополам и побелевший от непогоды. Чуть дальше виднеется лестница, ведущая в никуда, на досках которой гниль образовала изящное кружево. Но то, что приводит меня в особый восторг, прячется в зарослях лебеды.

Я тихонько обползаю их стороной, будто они могут меня услышать. Вот он. В земле широко зияет шахтный ствол. Небольшой, примерно шесть на шесть футов. Его черная пасть – на дне маленького кратера в виде воронки. Со стороны может показаться, что шахта засасывает прямо в себя окрестные камни и гравий. Склон воронки крутой и все время осыпается, подходить к нему не хочется – можно провалиться вниз. Я пинаю небольшой камешек. Он подпрыгивает, катится по наклонной плоскости, попадает в отверстие и исчезает во тьме. Шахтные стволы наподобие этого называют порталами. Какое правильное слово.

Они разбросаны по всему Онести, но вокруг этого виднеются свежие какашки. Там кто-то живет. Тепляшка или Бледняшка? А Бледняшки вообще какают? Дампстер, насколько я знаю, нет.

– Еще минута, и все, а то темнеет, – кричит мне мама.

Так оно и есть. Посмотрев по сторонам, я больше не вижу ни щенка Дампстера, ни Бледняшки Колли. Они слились с этой землей, будто принадлежат ей без остатка. Меня охватывает ужас. Что, если им вздумается остаться? Что, если все время они только этого и хотели? Даже я вижу, что здесь для них идеальный дом. Что, если они спустились в портал и теперь оказались где-то совсем в другом месте?

«Бледняшка Колли, Бледняшка Колли!» – безмолвно зову я.

Без ответа.

«Бледняшка Колли», – повторяю я шепотом.

– Колли, – зовет меня мама, – нам надо быть на месте до наступления темноты.

– Еще буквально минутку!

Все мои чувства обостряются, превращаясь в отточенное копье. Теперь я чуть не плачу, ведь, если Бледняшка Колли и щенок Дампстер не вернутся, мне придется остаться совсем одной.

Мама размашистым шагом идет ко мне по песку. В сгущающихся сумерках ее лицо совсем не кажется нормальным и больше напоминает посредственный рисунок, за которым спрятаны кости.

– Нет! – кричу я. – Только не сейчас!

Потом мчусь от нее и забегаю под большую кучу железа, похожую на взорвавшегося паука. Потом ношусь по округе, все больше погружающейся во мрак, и пытаюсь уловить серебристый проблеск. Бросить их здесь я не могу, поэтому по широкой дуге тихо возвращаюсь обратно к шахтному стволу. Слышу, как мама спотыкается в полумраке и зовет меня. Но без Бледняшки Колли и Дампстера я отсюда не уйду.

Впереди в потемках маячит портал. Я направляюсь к нему. Его зев кажется прочным, как черный бархат. Тихонько на цыпочках иду вперед. Вот уже кромка кратера, но ствол будто стал гораздо ближе. Я чувствую, что могу протянуть руку и коснуться его. Откуда-то слышу, как мама выкрикивает мое имя. Меня обдает своим дыханием тьма. Нежное, бархатное дуновение ветра, то в одну сторону, то в другую. А может, дыхание какого-то огромного существа, уснувшего глубоко под землей. Если Бледняшка Колли с щенком Дампстером ушли, то за ними хочу и я. Теплый мир слишком одинок; кроме меня, в нем больше никого нет. Из портала доносится шум. Или нет? У меня чешутся ладошки. А какой он на ощупь, этот мрак?

Я обеими руками тянусь к порталу. Оттуда и правда идут какие-то звуки. Музыка, но не похожая ни на что, что мне доводилось слышать раньше. Будто ударяются друг о дружку холодные камни или трещат длинные глыбы льда…

Лодыжку простреливает острая боль. На меня набрасывается щенок Дампстер, язык меж его острых как бритва зубов похож на серебряную ложку. «Ой!» – обиженно тяну я. Не знала, что он умеет кусаться.

«Возвращайся, – говорит Бледняшка Колли, – тебе сюда еще рано».

Из-за кучи битых камней выходит мама, ее злость ощетинилась в воздухе зазубренными копьями. Она оттаскивает меня от шахтного ствола. В глаза бросаются следы моих каблуков на глинистом сланце.

Она крепко держит меня за плечи и смотрит в глаза. Ее руки словно из стали.

– Ты что, не понимаешь, что могла погибнуть?

В ее глазах мелькает желтый проблеск. Похоже на сожаление. Она выглядит неуравновешенной. Будто жалеет, что я не провалилась во мрак и не оставила ее в покое. Так что все-таки опаснее, портал или моя мать?

– Отпусти! – ору я.

Но она лишь властно берет меня на руки. Я окунаюсь в тепло ее тела и чувствую жаркое дыхание на своей шее.

– Садись в чертову машину, – велит она, отпуская меня, – и в жизни больше так не делай. Это не шутки, Колли.

У нее обычное, утомленное лицо, а в голосе лишь слышится привычное напряжение.

Как же мне радостно вновь оказаться в тихом гуле машины. Хорошо даже от ремня безопасности, надежно перехватившего грудь. «Куда вы подевались? – спрашиваю я Бледняшку Колли и щенка Дампстера. – Я так испугалась».

«Там было полно других собак, – отвечает Дампстер, – и я просто пошел с ними поздороваться».

Значит, в Онести есть Бледняшки. Интересно, смогу ли я когда-нибудь их увидеть? Я немного думаю об этом, пока в окно светит закатное солнце, окрашивая небо в апельсиновый цвет. О привидениях собак первопроходцев, потом о диких призраках тех, кого бросили, уйдя из этого города.

«А мне пришлось пойти за ним, чтобы забрать, потому что еще не пришло время», – добавляет Бледняшка Колли.

Зная этот ее кичливый тон, я закатываю глаза. Опять чудит. Однажды она целую неделю провисела в шкафу, как старая блузка, постоянно твердя одно-единственное слово: «Эмболия, эмболия, эмболия». А потом просто вновь стала нормальной, таскалась со мной по утрам в школу, пряталась в рюкзаке и отпускала злобные шуточки в адрес учителей.

«Сердце мне пронзи, в глаз иглу воткни – я умру, смотри», – напевает Бледняшка Колли.

Она даже сочинила на эти слова мелодию.

«В старину так поступали, когда хотели убедиться, что ты покойник».

Сообщать ей что-то новое порой весьма забавно. Бледняшка Колли может выставлять себя жуткой всезнайкой, хотя на деле не дает мне даже дорассказать историю, что для нее вполне типично.

«Смотри-ка, – говорит она, – мы уже приехали».

Роб

От страха, который на меня нагнала Колли, в груди до сих пор гулко бьется сердце. Я только на секунду опустила в телефон глаза, и она сразу же пропала. Бесследно исчезать она по-прежнему умеет хорошо, будто куда-то ускользая из этого мира. Я нашла ее у старого шахтного ствола, надо же было такое удумать. Она тянулась к нему с таким видом, будто увидела пони и решила его погладить. Это было очень опасно, причем ровно то, что я велела ей никогда не делать. Она легко могла съехать по каменистой осыпи и провалиться вниз. Я вышла из себя и наорала на нее – до сих пор перед взором стоят ее испуганные глаза, в которых плещется какое-то знание. Под ее ногой хрустнул камешек, она малость поскользнулась и пошатнулась. Тогда я схватила ее и оттащила от тьмы. От ужаса у меня во рту все еще стоит сладковатый стальной привкус. В то же время на поверхность, как бы я ее ни давила, пробивается и другая мысль. Рано или поздно Колли снова попытается причинить Энни вред.

Что, если мне удастся сохранить только одного ребенка? Что, если придется выбирать?

– Мам… – говорит Колли.

С моих губ срывается ругательство, я выравниваю машину, которая выехала на встречку. Сосредоточься. Потом останавливаюсь.

– Приехали, – обрадованно говорит Колли.

В полумраке черным силуэтом выделяются высокие ворота с пятью прутьями.

– Давай, солнышко.

Приятно слышать, что мой голос звучит нормально. Хотя до нормы мне ой как далеко.

Закрыв ворота, Колли запрыгивает обратно в машину. Как только нас со всех сторон окружает ограда, у меня тут же улучшается настроение. Когда открытая всем ветрам пустыня остается позади, мир вокруг кажется лучше. Весь ее простор забирается в голову и порождает безумные мысли. Я уверена, что все эти мои размышления были навеяны как раз ею.

Вокруг Сандайла на многие мили идет забор из сетки-рабицы. Снаружи он выглядит как правительственный объект из телешоу. Там даже есть предупреждающие знаки «Вход воспрещен». По крайней мере, были. К этому времени большинство из них, по-видимому, проржавели и отвалились. Мы проезжаем мимо сарайчиков для хранения инструментов, старых теплиц, амбаров и генераторных будок, которыми усеяна территория. По мере приближения к центру силуэты растут в высоту – это надворные постройки и конюшни, когда-то превращенные в гостевые дома и давно никем не используемые. Сквозь длинную, темную крышу проглядывает треугольник ярко-синего сумрака. Это беседка, в которой можно устроиться в одном из больших кресел, каждое из которых вырезано из цельного куска красного дерева, и полюбоваться вздымающимися за пустыней горами. Даже в дневную жару там классно как размышлять, так и работать. Мия и Фэлкон задумывали Сандайл источником вдохновения.

Загоны для собак я снесла, но высокие столбы по их углам намертво вросли в бетон, да так, что их нельзя даже сдвинуть с места. Теперь они одинокими часовыми выделяются у дороги на фоне полумрака. Лаборатории кучкуются за стеной кактусов и милосердно сокрыты от посторонних глаз. Будь у меня возможность, я бы и их сровняла с землей, но снести дом на удивление дорого, особенно здесь. В итоге я их основательно выпотрошила, навесила на двери огромных цепей и висячих замков, позакрывала их и бросила все это дело ржаветь. Их зеленые стены теперь облупились, из-под них проглядывает красноватый саман. Время от времени я хожу их проверить. Внутрь не вхожу. Просто хочу убедиться, что там не обосновались привидения.

Собственно сандайл – солнечные часы, давшие название дому, – расположился в стороне от дороги, в крутой пирамиде из камней. Местечко сокровенное, явно не для любопытных глаз проезжающих мимо водителей.

Когда последний поворот дороги остается позади, в вечернем свете на нас вдруг надвигается дом. Вот мы и в самом его сердце.

На первый взгляд Сандайл кажется брошенным и даже разоренным – груда камней, наваленных перед безликим фасадом с неровной, разрушенной на вид крышей. Будто средневековый замок после плотного артиллерийского обстрела. Вокруг во все стороны разбегаются низкие кустарники и кактусы, чем-то напоминающие стариков, пригибаемые к земле штормами и продуваемые ветрами. Сам дом круглый, идеальный шар в два этажа высотой, выстроенный из массивных глыб пустынного камня. Превосходная защита от жары.

Пока я воюю с замками, Колли водит пальцами по старой вывеске, выгравированной на дереве и прибитой слева от входной двери. «СОБАКАМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН» – гласит на ней надпись.

– У тебя же в детстве не было домашних питомцев, – говорит она, – зачем тогда понадобилась эта вывеска?

– У нас были собаки, – напоминаю я ей, – правда, не домашние питомцы. Тебе тоже надо бы кого-нибудь завести, котенка или…

Последние слова слетают с моих губ совершенно бездумно.

– Мам, у меня уже есть щенок, – утомленно говорит Колли, – идем лучше в дом.

Когда я отпираю дверь, нас встречает знакомый запах теплого дерева и спертого воздуха. Но мне не удается сдвинуться с места. Когда я вспоминаю, что увидела в ее рюкзаке, к горлу подкатывает тошнота. Небольшой портрет из костей. Когда я велела ей его оставить, она завизжала: «Но мне надо взять щенка Дампстера с собой!»

«Главное, пусть сядет в машину», – подумала я. Касаться этой штуковины у меня не было никакого желания. Поэтому я разрешила ей аккуратно положить картину из костей обратно в рюкзак. Я подумала: «Так вот что получается, когда учишь детей кричать, не издавая ни звука?»

До меня вдруг доходит, что, собственно, она натворила. Доходит в плоти и крови. Моя дочь убила живое существо. Взяла теплого, извивающегося в ее руках щенка и… И что было потом? Подняла его тельце высоко над головой и с силой швырнула о бетон на усыпанной опавшими листьями аллее за домом? Схватила за тонкую шейку и сдавила ее, пока он брыкался, выставив белое брюшко и суча в воздухе лапками, которые, будь у него возможность вырасти, стали бы размером с картошку? А может, подмешала в миску с хлебом и молоком какого-то яда, а потом выманила его из-под какого-нибудь контейнера. У меня перед глазами стоит картина, как он жадно ест, расплескивая из миски грязной жижицей молоко и помахивая хвостиком не больше мизинца. Я представляю неподвижное лицо Колли, ее зеленые миндалевидные глаза, наблюдающие за тем, как ему становится плохо, как он скребет лапками по животу. Последний сценарий представляется мне наилучшим из всех, на которые только можно надеяться.

Откуда-то издали доносится голос Колли:

– Мам, ты что? Закрывай дверь.

«В доме собака», – говорит в моей голове Джек.

Перед глазами черные пятна. Я прислоняюсь к стене Сандайла и делаю несколько глубоких вдохов.

Переступить порог Сандайла сродни тому, что войти в пещеру и неожиданно обнаружить в ней собор. Первый этаж с открытой планировкой и высоким, под самую крышу потолком. Деревянная лестница ведет в галерею из красного кедра, огибающую весь второй этаж, от которой спицами отходят спальни. Отец говорил, что дом представляет собой колесо, объединяющее нас воедино. Я люблю это место, но в то же время знаю, каким оно обладает могуществом. На гладких каменных этажах, мерцая в знойной дымке, лежат воспоминания. Фэлкон, Джек, Мия, Павел. Думаю, что и я. Та частичка моего естества, которая когда-то давно здесь умерла.

– Я хочу есть, – говорит Колли.

– Почему бы тебе не поздороваться с дедушкой и Мией? – говорю я.

Меня трясет. Нужно убраться куда-то подальше от ее глаз.

– А я пока приготовлю пиццу.

Она на миг задерживается, глядя на меня.

– Со мной полный порядок, – говорю я ей, – нет, солнышко, в самом деле. Просто, похоже, что-то не то съела.

– Но за обедом ты даже кусочка не проглотила, – возражает она и обеспокоенно поднимает бровь.

Все еще ребенок. Это важно помнить, кем бы там еще она ни была.

Достаю из морозильника пиццу, добавляю перец, грибы и немного сыра таледжио, купленного на рынке. Я решительно настроена так или иначе кормить ее овощами. Из бутылки с праздничным хлопком вылетает пробка. Я приобрела пару бутылок красного: в ближайшие несколько дней мне ой как понадобится выпивка.

Ставлю пиццу в микроволновку и отправляю Ирвину сообщение: «Мы на месте. Возьми мусорный пакет, ступай в комнату Колли и выбрось все, что висит на стенах». Представляю его лицо, когда он перевернет первый рисунок и увидит на обратной стороне косточки. Надо бы его предупредить, сообщив, что именно ему предстоит найти. Но он обязан испытать этот шок. Я хочу… Нет, мне необходимо, чтобы он испугался не меньше меня.

Я открываю дверь заднего хода и выхожу во внутренний дворик.

Когда-то над могилой мамы у солнечных часов рос розовый куст. Хоронить умерших на территории частной собственности в Калифорнии без надлежащего разрешения запрещено. Отец никогда не заморачивался с бумагами. Не такой он был человек. Много лет спустя заниматься всем этим пришлось мне. Все оказалось предельно просто. Вы отправляете в территориальную комиссию письмо, и дело в шляпе. С формальной точки зрения все наши владения теперь превратились в фамильное кладбище. Два надгробия я установила ближе к дому под палисандром, чтобы видеть их из кухонного окна. Ирвин их ненавидит. Может, именно поэтому я так и сделала. Мама на самом деле лежит не здесь, но не думаю, что это важно.

Я вижу, что Колли стоит у надгробий в озаренной звездным светом ночи. Так же неподвижна, как и они. Напоминает три каменных силуэта, стирая различия между мертвыми и живыми. Интересно, что они для Колли значат, эти два надгробных камня людей, которых она никогда не видела? Я определилась в пользу двух незамысловатых обелисков, высеченных скульптором из Охая. Думаю, уже тогда намеревалась придать нам лоск соответствием нормам. Или, по крайней мере, эксцентричностью.

– Солнышко, иди сюда, – зову я Колли, тень которой отделяется от двух других и направляется ко мне, словно дрейфуя легкой пушинкой среди песка и глинистого сланца.

На миг в голову приходит мысль: «Какая из них троих ко мне идет?» В тусклом свете проглядывает лицо Колли|, которая выглядит совсем еще маленькой. Словно заметив это в первый раз, я радушно раскрываю ей навстречу объятия, но она отталкивает мои руки и лишь говорит:

– Пиццу давай.

* * *

Когда на званых обедах все начинают вспоминать детство, как правило за кофе, я обычно молчу. Клички хомячков, дни, когда в окрестностях появлялся фургончик с мороженым, враги в третьем классе, телепередачи об инопланетянах, видеоигра «The Oregon trail», привычка родителей летом в наказание запирать дома. У меня ничего этого не было и в помине.

Если же кто-то спрашивает меня напрямую, я шутливым тоном говорю: «Меня туда совсем не тянет. Я выросла в пустыне, в школу не ходила, меня дома учил отец, которого, к слову сказать, звали Фэлкон. Мы выращивали овощи, держали кур, которые несли нам яйца, и корову, дававшую молоко».

Потом обычно говорят: «Как интересно». Иногда отпускают пару вежливых комментариев. «Расти в самодостаточной общине, это, наверное, удивительно». «Ого, это ведь здорово, расти на природе». В колледже, когда это еще казалось мне интересным, я отвечала с рвением и пылом. Рассказывала, как мы взяли к себе щенка койота. Рассказывала о своих родителях, ученых-хиппи, и о логовах гремучих змей в красочных пещерах к востоку от нас. Любила изыскивать способы придать своим словам более нормальное звучание. Превратила Великую Жертву в «еженедельные семейные посиделки у костра». Никогда не упоминала Джек. И думала, что вписалась.

Дабы понять, что все эти кивки и бодрые взгляды в ответ на мои слова окружающие из себя буквально выдавливают, мне понадобилось какое-то время. Людям нравилось говорить о чем угодно, только не об этом. Суть всех этих разговоров сводилась к тому, что у всех нас много общего. Я же была другой – и тем самым портила всем веселье.

Это стремление выискивать в детстве сходство сродни мистике. Какая кому разница, что два человека малышами любили одних и тех же мультяшных черепах? Различия гораздо важнее. Одного ребенка отец бил, другого нет. Один ребенок никак не мог научиться читать, у другого с этим все было в полном порядке. У одного ребенка родитель был серийным убийцей, а у другого нет.

Теперь я не вмешиваюсь в такие разговоры. Память – она как петля на шее. И порой настолько сжимается вокруг, что я задыхаюсь. Никогда нельзя сказать, что ее пробудит – запах пачули, солнечный свет, женский голос, свет от костра. Собаки, высунувшие на солнце язык. Длинные загорелые ноги в рабочих шортах, ружейная смазка, душок мяса с кровью только что из холодильника, вкус баклажана и чуть подгоревшего тофу. Какой-то крохотный чувственный импульс – и вот я снова здесь, в Сандайле, гуляю в сумерках с отцом или наблюдаю, как весной, отяжелев от зимних холодов, на тропе лежит гремучая змея, прямая, как кусок водосточной трубы. Безлюдная автострада в полуденный зной, будто плывущая под солнцем, звон перил. И тучи клубящейся пыли, от которой на коже и языке остается тонкий налет песка.

Приезжая в Сандайл, я чувствую старую Роб, скрывающуюся в сумерках, прячущуюся за очертаниями предметов, – призрак, которым я когда-то была. Получится ли у меня когда-то снова ее найти? Да и хочется ли мне этого? Когда застреваешь между двумя своими «я», охватывает жуткое чувство.

Боже милостивый, как же мне не хватает Энни. Ощущение разлуки с ребенком ни на что не похоже. От этого в душе рождается пустота. Но Сандайл – единственное на земле место, где мы с Колли можем решить проблему. В свое время я похоронила здесь свое старое «я». Здесь же придется оставить и частичку Колли.

Я звоню Ирвину.

– Привет, – расслабленным голосом говорит он.

– Мы только что вошли.

– Отлично. Вещи уже распаковали?

Он явно старается, потому как обычно не проявляет к подобным вещам интереса.

– Я устала как собака. Распакую завтра утром. Как там Энни? Я могу с ней поговорить?

– Она спит.

– Хорошо, тогда не буди ее. Ты был у Колли в комнате? Сделал то, о чем я просила?

– Разумеется, – непринужденно отвечает он, – все сделал. Там больше ничего нет.

Я кривлюсь. Врет. Говорит вальяжно, скорее всего, навеселе. И никаких косточек в глаза не видел.

Фоном доносится тихий шорох. На деле сущий пустяк, едва слышный шелест, может, даже статические помехи на линии.

– Что это? – спрашиваю я, но не успевает вопрос слететь с моих губ, как тут же догадываюсь, что, точнее, кто это может быть.

Ирвин ни с того ни с сего переходит на агрессивный тон.

– Роб, – чуть ли не кричит он, – я, конечно, терплю всю эту чушь, но, думаю, имею право знать, что ты собралась делать, когда увезла мою дочь в…

– Дай мне Ханну, – перебиваю его я.

Он пускается в пространные, путаные объяснения о том, как она зашла к ним, подумав, что они могут в чем-то нуждаться.

– Все правильно, – говорю я, – это по моей просьбе она забегает посмотреть, как вы. На всякий случай.

Он на миг задумывается, пытаясь сообразить, как реагировать на мои слова. В итоге, похоже, так и не находит возможности обратить их против меня и лишь говорит:

– Да. Она здесь.

– Роб? – слегка запыхавшимся голосом говорит Ханна. Чем они там занимались? Нет. Об этом не стоит думать.

– Как она?

– Утром я померила ей температуру, было тридцать восемь и три, – отвечает она, – она поела супа и немного клубники. Я дала ей тайленол. Девочка без конца спит.

– Спасибо.

Докладывать обстановку таким образом может только мать. Странно, но именно Ханна приносит мне утешение и ослабляет страх, колючей проволокой обмотавшийся вокруг сердца.

В голову приходит мысль попросить Ханну вычистить комнату Колли. Сейчас она сделает для меня что угодно, в том числе и это. Но в конечном итоге я отступаю. Она такого не заслужила. Это наказание – удел моего мужа.

– Как мальчики?

За то, что она приглядывает за моей дочерью, я из вежливости должна задать ей вопрос. Но только один.

– Все хорошо. На выходные собираются взять с Ником палатки и пойти в поход.

На несколько мгновений мы умолкаем, думая об этом – Ирвин и Ханна одни, каждый в своем доме, супруги обоих благополучно убрались с глаз долой.

– Хочешь еще поговорить с Ирвином? – спрашивает Ханна.

– Честно говоря, нет.

Я жду, но, поскольку ни одна из нас ничего не говорит, через несколько мгновений вешаю трубку.

Иногда, когда мы жарким вечером сидим на крыльце, попиваем холодное шардоне или, расхрабрившись, потягиваем коктейли с текилой, я смотрю на красивое лицо Ханны и пытаюсь увидеть ее глазами Джек. Эта привычка – представлять, что она думает о предметах и явлениях, выработалась у меня со временем.

«Слишком тонкие брови, – звучит в моей голове голос Джек, – очередная блажь, которой все мы увлекались, когда были помоложе, таская на шее чокеры и выщипывая брови, пока они не превращались в прочерченную карандашом линию. Спорю на что угодно, что Ханна пережила фазу гота. Нику определенно выпала пара очень непростых лет. Это можно прочесть между строк в его рассказах о Тихуане. У нее кремовая блузка и отличный спрей-автозагар. Руки и ноги она держит в тонусе, но блузка на ней великодушно свободная. По всей видимости, чтобы скрыть живот. После рождения двух детей в этом нет ничего удивительного. Блузка, должно быть, новая – сохранить такой чистый цвет в доме, где есть ребятня, в принципе невозможно. Ногти обкусаны до самого мяса».

Я говорю себе, что подобным образом держу рядом мою острую на язык сестру – в своей голове. Однако в действительности Джек никогда не только ничего не говорила о Ханне, но даже и не думала. И понятия не имела ни о юношеской блажи, ни о чокерах, ни о том, что такое иметь детей. Для меня это лишь способ не отказывать себе в удовольствии немного позлорадствовать.

Я иду пожелать Колли доброй ночи.

А когда вхожу в ее затемненную комнату, она даже не слышит. Стоит у окна на коленях и что-то мурлычет себе под нос. Тычет пальцем в пустынную ночь за окном и нашептывает какие-то слова. Тут до меня доходит, что моя дочь считает звезды, – как на ее месте мог бы считать любой другой ребенок.

Колли

Меня будит Бледняшка Колли. Ей нравится болтать по ночам, когда почти все сущее спит в теплых постельках, в земле, на деревьях или под водой. «Послушай меня, Тепляшка Колли, это очень важно».

От того, что мне не дали поспать, я недовольно стону. «Чего тебе?» Время от времени Бледняшка Колли рассказывает мне что-нибудь интересное. Например, о том, где найти щенка Дампстера. Она сразу поняла, что благодаря мне он станет нашим другом. Так оно и вышло, его косточки я взяла. Теперь он ворочается рядом со мной, энергично воюя с невидимыми комарами. Машет в темных углах хвостом, жалобно скулит и глядит на звезды в окне. Щенок Дампстер видит то, что не дано даже Бледняшке Колли. Его темные глаза таят свои секреты.

«Чего тебе?» – опять шепчу я.

«Твоя мать, – отвечает она. – Мне известно, почему она нас сюда привезла. Из-за костей».

«Тоже мне, Америку открыла, – говорю я. – Кто бы сомневался, что от их вида она буквально взбесится. Теперь поди раздумывает, в какую бы исправительную школу для малолетних преступников меня определить».

«Нет, тут что-то еще. Что-то странное».

«Тебя послушать, так у тебя все странное».

Это чистая правда. Тепляшек Бледняшка Колли не понимает.

«Тебе разрешается есть что угодно», – говорит она.

«Ну и что?»

«Ты когда-нибудь слышала о последнем ужине перед казнью? Приговоренным к смерти дают все, что они пожелают, перед тем как убить».

Сердце в груди отзывается непривычным двойным толчком. А ведь она права. Раньше мама никогда себя так не вела. И только один ответ в сложившейся ситуации имеет смысл – что ей теперь совершенно наплевать. Ей по барабану, чем меня кормить, потому что она сдалась. Никогда не думала, что мне будет недоставать этих баталий, но сейчас у меня ощущение, будто из глаз вот-вот брызнут слезы.

«Ты бы лучше приглядывала за ней, – говорит Бледняшка Колли. – Я понимаю, она твоя мать, но она не нормальна. Ты не хуже меня знаешь, что мы нашли у нее в кабинете».

«Знаю». Мы с Бледняшкой Колли внимательно следим за всем, что происходит в доме. (Сыщик. С лупой!) Поэтому по ночам просматриваем корешки чековых книжек, ежедневники и шкафчики с лекарствами. Знаем, что мама время от времени покупает раствор для контактных линз, хотя ни она, ни папа их сроду не носили. Странная женщина. Мы всегда знаем, когда папа заводит на стороне очередную даму. Признаки есть всегда. Я, вполне естественно, на его стороне. Мы с папой лучшие друзья. Мама – смайлик «багровая сердитая мордашка».

Хорошо, что она пишет от руки: ни тебе компьютера, ни паролей. Читать ее тайные истории весело. Никогда не ожидала такого от матери. Кровь, вспоротые животы и вонзенные в сердце ножи. Внешне она выглядит хрупкой ухоженной блондинкой, но ее душа таит в себе множество странностей.

«Пока мы ехали сюда, – продолжает Бледняшка Колли, – она размышляла, кого из вас выбрать, тебя или Энни. Думала о тебе как о покойнице».

У меня холодеет кожа. Тут же вспоминаются слова папы, который сказал, что мама бывает неуравновешенной.

«Ты просто неправильно поняла», – говорю я, стараясь вложить в голос побольше уверенности.

Бледняшка Колли воодушевляется все больше.

«Вот было бы здорово, если бы ты тоже стала Бледняшкой».

«Может быть, – осторожно говорю я. – Не думаю, что мне хочется умереть. А сейчас, по правде говоря, я очень хочу поспать».

Бледняшка Колли не понимает многих вещей, в том числе того, что мне нужно спать. Если ее не остановить, она будет тараторить до самого утра или пока я не заплачу. Ее присутствие может утомить так, что мало не покажется. Но, поскольку она всегда рядом, у меня попросту нет выбора.

«Я буду недалеко, немного понаблюдаю, – говорит она, – хочешь увидеть приятный сон?»

«Конечно хочу», – не без опаски отвечаю я. Бледняшка Колли не всегда понимает, что приятно, а что нет, а вкусы у нее весьма специфичные. Не хочу ее обижать, тем более что в этом ничего веселого тоже нет.

На этот раз у нее получается хорошо. Я плаваю в каком-то темном бассейне, на поверхности которого мокрыми белыми лепестками колышется яблоневый цвет. В воздухе стоит запах персиков, нагревшихся в вазе на залитом солнцем подоконнике. По морю галопом мчится бычок цвета раскаленной меди, вздымая ногами волну, разбрызгивая в ясном воздухе капли воды, похожие на бриллианты. Воспоминание принадлежит не мне – но тогда кому? На миг в голову приходит мысль, где я могла слышать о коровах цвета надраенного до блеска пенни, но потом сон смыкается надо мной, и вот меня уже нет.

Проснувшись поздно, встаю, чтобы посмотреть на часы. Они здесь везде, надо только уметь их распознавать. Это, конечно же, одуванчик. Это сыплющийся в миску рис, каждое зернышко которого знаменует собой течение времени. Школьное домашнее задание, подвявшее яблоко, дерево в ожидании весны. Все они служат мерилом живой жизни перед тем, как наступит смерть. Тик-так.

Я думаю о том, что ночью сказала Бледняшка Колли. Все это, может, и ерунда, но то, что мы здесь, точно необычно. Как необычна и мамина доброта ко мне. Как правило, она смотрит на меня так, словно я коврик, который ей хочется разгладить. Или, того хуже, в ее глазах мелькает проблеск удивления, будто она лишь секунду назад вспомнила о моем существовании.

Я выхожу из дома в багровый рассвет. Здесь, в пустыне, часы сотворены из ветра и песка. Они небольшими барханами льнут к стенам дома, образуя дюны везде, куда простирается взор. И отмеряют то, как далеко я могу дойти днем в жару или ночью, когда до костей пробирает холод, пока не умру. Не очень далеко – вот каков будет ответ. До ближайшей заправки от нас двадцать миль. Мои косточки будут лежать в пустыне, а дружить мой одинокий призрак сможет разве что со стервятниками да змеями. Впрочем, может, оно не так уж и плохо. Или же мама, не исключено, похоронит меня рядом с Фэлконом и Мией, а окружающим скажет, что я ушла в ночь и не вернулась. Или что на заправке выпрыгнула из машины и умчалась в никуда.

Ясно только одно – идти отсюда некуда. Я смотрю, как солнце разливает свой багрянец над могилами и песком. Не хочу лежать бледная и холодная в песке рядом с Фэлконом и Мией.

На западе небо над Коттонвудскими горами еще не посветлело. Именно там располагалась щенячья ферма. Однажды я спросила маму, можно ли нам сходить туда на нее посмотреть, но она вся побелела и поджала губы. Грейнджеры. От них меня бросает в дрожь, а от мысли о том, что они натворили, в душе рождается лихорадочное, обжигающее чувство. В конечном счете Берт убил Лину, а сам умер от передоза. Думаю, что, привыкнув убивать, можно отправить на тот свет кого угодно, даже собственного мужа или еще кого. Хотя та история случилась много лет назад, здешние края всем хорошо знакомы – это все равно что жить рядом со знаменитостью.

Мне на затылок ложится холодная рука. Я с криком пускаюсь бежать, но она хватает меня железными клещами.

Мамино лицо – сгусток тьмы. В ее пшеничных волосах, спадающих вниз, играют красные рассветные отблески.

– Что будешь на завтрак, ранняя пташка?

Блины неимоверно хороши, хрустящие по краям и золотистые посередине. Мама позволяет мне не только полить их сиропом, но и добавить мороженого. От этого меня слегка пробирает дрожь, типа ничего себе. Но это, господи боже ты мой (хорошая фраза, что-то вроде тайного ругательства), всего лишь сироп и мороженое, не более того. Бледняшка Колли внушает мне странные мысли. Сейчас, на кухне, озаренной теплым солнечным светом, который сочится сквозь стеклянную дверь, я вижу, что у мамы действительно утомленный вид.

И решаю устроить проверку.

– Можно мне чашечку кофе?

Она не отвечает мне привычным хохотком, не говорит гадостей и не вскидывает бровь, хотя обычно поступает именно так. Сейчас она вообще молчит. Лишь берет из шкафчика чашку и наполовину ее наполняет. Потом доливает доверху молока, но все же дает мне ее выпить.

– Мам, – спрашиваю я, – с тобой все нормально?

– Да, – говорит она. – Мы же проводим с тобой вместе совсем мало времени, правда, солнышко? Нам надо было сделать это давным-давно. Уехать и по-настоящему поговорить друг с дружкой, только мы вдвоем.

– Смайлик рожицы, закатившей глаза, – говорю я и сама устремляю взгляд в потолок, изображая страдание. В то же время меня накрывает волна облегчения. Надо было сразу понять. Это еще один эпизод сериала под названием «Хорошая мать». Время от времени она пытается устанавливать между нами связь, будто на самом деле меня любит. Ее уловка совсем не работает, но она убедила себя, что ее вины в этом нет, и теперь рассказывает всем, как со мной трудно.

Я поверить не могу, что чуть было не восприняла слова Бледняшки Колли всерьез. Слишком часто она ошибается. Однажды даже попыталась убедить меня, что лось родственник лосося и только поэтому их названия так похожи друг на друга. Типа, серьезно? Смайлик в виде клоунской мордашки.

Роб

Я встаю, когда за окнами еще брезжит серый рассвет. Надо совершить паломничество, не предназначенное для глаз Колли.

С мясом разделаюсь по пути туда. Я достаю из кухонного шкафчика фонарик с резиновыми перчатками, а из холодильника большой пакет для мусора с дешевой вырезкой и перекидываю его через плечо. Пустыня исполняет свою привычную музыку – шепот и переклички в ночи вот-вот утихнут под напором дня. Дойдя до ограды с западной стороны, я засовываю в пакет руку в перчатке, зачерпываю пригоршню мяса и швыряю через проволоку. Оно с холодным шлепком шмякается по ту сторону на землю. Я повторяю этот жест каждые сто ярдов или около того. Если угодно, это можно назвать жертвоприношением.

Когда в пакете ничего не остается, я с хрустом его складываю и кладу в карман. Потом поворачиваюсь в направлении тихого журчания бегущей воды, освещая фонариком землю перед собой. Ночью в пустыне становятся активнее скорпионы и змеи.

Передо мной маячит пирамида из камней, внутри которой незримо бормочет вода. Пересыхает ручей редко, даже в самую немыслимую жару или самую засушливую зиму. Можно в любой момент услышать его эхо в каменной ловушке. Перед ним полукругом выстроилась вереница камней. Каждый носит название месяца. Вокруг идет внешний круг с высеченными на нем числами. Еще один расположился в центре. Этот показывает, где должен стоять человек, занимающий место иглы и отбрасывающий тень, по которой можно определить время. Это и есть сандайл, те самые солнечные часы, что дали название дому и его окрестностям. Их смастерил Фэлкон, стремясь сделать нас частью этой земли, частью неумолимого бега времени. Здесь, в этих солнечных часах, мы становимся точкой их пересечения.

Когда небо над горизонтом все больше окрашивается в розовый цвет, я осторожно ступаю на камень, служащий центральным маркером. В набирающем силу свете постепенно проявляется моя тень, худая как скелет: темная, другая Роб, раскинувшаяся над числами. Эта тщедушная тень-Роб говорит, что сегодня 23 января. Я удивленно ахаю, как и всегда от этого маленького чуда. Я участвую в движении звезд, играя роль тщательно высчитанного неподвижного центра вращающейся Солнечной системы. Вот что, должно быть, чувствовали первобытные люди, когда над горизонтом снова и снова поднималось солнце, рассеивая мрак. Изумление.

Но причина моего прихода сюда совсем иная.

– Прости, – шепчу я, – мне страшно тебя не хватает. Я люблю тебя.

И скорбь, которую я пыталась давить всеми аспектами моей новой жизни – полками для пряностей, дочерьми, цветочными бордюрами, коктейлями с соседями и заседаниями родительского комитета, – рвется наружу. Я полностью погружаюсь в тоску. И плачу до тех пор, пока не начинает першить в горле, пока в глазах не пересыхает от соленых слез.

В багровом свете подхожу к дому. Колли уставилась на могилы Фэлкона и Мии. На заре она отбрасывает длинную тень. Шевелит губами, но слишком быстро, как при ускоренном воспроизведении. Взгляд совершенно пустой.

Несколько мгновений спустя я придаю лицу более подобающее выражение и подхожу к ней.

– Что будешь на завтрак, ранняя пташка?

«Я люблю обеих своих дочерей. И могу каждой из них обеспечить безопасность».

Эти слова я заклинанием повторяю вновь и вновь.

Эрроувуд

В сарае было тихо. Колли положила руку на гладкую шею коровы цвета раскаленной меди. Та опустила свои длинные ресницы и подалась вперед навстречу прикосновению девочки. «Ты даже не догадываешься, кто я такая», – подумала Колли. Корова считала ее хорошим человеком, поэтому ее присутствие, пусть даже на короткое время, приносило ей утешение.

Подняв глаза, Колли перехватила обращенный на нее взгляд мисс Грейнджер.

– Подруги с тобой не разговаривают, – сказала учительница, – я помню, как это может быть тяжело.

– Откуда вы знали мою мать?

– Роб? Мы были лучшими подругами. А когда нам было столько, сколько сейчас тебе, вместе учились в пятом классе Изящных здесь, в Эрроувуде. Честно говоря, я пришла в этот сарай, потому что думала о ней. Ведь мы с ней познакомились на этом самом месте. Роб и Ири, неразлучные как всегда. Видишь ли, меня зовут Ирвин Грейнджер.

«Как странно», – подумала Колли, стараясь представить мисс Грейнджер молоденькой девочкой. Она совершенно не помнила мать, исчезнувшую давным-давно, о которой в семье больше не говорили. В частности, никто и никогда не произносил слово «ведьма».

– Пошарив внизу, порой можно обнаружить самые удивительные находки.

Корова переступила с ноги на ногу. Под ее правым передним копытом показалась какая-то пачка. Наклонившись посмотреть, Колли увидела стопку долларовых банкнот.

– Похоже, эта корова всю дорогу копила деньги, – сказала мисс Грейнджер.

Но ее лицо сохраняло серьезность.

– Или, может, это ты их здесь спрятала, Колли?

– Я их туда не клала, – прошептала девочка, наклонилась и схватила деньги. – Их надо сейчас же отдать Джек.

Мисс Грейнджер поставила на шею Колли ногу в шелковой домашней туфле, и как та ни силилась, подняться все же не могла. При этом происходило что-то еще – она почувствовала, как по сараю пронесся порыв ледяного ветра. Корова склонила голову и испуганно рванулась вперед. Колли услышала, как она боднула своей рогатой головой стену, отчаянно пытаясь убежать.

– Ты лжешь, – скорбно произнесла мисс Грейнджер. – Для юной леди обман – это просто ужасно. Мама тобой так разочарована. Взгляни на ее лицо.

Она убрала с шеи Колли ногу и подняла ее подбородок, сунув под него большой палец, чтобы девочка могла увидеть, что именно породило порыв стылого, завывающего ветра. Посреди сарая на цепи висел какой-то предмет, похожий на длинный серый кокон высотой с человека. Его края переливались оттенками серого от серебристого до оловянно-свинцового. Он медленно вращался. Колли всхлипнула. В тусклом свете, струившемся сквозь зарешеченные окна сарая, Колли увидела то, чего жутко страшилась: у кокона имелось лицо, очертания которого были смутно высечены на размытой, серой поверхности. Лицо зашедшейся в крике женщины. Лицо ее матери.

– Она умудрилась остаться в живых, – мрачно произнесла мисс Грейнджер. – Тебе бы лучше считать, что сейчас она смотрит на тебя. Роб и Ири, мы и сейчас неразлучны.

Лицо кокона открыло сжатый в тонкую линию рот, чтобы заговорить. Колли закричала, и в сарае воцарился мрак. Кокон сиял, медленно поворачиваясь в воздухе, как висельник.

– Пора бежать, – сказала мисс Грейнджер, и Колли схватила ее за руку.

Колли

Мама думает, что мы с Энни не ладим, но ей не понять. Мы с Бледняшкой Колли сделали бы что угодно, чтобы защитить мою младшую сестру. И когда кричим на нее или бьем, то ради ее же собственного блага. В действительности Энни плохая девочка. Она так нуждается в дисциплине. Мама не призывает ее к порядку, потому что она ребенок, поэтому приходится мне. О том, как дисциплине учу ее я, она, очевидно, ничего не знает. Иначе с ума бы сошла.

Энни мечтательное, сонное дитя, в то время как мы с Бледняшкой Колли – реалисты. Мы знаем, что мир суров и в нем нельзя просто болтаться туда-сюда, надеясь, что окружающие тебя простят, если ты состроишь им глазки или немного всплакнешь. Время от времени она пытается проделывать такое со мной и страшно удивляется, когда это не проходит. Тем не менее мы с ней прекрасно ладили, по крайней мере до истории с Марией. Ох уж эта Мария.

Мы с Энни вместе обедаем. Это наша фишка. Мне нравится видеть ее посреди учебного дня. Не то чтобы я за ней слежу, но мне, по возможности, приятно знать, где она в данный момент находится. Друзей у меня, думаю, немного, что хорошо и для меня и для нее. На краю школьной площадки для игр стоит большая скамья, почти полностью утопающая в густой живой изгороди. Если там сесть, из главного корпуса тебя никто не увидит. Нам там нравится, потому что это позволяет улизнуть от мамы. Она преподает в школе – не в наших классах, но это все равно раздражает. И целыми днями пытается нас контролировать, что жутко неловко. Время от времени она дожидается меня после урока математики. Так что скамейку мы любим по той причине, что там нас не видит мама.

Однажды Энни там не появилась. Прошло десять минут, двадцать, почти закончился перерыв на обед. Я сходила с ума от беспокойства. Может, она заболела? Может, с ней решила поговорить какая-то училка? Когда я стала размышлять о том, что она может этой училке наговорить, меня уже не на шутку охватила тревога. Смайлик в виде мордашки со стиснутыми зубами!

Потом до моего слуха донеслось ее хихиканье. Она умеет так тихо, мило посмеиваться, что ее не спутать ни с кем другим. Я подняла глаза и увидела ее в десяти ярдах. Она сидела на стене и поглощала сэндвич на пару с девочкой, похожей на старую китайскую куклу. По сути, они обе такие. Идеальная кожа, шелковистые волосы и личики в форме сердечек. Две идеальные куколки, сидящие на стене и болтающие ножками.

– Эй! – завопила я.

Завидев меня, Энни улыбнулась.

– Привет, Колли, – сказала она и помахала мне рукой, будто ничего не случилось, будто я не испугалась, как никогда в жизни, будто мы весь этот год не обедали вместе на этой скамье.

Не веря своим глазам, я тоже махнула ей рукой в ответ.

После этого Энни стала проводить с Марией все перемены и вместе обедать. Они заплетали друг дружке косички и в знак вечной дружбы мастерили из цветной проволоки браслеты. Внешне все было совершенно безобидно. Если Энни мечтательница, то Мария, можно сказать, перманентно пребывает в коме. Вскоре она стала бывать у нас дома, они садились в комнате Энни и о чем-то шептались, словно не замечая больше никого вокруг. Стоило мне заговорить с Энни в присутствии Марии, как она обалдело смотрела на меня, словно только что проснулась. Казалось, что они заперлись в своем собственном пузыре. Всегда чуть ли не соприкасались головами с одинаковыми темными шелковистыми шевелюрами. Как по мне, они выглядели сестрами. Постоянно менялись одеждой, а Энни даже стала носить нижнее белье Марии.

Я заметила, что единственным предметом, которым Мария не желала делиться с подругой, был ее пурпурный ободок для волос. Самый обыкновенный, из пластмассы, который можно купить в любой аптеке. Меня разобрало любопытство, жутко захотелось узнать, почему эта безделица ей так дорога. Когда они в очередной раз стали шептаться, я решила их подслушать. Думаю, подружки даже не заметили, что я рядом. То, что они были так поглощены друг дружкой, мне было только на руку.

– Мне его подарил папа, – услышала я слабый, едва слышный голосок Марии, – подарил, чтобы, даже когда его нет рядом, я знала, что он думает обо мне.

Я видела, что Энни и Мария сближаются все больше и больше. А по личному опыту знала, что в таких случаях люди нередко совершают опрометчивые шаги. Проговорив об этом с Бледняшкой Колли всю ночь, мы придумали, что надо делать.

В субботу утром Мария по обыкновению пришла к нам. Ее мама с удовольствием ее отпустила. У нее всегда под глазами мешки и наверняка куча дел, развод и все такое прочее. Неудивительно, что у нее попросту нет сил контролировать свою апатичную дочь.

Стояла жара, поэтому мама поставила пластиковую водную дорожку на нашу лужайку на заднем дворе, чтобы ее можно было видеть из окон кухни. Одежду и школьные принадлежности девочки оставили в комнате Энни. А когда через несколько часов вернулись мокрые обратно, скукожились и сверкали большими глазами, как две маленькие мышки. Потом поднялись на второй этаж переодеться, оставляя на ковре мокрые следы. Поскольку мама их за это немного пожурила, пропажу ободка для волос Мария обнаружила не сразу. Мама ненавидит, когда что-то теряется, поэтому перевернула весь дом вверх дном.

– Ты, наверное, забыла его снять перед тем, как идти на улицу, – без конца повторяла она, – и теперь он, скорее всего, валяется где-то на лужайке.

– Ничего я не забыла!

Даже слезы у Марии выглядели весьма мило.

Ни на какой лужайке ободок не лежал. В конечном итоге кому-то пришло в голову заглянуть к девочкам в рюкзаки. Как всегда мама, она у нас мастерица решать проблемы.

– Ты, наверное, по ошибке сунула его в рюкзак Энни, – сказала она Марии, – смотри, немного суперклея без труда решит проблему.

– Спасибо, – ответила Мария, но, когда она посмотрела на Энни, я поняла, что все кончено. Мама ничего даже не заметила. Взрослые, слава богу, такие тупые.

* * *

– Я все расскажу.

Силуэт Энни маячил в дверном проеме моей комнаты. Я включила свет. Она, должно быть, и правда не на шутку рассердилась, ведь она терпеть не может вставать с постели, когда в комнате темно. Ее жалкое красное личико было все в слезах и соплях. Для разнообразия было интересно наблюдать за тем, как она приобретает человеческий облик.

– Какая же ты злая, Колли. Не хочешь, чтобы у меня были подруги. Меня от этого уже тошнит. Я расскажу, расскажу, расскажу! Мама попросит Марию подружиться со мной опять, а тебя отправит в спецшколу или в тюрьму для несовершеннолетних.

– Не отправит, – возразила я, хотя сердце в груди гулко ухнуло, возвещая о замаячившей на горизонте опасности.

– Нет, отправит, – хныкала Энни, – я покажу ей, что ты делаешь с животными.

Наказание всегда должно соответствовать преступлению, так гласит здравый смысл, поэтому к делу мне пришлось подойти творчески. И при этом быстро, пока Энни не сообразила, что я хочу сделать. Я взяла со стола инструментальный нож, которым раньше пользовалась, когда вырезала фигурки для школьной диорамы первопроходцев.

– Не надо! – сказала она. – Пожалуйста!

Но продолжать дальше уже не могла, потому что я схватила пальцами ее язык. Инструментальный нож был очень тонкий и острый. Я всегда точила их достаточно, чтобы одним прикосновением рассекать плоть. Приставила его кончик к языку Энни. Знала, что наказание вышло отличное, потому что по всему телу растекся какой-то цветастый жар. Так бывало, когда я все делала правильно. Ощущение яркое, будто кто-то заглатывает тебя живьем. Не могу сказать, приятное оно или жуткое, но от него мне сразу становится ясно, что работа проделана хорошо.

В действительности мне совсем не хотелось ничего такого делать, но ее следовало проучить.

– Почему ты заставляешь меня делать тебе больно? – спросила я.

Энни заплакала, вслед за ней и я. Потом отняла от ее языка инструментальный нож и осторожно положила на стол. Я знала, что из меня получилась паршивая сестра. Если бы я ее правда любила, то нашла бы в себе мужество ее наказать. К тому же цветистое, рвущееся наружу чувство стало угасать, и в душе вновь воцарилась пустота.

– Иди, – сказала я.

Она убежала. Я думала, наябедничает она или нет, но Энни никому ничего не рассказала. Вероятно, где-то внутри поняла, что вполне это заслужила.

Когда глядишь на младшую сестру и видишь в ней уменьшенную копию собственной матери, это тяжело. Энни хоть и не блондинка, но они очень похожи. Вместе с тем это никогда не мешало мне ее любить. Она ведь ни в чем не виновата. Самый обыкновенный ребенок, а за детьми в семье принято приглядывать, пусть даже порой и вести себя построже.

Сейчас с Энни папа, это хорошо. Я всегда боюсь, что, когда меня нет рядом, она утром встанет и набедокурит себе во вред. Чтобы держать ее в узде и наводить за ней порядок, порой приходится тратить без остатка все силы. Но старшей сестре, думаю, иначе нельзя. Смайлик в виде красного сердечка.

Роб

После завтрака я отправляюсь пройтись у западной границы наших владений, повторяя утренний маршрут. Мяса уже нет. Я ни разу не видела, кто его подбирает, поэтому предпочитаю считать, что это они, пусть даже только про себя.

Поднимаюсь наверх разобрать вещи, так как прошлым вечером слишком для этого вымоталась. То же велю сделать и Колли. Наконец она идет в свою комнату, хотя мне и неведомо, чем она в действительности там занимается. И что я буду дальше делать? Мы же не можем оставаться в Сандайле вечно. Да даже неделю. Ирвин не допустит, чтобы мы так долго отсутствовали.

Распаковывать чемоданы мне нравится. Благодаря этому любое место становится моим, я контролирую всю вселенную. Когда-то я поставила за белой занавеской в этой комнате вешалку. Не люблю платяные шкафы. Вешаю на нее брюки из хлопчатобумажного твила, красную хлопковую блузку и великоватую мне футболку, которую надеваю по воскресеньям. Я захватила с собой любимые вещи: экземпляр «Гордости и предубеждения», купленный на первую учительскую зарплату, кремовое шелковое платье и масло для ванны, благоухающее ароматами весеннего дня. Лично мне весной нравятся не броские утренние часы, которые все так обожают, а послеполуденные, залитые солнцем. Я выкладываю на комод с зеркалом макияж. Да, мы не встретим здесь ни души, но это не для других, а для меня.

В голове неторопливо текут мысли, придумывая для «Эрроувуда» новые сюжетные ходы. Если Колли раз и навсегда решила проблему с мисс Грейнджер, то ей надо эффективно замести следы. Возможно, оттащить труп в морскую пещеру. Или сжечь останки в костре. На фоне голубого неба над морем спиралью вздымается черный дымок… Но мисс Грейнджер лучше все же оставить в живых. К примеру, дать возможность спастись бегством. Хотя нет. В жизни так не бывает. Убежать не дано никому.

Размышляя о подвигах выдуманной мной школьницы, я испытываю истинное наслаждение. Это позволяет мне не думать о том, что надо сделать в реальном мире, если я не ошиблась насчет Колли. Нужно с чего-то начинать, хотя даже думать об этом мне невыносимо.

Прямо сейчас можно набрать ванну, переодеться в халат и почитать книгу. От мысли о том, чтобы обо всем на часок забыть, все мое тело дрожит от удовольствия.

Носки и нижнее белье я кладу в комод, обувь аккуратно ставлю на наклонную полочку в нише за шторкой. Зубные щетки, крема, лосьон, ароматное мыло и зубочистки раскладываю в идеальном порядке на керамической полочке над раковиной в ванной. С каждым предметом чувствую, как мир все больше обретает смысл. Как же мне не хватает своего дома. Пустыне на меня глубоко наплевать.

Наконец, на самом дне чемодана, мой шелковый халат. Я всегда упаковываю его в оберточную бумагу, чтобы не помять. «Нет, ванну надо точно принять», – думаю я. Горячая ванна, чистый халат, травяной чай…

Когда я беру в руки халат, они сотнями сыплются из его складок, красные и слепые. Падают на пол, падают мне на руки, падают на мое задранное вверх лицо. Жирные тельца опарышей, красные, как плоть. В нос бьет аммиачная вонь. Они ворочаются в оберточной бумаге, тычась тупыми головками в белый шелк. Перед глазами стоит одна-единственная картинка – лицо Ирвина, его легкая улыбка. Образ невероятно живой, будто он сейчас стоит передо мной в этой комнате. Так вот почему он вчера спросил меня, распаковала ли я вещи.

– Улыбочку! – доносится до меня голос.

Подняв глаза, я вижу в дверном проеме Колли. Ослепительно сверкает вспышка, срабатывает затвор одноразового фотоаппарата из тех, которые можно купить в любой аптеке.

– Что ты делаешь?

– Папа попросил меня сфотографировать твое лицо. Это такая часть его шутки.

– Как ты можешь? – спрашиваю я, искренне желая это понять. – Как вообще можно быть такой жестокой?

– Это же смешно.

В сдавленном голосе Колли слышится разочарование. Я недостаточно смешная.

Я выхватываю у нее фотоаппарат, который с треском разлетается под моими каблуками на мелкие кусочки. Не понимая даже, что делаю, хватаю ее за плечи и вся трясусь.

Колли тихо, испуганно взвизгивает и, стуча зубами, говорит:

– Нет! Не надо, мам!

Я замираю, в ужасе от самой себя. Мне хочется ее ударить. Рука трепещет, вспоминая пощечину, которую я влепила ей дома, когда обнаружила кости.

Колли скатывается по лестнице на первый этаж. Мне бы надо пойти за ней, но меня никак не отпускает злоба. Во рту появляется сладкий-сладкий, приторный привкус. Выдохшаяся газировка и гнев.

Я переворачиваю свою сумочку, вываливаю все ее содержимое на пол и дрожащими пальцами хватаю мобильный телефон. Совершаю своим звонком ошибку и прекрасно это понимаю. Но контролировать себя не могу. Ирвин что хочет, то и получит.

Он поднимает трубку после первого же звонка, будто только того и ждал.

– Привет. Ну как у вас дела, обитатели пустыни?

– Как ты мог со мной так поступить? – дрожащим голосом говорю я.

– Как именно?

Так вот как он решил со мной поиграть.

– В моем чемодане оказались опарыши.

Помимо моей воли по щекам катятся слезы.

– Ползают по всем моим прелестным вещам.

– Какой ужас…

В его голосе озабоченность и теплота.

– Я так думаю, это Колли решила сыграть с тобой шутку или что-то в этом роде. Зря я показал ей, где храню наживку. Видел же, что она на нее смотрит, ты не хуже меня знаешь этот ее взгляд… Роб, я тут подумал, может, ты и права. Небольшая пауза и правда пойдет вам с Колли на пользу. Пришло время налаживать контакт.

– Это твоя работа, – осторожно говорю я, – или, как минимум, ты ее науськал. Так или иначе, мне на все это наплевать. Ты не заставишь меня…

– Эй, Роб, ты за языком-то следи.

Он холоден и вежлив.

– Мне нужен развод.

Меня всю трясет. Я не собиралась ничего такого говорить.

– Не угрожай мне. Наш уговор ты помнишь.

Я молчу.

– Никакого развода, Роб. Я жду ответа. Скажи, что ты меня поняла.

– Ты меня слышал, – произношу я и даю отбой.

«Мне придется за это заплатить, – думаю я. – Он отомстит мне». Что же я натворила?

В голову лезут воспоминания о поездке в Монтерей на выходные. Мы с Колли отправились на пляж. Потом, когда я уснула, она отрезала несколько прядок моих волос. Ножницы ей дал Ирвин. Он всегда изыщет способ вбить между нами клин.

От тысяч маленьких телец мой халат стал липким. На шелке виднеются крохотные пятнышки. Похоже, они его грызли. Я запихиваю халат в помойку и туго затягиваю горловину мешка. В душе царит тоска. Казалось бы, всего лишь халат, но для меня он значил гораздо больше. Он принадлежал только мне.

На то, чтобы полностью избавиться от опарышей, уходит целый час. Я обрабатываю дезинфекцией пол и внутренности чемодана. Потом принимаю душ и тем же средством оттираю себя.

А пока я усиленно соскребаю с себя вонь, в моей голове кружат животрепещущие вопросы:

1. Сколько еще я смогу протянуть в этом браке, не сойдя с ума?

2. А может, у меня уже поехала крыша?

3. Не собирается ли Ирвин меня убить?

И еще один, последний, который я задаю себе каждое утро, когда мы встаем вместе.

4. Он расправится со мной сегодня?

Я чувствую, как потребность причинить мне зло ворочается у Ирвина в груди. В один прекрасный день он вновь откроет этот кран и выпустит на меня опарышей. Я сделаю ему замечание, которое заведет нас слишком далеко, или же не вовремя отпущу какую-нибудь колкость, от которой он взорвется. И тогда вдребезги разлетится уже не банка с кардамоном. Его кулак, которым так часто машет у меня перед лицом, отправит меня на тот свет, размазав по стене мои мозги.

Иногда мне думается именно так. Однако в другие разы кажется, что он будет довольствоваться тем, как я на его глазах буду стареть и желтеть от его ядовитого присутствия. Это ожидание сожрет меня изнутри, и от меня останется лишь груда соединенных сухожилиями костей. Не исключено, что его план в этом и состоит.

Чем бы ни была Колли, от Ирвина все только усугубляется.

Я стою перед сарайчиком для инструментов. Во мраке поблескивает лопата с ручкой ярко-красного цвета. Новенькая, еще ни разу не пользованная.

Колли у себя в комнате. Хоть она и не ответила на мой стук, я чувствую за дверью ее присутствие. Мой маленький призрак. Опять подворовывает из моей сумочки сладости. И не знает, что мне об этом известно. Конфетки с корицей – единственное, чем мне можно себя побаловать.

Я долго смотрю на лопату. От огненного цвета ручки отвалился небольшой кусок краски. Значит, с дефектом, как же это бесит. Надо было увидеть раньше, сейчас идти в хозяйственный магазин и требовать вернуть деньги уже поздно. Поскольку я купила ее летом, время уже ушло. Квитанция, естественно, у меня сохранилась, я храню их в особой папке с ярлычками с указанием дат, чтобы можно было без труда найти ту, что нужно. Но, может, мне еще удастся убедить их ее заменить, ведь продавать лопаты с дефектом все же негоже. Думаю, это было в июле… Усилием воли гоню эти мысли из головы. Никакую лопату я никуда не понесу, правда?

Без толку, я не смогу этого сделать.

Надо ей все рассказать. «Это может сработать», – уговариваю я себя. Может, она поймет, прекратит, и тогда в этой сверкающей лопате с ярко-красной ручкой не будет никакой необходимости.

От мысли о том, что все это придется пережить опять, к глазам подступают слезы. Во рту появляется привкус сладкой газировки. Но попытаться все же надо.

Если правда не сработает, придется вернуться к наихудшему варианту со сверкающей лопатой и прочим.

Чтобы поговорить, вытащу Колли на улицу. В этих стенах полно призраков. Можно будет сходить к саду камней. Ветер, воздух, голые валуны. Да. Чистенький уголок, гораздо старше того прошлого, которое погребло под собой весь Сандайл.

Колли

Мама берет меня на прогулку.

– Пока не поднялось высоко солнце, – говорит она.

Ненавижу физическую нагрузку. Каждый раз, когда в моей груди начинает усиленно колотиться сердце, я всем телом чувствую опасность и тоску. Однако в действительности у меня попросту нет выбора, у мамы этим утром было лицо как у кричащего смайлика, рот превратился в большую черную дыру.

– Пойдем к каменному саду, – говорит она.

Я издаю внутри себя сдавленный стон: топать туда далеко, к тому же, хотя сейчас и зима, снаружи под солнцем жарко.

Бледняшка Колли тоже идет с нами. «Ничего себе. Может, она собралась тебя там бросить?»

Мама упаковывает рюкзак. Две бутылки воды. Протеиновые батончики. Солнцезащитный крем.

«Да нет, все хорошо, – отвечаю я Бледняшке Колли, – она берет все, чтобы хватило двоим. Сама подумай, если она собралась меня бросить в пустыне, то зачем захватила мне протеиновый батончик?»

«Может, чтобы обвести тебя вокруг пальца?»

– Идем, – произносит мама, – мы обалденно проведем время.

Я лишь молча смотрю на нее.

Окрестности напоминают изголодавшегося зверя, сквозь шкуру которого проглядывают кости. Из-под исхудавшей плоти торчат ребра, позвоночник, коленные чашечки. Голодная пустыня. Мы заходим за дом и шагаем на восток по каньону, который, как мрамор, испещрен красными прожилками. Над нашими головами громоздятся груды камней, будто они нас осуждают.

– Осторожно, – говорит мама.

Змей сейчас нигде нет, для них слишком холодно, зато всегда найдутся койоты.

Лестница прячется в узкой ложбине меж двух высоких красных холмов. Совсем старая. Те, кто высек ее в камне, давно превратились в Бледняшек. От длительного использования ступени вытерлись, и поскользнуться на них теперь проще простого. Стоит подняться на достаточную высоту, как взору открывается вид на простирающуюся за домом равнину. В лучах солнца бежит автомагистраль, прямая, как дохлый угорь. Склон растянулся на приличную длину. Мы взбираемся на четвереньках, как козы, пользуясь руками и ногами.

А когда восходим на вершину, солнце уже превратилось в огненный шар. Под куртку забирается холод, но я чувствую, что у меня обгорел нос. Заметив это, мама протягивает мне солнцезащитный крем, и мы по гребню холма направляемся к саду камней.

«Сад» звучит здорово, хотя на самом деле им там даже не пахнет. Так называется уголок, где то ли ветер, то ли что еще высек в камне уходящие вниз тоннели самых невообразимых форм. Теперь ветер без конца стонет и завывает в этих дырах. Я уже забыла, как это жутко.

Время от времени мы находим там на земле глиняные черепки, оставшиеся от тех, кто давно превратился в Бледняшек. Древнего племени чемеуэви или, скажем, мохаве. Теперь их здесь больше нет. Я не знаю, куда деваются Бледняшки, когда здесь для них уже все кончено.

«Если копнуть у подножия скалы, можно найти кости», – шепчет Бледняшка Колли. От ветра она разрослась во все стороны и рассыпалась по всему небу отблесками сверкающего света. «Когда-то Тепляшек сбрасывали здесь вниз – приносили в жертву».

«Как это?»

«Как зайцев и буйволов. Ну, или как тебя».

«Ха-ха-ха», – отвечаю я, стараясь вложить в голос побольше сарказма, хотя в действительности мне страшно. Порой мне совсем не нравятся шутки Бледняшки Колли.

Мама садится на камень и хлопает по его поверхности, приглашая устроиться рядом. Раз уж мы проделали весь этот путь наверх, полагается насладиться видом.

– Это там была щенячья ферма? – спрашиваю я, показывая на запад.

Арройо утопает в густой тени. Арройо – еще одно название каньона. Кроме этой тени от былых владений Грейнджеров, ничего не осталось. От фермы Лины и Берта.

Маму, судя по ее виду, чуть не тошнит.

– Колли, если не можешь говорить о чем-нибудь приятном…

Она и слышать не хочет об убийствах и прочих занятных вещах. Не читает ничего интересного типа новостей или уголовной хроники. Думаю, даже не знает, чем являлась щенячья ферма, и просто любит, чтобы все было мило.

– Хорошо, – не перечу ей я.

Мы пьем воду, и я считаю минуты до того момента, когда я смогу предложить ей пойти дальше.

– Помнишь, как мы приходили сюда, когда ты была маленькой? – спрашивает она.

– Конечно, помню.

– Ты не застала ни дедушку, ни Мию, – продолжает она. – Мы с твоим папой… Я, наверное, зря так усиленно пыталась сделать нас нормальной семьей. А поскольку сама выросла совсем в другой обстановке, наверное, и не понимаю, как это делается.

О том, как в Сандайле все было устроено – о коровах и выращивании овощей, о бубнах и посиделках у костра, о том, как приручили щенка койота, как обедали и ужинали под деревом за одним длинным столом у крыльца, – я слышала уже не раз. Все как положено хиппи. Теперь ни стола, ни теплиц, ни коров больше нет.

– Колли, нам надо поговорить о твоем неприемлемом отношении к зверушкам, – говорит она. – Я имею в виду кости.

Внутри меня раздувается шар, быстро наполняясь воздухом.

– Нет, – говорю я, – это сугубо личное.

– Так не бывает, солнышко.

– Ты и не думаешь помогать, – продолжаю я, глядя ей в глаза, что делаю совсем не часто, – тебе просто нужен предлог, чтобы больше любить Энни. Хочешь, чтобы все считали тебя идеалом, хотя на самом деле ты злюка.

Она берет мою ладонь и кладет себе на сердце.

– Ты должна это прекратить.

Я хочу вырвать руку, но она не дает. Меня вдруг охватывает страх.

– Пусти!

– Не могу, – печально отвечает она, все больше сжимая свою железную хватку, и в ее глазах снова появляется желтый взгляд. Тот самый, которым она смотрела на меня, когда выдергивала из шахтного ствола. А сама будто хотела, чтобы я провалилась во мрак. В голове звучит папин голос – «мама… бывает немного неуравновешенной». Теперь я понимаю, почему она поднялась со мной на этот высокий уединенный утес. Она собирается принести меня в жертву.

Клянусь, я не знаю, как это случилось. Клянусь, что даже не думала ее толкать. Но мама падает навзничь, с силой грохается о землю и катится по каменистой осыпи. А через секунду замирает, лежа на спине, раскинув в стороны руки и ноги, будто звезда. Это напоминает мне о лампе в виде розовой звезды в комнате Энни, и к горлу подступает тошнота. Я не свожу с нее глаз, но она не двигается и не издает ни звука.

Может, я убила свою мать? Так и представляю, как создам ее огромную картину в натуральную величину, чтобы каждая косточка была на своем месте. Красивое будет полотно. После этого она останется со мной, потому что превратится в Бледняшку и у меня будут ее кости. И как Бледняшка, может, даже будет ко мне добра. Бледняшка Колли говорит, что люди от этого могут меняться. Я облизываю губы и чувствую на них соль. Слезы. Похоже, я и правда этого совсем не хотела.

Я подхожу и прикасаюсь к ней. Теплая. Еще не Бледняшка. У нее бьется сердце. Подняв верхнее веко, я вижу белое глазное яблоко. Из-под нижнего выглядывает краешек радужки, похожий на крохотную зеленую луну, поднявшуюся над холмом. Она где-то далеко.

– Возвращайся, мам.

Мои шепот и всхлипы уносит ветер.

– Я не хотела.

У мамы трепещут веки. Она едва слышно вздыхает, будто ей приснился хороший сон. Ее ладонь сначала открывается, но тут же закрывается, будто цветок.

– Колли? – говорит она, и у меня в груди, несмотря ни на что, разливается тепло от того, что она не произнесла «Энни».

– Я здесь, мамулька.

Это идиотское слово удивляет меня саму, ведь я им уже сто лет как не пользовалась.

– Я ударилась головой, – заплетающимся языком говорит она, – вот что бывает, если не пообедаешь.

– Верно, – твердо отвечаю я, потому что это чистая правда, благодаря которой я не так остро ощущаю свою вину.

Но тут же вижу по глазам, что к ней стала возвращаться память.

– Ты меня толкнула, – говорит она.

Я хочу сказать, что не хотела, но выходит у меня совсем другое:

– Ты меня напугала.

Она закрывает глаза и на миг замирает в такой неподвижности, что я даже боюсь, как бы она не превратилась в Бледняшку.

– Мам? Мам? Где твой телефон?

В этот момент мне совсем не важно, боюсь я ее или нет. Я не могу допустить, чтобы моя мама умерла.

– Нет, – говорит она, – разберемся с этим вдвоем, ты и я.

А где Бледняшка Колли и щенок Дампстер? Пропали. Мою маму боятся даже призраки.

– Мы приехали сюда из-за того, что ты пыталась сделать с Энни, – говорит мама.

Я молчу. Здесь нечего сказать.

– Как же ты на нее похожа, – продолжает мама, – особенно когда злишься. Порой мне кажется, что, если я буду с тобой достаточно строга, это изменит то, что случилось с Джек. Знаю, что в этом нет никакого смысла. Прошлое всегда хватает тебя за шею и душит, правда?

– Не знаю, – отвечаю я, потому что мне всего двенадцать лет и никакого прошлого у меня еще нет.

Она встает, протягивает руку и стряхивает с моей щеки волосок.

– А кто такой Джек?

– Не такой, а такая, – поправляет меня мама, – так звали мою сестру.

– Никакой сестры у тебя нет, – говорю я.

– Но была раньше.

– Вы были подруги?

– Мы были так близки, как только могут два человека, не сливаясь в одного.

Какая странная мысль. Мама всегда казалась мне самым одиноким человеком во всей вселенной.

– Какой она была?

На мамином лице отражается замешательство.

– Честно говоря, я не знаю, – отвечает мама, – особенно под конец, когда мы потеряли друг друга.

– И что с ней произошло?

– Как что… Сандайл.

Я киваю, ведь сандайл – это большие солнечные часы, отсчитывающие время, дни и минуты жизни. Жить в месте, где подобным образом трактуются жизнь и смерть, может быть опасно.

– Я понятия не имею, что делать, – говорит мама, – то, как ты обошлась с Энни… Со стороны кажется, что частичка твоего естества в определенном смысле уже умерла.

– Верно, – чуть ли не с благодарностью произношу я, потому что как раз это и чувствую все это время.

– Может, дочерям не всегда нравятся их матери, – продолжает она. – Не знаю. Свою я даже не знала.

Она на несколько мгновений умолкает, потом говорит опять:

– Важно только то, что мы делаем. А на деле ты собиралась причинить вред Энни. Своей сестре.

– Неправда.

Будь Энни рядом, она бы с ума сошла от этих моих слов. Из ее глаз брызнули бы слезы, а тоненький детский голосок прошептал бы что-то типа «Мам, не злись, Колли не будет тебе так врать». Для меня она всегда жуткая головная боль, но, когда ее нет рядом, я по ней страшно скучаю.

– Ты всегда, всегда должна защищать сестру, – почти плачет мама.

– Знаю.

От того, что она права, а я не выполнила работу как следует, я чувствую себя ужасно.

– Скажи мне, Колли…

В голосе мамы сквозит не столько злость, сколько задумчивость, от чего мне становится еще страшнее.

– Та история с пузырьком лекарств… она повторится снова?

Я со всех сил зажмуриваю глаза, но по щекам все равно катятся колючие, блестящие слезы. Мы говорим о том, что запрятано глубоко-глубоко. Она словно засунула мне вовнутрь свою руку.

– Да, – шепчу я, – она повторится снова.

Она кивает и говорит:

– Спасибо за искренность. Ты молодец.

– И что теперь будет, мам?

– Помоги мне встать, – отвечает она, – нам надо поговорить.

Мама пьет чай из крапивы, над которым поднимается пар. Мне она приготовила горячий шоколад с пастилой. В комнате царит полумрак. Мы сидим на диване и смотрим в холодную пустынную ночь, чувствуя себя в безопасности за оконным стеклом. При взгляде на нас можно подумать, что мы самые обыкновенные мать и дочь. И никому даже в голову не придет, что сегодня днем я ее чуть не убила.

– Мам, – говорю я, – съешь что-нибудь, пожалуйста.

– Я расскажу тебе правду, Колли. Объясню, почему ты должна осторожнее относиться к своим чувствам и поступкам. Гораздо осторожнее любого другого человека.

«В глаз иглу воткни…» – шепчет Бледняшка Колли.

«Заткнись», – цыкаю на нее я.

А вслух отвечаю:

– Я готова.

Иногда мне кажется, что все происходит здесь и сейчас, прямо в моей шкуре, что прошлое, настоящее и будущее смешиваются в одно целое. Именно так и происходит, когда она начинает говорить.

Роб, ког

Призрака коровы слышат быстрее нас. Мы почти закончили их доить, и я приваливаюсь к боку моей любимицы Ниневы, вдыхая в закатных сумерках стоящий в сарае аромат сена. Это красивая корова с оленьими глазами и молоком, обладающим насыщенным, миндальным запахом. Шкура у нее цвета надраенного до блеска пенни. Она редкой породы, которую разводят в очень холодном климате. Иногда мне кажется, что она так светится на солнце, потому что страшно рада его видеть. А поскольку она постоянно где-то бродит, мы повесили ей на шею колокольчик, который сейчас, когда она поворачивает голову, чтобы на меня посмотреть, отзывается тихим звоном.

Джек вполголоса проклинает Элси, которая топчется на месте и переступает с ноги на ногу. В металлический подойник тихо льется молоко. Элси брыкается. Не то чтобы сильно, и не столько лягается, сколько пихается, но я все равно подпрыгиваю и расплескиваю молоко. Поэтому доит ее всегда Джек.

Нам обеим по семнадцать лет. Она старше меня всего на пару минут, но гораздо более зрелая, чем я, и выступает в роли лидерши, поэтому порой создается впечатление, что нас разделяет много лет.

Внезапно Нинева вскидывает голову, и на ее шее тревожно звякает колокольчик. Элси рядом с нами шарахается в сторону, напрягает шею и с силой натягивает веревку.

– Стой смирно, дура, – хлопает ее по боку Джек.

Эту корову она действительно любит. Элси вновь бьет ногами, вскидывая их высоко, будто пони, поэтому моя сестра хватает подойник, чтобы не пролить молоко. Но Элси все не успокаивается и мечется туда-сюда, будто надеясь таким образом освободиться.

– Что это она так переполошилась? – спрашивает Джек, и в этот момент воздух прорезает пронзительный, сиротливый звук.

От него в моей голове проносятся картины кораблекрушения, холодного тумана и океана. «Русалка», – думаю я, на ум приходят строки стихов, но тут же становится стыдно от собственной глупости. Какие русалки могут быть в пустыне? Не говоря уже о том, что их вообще нет.

Звук повторяется еще пронзительнее и сиротливее, чем раньше, хотя еще минуту назад это казалось невозможным. Крик безудержной тоски.

– Это что, призрак? – едва слышно шепчет Джек.

– Замолчи, – говорю я, радуясь, что ничего не сказала о русалках вслух. Потом вижу, как она напугана – в лице в тусклом багряном свете сарая ни единой кровинки.

– Если он, то это просто здорово, – решительно заявляю я, потому что призраками мы просто одержимы. Одержимы! По вечерам, когда гаснет свет, мы распаляем свое воображение, шепотом рассказываем страшные истории и гладим друг дружку по руке, от чего кожа трепетно покрывается холодной гусиной кожей. Обезглавленные женщины, обреченные возлюбленные, холодные туманы, хватающие руки и одинокий руль на погруженной во мрак автомагистрали. Мы ничуть не сомневаемся, что относимся к числу ранимых душ, наделенных даром видеть призраков, и полагаем, что постоянно бы их лицезрели, будь они здесь. Но если по правде, то чувствуем себя от этого далеко не лучшим образом.

Во дворе метет метла. Что-то грядет. Я как живую представляю ее в багряном закатном свете. Ее бледные, мертвые ноги приминают рисовую стерню, в пыли волочится ветхая, изодранная в клочья юбка, рот, издающий этот протяжный, жуткий вой, превратился в букву О с рваными краями. Это женщина, я это знаю. Знаю, и все.

Словно в ответ на мои мысли вой повторяется вновь. Я прикладываю к ушам ладони, но улавливаю лишь биение собственного сердца. А поскольку лучше от этого не становится, тут же их отнимаю.

– Она все ближе, – шепчу я Джек. – Думаешь, по нашу душу?

– Я тебя ей не отдам, – говорит сестра.

Но костяшки ее пальцев, сжимающих повод Элси, белые как мел. Обе коровы теперь пришли в возбуждение, каждая бодает головой. С глухим стуком Элси опрокидывает подойник, и по цементному полу в бетонную канавку течет жирная молочная река. Джек недовольно рычит и ставит ведро обратно. Молока мы потеряли не очень много.

Пронзительная песнь привидения вдруг обрывается и сменяется тихим всхлипом. Потом вновь раздается жалобный вой.

– Похоже на собаку, – говорит Джек.

– Вряд ли, Мия отвела всю свору в западный загон.

Бродить по Сандайлу псам запрещено. Но вой доносится вновь. Действительно похоже на собаку, но ни на одну из тех, которых я знаю.

Пронзительный вой псиного призрака повторяется вновь и тут же сменяется рычанием. Сказать, большой он или нет, озлобленный или напуганный, не представляется возможным. До него может быть как десять ярдов, так и три. Пустыня умеет шутить со звуками. Слышно какое-то движение, шелестит приставленная к стене сарая метла. Может, вихрь, а может, крупное тело, подкрадывающееся все ближе, наворачивающее вокруг дома все новые и новые круги. Что это – ветер, с воем носящийся меж досок сарая, или тяжелое дыхание зверя, который вдыхает наш запах, раскрыв огромную пасть?

– Пойду посмотрю, – говорит Джек, велит мне знаком остаться, а когда я машу головой, отчаянным жестом хватает стоящие у стены грабли.

Мы осторожно выходим в безмолвный зной, настолько палящий, что даже цикады и те застыли в полном молчании.

Я замечаю его первой – рыжеватое пятно, прячущееся в ощетинившемся колючками кустарнике за сараем. Дергаю за рукав Джек, которая поворачивается столь стремительно, что я чуть не падаю. У нее белое как полотно лицо, губы сжались в тонкую линию. Она готова дать отпор любому противнику, кем бы он ни был. Встает между кустами и мной, затем тихонько заводит меня за свою спину. От этого я чувствую себя в большей безопасности, хотя и не понимаю, что даже Джек может сделать против воющего собачьего призрака.

– Не двигайся, – велит она, – стой на месте.

А сама идет на пронзительный звук.

– Всего лишь щенок, – говорит Джек, с грохотом опуская на землю грабли. А сама дрожит так, что дребезжат их зубцы. – Но что здесь делает койот?

– Должно быть, учуял запах молока, – громким от облегчения голосом говорю я.

– Не подходи близко, – опять предупреждает она. Но он совсем еще маленький.

Койот запрокидывает назад голову и издает тот самый душераздирающий вой. Я осторожно подхожу ближе. Теперь вижу, чем он отличается от собаки. Густая, гофрированная шерсть и дикий блеск в глазах, в которых слишком много золотистого цвета. Коричневато-красная морда, на голове двумя щитками торчат уши. Шерсть достаточно короткая, чтобы увидеть в ней уйму клещей. Койот рычит на меня и скалит зубы, похожие на иглы из слоновой кости.

Джек тихонько оттаскивает меня назад.

– Я просто хочу посмотреть, – вру ей я, потому что в действительности мне не терпится взять этого пушистого койотика на руки и крепко к себе прижать. Вот было бы круто!

– Где-то рядом, Роб, может быть его мама.

Но я вижу, что ей тоже хочется его погладить. Лицо у нее становится острое, как у ведьмы, как и каждый раз, когда в ее душе к чему-то пробуждается живейший интерес.

– Давай отнесем молоко в дом, – предлагает она.

Путь обратно домой кажется ой каким неблизким. Мы представляем за собой поступь тяжелых лап, жаркое дыхание и челюсти, способные перемолоть любую кость. По нашим трепещущим спинам вверх ползет страх, от торопливых шагов из ведерка расплескивается молоко.

Фэлкон на кухне помешивает суп. Кастрюля такого размера, что в ней поместится даже маленький ребенок. Народу в Сандайле всегда полно. Мы готовим бочонками, галлонами, квартами и фунтами. Только много лет спустя я неожиданно для себя поняла, что жарить и варить можно на одного-двух человек.

Говорить мы с Джек начинаем хором. Фэлкон ждет, склонив набок голову и глядя на нас лучезарным взглядом.

– Скорее всего, его бросила мать… может, даже умерла…

– Он совсем один…

– Мы ему нужны!

Фэлкон поднимает руки и говорит:

– Спокойно. Если завтра днем он все еще будет здесь, а мать так и не объявится, то тогда… пусть у нас будет одним больше. Договорились?

– Договорились, – отвечаем мы с Джек, потому что никогда с ним не спорим.

На кухню входит Мия. Она носит мягкие одежды, которые красит сама, от нее исходит изумительный аромат земли и цветов. Брови ее как птицы в зимнем небе, глаза темные, яркие и глубокие. Куда бы она ни пошла, после нее всегда остается частичка ее сияния. Стоит ей слегка дотронуться до моей головы, как это прикосновение помнится еще очень долго.

Когда Мия переступает порог, Джек поворачивается к ней спиной и, стиснув зубы, сверлит взглядом стену.

– Сходи к Павлу, – говорит Мия отцу, – он в круглой комнате.

Лицо Фэлкона принимает огорченный вид.

– У него сегодня очередной день воспоминаний, – продолжает Мия, – а говорить со мной, как тебе известно, он не станет. К нам что, забрел койот?

– Щенок, – запинаясь, отвечаю я, поскольку Джек по-прежнему пялится в стену.

– Где-то в заборе, должно быть, появилась дыра. Надо бы ее заделать, пока не стемнело. Пошли туда Павла, когда он выплачет все слезы.

С этими словами она выходит под палящие лучи солнца.

Мы с Джек берем Фэлкона за руки и по очереди дергаем, как делали всегда, когда были маленькие. Он при этом крутится туда-сюда, как волчок. Теперь мы и сами для таких игр староваты. Но порой так здорово немного вернуться в детство.

– А нам можно с тобой к Павлу? – спрашивает Джек.

– Можно или нет? – хором вторю ей я.

– Можно? Можно? Можно?

Фэлкон дергается, вырывает, наконец, руки, побежденно поднимает их и говорит:

– Хорошо! Завязывайте со своими пытками. Может, вам удастся его немного взбодрить.

Вместе с Фэлконом и Джек я направляюсь в комнату Павла, из которой доносятся его рыдания. Он все время плачет. Мне никогда этого не понять. Взрослый человек, может сам принимать решения и уехать отсюда по первому желанию.

Стеклянный купол крыши пронзают солнечные лучи, превращая круглую комнату в цирк с сотканной из света ареной (мне не доводилось бывать в цирке). Павел сидит лицом к стене. Будто ищет уголок, чтобы спрятать в нем свое лицо, но как раз углов здесь и нет. Джек дрожит, широко распахнув глаза. Звук чем-то напоминает завывание того призрака-койота.

Когда Фэлкон касается его плеча, Павел бросается ему на грудь и говорит:

– Никогда не смогу себе этого простить! Никогда!

Его лицо превратилось в лоснящееся месиво. Мы все обнимаем Павла и успокаиваем его, пока он не перестает плакать.

Сандайл напоминает небольшую деревушку, выстроенную по принципу концентрических кругов. Главную усадьбу окружают гостевые домики, как фургоны в историях о первопроходцах. За ними тянутся теплицы и сараи для скота. Внешний круг образован лабораториями, прячущимися за кактусами, словно чтобы отбить посторонним охоту туда входить. А за ними, вдали от всех кругов, одиноко расположились загоны для собак.

Самым значимым комплиментом, которым может наградить человека Фэлкон, является слово «любознательный». Через ранчо постоянно проходит немалый поток людей. Являются поговорить с Фэлконом и Мией. Тот круглый год реализует в Сандайле программу предоставления жилья нуждающимся. Поработать в теплицах или потрудиться над электроникой для собак съезжаются студенты из Йельского, Гарвардского, Брауновского, Принстонского и Массачусетского технологического университетов. Фон из взрослых, не представляющий никакого интереса. Нам с Джек даже в голову не приходит запоминать их имена. Раньше эти гости гладили нас по голове и называли самыми замечательными. Теперь уже нет. Как я заметила, прекратили пару лет назад. Особенно нас стали обходить стороной парни. Нам такое отношение подходит идеально. А то раньше это жутко раздражало.

Фэлкон долго работал на правительство там, на востоке, потом увидел, сколько на свете бед, и от этого погрустнел. В итоге приехал сюда, под этот солнечный свет, и вместе с мамой построил Сандайл – уголок для тех, кто вынашивал великие идеи и нуждался во времени для их реализации. Мама умерла, но это ничего, ведь Джек говорит, что она по-прежнему с нами. Ее звали Лили, от нее исходил запах лилий. Теперь она в камнях нашего дома, во всем, что мы выращиваем, разводим и едим.

Сегодня у нас намечена Великая Жертва, лучший за всю неделю вечер. Особенно потому, что в данный момент нас завораживает все, что включает в себя огонь. Студенты и аспиранты на Жертву не допускаются. В Сандайле это единственное действо, в котором разрешено участвовать только членам семьи. Мы с Джек сходимся во мнении, что включать в круг избранных Мию тоже было ошибкой, что, кроме Фэлкона, Павла и нас, больше никого быть не должно. Но даже так это все равно здорово.

Чаша для костра представляет собой почерневший от угольков круг диаметром шесть футов, обложенный по периметру камнями. Уголок, где он расположился, обнесен высокой каменной стеной. Заглянуть к нам туда могут только звезды. Это то местечко, где каждый из нас может поведать другим и костру самые сокровенные вещи.

Мы сгрудились на каменных скамейках, закутавшись в одеяла. Нам разрешено пить горячее молоко с медом. Мы с Джек сжимаем керамические кружки, грея о них руки, и на пару едим одно яблоко. Я трижды его откусываю, формируя из укусов треугольник, потом протягиваю его ей. Это что-то вроде кода. Три маленьких укуса в виде треугольника означают, что сегодня Мия напялила на себя самую идиотскую одежку. На деле мне нравится ее длинная темная юбка из мягкой ткани, которая на ходу трепещет и льнет к ее ногам, буквально меня очаровывая. Однако Джек, увидев мои укусы, лишь улыбается, поэтому так это или нет, не имеет значения.

Сама она отхватывает зубами большой кусок, а потом, левее от него, еще один, но уже поменьше. Это сигнал о том, что задница Мии выглядит огромной. Я хихикаю, и по моему подбородку стекает яблочный сок. Мы передаем яблоко друг другу, посылая откушенными кусками сигналы о том, какая она неудачница, чуть кривим от кисловатого сока рты и ощущаем на лицах теплое дыхание костра. При этом бросаем на нее поверх круглого зеленого плода выжидающие взгляды. Толку в этом никакого, разве что она может заподозрить, что мы говорим о ней. Мия подбрасывает в костер несколько веточек и дружелюбно нам улыбается. От этой ее улыбки мне становится неуютно. Она будто знает, чем мы с Джек занимаемся, но ей на это глубоко наплевать. Или же прощает нас, что еще хуже.

Стараниями Мии костер превращается в высокую пирамиду пламени. Фэлкон спрашивает нас, как прошла неделя. Как у Джек дела с ее занятиями на кларнете? Как продвигается моя работа над портретом Павла? «Хорошо», – говорю я. «Хорошо», – вторит мне Джек.

Фэлкон поднимается на ноги. Начинается.

– Как вам известно, мы хотим, чтобы вы сами распоряжались своей судьбой, – говорит он, – что до нас, то, какими нам быть, определяли наши родители. Подавляли нас и диктовали свою волю. Мы же хотим, чтобы вы были свободны в своих чувствах, чтобы у вас всегда был выбор. Чтобы вы могли рассказать нам о чем угодно. Мы хотим быть не строгими родителями, а друзьями, которые любят вас и ведут за собой вперед. Поэтому нынешний вечер потратьте на то, чтобы поведать о своих печалях, о своем гневе. Поведайте, выплесните их без остатка и бросьте в огонь.

Тихо. Несколько мгновений никто даже не шевелится. Затем Павел поднимается со своего места и швыряет в костер какой-то предмет. Это шахматная фигура – король.

– Я бросаю в это пламя свое старое «я», – серьезным тоном произносит он.

Потом опять начинает плакать, из его груди рвутся мучительные, протяжные всхлипы. Мы с Джек бросаемся его обнимать. Павел нам очень нравится. Он чокнутый и недавно стал рыдать практически без перерыва, но при этом всегда показывает нам всякие курьезные штуковины вроде ходячего кактуса или шкуры огромной гремучей змеи, найденной им в западных горах. Какое-то время мы лишь сидим и молча глядим, как шахматная фигурка превращается в пылающий уголек.

Теперь встает Фэлкон.

– Я приношу в жертву светлячков, – говорит он.

Мы усаживаемся поудобнее, широко раскрыв глаза. Каждый раз, когда Фэлкон приносит в жертву светлячков, нас охватывает печаль, но зрелище от этого не перестает быть потрясающим.

– В детстве мы очень голодали, – говорит Фэлкон, – но как бы нам ни хотелось есть, показывать это было запрещено, потому что считалось слабостью. Поверьте мне на слово, в присутствии моего отца вы сами не захотели бы казаться слабаками. Как-то ночью мы с братом почувствовали такой голод, что вышли, сели на заднее крыльцо и понарошку стали есть все, что видели перед собой. Луну, облака. Говорили о том, какие они могут быть на вкус. Луна в нашем представлении напоминала лимоны и молоко, облака – сахарную глазурь. Пару раз мы даже пытались грызть кору деревьев.

Как-то ночью к нам налетело светлячков. В определенные времена года в Юте их полно. Несчастны те, кто вырастает в тамошних горах в бедности. Во тьме отплясывали золотистые огоньки. «Как думаешь, какие они на вкус? – спросила я Фреда. – Как мед? Или, может, как конфеты?» Они были зеленоватого оттенка, как баночный шербет в магазине.

Фред ответил, что, по его мнению, на конфеты, поэтому мы стали горстями запихивать их в банку. Вблизи они потеряли свое великолепие и превратились в обычных жучков, ползавших во все стороны. Мы ели их быстро, потому как вкус у них оказался отвратительный. Во рту у каждого из нас онемело, мы поняли, что они ядовиты, но было уже слишком поздно. Фред закричал, его стошнило. Когда утром вернулся с охоты отец, мне пришлось признаться ему в содеянном. Дальше не буду рассказывать, вам нет нужды знать, что за этим последовало.

Не хочу, чтобы эта история оставалась частью меня, поэтому горите, светлячки, горите.

Фэлкон швыряет в огонь пригоршню какого-то порошка. Сколько мы ни старались, нам так и не удалось вытянуть из него, какого именно. Но после этого пламя искрами взмывает в ночном воздухе вверх и золотистым облаком медленно оседает вокруг нас. На несколько мгновений они действительно приобретают сходство с танцующими крылатыми светлячками, а потом опускаются обратно в костер.

– Теперь лишь мрак и более ничего, – тихо произносит Фэлкон, – никаких огоньков в воздухе. На нас нисходит полный покой.

Мы с Джек пожимаем друг дружке руки. На определенном уровне я чувствую, что в этом сокрыто что-то вроде символизма, но глубоко в душе все же понимаю, что Фэлкон с таким завидным постоянством бросает светлячков в огонь, что в Калифорнии их уже попросту не осталось.

Этим вечером никто больше не порывается говорить, поэтому мы просто сидим какое-то время в уютной тишине. Над головой кружат звезды, потрескивает огонь, пожирая поленья.

Я во время Великой Жертвы ничего не бросаю в огонь – не хочу ничего менять.

В постели я глажу куклу Джек и бережно кладу ее под подушку. Джек включает ночник в форме звезды, от которого исходит розовое сияние. Фэлкон ночники не одобряет, хочет, чтобы мы жили в соответствии с естественным суточным ритмом. «Не надо бояться, – говорит он. – Не пользуйтесь костылями, на которых при ходьбе опираются другие. Будьте смелее». Мы и сами хотим быть смелее. В самом деле хотим. Проблема лишь в том, что Джек не может спать без света.

Она садится напротив меня, откидывается на подушки и спрашивает:

– Историю с привидениями или Бингли-Холл?

– Бингли-Холл, – отвечаю я, потому что с привидениями для меня навсегда покончено.

Джек осторожно сует руку под матрац. От длительного потребления книга рассыпается, и обращаться с ней надо очень осторожно. Обложка с изображением девушки с каштановыми волосами в короткой юбчонке, которая бежит через поле, за долгое время выцвела и помялась. В руках занесена клюшка для лакросса, чтобы поймать свистящий в воздухе мяч, голова задрана вверх, красные губы приоткрыты. Вдали на нее смотрят другие девочки, тоже открыв рты в виде такой же буквы О. «Летний семестр в Бингли-Холле» – гласит название, набранное прописными буквами.

Эту книгу мы обнаружили в ворохе постельного белья, когда наводили в гостевых домиках порядок после великого исхода приезжавших на лето аспирантов. Раньше ничего подобного нам видеть не доводилось. В Сандайле все книги либо красивы, либо информативны. Среди романов только те, которые действительно стоит прочесть. Мы с Джек переглянулись, затем она подняла балахон и сунула ее за пояс джинсов. Нам было известно, что Фэлкон и Мия точно ее выбросят. Не со злобы, а потому что не увидят в ней никакой пользы. Я чуть ли не вживую слышу голос Фэлкона, повышенный от удивления и разочарования. «Девочки, у нас же сотни великолепных книг, которые только и ждут, когда вы их прочтете. Так что не тратьте попусту свои мозги».

В тот вечер мы с Джек впервые погрузились в мир Бингли-Холла и тотчас в него влюбились. Мир холодный, неистовый, радостный и в высшей степени материальный, в котором царят строгие правила и еще более строгий кодекс чести. В какой-то момент Джек осеклась на полуслове, подняла на меня глаза и страстно произнесла:

– А как здорово было бы жить по правилам, правда? Чтобы всегда знать, что плохо, а что хорошо.

Я знала, что она имеет в виду.

– Если бы у нас были правила, в тебе никто в жизни бы не разочаровался.

Когда Джек находит место, на котором остановилась, я задаю ей вопрос:

– Как думаешь, что Мэрджори сделает с Фелисити, которая словчила на уроке французского?

– Мне кажется, заложит ее директрисе, – всерьез отвечает Джек, – это тебе не шутки.

Нам нравится строить догадки, хотя книгу мы прочли уже не раз и не два и потому знаем, что Мэрджори попытается разрулить ситуацию сама и попросит Фелисити во всем сознаться. Чтобы добиться ее расположения, она откроет собственную постыдную тайну, рассказав, как тоже словчила в третьем классе. После этого Фелисити настучит на нее директрисе, и Мэрджори за старый проступок понесет наказание. Но примет кару охотно и с готовностью, потому что правила есть правила.

Джек продолжает читать. В общей спальне Бингли выключают свет. Девочки рядами лежат в своих кроватях в тяжелых ночных рубашках и шепотом выбалтывают друг другу свои тайны. Я пытаюсь представить, как это выглядит, и прикидываю, что при этом можно чувствовать. Какая странная мысль. Мы с Джек никаких секретов друг от дружки не таим.

Читая, она почти не смотрит на страницу, зная книгу чуть ли не наизусть. Но эту историю мы каждый раз проглатываем так, будто слышим ее в первый раз. К концу главы уже дрожим от возбуждения, сердца учащенно бьются, а побелевшие пальцы с силой сжимают одеяла.

– Мне теперь не заснуть, – говорю я, – в моей крови будто муравьишки завелись.

– Давай я тебе тогда о маме расскажу, – предлагает Джек, неизменно зная, как помочь мне уснуть.

– Давай о розовом кусте, – отвечаю я, – о том, как он здесь оказался.

Джек забирается ко мне и гладит меня по голове. Рассказывает об Англии, из которой приехала наша мама Лили. Она выросла в большом доме с садом, ручьями и живыми изгородями, подстриженными в форме животных. Наверное, ходила в школу наподобие Бигли-Холла. И обожала розы. Повстречав Фэлкона и уйдя из дома, она взяла с собой лишь черенок английской розы. Он и сейчас растет недалеко от солнечных часов на ее могиле. Голос Джек, ласково перебирающей мои волосы, медленно уносит меня в царство сна.

Как всегда по вторникам, мы с Джек выходим из дома через черный ход и направляемся к бьющему ключу у солнечных часов, где в голубом горшке в тени кучи камней растет розовый куст. Каждую неделю мы поливаем его и обеспечиваем ему должный уход. С наступлением нешуточного летнего зноя затаскиваем горшок в дом и ставим в прохладный подвал, где ему ничего не грозит. А когда погода опять налаживается, возвращаем обратно на улицу и несем на старое место. Он цветет.

Если вы еще не знаете, сандайл представляет собой две полуокружности, выложенные из плоских камней. Пользоваться ими меня научил Фэлкон. Я до сих пор помню его руки на своих плечах, когда он велел мне встать на правый камень центрального циферблата, помеченный надписью «Февраль».

– Сейчас десять часов, – шепчет он, – видишь?

Моя тень падает аккурат на камень с цифрой 10. Это еще одно доказательство способности Фэлкона контролировать все сущее, в том числе и солнце. Эти солнечные часы уникальны по целому ряду причин. Джек говорит, что когда-то это был любимый мамин уголок и именно поэтому ее здесь похоронили.

Она умерла во время грозы, когда нам было по четыре года. У нее было больное сердце. В те времена Мия состояла при Фэлконе ассистенткой. Я не помню, когда отношения между ними приобрели другой характер. Джек утверждает, что не больше чем через два месяца после маминой смерти. Слишком уж быстро. «Неприлично до отвращения, – говорит Джек, – не успел похоронить жену, и вот на тебе». Когда мы злословим в адрес Мии и осуждаем ее, нас охватывает трепет. Но порой у меня возникает вопрос – а много ли может запомнить четырехлетний ребенок?

Джек берет меня за руку и говорит:

– Она очень нас любила. И я хочу, чтобы ты, Роб, никогда не забывала, какова она, эта любовь. Как она целовала нас, как, укладывая в постель, как пахла лилиями и какой лучилась добротой. Ты ее чувствуешь?

Я закрываю глаза и действительно ощущаю мамино присутствие – нежное прикосновение мягких губ к моим бровям, невесомый поцелуй, прохладный аромат лилий. Но сейчас мою руку сжимает крепкая, теплая ладонь Джек, отвращающая любую опасность.

Когда на следующий день в пять пополудни мы идем доить коров, койот все еще там. Видеть я его не вижу, зато слышу, как он возится в кустах. Его песнь превращается в пронзительный вой, иглой вонзаясь в уши. Он слабеет.

Мия сидит на кухне и разгадывает кроссворд из «Нью-Йорк таймс». Волосы стянуты назад и подвязаны красной косынкой. Жарким летом она подстригает их очень коротко или отправляется к парикмахеру в Санта-Фе, который заплетает их в плотно прилегающие к голове косички. А когда холодает, распускает их – пусть делают, что хотят. Хотя ей, кажется, без малого сорок, выглядит она как ребенок, не старше нас с Джек.

– Привет, как прошел день? – нейтральным тоном спрашивает она и внимательно в меня вглядывается, пытаясь отыскать на лице признаки неприятия. Мия никогда не пытается заставить нас ее любить.

– Он все еще здесь, – отвечаю я, – Фэлкон сказал, что, если к пяти часам он никуда не уйдет, мы сможем взять его к себе. Где он? И где Джек?

– Уехали в Бон, – говорит Мия, – взяли с собой Павла и укатили за кормом.

Корма собакам требуется очень много. Каждую неделю Фэлкон с Павлом едут на бойню и возвращаются с полным фургоном вонючих потрохов. Выгружают их на пандус, раскладывают по ведрам, которые мы потом ставим в холодильную камеру. Адская работенка. Но мне немного обидно, что Джек прокатится с Фэлконом на грузовичке до Бона и обратно. Почему она не захотела взять с собой и меня?

– Они скоро вернутся, – говорит Мия.

– Просто… – начинаю я, но тут же умолкаю, потому что мы с Джек никогда ее ни о чем не просим, чтобы не быть должницами. Но к моменту возвращения Фэлкона койот уже может убежать. А Джек, вместо того чтобы об этом помнить, укатила на грузовичке в Бон – без меня.

– Фэлкон сказал, что, если в пять он все еще будет здесь… – продолжаю я. – В смысле койот…

– Уговор дороже денег, – отвечает она и встает, – пойдем заберем его.

– Нет! Надо подождать их!

Меня вдруг обуревает страх. Только мы вдвоем, Мия и я, – Джек бы это точно не понравилось.

– Я понимаю, – говорит Мия, – если пойти сейчас к койоту, то к моменту их возвращения мы будем заняты и не сможем помочь им разгрузить мясо. А тебе, вероятно, этого совсем не хочется.

Когда она смотрит на меня, в ее глазах мелькает едва заметный блеск. Раньше я такого не видела. С нами Мия всегда осторожна и серьезна.

Я думаю о мясе и о том хлюпающем звуке, с которым оно зловонным потоком шлепается в ведра. О передниках и масках, забрызганных кровью, которую мы порой обнаруживаем даже на волосах.

– Да, если к моменту их возвращения у нас обнаружится столько дел, что мы даже не сможем им помочь, это будет прямо беда, – говорю я.

Мия ухмыляется, направляется в холл, подходит к сейфу и достает из него карабин с усыпляющими патронами.

Она отличный стрелок и попадает с первого раза, даже в тусклом свете, даже через прореху в колючем кустарнике. Койот в ее руках безвольно повисает, как дохлая змея. Одна из его лапок вывернута под странным углом.

Помимо прочего, на всех этих званых обедах я говорю: «У нас на ранчо было три десятка собак и койот, которого мы приручили». Эта часть окружающим всегда нравится, ведь редко кто не любит домашних питомцев.

Когда-то я завлекала этим мужчин. Полагала, что так выгляжу интереснее (хотя практика так ни разу и не доказала эту теорию). Однако в случае с Ирвином к данному приему не прибегала – в этом попросту не было необходимости.

Щенка мы помещаем в загон для молодняка, куда первым делом отправляются все наши новые собаки. По словам Мии, мы даже не знаем, примет ли его стая. Слишком уж большой может оказаться разница между ними.

– Но ты же можешь их заставить, – говорю я.

– У них на сей счет имеется собственное мнение, уж можешь мне поверить.

Собаки в главном загоне тут же учуяли его запах, столпились в ближайшем к нам углу, образовав живое море, – помахивают хвостами, горят глазами и энергично пытаются просунуть в ячейки рабицы морды.

Сначала Мия накладывает ему на лапу шину. Потом мы отдираем с него клещей. Снимать их серые, надувшиеся от крови тела – занятие самое отвратительное. Некоторые зарылись в такую глубину, что их невозможно ухватить. Мия достает из заднего кармана пачку, вытаскивает из нее сигарету, прикуривает и жадно затягивается.

– Отцу не говори.

В вечернем воздухе плывет табачный запах, смешиваясь с ароматом полыни. Мия осторожно приставляет тлеющую сигарету к спинке клеща, слышится шипение, в нос бьет вонь, и паразит без труда отваливается. Потом она протягивает ее мне, чтобы я прижгла следующего.

В какой-то момент я слышу, как подъезжает фургон, вдали что-то кричит Павел, хлопает железная дверца холодильной камеры. Я смотрю на Мию и слегка улыбаюсь, тем же отвечает мне и она. Но уже в следующее мгновение я одергиваю себя, хмурюсь и отвожу взгляд.

– А теперь – водные процедуры.

В голосе Мии нет ни намека на боль, но я ее все же каким-то образом чувствую. Она окатывает спящего щенка разбавленным раствором инсектицида. А когда окунает в воду, он тихонько рычит, но все равно не просыпается. Увидев его мокрым, мы понимаем, что он совсем отощал. Потом она надевает на щенка белый воротник, чтобы он не облизывал раны и дал им зажить. И, наконец, обрабатывает их антисептиком.

– Проснувшись, он тут же бросится их облизывать, – произносит Мия, – остается лишь надеяться, что ему не удастся избавиться от воротника.

Тренированной легкой рукой она вонзает ему в плечо иглы. Чумка, парвовирус собак, гепатит, бешенство. Он опять вскрикивает во сне и чуть испуганно пыхтит. Поскольку в этот мир он пришел совсем недавно, думаю, боль все еще вызывает у него удивление. Когда Мия забирает у него кровь, он вскрикивает опять.

– Если у него неподходящие гены, он нам ни к чему, – говорит она. – Ты ведь знаешь об этом, правда, Роб?

– Если с ними что-то не так, нам ничего не мешает его отпустить, – отвечаю я, – но у меня нет сомнений, что там все в порядке.

– Не думаю, что с такой лапой он сможет самостоятельно охотиться.

От этих слов я чувствую холодок, но в голову тут же приходит мысль: «Да нет, у него там все в полном порядке, иначе и быть не может». Зверь дикий, но к дому подошел близко. Храбрее других койотов.

Мы укладываем его спать под небольшим навесом в углу загона, накрываем одеялом, ставим рядом миски с водой и едой.

– Что можно было, мы для него сделали, – произносит Мия, – теперь он сам должен осмыслить все, что с ним произошло. И, насколько я понимаю, нам самое время идти. Судя по всему, они как раз закончили с разгрузкой.

Я с нетерпением жду, когда в доме погаснет свет, чтобы рассказать Джек все о койоте. Потом пусть поделится впечатлениями от поездки в Бон. Как же волнительно, когда можно говорить о чем-то новом – новости мы потребляем крохотными чайными ложками, и поэтому им нет цены.

* * *

– Где ты была? – спрашивает меня Фэлкон. – Помочь с разгрузкой явилась только старая добрая Джек, и то только когда мы уже подъехали.

Сестра корчит рожицу. Я озадаченно смотрю на нее, ведь мне казалось, что она уехала в Бон вместе с Фэлконом.

– Нам пришлось заниматься койотом, – говорю я, – он сейчас в загоне. Где ты была? – спрашиваю Джек. – Я тебя искала.

– Нам, ребенок, совсем не обязательно делать все сообща.

– Не называй меня так.

Я чувствую себя глупо, в душе закипает злоба. Всего на четыре минуты старше меня. И никогда не отвечает на мои вопросы. Жарким приливом накатывает раздражение.

Ведра с мясом мы несем в загон. По пути я тереблю в пальцах скользкие потроха. Ощущение не из приятных. А каково это – употреблять в пищу плоть других существ? За исключением псов, в Сандайле все вегетарианцы.

Загон для собак скрывается в зарослях дерезы в двухстах ярдах от дома. Они живут вместе из-за того, что Мия изучает их групповое поведение и реакции. А может, и что-то еще.

В основном стая состоит из дворняг, но среди них затесались несколько корги, ротвейлеров и даже лабрадудель. Разного возраста, характера и размера. Общая черта у них только одна – в Сандайл они поступают бешеными, паршивыми псами. В поисках злобных собак Мия носится по всей стране. В действительности ей хочется отыскать какую-то очень специфичную генетическую комбинацию.

По ее словам, она ищет «ген убийцы-психопата». Это ее собственное выражение, хотя, разумеется, все не совсем так. Она так шутит. Есть еще какой-то ген, в котором, насколько я помню, присутствуют C и H. У гена убийцы-психопата есть и другое название – «ген воителя». Мия считает, что он помогал людям сражаться в те времена, когда в расчет принималось единственно умение драться. Именно воителем я предпочитаю видеть щенка койота. Фэлкону нравится, когда мы обращаемся к Мии с вопросами, хотя я делаю это, только чтобы сделать ему приятное. А когда она отвечает, нередко выпадаю из реальности, ведь ее слова, как правило, пересыпаны буквенно-цифровыми обозначениями. Так или иначе, но от этой генетической комбинации злобные псы становятся еще злее.

К нам они поступают свирепые и опасные. С ними творили самые скверные вещи. У кого-то остался только один глаз, у кого-то одно ухо, у кого-то даже не хватает лапы. Окончательно собачью судьбу определяют именно страдания. Поэтому я надеюсь, что в койоте заложен скверный потенциал, что его короткая жизнь была тяжела и что он в итоге сможет остаться в Сандайле.

Когда-то я читала о городе, под которым уже двадцать лет горит в земле уголь. Чтобы разжечь адский пожар, который будет полыхать еще сто лет, оказалось достаточно небольшого взрыва в тоннеле. Боль и страх тоже сродни взрыву, от которого воспламеняются гены. Я так и вижу, как собачьи души, подобно угольным пластам, тоже окутываются пламенем.

На деле я понимаю, что это всего лишь слова. То, что происходит в Сандайле с собаками, не имеет ничего общего ни с воителями, ни с горением угольных пластов. Это лишь образы, которые рисует нам ум, помогая осмыслить то, что скрывается в нашем естестве.

Мы проходим в загон. Мия остается по ту сторону забора с пультом управления в руках. И, по-моему, делает все, чтобы мы забыли о ее присутствии. Ей ведь надо не только нянчиться с нами, у нее еще куча других дел. Она делает пометки относительно питания собак, а порой даже снимает их на свою старую кинокамеру.

Свора – буйство оскаленных зубов и дружелюбных глаз. Псы волнами накатывают на наши колени. Келвин лежит особняком в углу и часто дышит.

– Привет, дружочек, – говорю ему я.

Он улыбается нам и встает. Да, я знаю, собаки не могут улыбаться, как мы, но каждый, кто хоть раз видел Келвина, не согласится с этим утверждением. Пес медленно ковыляет к нам. Шерстка вокруг его носа и глаз белая, будто припорошена недавно выпавшим снегом. Он стар и у нас уже давно. У него есть имя. Раньше, до того как Фэлкон занял твердую позицию и повесил на входной двери вывеску, мы время от времени пускали его в дом. Небольшой бугорок зубного цемента на черепе Келвина похож на игрушечную шляпу-котелок. Такие есть у всех собак. Когда мы были маленькие, Мие пришлось немало потрудиться, чтобы отучить нас гладить псов по голове. Выглядит это необычно, но они, похоже, не возражают.

– Какой славный песик.

Когда мы с Джек бросаемся его обнимать, Келвин закрывает глаза, усмехается и пытается лизнуть каждую в лицо. Я никогда не зову его порядковым номером в стае, то есть Седьмым. Нам разрешено играть с Келвином, но только с ним и больше ни с кем.

– Сидеть, – говорит Джек.

Когда-то, по всей видимости, Келвин был домашним, ведь ему известны базовые команды, такие как «Сидеть!», «Место!» и «Ко мне!». Но потом с ним, вероятно, произошло что-то еще, ведь весь этот ужас с его лапами и ушами сотворил не кто иной, как человек.

– Умри! – говорю я, и Келвин осторожно ложится на землю.

Для нас с Джек это сродни чуду. В Сандайле совсем немного собак, отзывающихся на голосовые команды. Возможно, Фэлкон с Мией делают с ними такое, что команды вылетают у них из головы. А может, их в принципе сроду никто ничему не учил.

– Ладно, – шепчу ему я, – теперь мы тебя любим.

Келвин машет хвостом, валяя его в пыли. Он у него золотисто-коричневый, густой и пышный, как знамя.

– Эге, да вокруг вас, вижу, собралась голодная публика.

В голосе Мии слышится веселье. Собаки плотной группкой сидят в центре загона. Все не сводят с нас глаз. Повизгивают и подвывают. Видно, действительно голодные.

– Господи боже ты мой, – произносит в раздражении Джек, – если они хотят, не мешай им, пусть подойдут ближе.

Мия проводит с пультом какие-то манипуляции. Собаки подходят ближе и окружают нас со всех сторон. На меня часто дышат слишком много разинутых ртов. Я улавливаю запах их дыхания, в вечернем воздухе отдающий мясом. Расталкивая остальных, вперед выходит Двадцать Третья – сука, помесь ротвейлера с кем-то еще, с плотными буграми мышц на плечах и крестце. Рычит и громко щелкает зубами на Семнадцатого, дворнягу с сонными глазами. Самая крупная псина во всей стае, огромная даже для своей породы. Джек похлопывает собак по бокам и треплет их за уши, поглядывая на море машущих хвостов. Но я чувствую легкое, как перышко, прикосновение страха. Вспоминаю золотистые глаза и маленькие смертоносные челюсти койота. Вдруг между собаками исчезает любая разница. Вокруг слишком много разинутых пастей. Я поднимаю над головой руки, тем самым подавая Мии условленный сигнал.

– Не проси ее о помощи, – шипит Джек.

– Но почему? Я всего лишь глупый ребенок.

Я пытаюсь храбриться перед Джек, но, когда собаки вежливо отступают обратно к центру загона и сбиваются в плотную кучу, из моей груди рвется облегченный вздох. Адреналин, пульсирующий в крови, медленно отступает. Когда Джек отворачивается, я слегка шевелю в адрес Мии пальцами. Она с хмурым видом изучает показания приборов и, кажется, не замечает моей маленькой благодарности.

Мы с Джек наполняем едой миски, пока собаки трепещут, сбившись в тугую, плотную свору. Проверяем, есть ли у всех вода, и убираем за ними в пластиковый мешок, со всех сторон облепленный предупреждениями о биологической опасности. Работа чуть ли не хуже разгрузки мяса. Потом выходим из загона и запираем за собой ворота.

Мия выпускает свору, которая залпом устремляется вперед – каждая к миске со своим собственным номером. Келвин за остальными не поспевает, отчего в моей душе шевелится печаль. Он такой хороший пес, и то, что ему приходится стареть, совсем не справедливо.

Псы набрасываются на еду. Воздух наполняется жадным хлюпаньем мяса и языков. Я протягиваю Мии пластиковый мешок с собачьими испражнениями. Она с отсутствующим видом его берет, все так же хмуро вглядываясь в приборы. Не знаю, что она потом делает со всем этим дерьмом.

Ненависть к Мии, похоже, отнимает у нас массу энергии. Порой мне хочется сбросить с себя эту ношу, будто тяжелый рюкзак.

В своем загоне, пошатываясь, стоит койот. Он, должно быть, сонный и растерянный, но все равно стоит, взирая на нас с видом короля, удостоившего нас своей аудиенции.

Я помню долгий разговор, когда нам было лет по семь. Мия объясняла нам генетические хитрости, благодаря которым кожа у нас не такая, как у нее, и как это может отражаться на нашей и ее жизнях за пределами Сандайла. Не думаю, что мы с Джек тогда могли взять в толк, что означает «афроамериканка». Теперь, похоже, я понимаю это чуть лучше. Как понимаю и то, почему эта уединенная, необъятная пустыня обладала в ее глазах такой привлекательностью. Здесь, вдали от больного, разбитого сердца цивилизации, царят мир и покой.

* * *

За ужином я с Джек не говорю. Острое жало обиды, как кнопка на стуле, никуда не делось и заявляет о себе каждый раз, когда я смотрю на нее или слышу ее голос. Ребенок. Когда подают десерт, Джек вываливает мне в тарелку всю свою клубнику. Эту ягоду она обожает.

– Не хочу, – говорю я.

– Знаешь, сегодня… Я назвала тебя «ребенком», считая, что это крутая кличка. Что-то вроде Санденса Кида.

– Уууух… – помимо воли вырывается у меня. Ничего не поделаешь: так случается каждый раз, когда в голову лезут мысли о Роберте Редфорде.

Как-то раз после отъезда проведшей у нас лето аспирантки на стене остался постер «Буч Кэссиди и Санденс Кид». Фильм мы никогда не видели, плакат Фэлкон вскоре выбросил, потому что не верит в подобные вещи, но было слишком поздно. Мы уже успели увидеть ЕГО.

– Ладно, – говорю я, хотя знаю, что она врет и на самом деле имела в виду глупого ребенка, но, по крайней мере, она пытается загладить свою вину. – Спасибо, Кэссиди.

Джек берет из вазы яблоко, отхватывает зубами один огромный кусок и жует, не закрывая рта. Выглядит совершенно неприлично, и я хохочу так, что Павел в испуге поднимает на меня глаза. На первый взгляд это кажется смешным, но в действительности за ее баловством кроется самый тайный, самый важный посыл, который она пытается донести до меня только по особым случаям. Я всегда буду о тебе заботиться. Джек берет меня под столом за руку, и после этого все и правда приходит в норму.

Опять тот самый день. Наступает раз в месяц и не перестает нас пугать. Томография и анализы крови.

Лаборатория томографии располагается в самом маленьком здании комплекса. Вокруг нее, похоже, больше, чем где-либо, разрослись кактусы и теперь выгибают навстречу нашим голым рукам и ногам спины, когда мы идем по узкой тропе. Фэлкон щелкает выключателем, и комната озаряется белым, по обыкновению резким сиянием неоновых ламп на потолке. Я давно заметила, что ученым просто не дано добиться нормального освещения. Им, по-видимому, нравятся одни крайности – либо слепящий свет, в котором рельефно проступают даже самые мелкие детали, либо угольная чернота.

Игла уже не причиняет боль, а может, мы к ней просто привыкли. Пока я не смотрю на нее и думаю о щенках, все в полном порядке. Гадолиний, устремляясь по венам, порождает ощущение холода и пылающим факелом озаряет определенные участки нашего мозга, давая Фэлкону возможность увидеть, что там происходит.

Внутри томографа холодно. Узкая, холодная, наполненная звуками машина, порождающая ассоциации с призраками, стучащими в твой гроб. В ней тяжело дышать, но, выходя, я каждый раз заставляю лицо расплываться в улыбке. Потому что следующей идет Джек.

– Веселее, Джекфрут, – говорит ей Фэлкон.

Сестра теребит на шее звездчатый шрам, как делает каждый раз, когда чего-то боится. Сама мысль о том, что ее можно увидеть изнутри, повергает ее в ужас.

Закончив с нами, Фэлкон часами смотрит на карту мозга каждой из нас. Из-за светлых и темных разводов на них они похожи на снимки ночного города с высоты птичьего полета. Больше всего мы интересны отцу, когда нас нет рядом.

В гулкое гудение машины врывается оглушительный треск. Потом это повторяется снова и снова, и вот я уже слышу, как она кричит. Фэлкон уводит Джек как можно быстрее, но все равно не успевает. Ее лоб залит кровью в том месте, где она им билась. Темноты она боялась всегда, но я в жизни не видела ее такой бледной и со взглядом, за которым будто проглядывает смерть.

– Мы обещаем – никаких томографий больше не будет, – говорит Мия.

На кухонном столе перед нами стоят дымящиеся чашки с какао. Джек по-прежнему дрожит.

Фэлкон стоит немного в сторонке, прислонившись к стойке, и, склонив набок голову, смотрит на нее.

– Но анализы крови будут проводиться и дальше, – говорит он.

Потом мягко берет ее под руку и добавляет:

– Слушай, Джекфрут, а давай-ка прогуляемся под звездами. Ты, Роб, на этот раз с нами не пойдешь, – обращается он ко мне.

* * *

Наконец, Фэлкон с Мией выключают в комнате свет и уходят. Она хотела было с нами немного посидеть, но Джек хватило одного взгляда, дабы положить этой затее конец.

– Тоже мне придумала, нам уже по семнадцать лет.

Внизу заводится проигрыватель, за звуками которого пробивается тихий шелест голосов. Павел, Мия, Фэлкон.

Джек включает небольшую лампу. В ее розовом свете я вижу, как она с силой прижимает к груди куклу Роб. Когда мы были маленькие, Фэлкон делал нам кукол из соломы. Они похожи на тех, которых мастерят к празднику урожая. Маленькие страшилки с выжженными кочергой глазами и торчащими во все стороны волосами, будто у ведьм. Но мы их любим – или не можем без них обойтись. Одно с другим может переплетаться очень тесно. Теперь куклы совершенно обтрепались, их черты растворились, с лиц исчезло всякое выражение, они превратились в две грязные бесформенные фигурки. Джек называет свою Роб, я мою Джек. Во время ссор мы наказываем не друг дружку, а их. Когда я не хочу делиться с сестрой клубникой, у куклы Роб случается вывих руки или выбитый глаз. А когда Джек отрезает у меня во сне прядку волос, я изображаю на безжизненном лице куклы Джек огромный шрам. При этом мы ничего друг дружке не говорим. Эти куклы дают нам возможность без потасовок выразить чувства. Потому что драться мы бы просто не смогли. Ведь, кроме меня, у нее никого нет. Как и у меня кроме нее.

– Ты в норме? – спрашиваю я. – Что произошло?

У нее на плече скотчем приклеена вата.

– Фэлкон опять повел тебя в лабораторию томографии?

Джек поглаживает меня по руке.

– Нет, лишь взял на анализ немного крови. Он очень тревожится. Прости, что напугала тебя.

– По крайней мере, нам больше никогда не надо будет проходить эту томографию.

Я стараюсь вложить в голос побольше смелости, но она права – я и правда напугана. Джек теребит ручку своей куклы.

– Во время пребывания там ты когда-нибудь что-то видела?

– Что ты имеешь в виду?

В мои жилы запускает свои холодные пальцы страх.

– Ничего! Просто в темноте мне видится черт знает что, только и всего.

Джек сует куклу Роб под подушку.

– Не бойся, Роб, – шепчет она ей, – все хорошо.

То же делаю и я. Кладу куклу Джек к себе под одеяло, окутываю теплом своего тела и шепчу:

– Здесь тебе ничего не грозит, Джек.

До боли знакомые прикосновения щек к потрепанным лицам кукол приносят нам утешение.

– Как думаешь, мама на нас сейчас смотрит?

– Она всегда на нас смотрит, – безапелляционно отвечает Джек, – и очень любит тебя, Роб.

Когда Джек произносит эти слова, я знаю, что это чистой воды обман, но мамино присутствие ощущается на удивление реально. По ночам я иногда чувствую, как она едва заметно гладит меня по голове.

Ночью происходит землетрясение, от которого комната дрожит мелкой дрожью. На комоде грохочут щетки для волос и лосьон, будто их потряхивает изящный полтергейст. Вдали воют собаки. Джек радостно вскакивает и кричит:

– Ну ничего себе!

– Дом вот-вот рухнет! – испуганно ахаю я, когда под ногами опять дрожит земля.

Увидев, до какой степени меня обуял страх, Джек меняется в лице и забирается ко мне в постель. У нее теплые руки. Я закрываю глаза и представляю вместо нее маму. Меня никак не отпускает прошлая ночь – вид окровавленного лица Джек, разговоры о привидениях. Мир в этот момент кажется совсем уж ненадежным. Даже земля и та не желает стоять на месте.

– Все хорошо, Санденс, – говорит Джек, – все хорошо.

– Да, Кэссиди, все хорошо.

На деле со мной все совсем плохо.

– Ненавижу землетрясения.

– Я от них тоже вся дрожу, но по-хорошему, – отвечает Джек. – Земля будто пускается в пляс. Так или иначе, на этот раз, думаю, все уже кончено. Может, попробуем еще немного поспать?

Она снимает с волос опавший листик. Потому что никогда не причесывается как следует, прежде чем лечь спать.

Я качаю головой. Сердце никак не может перейти обратно на спокойный ритм и бьется в груди неровными, рваными толчками. Джек гладит меня по голове.

– Тихо, тихо, – приговаривает она, – а то придет Мия и сделает тебе своей дадашкой бо-бо.

Эту фразу она произносит на южный манер, переливисто растягивая слова, копируя говор Мии. Не знаю почему, но я после этого всегда чуть не умираю от хохота.

«Дадашкой» Джек всегда называла принадлежащий Мии карабин 22 калибра. В детстве ей долго не удавалось научиться правильно выговаривать букву «в». Дверь в ее исполнении превращалась в «дерь», а хворь в «хорь». Она не понимала, что оружие такого типа называют просто «двадцать два». И сколько ее ни поправляй, произносила «да-да», имея в виду «два-два». Это было давным-давно, теперь она выговаривает все правильно, но каждый раз, когда при мне называют карабин «двадцать-два», в голове все равно эхом отзывается пресловутое «да-да».

У щенка койота правильный набор генов, точнее, даже два. Фэлкон провел анализ крови, которую взяла Мия. Поэтому для своры он подойдет вполне. Меня охватывает подлинное облегчение, не лишенное толики гордости. Я ведь ей говорила! Вместе с тем в душе шевелится беспокойство. Дальше у нас идет проверка. Вставка.

– А мне можно пойти? – спрашиваю я Мию.

Мне кажется, что, если я буду рядом, у меня будет возможность его защитить, хотя в этом, понятное дело, нет никакого смысла.

Собачья лаборатория располагается рядом с томографической и представляет собой неоштукатуренное здание из шлакоблоков, прячущееся в зарослях гигантских кактусов цереус. Совершенно безобразное, напоминающее то ли тюрьму, то ли производственный цех. Именно там собакам проводят процедуру вставки, перед тем как запустить в стаю.

Внутри прохладно, жужжат приборы, все выдержано в зеленых тонах. В воздухе стоит горький запах нагревшейся электропроводки. Несколько аспирантов в белых халатах скучающе пялятся на центрифугу. Остальных не видно, они сейчас в темных комнатах в глубине здания. На определенной стадии препараты для собак следует производить в полной темноте. За рабочим столом, перешептываясь, возятся с пипеткой и мензуркой парень и девушка.

– У тебя есть? – спрашивает он.

– Ага, – отвечает она, – ой, чуть было не уронила…

– Ничего страшного, – медленно и непринужденно произносит он, после чего они оба смеются. В следующее мгновение они видят перед собой Мию и напрягаются, но парень все равно не может согнать с лица ухмылку, которая, похоже, слишком долго блуждала на его губах. У него поблескивают глаза.

– Эй вы, – резко бросает им Мия, – вас же должны были сменить.

– Простите, – говорит девушка.

Когда они уходят, она коротко, пронзительно хохочет, а парень на нее цыкает. Тьфу ты! Как же они бесят. Эти студенты возомнили, что Сандайл создали исключительно для них, а мы всего лишь дети, которые здесь по какой-то непонятной причине живут.

По зеленому коридору мы с Мией проходим в небольшую комнату в самом его конце, напоминающую тюремную камеру. Койота уже усыпили, и теперь он тихонько дышит на столе. Мия вынимает из ярко-желтой коробки шприц. На первый взгляд в процедуре вставки нет ничего особенного. Это просто укол, содержащий закодированные в бактериях инструкции. Мия научила эти бактерии копировать ДНК. Попадая в организм койота, они вырезают вредные участки его ДНК, такие как ген убийцы-психопата, и замещают их копиями хороших, как их учила Мия. В моем представлении они превращаются в миллион крохотных ножниц, слишком маленьких, чтобы увидеть их невооруженным глазом, суетливо вырезающих фигуры, как дети, мастерящие бумажные гирлянды, и заменяющих их собственными, уже хорошими версиями, дабы заполнить пустые места. Чик-чик-чик. После этого его мозг будет готов, Мия налепит ему на голову небольшой котелок из зубного цемента и запустит в стаю. Однако только в том случае, если все пройдет хорошо.

Мия вонзает ему в плечевую мышцу иглу. Все, дело сделано. Маленькие ножницы, оказавшись внутри него, принимаются за работу. Чик-чик. Чик-чик. Вскоре койот избавится и от злобы, и от страха. Станет хорошей собачкой. Когда проснется, для него все будет уже по-другому, он сможет присоединиться к своре. У него вздымаются золотистые бока. Он спит, суча во сне лапами.

После тускло освещенной лаборатории яркое солнце слепит глаза. Когда Мия выходит, я иду за ней, но она поворачивается и говорит:

– Знаешь, Роб, хватит с тебя науки. Пойди лучше займись чем-нибудь приятным, чтобы с пользой провести время.

Но я не знаю, что может доставить мне удовольствие. Мне хочется сделать что-то, что позволит избавиться от одолевающего меня скверного чувства.

Иду на кухню. В кладовой кто-то есть, до меня доносятся обрывки разговора о микробах. Я молча делаю сэндвич с желе, заворачиваю его в вощеную бумагу и выскальзываю на улицу.

В теплице стоит радужный туман. Из труб наверху срываются крохотные капельки воды, похожие на застывшие в воздухе драгоценные камешки.

От влаги и прохлады на коже становится хорошо.

Здесь, в восточной части теплицы, мы выращиваем овощи – кустики помидоров с крупными листьями и тощие, высокие бобы. Большая ее часть отгорожена плотной пластиковой стеной. Там растут ядовитые культуры, поэтому каждый, кто туда входит, обязан принять меры предосторожности. Прямо сейчас за матовой пластмассовой стеной смутно виднеются силуэты двух студентов, медленно двигающихся среди высоких рядов в защитных костюмах и масках, будто космонавты. По виду растения совсем не опасны – небольшие стебельки с самыми обычными зернами. Скорее всего, рожь. Но вся суть яда в том и заключается, что его невозможно увидеть. Потом, когда покачивающиеся золотистые колоски почернеют, Фэлкон соберет урожай зерна и отправит его в лаборатории для дальнейшей обработки.

Кто-то легонько стучит костяшками пальцев по моей голове. Я с трепещущим сердцем подпрыгиваю.

– Вернись на землю, Роб.

Это всего лишь Павел, которого я тут же бросаюсь обнимать.

– Я тебя искала.

– Вот и замечательно. Помоги мне накопать морковки.

– А давай лучше ты расскажешь мне какую-нибудь историю.

Его байки я обожаю.

– Нет, у меня нет времени, слишком много надо набрать морковки. Сама знаешь, что сделает Мия, если я не принесу ее на кухню.

Я тихо хихикаю – Павел очень любит рассказывать истории, а Мия в жизни никому ничего не сделает.

– Расскажи, как в Сандайле появились первые собаки, доставшиеся нам от Грейнджеров.

– Давай лучше дергать морковку!

– Может, вот это поможет тебе изменить решение? – говорю я, вытаскивая из кармана сэндвич с желе.

– О боже, дети. Никогда вы не оставите меня в покое.

Павел подтаскивает пару пустых ящиков и переворачивает их, чтобы на них можно было сесть. Как же замечательно в этой прохладной теплице, где над нашими головами туманом клубится водяной пар. Он разворачивает сэндвич с желе и в два приема его проглатывает.

– Ну так вот, – говорит Павел, усиленно работая челюстями, – давным-давно, когда в Сандайле не было не только собак, но и вас, здесь жили только Мия, Фэлкон и я.

– И Лили, – напоминаю ему я, – моя мама.

– А то как же. Нас было четверо, и больше ни одной души. Только где-то далеко о себе заявляли собаки. По ночам мы слышали их лай. Ав-ав-ав!

– Здешние псы лают совсем не так, – напоминаю ему я.

– Ладно, уговорила. Американцы. Гав-гав-гав.

– Гав-ав, Павел.

– Чушь какая-то. Ты слушать будешь или спорить со мной, а?

– Спорить!

Он с силой трет меня рукой по голове, которая через несколько мгновений уже вся пылает, и я вскрикиваю.

– По ночам по ту сторону пустыни мы слышали скулеж псов. Он доносился из каньона, где тогда располагалась щенячья ферма.

– У подножия Коттонвудских гор, – говорю я.

– Ну да. Лина и Берт Грейнджеры держали всех своих псов взаперти в темных клетках. Морили их голодом и заставляли рожать все больше и больше щенков, чтобы потом их продавать. Причем как породистых и дорогих, так и дешевых, для нужд лабораторий. Они продавали их сотнями, чтобы на вырученные деньги покупать наркотики, которые просто обожали. Заставляли собак драться за еду, а если не могли какую-то из них продать, вешали ее и смотрели, как она умирает. Им это казалось весело. Говорят, что некоторые их питомцы предпочитали с разбега биться о стену, лишь бы больше не жить такой жизнью.

Каждую божью ночь мы все – твоя мама, Фэлкон, Мия и я – слушали их скулеж и говорили себе: «Нет, с собаками так обращаться нельзя». А потом придумали план. С наступлением темноты взяли ружья и ножи, вымазали черной краской лица, чтобы нас никто не увидел во тьме, и двинулись к каньону. Чем ближе мы подходили, тем громче скулили собаки. Маленькие выли, большие лаяли. Им всем было больно.

Когда мы заглянули в окно, нашим взорам предстала жуткая картина. В комнате рядами стояли клетки. Лина с Бертом смотрели телевизор. Фэлкон прикладом ружья вышиб дверь. Мы влетели внутрь, они вскочили на ноги. Завязалась драка! Лина закричала и бросилась душить Мию. Прогремели выстрелы. Бах-бах-бах! Когда дым рассеялся, мы увидели, что Лина с Бертом по ошибке убили друг друга.

Потом мы открыли клетки. Псы выходили из них медленно, как старики. За всю свою жизнь они ни разу не видели неба. Но потом стали ко всему принюхиваться и вдыхать воздух. У них заблестели глаза. Они стали лизать нам руки. Мы все вместе возвратились в Сандайл. Собаки прыгали впереди нас в лучах пустынной луны и лаяли, на этот раз от радости. Ав-ав-ав! Теперь мы все дружно живем здесь, и каждый из нас счастлив.

Историю о том, как Мия с Фэлконом привели с гнусной щенячьей фермы по соседству в Сандайл первых собак, я, конечно же, знала. И, разумеется, знаю, что ни в какой дом к Гренджерам Фэлкон, Мия, Павел и Лили не вламывались, не набрасывались на них и не воровали у них питомцев. Но, глядя на маленького койота, мне захотелось услышать ее в изложении Павла. В ней мы выступаем в роли хороших парней, благодаря чему я чувствую себя лучше, думая о том, как с собаками обращаются в Сандайле. У них всегда есть еда и солнце. У нас они живут лучше, чем в какой-нибудь лаборатории или питомнике наподобие щенячьей фермы.

Мы с Павлом копаем морковку. Но если я ее попросту выдергиваю, он аккуратно вытаскивает из земли, будто убеждая. Его руки действуют не лучшим образом. Пальцы еще помнят голод, мышцы и связки просят их накормить. Но наполнить морковкой корзину он все же может. Вон с веревок весело сорвалась ветка вьющейся фасоли и косо свесилась с палки, служащей ей опорой. Павел осторожно берет ее рукой и возвращает обратно, стараясь не повредить лист. Бечевку завязывает своим привычным узлом, который сам называет булинем. Мы с Джек пытались научиться его завязывать. «Надо всего лишь представить, что веревка влюблена», – говорил когда-то он нам, когда мы разочарованно кричали. Некоторые его мысли не поддаются точному переводу с родного для него польского языка. «Ей больше всего на свете хочется стать узелком».

– Все еще витаешь в облаках, Роб? – спрашивает Павел, отряхивая от земли длинный корнеплод. Обвести его вокруг пальца очень трудно. Порой кажется, что он улавливает твои чувства даже раньше тебя самого.

– Мне все не дает покоя вопрос, почему ты отличаешься от нашей семьи, – говорю я, – хотя живешь здесь, сколько я себя помню.

– Премного благодарен, – отвечает Павел, – а сама ты что по этому поводу думаешь?

– Такое ощущение, что ты благодаришь судьбу за то, что оказался у нас, – говорю я, – для меня это неожиданно.

– Мне есть за что благодарить и ее, и вас, – говорит он, – ведь вы все дали мне дом. Впервые после того, как я угодил в тюрьму.

– Это, наверное, было не так просто.

– Так и было. Сначала надо было завоевать их доверие. Но вскоре они увидели, что на меня можно положиться. И приручить. К тому же я отлично управляюсь с псами.

Когда Павел кладет в корзину очередную морковку, я мельком вижу под его рубашкой краешек выцветшей синей татуировки.

– Что это?

Павел всегда носит одежду с длинным рукавом. Раньше я никогда не задавалась вопросом почему или что под ней может оказаться.

– Прошлое, – отвечает он.

– А можно посмотреть?

Несколько мгновений он не сводит с меня глаз и говорит:

– Можно. Почему бы и нет.

Затем закатывает рукав. На предплечье выстроились в ряд девять фигурок, нарисованных голубоватыми чернилами, как мне кажется, когда-то черными. Поначалу я думаю, что это люди, но, приглядевшись внимательнее, узнаю в них шахматные пешки.

– Ты что, так любишь шахматы?

– Играть в них меня научили мать с отцом. И не только меня, но всех моих братьев и сестер. В детстве в нашей семье было сыграно великое множество партий. Именно поэтому я решил представить всех их в виде пешек.

– А где твои близкие сейчас?

– Их больше нет, – говорит Павел. – Не проходит дня, чтобы я по ним не тосковал. А когда впервые сюда приехал девятнадцать лет назад, Мия меня обняла. Тогда она, разумеется, работала ассистенткой у твоего отца, но была очень добра. В тот момент ко мне впервые за много лет прикоснулся другой человек, не считая потасовок и драк. Я был страшно одинок.

– Как жаль, – отвечаю я. – А вот мне никогда не бывает одиноко, потому что рядом со мной всегда Джек.

При этом мысленно я пытаюсь представить, как это может быть. Но обнаруживаю только дыру, пустое место. Я без сестры – такой реальности попросту не существует.

– Джек я понимаю, – говорит Павел, – ей плохо.

Хотя он произносит эти слова тихим, спокойным тоном, в моей груди почему-то образуется тоненькая ледяная трещина.

– Неправда.

– Возможно, ты просто не желаешь этого замечать.

– На всем свете никто не понимает ее лучше меня.

В душе закипает ярость. Да как Павел вообще смеет так говорить? Подняв на него глаза, я вижу, что от оросительной системы его лицо все мокрое и блестит, словно его покрыли глазурью. И вдруг понимаю, что это слезы. Вспоминая прошлое, Павел порой плачет. Когда-то он занимался очень нехорошими делами, и все, кто ему был дорог, от него отвернулись. А может, умерли. Он долго сидел в тюрьме, а по выходе из нее остался совсем один. Как заново родился. Теперь мы его семья. Но, хотя на свободе он уже двадцать лет, частичка его «я» так и осталась за решеткой.

Вечером мы с Джек лежим, взявшись за руки, каждая на своей кровати. Я с силой сжимаю ее ладонь. Как по мне, так Павел вообще ничего не понимает. Джек принадлежит мне, а я ей. Вот как обстоят дела. Никто не знает нас лучше, чем мы друг дружку. А Павел может катиться к чертовой матери. Козел.

– Джек…

Сестра отвечает не сразу, и я уже не в первый раз чувствую, что ее мысли блуждают где-то далеко. Она молчит, не столько растворившись в раздумьях, сколько на чем-то сосредоточившись. Хотя нет, скорее куда-то смотрит. Проследив за ее взглядом, я вижу только белую стену напротив зашторенного окна.

– Джек… – повторяю я.

Чтобы повернуть голову, времени ей требуется чуть больше обычного.

– Чего тебе, Санденс?

В ее взгляде нет жизни. Несколько жутких мгновений мне кажется, что на меня смотрит кукла Джек. Безликое соломенное лицо. Выжженные кочергой глаза. С ней что-то не так.

Нужно храбриться. Пытаюсь представить, что бы сделала она сама, дабы мне помочь. Потом обнимаю ее.

– На что ты смотришь?

Джек чуть поворачивается ко мне, но продолжает глядеть прямо перед собой и говорит:

– Они повсюду, Роб.

Эти слова едва слышно слетают с ее губ, с самого их краешка, будто в комнате есть кто-то еще, способный нас подслушать.

– Лезут через стены.

– Кто?

– Собаки-призраки.

– Не дури, – говорю я, хотя и сама чувствую себя не в своей тарелке. По всему телу пробегает легкая дрожь.

– Смотри! – восклицает она.

В ее голосе слышится такое неистовство, что я и правда гляжу, но вижу лишь зашторенное окно и стену, на которой виднеется глубокая царапина, оставшаяся после того, как нам однажды вздумалось поиграть на ней в сквош.

– Там ничего нет, Кэссиди, – говорю я, – ничегошеньки.

– Они здесь… – отвечает она, протягивает руку и шепчет: – Корица… Ко мне, девочка. Сюда, Джинкс. И ты, Джетро. Ты же ведь помнишь их, Роб? Они были всего лишь щенками, но Мия прикончила их из своей дадашки, сказав, что они слишком больные, чтобы жить. Вот Артур. Тоже ходил у меня в любимчиках, но из-за Мии заболел клещевой лихорадкой. Только потому, что она недостаточно внимательно за ним ухаживала. Есть и другие, Роб, столько тех, о ком я ничего не знаю. Все мертвые собачки. И всех спровадила на тот свет убийца Мия.

Джек плачет и дрожит. Я в таком шоке, что в голову даже приходит мысль позвать Мию. Но вместо этого говорю:

– Посмотри на меня. Возьми за руку. Там ничего нет.

– Сколько вокруг светлячков…

Когда Джек поворачивается ко мне, я не вижу в ее глазах ни слезинки. От страха она их так распахнула, что на них даже нельзя различить век. Сестра берет меня за руку. Мне кажется, что чтобы привычно прижать ее к сердцу, но вместо этого она выкручивает ее таким жестом, будто пытается свернуть кому-то шею.

– Ай! Джек, мне больно!

– Не хочу возвращаться, – говорит она, смотрит перед собой все тем же невидящим взглядом и дергает за каждый палец, словно желая их оторвать.

– Да больно же! – опять говорю я, чувствуя, как в груди нарастает паника.

Джек опускает голову. Я с облегчением вижу, что она, как в детстве, подносит мои пальцы к губам, чтобы поцеловать.

– Не заставляй меня, – говорит она.

До меня слишком поздно доходит, что ей вздумалось сделать. Когда зубы сестры вонзаются в мой большой палец, я вскрикиваю и награждаю ее увесистой пощечиной.

Джек тупо на меня смотрит и только теперь начинает плакать. Потом поднимает куклу Роб и прижимает ее к груди. Из уголка ее рта по подбородку на голову игрушки стекает тоненькая струйка крови. И не чьей-нибудь, а моей.

– Зачем я это сделала? – шепчет она кукле в головку, в то место, где положено быть уху. – Зачем?

Колли

Мама умолкает. Выглядит исхудавшей и опустошенной – будто все это время держалась только благодаря этой истории, которую хранила в душе. А теперь, поведав ее мне, сдувается, как мяч.

– Думаю, мне надо отдохнуть, Колли.

– Надо, так отдыхай.

Интересно, чем бы здесь заняться? Телевизора ведь нет.

Мама подходит к холодильнику. Из большого полиэтиленового пакета доносится запах мяса.

– Прости, солнышко, – говорит она, – тебе это все наверняка показалось очень странным.

– Позволь мне сделать это самой, – говорю я, – в смысле мясо.

Мама, должно быть, и правда страшно устала, иначе ее разрешения мне не видать как собственных ушей.

Спорю на что угодно, что стоит забраться на западный гребень, как я увижу ее сама.

Закат того же кроваво-красного цвета, что и требуха. Я горстями бросаю мясо через забор. Стейки, уже приобретшие коричневато-пурпурный оттенок, то есть начавшие подтухать, шлепаются на землю. В руках оказывается большой кусок мяса на кости, надо полагать, баранья нога. Такая тяжелая, что мне не перебросить ее через ограду. В конечном итоге я решаю ее бросить по эту сторону, чтобы никуда не тащить. Подберу на обратном пути.

Забираюсь на западный гребень, где солнце все еще освещает вершины Коттонвудских гор. И тут же вижу ее в арройо. Вот она, щенячья ферма. Какое дурацкое название. Об этом местечке я знаю все, специально изучала, чем занимались здесь Лина и Берт.

«Может, она привезла тебя сюда, чтобы сунуть в этот питомник?» – спрашивает Бледняшка Колли, заставляя меня подпрыгнуть. В последнее время она все больше помалкивает. Может, спит?

«Заткнись, – говорю я, – его в любом случае здесь больше нет». Это для меня не секрет. Мне нравится библиотека с ее уютным шелестом микрофиш.

Возвращаясь домой, я не столько слышу, сколько чувствую за спиной какое-то шевеление. Но когда оборачиваюсь, вижу лишь длинные тени от ветвей можжевельника. Мясо за оградой исчезло. Как и большая баранья нога, которую я оставила по эту ее сторону. «Ты погляди, а, – говорит Бледняшка Колли, – надо полагать, в заборе где-то образовалась дыра».

Я бегу в полумраке, чувствуя, как по всему телу ползают мурашки.

Мама выглядывает меня в окно, наморщив лицо, в котором явно читается тревога. А когда я вхожу в дом, обнимает, чему я не противлюсь. Не хочу ее снова бесить.

– Кто-то забирается к нам через ограду, – говорю я.

Мама бледнеет и отвечает:

– Колли, ты больше не будешь выходить на улицу одна.

После чего обходит дом, закрывает двери и окна, запирает ставни.

– Пустыня может казаться безжизненной, но в действительности это совсем не так, – говорит она, качая головой, – соседей здесь предостаточно. Павел то и дело пугал нас историями о…

Мама закрывает глаза и судорожно сглатывает.

– Ладно, не бери в голову…

Выглядит она уставшей и безобидной. Но я еще помню, как у нее побагровело лицо и как она орала, будто мартовская кошка. Вечером накануне нашего отъезда ударила меня, а по приезде сюда то и дело трясла за плечи, вопила, разбила мой фотоаппарат. Да, она точно неуравновешенна.

В случае опасности вариантов реагировать только три – бежать, бороться или попытаться подружиться. Какой из них выбрать, я не знаю.

Я иду к маме в спальню и открываю дверь. Она спит. Смотрю, как она дышит, скольжу взглядом по щеке и губам. Одна ее рука чуть согнута в локте, другая свисает с кровати. Ее дыхание – тоже часы. Вдох, выдох, вдох, выдох. Я несколько мгновений к нему прислушиваюсь.

На комоде вибрирует ее телефон, урча от полученных сообщений.

Я на цыпочках подхожу и беру его в руки. «Жжжжжж», – суетится он в моей руке. Опять папа. Я спускаюсь с ним в гостиную, на поворотах лестницы ступая на цыпочках, будто фея.

Звоню папе. Он тут же отвечает:

– Роб?

Я с большим трудом узнаю этот пронзительный от злости голос. Свернувшаяся змея!

– Пап… – говорю я.

– Колли? – спрашивает он вмиг изменившимся тоном, в котором теперь чувствуется теплота. – Привет, малышка, ты в порядке?

– Думаю, да, – отвечаю я.

– А где мама?

– Хррр, – звучит мой ответ, – смайлик в виде спящей мордашки.

– Как она себя вела? – Он говорит тем настороженным, бесцветным голосом, к которому прибегает каждый раз, когда не хочет показать, что злится. – Давай, рассказывай.

– Обнаружив в чемодане ту находку, пап, она здорово меня встряхнула.

С какой стати он сказал, что будет весело?

– Ты сфотографировала ее, чтобы мы потом все посмеялись?

– Да, пап, – шепчу я.

– Вот и хорошо.

– Только все вышло совсем не так весело, как я думала. Мама бросила фотоаппарат на пол и растоптала его.

Я слышу, как папа протяжно вздыхает.

– Хреново. И ты, такая большая девочка, не смогла ее остановить?

В его голосе слышится напряжение. Я настораживаюсь, потому что знаю, каким он бывает, когда на него находит. Меня охватывает чувство, что из глаз вот-вот брызнут слезы.

– Почему вы с мамой опять ругаетесь?

– Детям этого не понять, дружок.

– Я могу поговорить с Энни?

– Сейчас, – через мгновение нехотя говорит он.

– Колли?

Когда она произносит мое имя, меня накрывает жаркая волна любви.

– Привет, – говорю я, – как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – отвечает она, – только вся чешусь. Почему вы с мамой меня бросили?

Она кажется мне такой маленькой, в ее голосе столько тоски, что у меня сжимается сердце, будто фланелевая тряпка.

– Нам с мамой надо поговорить, – говорю я Энни, – ведь она, сестренка… Она больна.

– Так же, как я?

– Типа того.

– Колли, а ты можешь сделать так, чтобы ей стало лучше?

– Попытаюсь, – отвечаю я, хотя на деле все больше впадаю в отчаяние. Как вообще вернуть в норму неуравновешенного человека? – А пока слушайся папу, хорошо?

– Да, – отвечает она. Но мне все равно тревожно. В ее голосе пробивается плаксивый тон, являющийся неизменным предвестником шалостей. Значит, жди проблем.

– Лучше вообще ничего не говори папе, – продолжаю я, – ты меня поняла? Если скажешь, мне придется тебя наказать.

– Хорошо, Колли, – произносит она своим тихим, испуганным голоском.

Однако гарантий нет никаких, Энни у нас девочка непредсказуемая.

Прижимая к уху трубку, я слышу, как на том конце кто-то тихо произносит:

– Ирв?

Потом слышится сдавленный звук, тут же сменяющийся аханьем.

– Здравствуйте, миссис Гудвин, – говорю я. Может, папа и ее стал дергать за волосы? Я не удивлюсь. Рано или поздно он поступает так со всеми. – Как мистер Гудвин? Как Сэм? Как Натан?

– Она как раз только что забежала, посмотреть, как мы, – вновь говорит папа в телефон.

– Знаешь что, – говорю ему я, – мне здесь с мамой хорошо. Тебе лучше остаться дома. Остаться и побыть с Энни.

Он что-то говорит, но я нажимаю маленькую красную кнопочку, и его голос пропадает. Отключаться, пока он не закончил, пожалуй, не стоило, ему это очень не нравится. Но я не хочу, чтобы он за мной приезжал. Энни нельзя оставлять одну. Не уверена, что мама сейчас тот человек, которому стоит рядом с ней находиться.

«Скоро у нас может появиться другая мама», – говорит Бледняшка Колли.

Я страшно взволнована, а в такие минуты все вокруг меня бурлит в вихре кипящего пара.

«Успокойся, Тепляшка Колли», – продолжает она.

«Заткнись».

Но она права, мне на самом деле надо успокоиться. Перед глазами пляшут яркие мушки, внутри вскипает то самое чувство, которое мне не остановить.

Я зажмуриваю глаза, сжимаю кулаки, неподвижно замираю и стою так до тех пор, пока окружающий воздух не перестает клубиться жарким черным маревом.

«Лучше бы тебе найти что-нибудь острое. В глаз иглу воткни!»

«Мама считает ножи», – говорю я Бледняшке Колли.

«Спорим, она их спрятала?»

Иногда Бледняшка Колли буквально блещет умом. Ящичек для ножей зияет пустотой. Как и большая подставка для них на кухонной стойке.

Я максимально выдвигаю ящичек. «Может, один все же остался? Может, куда закатился?»

«Хорошая мысль, – без особой охоты соглашается Бледняшка Колли. И через мгновение добавляет: – Слушай, там что-то есть».

Я достаю находку. Это старая черная коробка, усеянная разноцветными кнопками. С антенной, будто у радиоприемника.

«Что это?»

«Не знаю».

Я провожу по кнопкам пальцами, как по клавишам пианино. Сзади имеется панель – я ее открываю. Внутри все покрыто белым налетом. Что бы эта коробочка собой ни представляла, теперь она точно не работает.

Я нажимаю небольшую кнопочку, похожую на конфетку, но не вижу, чтобы это к чему-то привело. Похоже, неисправна. Однако мне нравятся сломанные вещи, больше не нужные другим, поэтому я кладу ее в карман.

Потом возвращаю мобильный телефон обратно на комод – осторожно, как живое существо. На секунду замираю, слушая мамино дыхание, а когда опять поднимаю на нее глаза, вижу, что она на меня смотрит.

– Тебе что-нибудь нужно, Колли?

Не думаю, что она видела, как я клала ее телефон. Или все же заметила?

Я стараюсь добавить в голос немного меда, подражая Энни.

– Мамуль, может, расскажешь мне, что было дальше?

Ей, похоже, это приятно.

– Хорошо, – говорит она.

Оружия у меня нет, бежать я не могу, поэтому мне остается только одно – подружиться.

Роб, когда-то давно

От усталости у меня все валится из рук, рубить собакам по утрам мясо с каждым днем становится все более отвратительно. После того как Джек привиделись призраки собак, я всю ночь не сомкнула глаз. Большой палец под бинтом легонько пульсирует. Мии я сказала, что ударила его молотком.

– Ты в порядке? – в двадцатый раз спрашивает меня Джек.

Не знаю, что ей на это ответить. Сама она выглядит как обычно, разве что немного уставшей. Поверить в то, что прошлым вечером она пыталась откусить мне палец, очень и очень трудно.

– Джек, что это было?

– Я думаю, мне приснился сон.

– Понятно, – отвечаю я.

На сон, конечно же, совсем не похоже, но спорить у меня нет ни малейшего желания.

– Это больше не повторится, Санденс, – говорит она, – обещаю тебе. Просто еще немного, и я здесь сойду с ума. Нам надо привести в действие План.

– Согласна, – говорю я.

О необходимости «привести в действие План», говорят девочки в Бингли-Холле. По правде говоря, я не думала, что нам и правда придется что-то делать. Для меня это лишь идея, сродни привычке лежать вечером в постели и грезить об идеальном бойфренде. У моего, например, белокурые волосы, выглядит он в точности как Роберт Редфорд, только с зелеными, как у меня, глазами. Занимается творческой профессией, к примеру хореографией. Француз. У Джек он спасатель, темноволосый, но с голубыми глазами, как у Роберта Редфорда. (Из двух наших воображаемых принцев ни тот, ни другой не проявляют ни малейшего интереса к науке.)

– Спрашивать Фэлкона будешь ты, договорились? – Джек вытирает о передник руки, оставляя на нем кровавую полосу. – Тебя он послушает. Ты же ведь у нас хорошая.

– Ладно, спрошу, – отвечаю я, – только никакая я не хорошая.

– О, Фэлкон… – говорит Джек и визгливым голосом продолжает: – А расскажи-ка мне опять о низкоактивной моноаминоксидазе А. – Потом прикрывает передником нижнюю часть лица и хлопает ресницами. – А я плохая. И интересная.

– Ты прям как Мэрджори в тот момент, когда она узнала о списывании на экзамене в четвертом классе.

– А вот и нет!

Когда Джек отворачивается, я осторожно кладу ей на хвостик немного потрохов, которые на несколько мгновений неподвижно замирают, а потом под ее вопли соскальзывают ей за воротник. И все возвращается в норму.

На длинных скамейках под палисандровым деревом почти никого нет. Наступает жара, большинство гостей Сандайла уже позавтракали и взялись за работу. Лишь на дальнем конце устроилась пара аспирантов, которым Фэлкон как раз рассказывает историю о своей учебе на первом курсе Массачусетского технологического института. Они слушают с широко распахнутыми глазами, энергично кивая. Кажется, один из них парень, а другая девушка, хотя у них одинаковая прическа и одинаково большие глаза. Эту историю, в которой фигурируют преподаватель философии и пончик, я слышала уже сто раз. Я не поняла ее, когда он рассказал ее при мне впервые, не понимаю и сейчас.

– Утром я отведу Двадцать Третьего в западный загон, – говорит Фэлкону Мия, наклонившись налить ему кофе. Вокруг ее лица ладаном клубится пар.

На мою тарелку ложится тень.

– Привет.

Подняв глаза, я вижу перед собой молоденького парнишку лет двадцати с небольшим в ослепительно-белоснежной рубашке на пуговицах – такой белизны мне сроду встречать не привелось. Пустое лицо, темные волосы, в общем, ничего интересного. Он склоняется ко мне, но чуть ближе, чем нужно. Я улавливаю исходящий от него под палящим солнцем запах чистой кожи.

– Роб, – говорит в этот момент Джек. Я даже не слышала, как она подошла. – Вот ты где.

Она проворно садится напротив меня, чтобы парню пришлось уйти.

– Ха! У вас же разного цвета глаза, – говорит он. – Раньше я этого не замечал.

– Не все близнецы абсолютно одинаковы, – произносит Джек, взяв меня за руку. – Надо же быть таким тормозом. Мы двуяйцевые, понял? Неужели в этих мудреных колледжах вас даже этому не учат?

– А ты умна, – говорит он. Ее грубость ему, похоже, даже нравится.

– Зато ты нет. В этой рубашке ты через двадцать минут будешь мокрый от пота. Здесь тебе пустыня, а не хухры-мухры.

Парень вскидывает вверх руки и уходит. Мы с Джек хихикаем. Когда она пришла, меня охватило невероятное облегчение. Сама я никогда не умела выпутываться из ситуаций, которые мне не нравятся.

– Девочки? – Мы вздрагиваем, Джек заливается румянцем. Прямо за нашей спиной стоит Мия. – С гостями мы в таком тоне не разговариваем.

Джек лишь смотрит перед собой, однако Мия кивает с таким видом, будто получила ее согласие, и направляется дальше в сторону кухни.

Джек берет из вазы с фруктами яблоко и ровным рядочком откусывает от него три небольших куска. Этот специфичный узор в виде небольших надкусов означает «Мия лузер».

Перехватив обращенный на нас взгляд Фэлкона, устроившегося по другую сторону стола, я доедаю яблоко, ощущая себя неуютно от того, что он не сводит с меня глаз. Почему бы им обоим просто не оставить нас в покое? Лузер. Во рту это слово сочится влагой. Глотая, я чувствую, как оно проваливается через горло в желудок и булькает там, как булыжник в кипятке.

Из расположившихся рядом зарослей пустынной жимолости доносится трель колибри. Ее порхающие крылышки превратились в размытое пятно, грудка кажется темно-красной капелькой.

– Как трепещущее сердце, вот-вот готовое выпрыгнуть из груди, – говорю я и тут же чувствую себя полной дурой.

– Она как мы с тобой, – отвечает Джек, глядя на птичку, – мы тоже два сердца, вылетевшие из наших тел, я твое, а ты мое.

По всему моему телу разливается тепло. Из нас двоих сентиментальна обычно я.

– Фэлкон, – говорит Джек, – мы с Роб хотели тебя кое о чем попросить.

– Ну что ж, давайте тогда поговорим, – отвечает он, направляясь к вытянутой в длину деревянной беседке на вершине ближайшего холма с бревнами вместо стульев, низенькими столами и трибуной. Именно там отдыхают взрослые, когда спадает дневная жара. Беседка выходит на запад, из нее открывается прекрасный вид на пустыню и синеющие далеко вдали горы.

– Я, пожалуй, сяду, – говорит Фэлкон, – если разговор предстоит важный. Это помогает сосредоточиться.

Затем подтаскивает к себе бревно и элегантным движением на него садится. Мы с Джек остаемся стоять перед ним.

– Фэлкон, – говорю я, но тут же умолкаю и беспомощно смотрю на Джек.

– Мы тут подумали и решили подать документы в колледж, – произносит она.

– Что ж, – отвечает он, приподняв бровь, – об этом, конечно же, действительно есть смысл поговорить.

– Но сначала нам хотелось бы походить с годик в обычную школу, чтобы научиться всему, что положено знать. – От страстного желания у Джек чуть не срывается голос. Ее рвение тотчас передается мне, хотя в действительности я его не разделяю. – Чтобы поступить в колледж, для начала надо закончить школу. К тому же нам надо узнать об очень многих вещах, таких как работа с деревом.

Я понятия не имею, где она всего этого нахваталась.

– Милые мои девочки, – говорит Фэлкон, – как же я рад, что вы ко мне подошли. Если хотите, мы можем внести изменения в ваш учебный план. Может, вам мало уроков игры на кларнете? Или, может, многовато занятий по арабскому?

– Мы хотим ходить в настоящую школу, – шепчет Джек.

Я чуть ли не читаю ее мысли. Зеленая лужайка, вскинутая в воздух клюшка для лакросса, развевающаяся юбчонка и товарищи по команде, восхищенно разинувшие рты.

– Но зачем? – спрашивает Фэлкон, выказывая неподдельную озадаченность. – Я и сам могу научить вас всему, что нужно знать.

– Это совсем другое, – продолжает Джек. Я предостерегающе кладу руку ей на плечо, твердое как скала. Она сжала кулаки, ее мышцы судорожно напряжены. – Мы хотим бывать в других местах. Почему нам нельзя хотя бы КУДА-ТО поехать? Так нечестно! Я хочу ходить в обычную школу и жить обычной жизнью.

Не знаю, что Джек подразумевает под обычной жизнью. У меня представлений о ней тоже нет. Что же касается школы, то единственным известным нам примером является Бингли-Холл, только вот насчет его обычности у меня есть сомнения.

Фэлкон мрачнеет лицом.

– Я старался дать вам не школу, а образование, – говорит он, – это гораздо лучше. И мне жаль, что этого вам оказалось недостаточно.

– Тебе нравится, когда вокруг тебя куча людей, – тихо произносит Джек, подпуская в голос яда, – правда, Фэлкон? Жаждешь, чтобы тебя все хвалили, говорили, какой ты хороший и добрый. Для тебя это что-то вроде небольшой страны, в которой ты избран президентом. А нас ты не хочешь отпускать, потому что от нашего присутствия тебе здесь хорошо.

С этими словами она хватает камень и с силой его швыряет. Пролетев мимо Фэлкона, тот попадает в одну из опор беседки. В синее небо взлетает сосновая щепка, оставляя на дереве свежий бледный скол.

– Джек! – полным ужаса голосом восклицаю я.

– Нет-нет, Роб, пусть выразит все, что у нее накопилось, – произносит Фэлкон и обращается к Джек: – Ты злишься, моя дорогая. Ну что ж, так тому и быть. Выпусти из себя пар.

Сестра буравит его взглядом, и, клянусь, я взаправду вижу, как ее кожа сочится гневом, как мираж над песком. Через несколько мгновений она начинает плакать – громко некрасиво всхлипывает, скалит зубы, растягивает губы в гримасе боли.

Фэлкон обнимает ее за плечи, она тут же сдувается, льнет к нему и говорит:

– Прости.

– Ничего.

По мере того как он гладит ее по голове, она постепенно успокаивается.

– Этим утром никаких рутинных обязанностей, договорились? Пойди лучше займись чем-нибудь приятным, чтобы с пользой провести время.

Эту фразу Мия и Фэлкон повторяют нам без конца, хотя я даже не знаю, что она означает. Когда Фэлкон гладит Джек по щеке, та вздрагивает и отстраняется.

– И еще одно, будьте добрее к Мии.

От того, что Фэлкон запретил нам школу, я чувствую в душе огромное облегчение. Всегда существовала жуткая возможность, что он посчитает это нашим общим решением.

На Великую Жертву Павел притаскивает сразу несколько охапок можжевеловых веток. Они потрескивают и шкворчат в костре, распространяя в ночи едкий запах. Сам он вертит в пальцах кусок бечевки, то завязывая ее узлом, то развязывая опять. Похоже, хочет что-то сказать, но в этот момент встает Мия. На ее серьезном лице пляшут огненные отблески. Джек в испуге с силой сжимает мою руку. Слово Мия берет, пожалуй, лишь раз в год. Неизменно бросает в огонь один и тот же предмет и тем самым только портит вечер, ведь нам становится ее жаль.

– Я оставила с ним в доме Алицию, – произносит она, – знала, какой он, но все равно оставила. Хотела напрочь позабыть о своем былом «я».

Мия вытаскивает из кармана кусок белой ткани, пропитанной маслом мяты. Мы явственно улавливаем его аромат, даже сидя по другую сторону от костра. Промасленная тряпка летит в огонь и воспламеняется, разбрызгивая во все стороны искры, как фейерверк.

– Это его запах, – шепчет она, – он прилип к нему когда-то раз и навсегда.

Фэлкон обнимает Мию за плечи и говорит:

– Спасибо, ты поведала нам свою правду.

Джек неслышно прыскает в накрытые одеялом коленки – едва громче выдоха, но я все равно знаю, что это презрение. Как знает, по всей видимости, и Фэлкон, который в этот момент бросает в нашу сторону суровый взгляд, что случается совсем не часто. От несправедливости меня жаркой волной накрывает возмущение. Я ведь ничего не сделала!

– Спасибо, Мия, – срывается с моих губ шепот. Фэлкон кивает.

Под одеялом рука Джек украдкой заползает в мою. Мия по ту сторону костра плачет. Павел кладет ей на спину руку и, хотя ничего не говорит, его глаза мокрые от слез.

Вскоре после этого мы все встаем и отправляемся спать. Когда жертву приносит Мия, вечер обычно заканчивается быстро. Это всегда ставит на нем точку. Платком она жертвует, сколько я себя помню, но он, похоже, никогда не сгорает раз и навсегда.

Потом, лежа в теплом розовом свете, Джек тянется со своей кровати ко мне и берет мою руку. Потом двумя ладонями прижимает ее к груди – меня к своему сердцу. Вспомнив, что она вчера сделала с моим пальцем, я пытаюсь ее отнять, но, когда она говорит, в ее голосе слышится немыслимая печаль.

– Как думаешь, каково это? Я имею в виду платок.

Знаю, то, что случилось с Мией и ее сестрой, называется совсем иначе. Но нужное слово слишком грубое, длинное и, казалось бы, ничего не значит. «Платок» же символизирует аспекты, доступные нашему пониманию. Печаль Мии, ее боль.

– Не знаю, – отвечаю я, а сама вся дрожу.

– Если тебя кто-нибудь обидит, я его убью, – говорит Джек, – не буду стоять в сторонке и никогда не брошу тебя одну. Мы убежим вместе.

– Я тоже тебя никогда не брошу.

От самой этой мысли у меня перехватывает дыхание.

– С ней, может, и правда случилось что-то нехорошее, но это еще не повод приезжать сюда и командовать нами, будто она наша мама. Правильно я говорю?

В голосе Джек пробиваются привычные задиристые нотки, как каждый раз, когда она заводит этот разговор. Сестра неподвижно смотрит на стену перед собой, будто может пронзить ее взглядом и увидеть пустыню.

– Все хорошо, Джек, – говорю я, – все просто замечательно.

Эту фразу мне постоянно хочется вплести в разговор. Она кажется мне верхом раскованной крутизны. Однако в данный момент мне совсем не кажется, что все просто замечательно.

Свою историю Мия рассказывает нам уже много лет. Но теперь я понимаю ее совсем не так, как раньше. Мое тело, моя кожа слышат и представляют ее так, как никогда не ощущали в детстве.

Даже сейчас, когда я сталкиваюсь с этим словом, перед мысленным взором вспыхивает слово «платок», а ноздри щекочет запах мяты. Не исключено, что именно поэтому мне так ненавистны новости. Ведь оно, это слово, повсюду.

– Не думай больше об этом, Санденс, – говорит Джек, – договорились? Лучше вспомни колибри, которую мы видели сегодня.

Я воскрешаю образ крохотной птички, и на душе становится чуточку легче. Потом говорю:

– Расскажи мне еще о маме.

– У нее были мягкие каштановые волосы… – начинает Джек. – Наши, вероятно, со временем потемнеют и приобретут такой же цвет. Глаза у нее были голубые, как у меня, а не зеленые, как у тебя. Из-за проблем с сердцем ей всегда немного не хватало дыхания, поэтому она говорила красивым гортанным голосом. Как плюшевый мишка, будь у того возможность говорить. Она очень любила розы. Именно поэтому Фэлкон посадил на ее могиле розовый куст, а не установил надгробие. Прекрасно разбираясь в генетике, мама хотела помогать детям, родившимся с отклонениями.

Насколько я понимаю, частью эти сведения Джек почерпнула у Фэлкона и Мии, частью из своих собственных воспоминаний. Теперь эти два источника слились вместе. Но образ мамы как сейчас стоит у меня перед глазами. Мягкая, чуть застенчивая женщина с шелковистыми волосами и такими же, как у Джек, глазами, которая заботится о людях и любит нас больше жизни. Прикосновение ее руки по ночам, запах лилий, всегда сопровождавший мои сны.

– Она любила тапиоку и ненавидела желтый цвет, который у нее, вероятно, ассоциировался с осами. В детстве они ее здорово искусали.

Я потихоньку проваливаюсь в сон, покачиваясь на волнах голоса Джек и крепко прижимая обеими руками куклу к груди. Только на самой грани забытья вижу, что ее рука движется в воздухе, гладит и ласкает невидимую зверушку, треплет незримые уши и теребит мягкую шерстку, которую мне не дано узреть. И в какой-то момент могу поклясться, что слышу тихое, частое дыхание утомленной, но радостной собаки.

Сна как не бывало. Я лежу с открытыми глазами и смотрю, как мне кажется, долгими часами, как она гладит воздух, будто он живой.

Джек вот уже третий день подряд не ходит доить коров, поэтому забота о них обеих ложится на мои плечи. Я мрачно упираюсь в бок Элси, которая без конца то поворачивается, то брыкается, и дергаю ее за сосцы. Отнеся молоко на кухню, возвращаюсь в загон и какое-то время сижу рядом с Ниневой. Она, похоже, меня любит, и я всегда знаю, где ее найти, чего совершенно не могу сказать о некоторых людях. Дыхание Ниневы отдает теплой травой весенним днем. Она склоняет голову и тычется ею в мою ладошку. Я чешу ее темечко, что ей очень нравится, но в конечном итоге надоедаю и ей. Она неторопливо направляется в тень дерезы, на ходу тихонько позвякивая колокольчиком.

Я бреду вдоль границы нашей территории, не сводя глаз с серых Коттонвудских гор. Вокруг суетится и полнится звуками пустыня. Хлопает ветер, шелестит камень, трепещет чешуя. Меня пустыня напрочь игнорирует. Я, похоже, в принципе не умею приятно проводить время. Без Джек мне попросту скучно.

На периферии зрения вихрем проносится темная полоса. Я вижу Мию, которая стоит, прямая как столб, у большого, обнесенного проволокой западного загона. Чуть поодаль от нее, дрожа от удовольствия, сидит Двадцать Третья.

Мия направляется к собаке. В руках у нее пульт управления, большой палец давит кнопку «Сидеть». Каждый ее шаг вздымает небольшое облачко пыли. Двадцать Третья часто дышит. От коричневых отметин над ее глазами, доставшихся ей от ротвейлера, мне всегда кажется, будто она смотрит на меня каким-то двойным взглядом.

Мия становится перед псиной на колени, пристально на нее смотрит и хмурится. Потом внимательно разглядывает бугорок на ее черепушке, закрепленный на кости и похожий на шишку из желтовато-серой замазки. Из него в просверленные в голове собаки отверстия идут проводки, заканчивающиеся крохотными электродами, аккуратно вживленными в значимые центры мозга.

– Можно мне посмотреть?

Мия вздрагивает и поворачивается. У нее открытое, ошарашенное лицо, не лишенное толики рвения. Это мило и немного жалко, как когда лузерша радуется, что крутая девчонка сказала ей: «Привет!» – такое вполне могло бы случиться в Бингли-Холле. Я чувствую легкий укол вины. Почему мы с Джек к ней так плохо относимся?

– Ну конечно, – отвечает она, – садись. Здесь у нас лучшее зрительское место.

Я отпираю ворота и выхожу. Границы Сандайла остаются позади. Вокруг простирается пустыня. Меня охватывает странное чувство. Обычно нам с Джек не разрешают покидать территорию Сандайла. В старом арройо, где когда-то жили Лина и Берт, теперь обретаются какие-то уроды. Я сажусь в паре футов за спиной Мии и скрещиваю ноги.

– Я затылком чувствую на себе твой взгляд, – говорит она.

– Прости, – отвечаю я и отсаживаюсь чуточку дальше.

– Так-то лучше, – продолжает она, – мне сейчас нельзя отвлекаться.

– Ну и каково это? – спрашиваю я. – В смысле ее контролировать?

– Примерно то же, что стрелять из карабина, – отвечает Мия. – Женщинам не часто дано познать такую власть, понимаешь, о чем я?

Двадцать Третья отбегает от нас. А когда Мия нажимает на пульте управления кнопку, резко поворачивает влево. Затем еще раз. Потом снова и снова, описывая идеальный треугольник. Я наблюдаю за ней, жмурясь от полуденного солнца.

– Хорошая девочка, – говорит Мия и подходит ближе, дабы в награду дать ей немного любви.

Сама того не желая, я размышляю о том, что Двадцать Третья могла и по собственной воле без конца поворачивать в одну сторону, выписывая фигуру в виде прямоугольника. Или, может, ей внушили мысль, что за это ее будут обнимать.

– И как это работает? – спрашиваю я, стараясь говорить с интересом.

Мне ведь тоже известно, как добиваться расположения окружающих.

– Ну… Они, конечно, не роботы, – отвечает она. – Я посылаю с пульта в центры наслаждения импульсный сигнал частотой 800 герц. Я могу сделать так, чтобы вычерчивание ногами этого прямоугольника доставляло ей жуткое удовольствие. Она хочет делать это, потому что от этого ей хорошо. Но мне приходится учить ее улавливать эту волну наслаждения, направленную в мозг, улавливать посылаемые мной команды. Знаешь, такого рода обучению поддается далеко не каждый пес. В этом смысле я уже терпела неудачи.

Я киваю, вспоминая тот год, когда мы перестали давать собакам клички. Какое-то время мы обе молчим. Корица. Джетро. Джинкс.

– Мы извлекли уроки, – говорит Мия, – и теперь у нас все по-другому.

Медиальные ветви молочной железы, задний гипоталамус, поля Фореля, медиальная петля… Названия для меня звучат, как цветы. Иногда я представляю эти электроды в виде светящихся тычинок, сияющих глубоко в собачьих умах.

Двадцать Третья лижет Мии руку и ложится.

– Это ты ее заставила? – спрашиваю я.

– Я послала нисходящий импульс, доставивший ей удовольствие, под влиянием которого ей захотелось лечь. А лизнуть меня в руку – это полностью ее инициатива.

Она глядит с высоты своего роста на Двадцать Третью и улыбается. Собака поднимает глаза и в припадке любви неистово машет хвостом.

– Некоторые из них с нами уже так долго…

Систему электродов и небольшие шляпки из зубного цемента Мия изобрела сама. Пробовала самые разные варианты до тех пор, пока собаки не перестали подхватывать инфекции и умирать.

Мия вздыхает и легонько проводит рукой по моей щеке – незаметно для меня на моем лице, должно быть, отразилось какое-то чувство.

– Мир, в котором мы, Роб, живем, далек от совершенства. Ты и сама знаешь, откуда у нас эти псы.

– Со щенячьей фермы, – говорю я. – История, которую рассказывает Павел, соткана не только из вымысла. После приезда полиции вы спасли оттуда щенков.

– Да, они и правда стали первыми нашими собаками, – отвечает Мия. – Скверное было местечко. Мы просто хотели дать им шанс. Несколько других достались нам после закрытия проектов в Принстоне и Лэнгли. Людям надо бы за многое ответить – вживив электроды, они проделали далеко не лучшую работу. Нам пришлось немало потрудиться над их заменой и восстановлением здоровья собак, чтобы им больше ничего не угрожало. Потом у нас появились такие псы, как она.

С этими словами она показывает на Двадцать Третью.

Я всегда стараюсь не смотреть на ее хвост. Это поистине ужасно, потому что ты, сам того не желая, понимаешь, какой кошмар ей пришлось пережить, чтобы он таким стал. Он у нее не купирован и длиннее, чем обычно у ротвейлера. Но его кто-то отрезал. Лысые проплешины на шкуре показывают, где это пытались сделать в первый раз. И попыток таких было немало.

Никто и никогда, даже Мия, в жизни не прикасаются к хвосту Двадцать Третьей.

– Знаешь, – после небольшой паузы продолжает она, – если тебе действительно интересно, ты можешь принять в этом более активное участие. Тебе можно выделить нового пса, которого ты будешь тренировать…

– А койота можно? – осторожно спрашиваю я.

– Тебе этого правда хотелось бы? – спрашивает Мия. – Если да, считай, что договорились.

Мы обе стараемся проявлять сдержанность и спокойствие. Стена рухнула. Мия вытирает лицо, будто ей залил глаза пот.

– Мия, – говорю я, – тебе здесь одиноко?

Она смотрит на меня задумчивым взглядом, словно в самом деле размышляет над моим вопросом. Она не говорит: «Какая глупость, ведь здесь вокруг полно людей». В отличие от большинства взрослых, Мия не пытается отделаться от тебя или одурачить.

– Иногда да, – отвечает она, – но часто я чувствую себя очень счастливой. Думаю, в качестве компенсации это вполне себе ничего.

Она кладет пульт управления на выжженную землю, достает из кармана широких рабочих брюк желтый мяч, обращается к собаке и говорит:

– Давай, девочка, сегодня ты вполне заслужила немного поиграть.

Двадцать Третья садится, навострив уши. Мия с силой бросает мяч. Собака распрямляется, как пружина, прижимает уши к голове и несется за ним. Мия поднимается и мчится за ней. Ее можно принять за самую обычную женщину, которая ясным днем забавы ради резвится со своей собакой только из желания весело провести время. Двадцать Третья галопом летит обратно к Мии, сжимая в зубах мяч. Затем падает на передние лапы, будто собираясь помолиться, и замирает у ее ног. Мия треплет ее по загривку и швыряет мяч опять. Я пытаюсь приглядеться к Мие – именно приглядеться, а не скользнуть взглядом, будто на вещь из числа тех, которые окружают нас каждый день.

Она высокая, сил ей явно не занимать. Лицо как у миловидной лошадки – удлиненное, с тонкими чертами и с большими глазами. Она шествует по миру с таким видом, будто он ей принадлежит. И даже в самых обычных джинсах и футболке всегда добавляет какой-нибудь цветной мазок в виде красных шнурков на кроссовках, серебряного гребешка в волосках или сережек в форме длиннохвостых попугаев, которые выделяются на ее темной коже ярким зеленым пятном. Это что-то вроде тайного знака, напоминания о том, что без нее Сандайл просто немыслим. По Мии сразу видно, что в жизни она повидала немало. Но в двадцать лет она отказалась от всего, что только можно, обосновалась в пустыне с четой вдвое старше ее и их вечно обиженными близняшками, чтобы изучать собачье дерьмо.

Пульт управления покоится на земле у моей левой ноги. Я легонько пинаю его носком кеды. На нем шесть кнопок. Это базовые команды. Лучше всего собаки откликаются на самые простые. «Налево», «направо», «ищи», «сидеть», «ко мне» и «взять».

Кнопка «взять», расположенная в левом верхнем углу, раскрашена в красную и зеленую полоску, как леденец. Я тяну к ней палец, но не нажимаю. Достаточно и того, чтобы задержаться в этом моменте, когда можно сделать, а можно и нет. «Взять». Мия никогда не умела добиваться от них выполнения этой команды. Слишком уж она для них сложна.

– Хочешь попробовать? – с улыбкой спрашивает она. – Такое упражнение может пойти ей на пользу.

– Давай!

Помимо моей воли меня охватывает возбуждение. Обычно Мия, пытаясь приучить собак к команде «взять», нас на пушечный выстрел не подпускает.

Она выносит из сарая кролика. В действительности никакой это не кролик и даже ничуть на него не похож. Как и на человека. Это лишь старая рубашка, привязанная к деревянной рамке.

Мия располагает его в гуще деревьев вдали, подводит к нему Двадцать Третью и тычет ее носом в рубашку. А когда возвращается в огороженный забором периметр, псина бежит за ней, скаля зубы и поднимая глаза, надеясь привлечь ее внимание. Но Мия тихонько ее отталкивает и запирает ворота. Натаскивая собак на команду «взять», пусть даже и безуспешно, она всегда отгораживается от них забором. Двадцать Третья просовывает в ячейку рабицы нос и скулит.

– Давай, девочка, ты сама знаешь, что тебе понравится.

Потом поворачивается ко мне и спрашивает:

– Ну что, готова?

Я нажимаю красно-зеленую кнопку. Двадцать Третья напрягается всем телом и черной стрелой устремляется вперед по серовато-коричневой земле. Мне кажется, что я чувствую запах ее пасти, заплывшего жиром тела и слюны. Кружится голова, но в груди трепещут крылышками бабочки возбуждения. Мия хватает меня за руку. По тому, как нервно подрагивает ее ладонь, я чувствую, что мое возбуждение передалось и ей.

Но Двадцать Третья пробегает мимо «кролика», замирает у подножия дерезы и начинает лаять. В синее небо стрелой рвется испуганная птичка. Я нажимаю красно-зеленую кнопку опять, но Двадцать Третья лишь прыгает на месте, гавкая на воробья, уже превратившегося в далекую точку в измученном небе.

– Дура, – шепчу я.

Мия с упреком смотрит на меня, изо всех сил сдерживая ухмылку.

– Эта собача и правда дуреха, – говорит она и закатывается раскатистым, заразительным, звучным смехом. Я тоже начинаю хохотать.

А потом поднимаю глаза, хотя и не могу сказать почему. В нескольких футах от меня в тени раскидистой акации стоит Джек и смотрит на меня. Смотрит, по-видимому, уже давно. А раз так, то видела, как я развлекалась с Мией. По ее лицу скользит тень от листвы и гамма чувств. В моей груди гулкими ударами отдается сердце. «Это я так, в шутку дурачилась, – хочется заорать мне. – Не смотри на меня так, я не сделала ничего плохого». Потом меня охватывает желание извиниться, подбежать и обнять ее, чтобы все исправить. Но я точно знаю, что не смогу. Поэтому лишь открываю рот, понимая, что нужные слова с моих губ все равно не слетят.

«Это совсем не значит, что она мне нравится! – посылаю я Джек мощный мысленный сигнал. – Она осталась такой же, какой ты описываешь ее с помощью яблок». Джек поворачивается и уходит. И ни одна живая душа не может сказать, услышала она, как я люблю ее, или нет.

Я смотрю на свои маленькие пластмассовые фиолетовые часы с картинкой Снупи на циферблате. Фэлкон подарил мне их на двенадцатый день рождения, в тот самый период, когда мне повсюду хотелось видеть перед собой мордочку этого мультяшного песика. На футболках, ланчбоксах и бейсболках. Я до сих пор ношу их каждый день, хотя тонкий пластиковый ремешок с силой врезается в руку, оставляя на коже красный след, как от наручников.

Маленькое окошко на краю циферблата, в котором сменяются дни недели, говорит, что сегодня вторник. Стрелки показывают без четверти девять. К этому времени нам надо быть на маминой могиле. Именно поэтому Джек меня и искала.

В горле жаром плещется гнев. Джек не пошла доить коров, верно? Если бы не это, я никогда бы не забыла пойти к маме. Никогда. Так нечестно, она сама во всем виновата. Вдали беснуется Двадцать Третья, высоко подпрыгивая и гавкая на птиц. Мия хлопает в ладоши и в восторге смотрит на нее.

Ночью Джек не тянет ко мне со своей кровати руку. Меня охватывает страх. Может случиться, что она никогда меня не простит. Я немного плачу. Я честно стараюсь не шуметь, но она не может меня не слышать, потому как слезы никогда не льются из моих глаз беззвучно. Но она лежит совершенно недвижно, как камень или труп, и поэтому, поплакав, я чувствую себя не лучше, а только хуже – в душе словно открывается рана, которой уже больше не затянуться.

Проснувшись на следующее утро, я обнаруживаю, что ощущение ужаса никуда не ушло. Ни минутного облегчения, ни крохотной доли секунды, когда кажется, что все хорошо. Я тут же вспоминаю, как подвела Джек и как она меня теперь ненавидит. Но в окно уже заглядывает рассвет, а день обещает быть солнечным и теплым. В голову приходит мысль: «Она не может ненавидеть меня вечно».

– Джек… Мои слова обращены к утренней заре. – Я сделаю все, что ты хочешь. Я засуну всю ее одежду в нору скунса. Я… Затолкаю ее в томограф. Это было ошибкой. Не злись на меня больше, пожалуйста.

Тишина.

– Джек?

До меня вдруг доходит, что это уже не тишина, а отсутствие. Я сажусь, чувствуя, как о ребра влажным куском мяса шлепается сердце.

В кровати Джек никого нет. Более того, она аккуратно застелена, и именно поэтому я тут же понимаю, что дела совсем плохи. Встав, она никогда ее не убирает, оставляя после себя ворох мятого белья. Поэтому ровненькие, заткнутые простыни и сложенное в ногах одеяло – это конец.

Я на негнущихся ногах встаю с кровати, подхожу к шкафу и вижу в ее половине единственно проволочные плечики. Обуви на полке нет. Ящички зияют пустотой. Ни джинсов, ни блузок, ни нижнего белья. А с тумбочки между кроватями исчезла розовая лампа в виде звезды. На подушке восседает кукла Роб. Джек меня бросила.

Я выглядываю на улицу, где набирает силу жара, сердце в груди все больше частит и окутывается влагой. Зной снаружи достигает такого накала, что за пару часов на коже могут выступить волдыри. В пустыне Джек ждут змеи, скорпионы, камнепады и койоты. Если она ночью сумела преодолеть значительное расстояние, сейчас ее уже нет в живых, и нам ее больше не найти. «Я убила ее, – приходит в голову мысль. – Я убила Джек».

Фэлкон с Павлом уехали пополнить припасы и возвратятся только через несколько часов. А раз так, то обратиться можно только к одному человеку. Беда лишь в том, что Джек, живая или мертвая, возненавидит меня за это еще больше. Воображение рисует, как ее призрак будет навещать меня по ночам наподобие тех собак, как она будет парить на стенах нашей комнаты, вечно бледная и злая. Но делать больше нечего.

Мия на кухне рубит потроха. Я пытаюсь что-то сказать, но у меня ничего не получается. Она кладет мне на плечо руку и не сводит с меня глаз, глядя в упор с расстояния всего в несколько дюймов.

– Что случилось?

В ее правилах сразу брать быка за рога.

– Джек ушла, – говорю я, – ее кровать стоит пустая. Она на меня страшно разозлилась, и… Думаю, убежала в пустыню. Может… может, поискать ее с собаками?

Но эту идею, почерпнутую из книги о Бингли-Холле, вряд ли можно назвать стоящей. Наших псов на это никто не натаскивает.

Лицо Мии превращается в неподвижную маску, она застывает, как статуя.

– Соображай, – онемевшими губами шепчет она себе.

Потом берет меня за руку, мы вместе выходим из кухни, но направляемся не к загонам для собак, а к парковке к востоку от дома, где в тени тамарисков стоят легковушки и грузовички.

Остановившись посреди царящей вокруг невыносимой жары, Мия обводит глазами их ряды.

– Так, и чего у нас тут не хватает? Пикап, насколько я понимаю, взял Фэлкон?

– Не знаю, – отвечаю я, не понимая, почему это так важно.

– Помоги мне, Роб. Думай. Кто уехал вчера вечером или сегодня утром?

Я смутно вспоминаю, что один из наших научных ассистентов – тот самый, в ослепительно-белой рубашке на пуговицах, от которой пахло невероятной чистотой, – действительно собирался сегодня в путь. А вчера раздул свои проводы до размеров эпохального события. У него еще какое-то странное имя, порождающее ассоциации со стариками, пыльными книгами и гражданской войной.

– Сегодня утром намеревался уехать тот темноволосый парень, – высказываю я предположение, – только он и больше никто.

Мия с напряженным лицом опять оглядывает ряды машин. Раньше мне еще ни разу не приходилось ее такой видеть. Вдруг сразу стало заметно, что она уже в возрасте.

– У него белый «шевроле», так?

– Думаю, да.

Но сосредоточиться на этом аспиранте у меня не выходит. Не понимаю, с какой стати Мия о нем говорит, да при этом еще и считает машины, когда нам надо собрать все силы и под палящим зноем отправиться на поиски Джек.

– И этого «шевроле» здесь нет, – продолжает она. – Я попытаюсь их догнать. А ты возвращайся домой и жди. Когда вернется отец, обо всем ему расскажешь. Единственное, пусть не дергается, я сама во всем разберусь. Ты поняла меня, Роб? Проследи, чтобы он не бросился за ними в погоню.

До меня постепенно доходит, что ни в какую пустыню Джек не ушла и уж тем более не умерла. По идее от этого мне должно стать легче, но меня все равно обуревает страх, хотя и немного другой. То, что сейчас происходит, – это что-то новое.

Последующие часы больше напоминают сценки из жизни кукольного домика. В голове роятся безмолвные, неподвижные воспоминания. Я помню их в миниатюре из какой-то заоблачной высоты. Охваченное ужасом лицо Фэлкона, мы с Павлом, повисшие на его руках, когда он ринулся обратно к грузовичку. Остановить его смогла только просьба Мии, которую мне пришлось повторять вновь и вновь. К Мии он прислушивается всегда. Вот перед глазами встает картина серьезных, мрачных лиц – остальные ассистенты и стажеры сбились тесными группками, с одной стороны, заинтригованные, с другой – встревоженные этой необычной драмой. Помню, как кто-то поинтересовался, почему не зовут к обеду, но у меня напрочь вышибло из головы, кто именно, каким голосом и тоном. В память врезалось, как мы сидели и ждали, держа отца за руки – Павел с одной стороны, я с другой.

Эти события так часто пробегают у меня перед глазами, будто я запомнила их, став свидетельницей, хотя даже там не была.

Взлетев мысленно в голубую высь, я вижу, как Мия, проехав по автомагистрали двадцать миль, видит их машину со спущенной шиной, уже покрытую тонким слоем желто-коричневой пыли. Завидев ее джип, с ревом несущийся на них, аспирант поворачивается, сжимая в руке гаечный ключ. В его глазах полыхает злоба. Его обманули. Мия помогает ему заменить колесо, потом рассказывает, где и куда надо поворачивать, чтобы вернуться в Юму. Потом велит ему впредь объезжать Сандайл стороной, хватает Джек за руку, выволакивает из машины и запихивает в свой джип. Та орет и упирается ногами в землю, оставляя на песке полосы. Иногда даже сейчас я думаю, что, если бы у них не спустила шина, все могло бы повернуться совсем иначе.

Всю эту операцию Джек сохранила от меня в идеальном секрете. Они, должно быть, виделись тайком по вечерам и гуляли средь выжженных холмов, пока я занималась рутинной работой. Но я обо всем этом была ни сном ни духом. И когда она с ним говорила, не слышала в ее голосе ровным счетом ничего. Небрежность и показную грубость она разыгрывала просто идеально. «Не все близнецы абсолютно одинаковы, надо же быть таким тормозом». Даже после бегства Джек в случившемся разобралась не я, а Мия.

Когда они подъезжают к дому, Джек вся в слезах. Ее лицо за ветровым стеклом покраснело и опухло. Мия выпрыгивает из машины, и я мельком вижу на ее джинсах под белой блузкой навыпуск ее роскошный кожаный ремень для кобуры.

Я жду, пока она не поднимется наверх. Слышу, что Джек кричит, а Мия ее о чем-то упрашивает. На пол падает какой-то предмет. Скорее всего, книга.

* * *

Фэлкон сидит на кухне.

– Мне надо с тобой поговорить, – говорю я, хотя и не знаю, с какой стороны начать, чтобы поведать еще одну историю. Но все равно пытаюсь.

Рассказываю, как Джек видела призраков собак, как пренебрегала домашними обязанностями и как укусила меня за палец. От этого доноса на нее чувствую себя совсем плохо. Но понимаю, что так будет правильно, и от этого на меня нисходит некоторое успокоение. Это ведь исключительно ради ее добра, а отнюдь не в отместку за то, что она меня бросила.

Фэлкон согласно кивает головой.

– Ей сейчас нелегко, – говорит Фэлкон, стараясь меня ободрить, – но все будет хорошо. Просто у нее сейчас трудный период.

Потом подходит к подножию лестницы и зовет:

– Эй, Джек, спускайся. Нам надо поговорить.

Наказывать ее Фэлкон даже не думает, хотя Джек, подозреваю, только этого и хотела. Хотела ли этого я? Он ведет ее к себе в кабинет, я иду за ними, но он поворачивается, мягко меня останавливает, переступает порог и запирает перед моим носом дверь.

– Ну конечно, – бормочу я, – пойду лучше займусь чем-нибудь приятным.

Но при этом я в принципе не знаю, что делать, когда остаюсь одна. Прильнув ухом к створке, слышу лишь тихий шелест голосов.

Я сажусь на пол в холле и представляю свидание с воображаемым бойфрендом. Он может повести меня в ресторан, где я еще никогда не была. Интересно, а тот парень на «шевроле» водил Джек в ресторан?

Их разговор затягивается на час. Потом дверь открывается и из кабинета выходит Джек. Я вскакиваю на ноги, подбегаю к ней и лишь мгновение спустя вижу, что она опять плачет. Вся красная и совсем юная, но теперь у нее как-то по-новому сгорблены плечи. Я вдруг понимаю, что до этого ни разу не видела сестру сокрушенной.

Мои пальцы тянутся к ее руке.

– Что он тебе наговорил?

– Я не могу тебе этого сказать, – качает она головой.

– Прости, что я на тебя донесла, но мне было так тревожно.

– Это уже неважно, – отвечает она.

– Давай сбежим отсюда вместе, – говорю я, переходя на шепот. – Я уеду вместе с тобой, Кэссиди. Ты и я. Прямо этой ночью.

– Ты ничего не понимаешь, – устало произносит она, – никуда я отсюда не уеду.

– На этот раз все будет по-другому, – упорствую я, – ведь мы будем вместе. Отправимся на поиски Бингли-Холла, заведем кучу подруг, найдем себе по бойфренду…

– Ты меня даже не слушаешь.

– Это не шутка, – говорю я. – Вместе нам будет хорошо.

– Глупый ребенок! – отвечает Джек, бьет мне кулаком в грудь с такой силой, что у меня перехватывает дух, хватает за горло и начинает душить. – Ты ничего не знаешь! Теперь все по-другому, но ты же у нас полоумный ребенок и либо ничего не замечаешь, либо тебе на все наплевать.

– Хватит, – шепчу я. – Ее пальцы держат меня мертвой хваткой. Даже сейчас я делаю все, чтобы нас не услышал Фэлкон, дабы не навлечь на нее новые неприятности. – Джек, прошу тебя, хватит.

Когда она меня отпускает, от ее ногтей на моей шее остается вереница глубоких красных вмятин.

Джек на глазах меняется в лице.

– Прости меня, Санденс, мне очень жаль.

Потом тянет ко мне руку, но я с силой по ней бью.

– А мне плевать, виновата ты или нет! – восклицаю я, пятясь от нее.

Через мгновение в ее взгляде сквозят суровые нотки.

– Все правильно, тебе важно лишь одно – строить из себя паиньку.

Я ахаю, из глаз брызжут слезы.

– Ты с ума сошла! Я тебя ненавижу!

Джек нападает на меня со стремительностью змеи. Через мгновение ее руки уже железной хваткой держат мою голову. Ухо щекочет ее жаркое дыхание.

– Как бы хороша ты ни была и как бы упорно ни пыталась, я все равно тебя интереснее.

Эрроувуд

Дикарки из четвертого класса в последний раз набросились на своих старост из шестого – префектов Восточной Башни. Пол усеивали обломки тарелок, в воздухе то и дело раздавались крики. Мадам Сало, учительница французского по прозвищу Мерзавка, схватила Миллисент за волосы и полоснула разок своим ятаганом. А когда девочка закричала, высоко подняла ее отрезанные косички и рванула в математическое крыло.

Колли низко пригнулась и побежала искать Джек, чтобы обязательно рассказать ей правду. За колонной в обеденном зале пригнулась, чтобы увернуться от брошенного в нее копья, и увидела небольшую ладошку, выглядывающую из тошнотворной кучи Паинек из третьего класса.

– Помогите, – донесся до нее приглушенный голос.

Колли бросилась растаскивать столпившихся девчонок, которые стонали и потирали животы.

– Мне плохо, – сказала Айрис Маддл, – похоже, что на завтрак нам дали прокисшего молока.

Она попыталась ударить Колли кулаком, но та без труда увернулась. Айрис никогда не обладала хорошим глазомером, как на поле для нетбола, так и вне его.

– Помогите, – вновь донесся тихий голосок, в котором теперь явственно пробивалось отчаяние, – мне нечем дышать!

Торчащая из кучи рука судорожно метнулась в сторону, срочно призывая на помощь.

Колли растолкала стонущих девчонок и увидела под ними Крошку Энни, судорожно хватавшую ртом воздух.

– Спасибо, спасибо тебе! – закричала та, поначалу даже не разглядев свою спасительницу.

Дабы помочь девочке встать, Колли протянула руку.

– Не трожь меня! – прошептала Энни. – Ты та самая воровка, Дикарка из четвертого, я тебя боюсь.

– Не глупи, – сказала Колли, – ну же, встряхнись. Ступай обратно в свое общежитие, здесь тебе оставаться опасно.

С этими словами она схватила Энни за плечи и попыталась поставить на ноги, но та закричала и замолотила спасительницу своими маленькими ручками.

– Прекрати! – заорала на нее Колли и, сама того не сознавая, залепила ей пощечину.

Энни попятилась, заплакала и схватилась рукой за покрасневшую щеку.

– Погоди, – крикнула ей Колли, – Энни, я не хотела…

Рядом с ними, распахнув от ужаса глаза, стояла Джек. И наверняка все видела.

– Не знаю, что с тобой произошло, – произнесла она, – сначала ты украла из моей тумбочки деньги, теперь еще и это.

– Я ничего не крала, – сказала на это Колли, – поверь мне, Джек. Это все мисс Грейнджер. Ее наверняка прислали сюда шпионить из другой школы или что-то вроде. Собираясь ее изобличить, я специально первой пришла утром на урок по домоводству и вдруг увидела, как она подмешала в кашу какое-то снадобье из голубенькой бутылочки. И эту кашу, Джек, за завтраком ели все без исключения! А потом будто сбрендили и стали друг на друга бросаться. Похоже, она и мне каким-то образом скормила немного этого яда. Иначе на девочку из третьего у меня бы даже рука не поднялась.

Судя по виду, Джек разрывали два противоречивых чувства. Ей, конечно же, очень хотелось поверить подруге. Но она лишь покачала головой, положила на плечо пику и произнесла:

– Мне надо положить конец бесцеремонному боксерскому поединку на площадке для игры в сквош.

– Джек!

Колли схватила ее за руку и посмотрела в глаза.

– Мы же с тобой лучшие подруги! – сказала она. – Я не стала бы тебе врать.

– Поверить воровке на слово? Нет, этого я не могу… – ответила Джек.

Разочарование в ее взгляде было выше сил Колли.

– Прошу тебя, дай мне хотя бы шанс это доказать. Думаю, я знаю, где искать мисс Грейнджер – в наблюдательной комнате над океаном. Мы не можем дать ей просто так уйти, Джек. Надо защитить нашу школу.

– Это ничем хорошим не кончится, Колли. Дай мне пройти.

Та выпустила руку подруги, а когда Джек зашагала под звуки стихающей битвы, посмотрела ей вслед. И в этот момент ей показалось, что частичка ее души тоже умерла.

Она наклонилась, достала опасную бритву и вытерла ее о носок. На ее лице застыло мрачное выражение. Колли повернулась и, расталкивая дерущихся девчонок, зашагала к классу над океаном.

Роб, когда-то давно

Сандайл пустеет на глазах. Парни и девчонки из престижных частных школ разъезжаются по домам. В глазах Мии и Фэлкона явственно читается предательство. Они пригласили к себе умных и, главное, любознательных ребят, но иногда эти любознательные ребята разъезжают на белых «шевроле» и пытаются похищать из замка их принцесс. Вскоре остаемся лишь мы и Павел. Павел становится еще тише. Он призраком бродит по территории Сандайла, взвалив на плечи моток проволоки, лопату, карабин и большие, завязанные булинем куски бечевки.

Фэлкон с Мией просиживают с нами долгие часы, спрашивая, что мы чувствуем, и без конца заводят разговор о взрослении. Эти их попытки выглядят противно и странно. Но по большей части направлены на Джек. «Вот и хорошо!» – говорю себе я.

Мы наблюдаем за ним из окна галереи. Щенок койота лежит на столе, быстро вздымая и опуская бока. Лежит без сознания, но кажется, будто бежит. Глаза Фэлкона над хирургической маской сосредоточенны и серьезны. Жужжит пила. В нос даже через стекло бьет запах костной пыли. Эту часть я ненавижу больше всего. Хочу взять Джек за руку, но она отодвигает ее, погрузившись в раздумья. Стоит рядом, всего в паре дюймов от меня, но у меня такое ощущение, словно нас разделяет не одна миля.

Мия готовит желтовато-серую нашлепку на череп, которая защитит койота от инфекций и пыли. Фэлкон вживляет в центры наслаждения собачьего мозга электроды. Мия заливает отверстие стерильной замазкой, чтобы спрятать под ней жилки проводов. Потом его закутывают в одеяло и ставят капельницу с витаминами. Фэлкон наносит на широкое прозрачное ухо синюю татуировку с изображением цифр. Теперь койот проходит у нас под номером Тридцать Один. Они на каталке отвозят его в послеоперационную палату.

Вещам можно ужасаться, но при этом принимать их. А иначе как вообще жить?

За ужином я думаю о щенке койота. Стол накрыт под палисандром, с неба на нас взирают пустынные звезды. Воображение рисует, как он лежит в холодной, сверкающей металлом палате, всеми брошенный и забытый, натужно вздымая бока, – словно бежит от судьбы, которая его уже догнала.

«Я постараюсь сделать так, чтобы у тебя все было хорошо, – безмолвно обещаю ему я, – ты будешь в полной безопасности».

– Джек… – говорит Мия.

Та даже не поднимает глаз, ковыряя вилкой в тарелке с рисом и бобами. После того как ее вернули сюда, она почти ничего не ест. Бродит по Сандайлу, как одна из тех собак-призраков, которые ей грезились. Я знаю, что Фэлкон и Мия говорят о ней по ночам. Лежу без сна, прислушиваясь к их тихому шепоту. Понять, о чем идет речь, особо не могу, но ее имя звучит снова и снова.

– Джек, – повторяет Мия, – завтра утром мы с Фэлконом приступаем к работе над койотом. Его надо подсоединить.

В таком деле, как подсоединение, Фэлкон чувствует себя в своей стихии. После этой процедуры мозг пса успокаивается и приобретает восприимчивость, чтобы принять Мию и свору.

– Мы думаем, вам пора более активно подключиться ко всему, что здесь происходит. Как насчет того, чтобы завтра влиться в наши ряды?

На ее лице читается надежда.

– Мы могли бы подсоединить его к тебе. В определенном смысле это то же самое, что иметь собаку.

– Хорошо, – отвечает Джек, пожимая плечами.

От несправедливости этого решения у меня возникает чувство, будто меня полоснули чем-то острым по горлу. Он ведь мой, мой маленький дикий щенок.

– Мне казалось… – говорю я. – Мне казалось, что…

Но тут же умолкаю, видя, что на меня никто не обращает внимания. Все смотрят на Джек, втянутые в водоворот неистовой грозы, бушующей вокруг нее в последнее время.

– Но он ведь мой, – говорю я, – вы мне обещали…

Иметь близнеца не всегда хорошо. Иногда ты знаешь то, чего совсем не хочется. Например, как сейчас – Джек прекрасно понимает, как мне больно, и я это вижу. Как вижу и то, что ей это нравится.

– Ладно тебе, Роб, – с улыбкой говорит Мия, – Джек сейчас настоятельно необходимо на чем-то сосредоточиться.

Меня охватывает мучительное чувство потери того, о наличии чего я и не подозревала. Но откуда мне было знать, что я любимица, пока это не перестало быть так?

– А где Павел? – вдруг спрашивает Джек.

– У него сегодня вечером кое-какие дела, – беззаботно отвечает Фэлкон.

В то же время в нем чувствуется какое-то напряжение. Я в изумлении понимаю, что его слова ложь. Он попросту не знает, где сейчас Павел.

Выглянув из-под одеяла, я вижу, что Джек лежит в постели, уставившись в потолок. В розовом свете она выглядит совершенно неподвижно, как на фотографии. Интересно, неужели призраки собак и сейчас проходят через стены, носятся сквозь наши лежащие ничком тела и подрагивающими темными носами обнюхивают наши руки и ноги? От этой мысли я вся съеживаюсь и буквально цепенею, ведь каждому ребенку хорошо известно, что так тебя не заметит монстр.

Чуть погодя, видимо, решив, что я уснула, Джек берет свою куклу Роб, подносит ее к светильнику, озаряющему комнату тусклым розовым светом, и устраивает с ее помощью театр теней.

– Джек плохо ведет себя в стае, – едва слышно произносит она, но это совсем не похоже на ее обычный шепот.

Такое ощущение, что каждый звук из нее тащат клещами.

– Мии надо забрать ее обратно и прикончить из дадашки. Какая печаль.

У нее медленно смыкаются веки. Она широко раскинула ноги, и одна из них теперь свисает с кровати, торча наружу ступней. В носке виднеется дырка, и от вида розовой, такой уязвимой плоти у меня сжимается сердце. На миг меня охватывает желание выхватить из ящичка комода пару новых и надеть ей. Но потом мои пальцы касаются шеи в том месте, где по-прежнему можно нащупать едва заметные следы ее ногтей. У нее в руках красный блокнот, в который она что-то пишет по ночам, когда считает, что я ничего не вижу. Надо полагать, поручение Фэлкона в духе хиппи. Типа выпустить наружу накопившиеся внутри эмоции.

У нее закрываются глаза, дыхание становится глубоким и ровным. Пора.

До этого я ни разу не выходила одна ночью из дома. Заросли кактусов вокруг лабораторий напоминают людей, воздевших к небу руки. Я осторожно продвигаюсь среди них, вытянув руки, чтобы не наткнуться на колючку. Потом подхожу к бронированной двери собачьего исследовательского корпуса и вбиваю код. Мия при мне делала это не одну сотню раз. 112263.

Койот еще не пришел в себя. Маленькие ножницы Мии продолжают делать в его организме свою работу, суетливо отрезая лишнее и накладывая заплатки. Я наблюдаю за ним, коснувшись кончиками пальцев стекла. Он явно спит. Меж зубов торчит кончик розового языка. В этой комнате, выложенной зеленой плиткой, он кажется совсем маленьким. Принято считать, что этот цвет несет успокоение, только вот кому? Собаки ведь дальтоники. А раз так, то успокоить он может только тех, кто сам так поступает с собаками.

Я подхожу к небольшому шкафчику с медикаментами. Он закрыт, но ключ лежит тут же, наверху. Отперев его, оглядываю ряды пузырьков. Я достаточно раз видела, как их колол Фэлкон, но не уверена, что смогу сделать все правильно. Так что придется импровизировать.

Я не дура и знаю, что выращивают в этой теплице. Спорынью на живой ржи. Спорынья – это такой грибок, который сводит с ума. Тех салемских девчонок пытали как ведьм, но я читала, что на самом деле они отравились спорыньей. От нее приходят видения, а разум блуждает в самых неожиданных местах. Фэлкон разработал на ее основе препарат для собак, чтобы им было легче учиться. По его словам, лизергиновая кислота повышает восприимчивость мозга, способствуя формированию новых нейронных каналов. Выражаясь его словами, сначала они совершают небольшое путешествие, а потом влюбляются в Мию – раз и навсегда. Насколько я понимаю, это работает.

Тихонько вхожу в комнату для наблюдений, насквозь пропитавшуюся неприятным запахом койота, и вдруг понимаю, что оказалась в замкнутом пространстве наедине с диким зверем. Подхожу ближе. Он дышит все так же ровно и глубоко. Капаю капельку препарата на его высунутый язык и подношу к носу ладонь. Во сне он чуть морщит морду и тихо рычит. Представив, как его зубы острыми иглами вонзаются в мою плоть, я кривлюсь, но все же делаю глубокий вдох и не убираю руку. Хочу, чтобы, пока работает медикамент, мой запах внедрился в его сны.

– Теперь ты мой, – шепчу я, – мой, а не ее.

При этом чувствую себя ведьмой, налагающей заклятие.

Я тихонько закрываю за собой дверь нашей комнаты, чуть приподняв ее, чтобы петли не издали свой протяжный стон. Джек лежит в постели, закрыв глаза, прямая, как палка, в точности как я ее оставила. Блокнот уже не у нее в руках, а на тумбочке, будто она проснулась, решила что-то в него записать, а потом снова уснула. К тому же теперь в помещении стоит какой-то металлический запах. Из простыней по-прежнему торчит ее нога. Мое сердце сковывает ледяной холод. На босой ступне виднеются пятна грязи, подошва вся в пыли, бурая грязь набилась и между пальцев. Как я не заметила этого раньше? «А может, раньше ее там и не было? – нашептывает внутренний голос. – Может, она, как и ты, тоже решила погулять?» Я представляю, как Джек призраком скользит в ночи, широко открыв глаза, едва касаясь ногами земли.

Потом, затаив дыхание, склоняюсь над ней. Джек дышит ровно, чуть приподняв уголок рта. Там что-то темнеет, может, вишневый сок, может, тень. Что именно, я сказать не могу.

В голову приходит мысль открыть блокнот. Только я не уверена, что хочу узнать ее мысли.

Джек, Мия и Фэлкон сквозь небольшое стеклянное окошко смотрят на койота. Я подхожу и тоже пытаюсь заглянуть. Ни один из них не отходит в сторонку, чтобы пропустить меня вперед. Тридцать Первый – теперь, полагаю, его надо называть так – уже пришел в себя и неуверенно, с опаской подходит к миске с водой. Немного хлебает, ложится и тихо скулит. Судя по виду, совсем не готов к тренировкам, хотя Мия с Фэлконом утверждают обратное.

Он достает из высокого шкафчика пузырек и проходит в зеленую комнату. На нем рукавицы и грубые ботинки. Подойдя к койоту, он делает ему в плечо укол. Зверь поворачивается и скалит зубы, но без особого энтузиазма. Совершенно сбит с толку, побежден, ему больно. Фэлкон быстро выходит из комнаты.

Я наблюдаю за ним через узкую полоску окна, в которую мне удается заглянуть через плечо Джек. Этот этап мне известен, видеть его мне приходилось не один раз. Глаза койота чернеют и оживают. По его жилам бежит препарат. Мия посылает ему сигнал наслаждения. Он выпрямляется и поднимает хвост, как пес, готовый взяться за дело.

Фэлкон возвращается в наблюдательную комнату и обсуждает что-то с Мией. Они говорят так тихо, что даже на расстоянии пары футов я не могу разобрать слов.

– Ну что, попробуем, Джек? – спрашивает Мия, будто мнение моей сестры действительно имеет какое-то значение.

Когда та кивает, Мия нажимает кнопку. Понурив голову, койот бесцельно тычется из угла в угол комнаты. Потом случайно поворачивает налево и тут же вострит уши. В черных как смоль глазах мелькает настороженность. Он скулит, поворачивает налево, потом опять и опять, с каждым разом все больше сужая круги под воздействием зудящего счастья, посылаемого в его мозг электродами. Мия меняет команду. Он опять поворачивает налево, но наслаждения больше не испытывает. Из его пасти вырывается рык. Мир вновь превращается в сгусток серой боли. Щенок хандрит и опять тычется во все углы, пока, наконец, случайно не находит решение – стоит ему лечь, как его опять накрывает волна наслаждения. Он тяжело дышит, повторяет это движение вновь и вновь, пока блаженство не пропадает, и ему не приходится искать его в чем-то другом.

Учится Тридцать Первый быстро. Он у нас умница. Медленно, под руководством Мии, начинает выписывать простые геометрические фигуры – квадрат и ромб. Контакт с человеком для этого не требуется. Ему надо сосредоточиться на собственных ощущениях. Интересно, ему сейчас страшно? Или, может, одиноко? Думаю, препарат помогает ему об этом забыть.

Мы целый час наблюдаем, как Тридцать Первый, ковыляя, наворачивает свои круги. Выглядит он вконец запутанным и усталым. Меня так и подмывает закричать им все это прекратить. Но я не могу, ведь мне даже находиться здесь и то не положено, а стоит пикнуть, как на меня тут же обратят внимание и велят уйти.

Наконец Мия заканчивает. Тридцать Первый замирает, опускает голову и тяжело дышит.

– Все работает, – говорит она, и я облегченно расслабляюсь всеми своими членами. Хороший пес.

Джек встает и направляется к двери его комнаты. Видя, что она боится, я хочу сказать ей что-то хорошее, но в этот момент она поворачивается и смотрит на меня так, будто знает, что у меня на уме. С моих губ не срывается ни звука. Она переступает порог зеленой комнаты. За ее спиной с лязгом закрывается дверь.

Тридцать Первый резко поворачивает голову и смотрит на нее.

– Спокойно, – говорит в переговорное устройство Мия.

Джек медленно, дюйм за дюймом, подходит к койоту. Тот скалит зубы и рычит. Звук постепенно набирает тон.

– Так не пойдет, Джек, уходи оттуда, – говорит Мия.

Сестра не двигается с места. Поначалу кажется, будто она улыбается койоту, но потом я вижу, что это совсем не так. Они стоят и рычат друг на друга.

– Я сказала, уходи оттуда! – звенящим от напряжения голосом говорит Мия.

Джек качает головой. Мия хватает транквилизатор и бросается к двери. А когда поворачивает ручку, койот уже скулит, опустив голову и помахивая хвостом. Джек треплет его за уши, он лижет ей руку. Мия осторожно открывает створку. Ее пальцы на дверной ручке слегка дрожат.

– А теперь быстро отсюда, – тихо говорит она Джек, – пулей.

Джек покорно выходит. Когда за ней закрывается дверь, койот обнюхивает ее и скулит. Потом запрокидывает голову и поет свою печальную песнь, похожую на завывание призрака. Мия хватает Джек за руку, оттаскивает от двери, поворачивается к Фэлкону и шепчет:

– Ну слава богу. Идиотская идея, черт бы ее побрал. О чем мы только думали?

Павел опять не пришел на ужин. Я гоняю по тарелке тофу и ничего не говорю. Даже койот и тот выбрал не меня, а сестру.

Нинева где-то загуляла, поэтому мы с Джек идем проверить периметр на предмет прорех в заборе. Зовем ее по имени и вслушиваемся, надеясь услышать нежный перезвон колокольчика. Проходим сначала мимо солнечных часов, потом за спиной остается ручей. Роза не цветет и больше похожа на засохшую палку с сохранившимися на ней редкими листьями. В проволоке где-то запуталось что-то, то и дело гулко позвякивающее под напором ветра. Это очень бесит.

Чувство обиды внутри похоже на огненное семя, каждый день дающее все новые и новые ростки. Я вижу, как они с ней носятся, как записывают, сколько она съела на завтрак. Пытаются вырвать у нее улыбку, подсовывая то любимые книги, то излюбленную еду. Семя полыхает все ярче, пока не превращается в ослепительную звезду.

– Я вообще не понимаю, зачем ты здесь. – говорит Джек. – Уж кого-кого, а корову я могла бы найти и сама.

– Мия велела нам держаться вместе.

– А ты, надо полагать, делаешь все, что она тебе велит. Все это место – полная чушь. А Мия с Фэлконом насквозь фальшивые. Ты только посмотри, что они вытворяют с собаками, это же жестоко.

– Но их исследования очень важны, – возражаю я. «Исследования» в Сандайле – слово священное.

– Ты правда так думаешь, Роб? Взять даже этот их пульт управления, созданный с использованием наработок проекта MK Ultra! Это даже не их идея. Аналогичные эксперименты с электродами, вживленными в мозг собак, ЦРУ проводило еще в шестидесятых. Их тоже заставляли выписывать ногами квадрат, ложиться, подавать голос… Они забросили эти исследования, потому что не нашли результатам опытов практического применения. Так что Фэлкон и Мия всего лишь хиппи, которых хлебом не корми, дай побыть важными шишками.

– Зачем им тогда вообще это надо?

– Ты просто не хочешь думать, да?

Гулкие удары звучат снова и снова – что-то бьется о забор. Будто специально, чтобы у меня болела голова. Мне удается отыскать отличное жало, чтобы побольнее ее укусить.

– Это тебе сказал тот парень на «шевроле»?

Джек смертельно бледнеет и закусывает нижнюю губу. До этого момента мы ни разу не упоминали ее побег.

– Заткнись! – выкрикивает она, хватает камень и швыряет в меня.

Он со свистом проносится над моей головой, от чего в груди пульсацией отзывается ужас.

– По крайней мере, я знаю, что настоящее, а что нет, – визгливым, срывающимся голосом продолжает Джек.

– Я так понимаю, в отличие от меня, так? – Эти слова мне хочется произнести спокойно, но в действительности они больше похожи на вопль. – Отлично. Вали. И делай что хочешь. Что это, на хрен, за звук?

Бам. Бам.

Она неподвижно смотрит на забор у меня за спиной. Повернувшись и проследив за ее взглядом, я вижу стоящего вдали зайца. Мгновение спустя он уже во весь опор мчится вперед и влетает прямо в ограду. Бам. После чего собирается с силами, бредет обратно, поворачивается и снова врезается в забор, пытаясь попасть в пустыню. Бам. Ему будто невдомек, что от этого безбрежного пространства его отделяет преграда. Бам. И вдруг я вижу, что у него вместо глаз две красные дыры.

Я реву, хлюпая мокрым носом, из груди рвутся рыдания. Мия не выпускает меня из объятий.

– Ну все, Роб, все. Мне очень жаль, что тебе пришлось это увидеть. Время от времени так поступают вороны и сороки. Мы о нем позаботились.

Где-то открывается дверь, и из холла за нашими спинами доносятся негромкие голоса. Это вернулся Павел.

Вечером Джек, долго и пристально глядя в высокое зеркало трюмо, говорит:

– Тебе здесь не место.

– Вот сама отсюда и уезжай! – колко говорю я. – Мне здесь хотя бы нравится, а тебя все бесит.

Джек с такой скоростью наносит удар, что я лишь ахаю и отшатываюсь. Ее кулак врезается в угол зеркала. Старое стекло разбивается вдребезги, разлетаясь во все стороны дождем крохотных осколков.

– Прекрати, – говорю я, в этот момент доподлинно зная, что она собирается меня убить. Двумя изящными пальчиками Джек поднимает осколок стекла, похожий на тонкий сверкающий клык. Потом берет с кровати куклу Роб.

– Ты всегда мне врешь, – говорит она, кромсая ее лицо. Я слышу треск разрываемой ткани, изо рта куклы вываливается белая набивка. – Тебе не терпится отправить меня обратно во мрак.

Я закрываю ладонями глаза и лицо, словно это может защитить куклу.

– Прекрати, Джек.

– Лжецов жарят на костре, – произносит она каркающим старческим голосом, – лжецов жарят на огне. Лжецов топят в болоте.

Вспотевшими ладонями я ощущаю собственное жаркое дыхание, по щекам катятся обжигающие слезы. Я слышу, как Джек снова и снова полосует осколком стекла лицо игрушечной Роб.

– Лжецы – глашатаи.

Меня не отпускает ощущение, что этот звук лопающейся материи уже не стихнет никогда. Я вдавливаю костяшки пальцев в глазницы и гляжу на вспыхнувшие во тьме узоры. Пытаюсь больше сосредоточиться на них, нежели на окружающем мире. В какой-то степени это действительно помогает – шум и голос Джек немного отступают на задний план. Поэтому я не сразу замечаю, что звук приобрел иной характер. Шелестящий треск рвущегося полотна сменился тихим бульканьем, напоминающим шорох мелкого весеннего дождя.

Подняв на Джек глаза, я вижу, что она зажимает запястье. Сквозь ее пальцы брызжет кровь, орошая багрянцем пушистое одеяло, собираясь в швах, капая на пол. Зрелище завораживает – она такая красная, что просто не может быть настоящей. И вместе с тем красивая, как сон, как ловкий фокус.

– По крайней мере, я сделала это не с тобой, а с собой, – совершенно нормальным голосом, в котором слышится облегчение, говорит Джек, – уже хорошо, правда?

Пошатываясь на каждом шагу, я подхожу к двери и истошно зову Фэлкона с Мией.

В этот субботний вечер отделение неотложной помощи представляет собой ослепительный, залитый белым светом ад. В углу кемарит одноглазый мужик с палочкой. Своей очереди ждет бледный ребенок с мокрым от пота лицом. Какой-то парень, на голове которого, как до меня доходит чуть погодя, пушистые кроличьи уши. Много других. Вон заливается слезами студентка колледжа, явно под наркотой. Охватить всю картину целиком я не могу, выхватываю из нее лишь отдельные, выбивающиеся на общем фоне детали.

Джек вызывают быстро – из-за крови. Кровь всегда привлекает к себе внимание. Врач молод и утомлен. Можно с уверенностью сказать, что он из местных, возможно, из Мохаве. В его глазах застыла пустыня.

Джек лежит на каталке бледная, как рисунок карандашом.

– Не волнуйся, – говорит Мия, – с тобой все будет хорошо.

И берет ее за руку.

Глядя на ее неподвижное, обморочное лицо, я впервые понимаю, что боюсь ее. А когда поднимаю глаза, перехватываю обращенный на меня взгляд Мии. Она чуть улыбается, но без всякой радости. В итоге меня охватывает то же чувство, что и во время томографии – словно мои внутренности выставили на всеобщее обозрение.

– У нас не хватает крови, – говорит врач.

Я даже не заметила, как он вошел.

– Кто-нибудь из вас совместим с ней по группе?

Фэлкон произносит скороговоркой:

– У меня четвертая положительная, у Джек вторая положительная, у Роб первая отрицательная…

В приемном покое слышатся судорожные, сдавленные всхлипы.

– Первая, говорите, – перебивает Фэлкона доктор, будто у него нет времени дослушивать предложения до конца, – подойдет всем без исключения. Вам семнадцать лет есть?

До меня вдруг доходит, что вопрос адресован мне.

– Да, – потрясенно отвечаю я, – с ней все будет хорошо?

– Пройдите со мной, пожалуйста, – вновь произносит доктор.

– Во время процедуры многие предпочитают отворачиваться, – говорит медсестра.

У нее угри и воняет изо рта.

– В этом отношении мы как лошади. Те тоже не выносят вида крови. Знаете, если выгнать их на пастбище, когда-то бывшее полем боя, они способны учуять кровь, пролитую много лет назад. Мой пегий горбунок ни за что не пойдет по тропинке мимо бывших владений Лины и Берта Грейнджеров. Вы и сами знаете это местечко, щенячья ферма. Сейчас там смотреть нечего, но лошадки по-прежнему чувствуют. Мой старший брат говорит, что встречал их время от времени в Боне. В смысле Лину и Берта. По его словам, выглядели они совершенно нормальными, спокойными людьми. Их ведь многие знали, по крайней мере, шапочно. И никому даже в голову не приходило, что они творили там всякие ужасы. Так или иначе, но во время процедуры многие предпочитают закрывать глаза.

С этими словами она отодвигается от меня, буквально на полдюйма, с грохотом провезя по полу ножками стула. Явно нервничает. Что-то во мне ее точно напрягает.

Я в упор смотрю на ее настороженное лицо, будто хочу сказать: «Я даже интересная. Я хорошая». От этого меня разбирает смех, но с губ срывается лишь что-то вроде отрывистого всхлипа.

В больнице Джек решают не оставлять.

– Я просто порезалась, – объясняет она врачам, – поскользнулась, разбила зеркало и порезалась.

Мы все дружно киваем. Врач долго не сводит с нас глаз, потом отпускает. Он слишком многое видал в этой пустыне, чтобы заморачиваться проблемами какой-то девчонки-подростка.

На моих глазах Мия вкалывает Джек витамин B. Та словно ничего не замечает.

– Это поможет справиться с депрессией, – говорит Мия, – мы поколем тебе его пару недель. Витамин D тоже не помешает…

Я вижу, что она пытается звучать бодро, но по какой-то непонятной причине чувствую себя от этого еще подавленнее.

Потом решаю внимательно наблюдать за каждым шагом Джек, дабы понять, помогают витамины или нет. Теперь я буду самым пристальным образом следить за ее благополучием, отмечая все, что с ней происходит, что она делает и что говорит.

Мы с Джек копаем на собачьем кладбище могилу.

Пару недель назад Пятнадцатого укусил заразный клещ, и минувшей ночью он умер. Но поскольку он уже некоторое время болел, шоком для нас это не стало. Свободный уголок для него удалось найти не сразу. Сколько же у нас уже умерло собак. Интересно, а Джек увидит, как Пятнадцатый сегодня пройдет сквозь стену нашей комнаты? Если ей взбредет в голову что-то такое мне рассказать, я заткну уши и спрячу голову под подушку.

Копать жарко.

– Бедный песик, – самым обычным голосом произносит Джек.

Мне Пятнадцатый никогда не нравился. Вонял и вечно жрал свое дерьмо. А теперь лежит рядом с нами в большом щербатом морозильнике. Сама того не желая, я представляю, как он смотрит там во мрак своими белесыми глазами.

Наконец яма глубиной в четыре фута готова. Я решаю дать себе небольшой передых и попить из ведерка. Колодезная вода холодит зубы и на вкус напоминает камень. Обед Мия положила нам в старый жестяный ланчбокс со Снупи на передней стенке, который мы так любим или, по крайней мере, любили когда-то. Не знаю, нравится ли он сейчас Джек. Мы так часто гладили Снупи, что у него напрочь стерлась мордочка и остались только уши. Но я все равно знаю, что он здесь. Пользуясь этим ланчбоксом, я чувствую себя лучше, хотя и понимаю, что это полная глупость.

Джек едва заметно, самыми кончиками пальцев тычет мне в спину. Чувствуя каждый из них кожей, я пошатываюсь, соскальзываю вниз и через мгновение уже лежу ничком в могиле, глядя на прямоугольник неба. Рядом отчаянно извивается разрубленный дождевой червяк. Я встаю и выбираюсь из могилы. Поскольку у нее осыпаются стены, для этого мне приходится предпринять несколько попыток.

Я ору на Джек и сбиваю ее с ног. Ей на лицо падает запутавшийся в моих волосах ком земли. Она смотрит вверх, не двигаясь с места.

– Зачем ты это сделала? – кричу я, судорожно хватая ртом воздух и чувствуя, как в него затекают слезы. – Что с тобой? Почему ты такой стала?

Какая-то часть моего «я» даже не может понять, что означает этот глухой удар кости о кость. Похоже на то, что сначала я слышу его и только потом вижу, как мой кулак влетает в лицо Джек чуть ниже левого глаза. По скуле разливается краснота, переходящая на подбородок. Я бью ее еще раз и останавливаюсь. Мы потрясенно смотрим друг на дружку. Она кривится и касается ушибленного места рукой.

Я слезаю с нее.

Она спокойно садится и несколько мгновений смотрит на меня своими черными глазами.

– Ну хорошо, я тебе скажу.

Она достает из кармана брюк красный блокнот и открывает его. Страницы исписаны синей шариковой ручкой ее аккуратным, с наклоном, почерком.

– Мне всегда не давала покоя мысль, показать его тебе или нет. Не думаю, Санденс, что тебе это понравится. Но если так хочешь, что ж, бери.

Когда сестра вырывает страницы, я протягиваю за ними руку. Но вместо этого она хватает ланчбокс с изображением Снупи и переворачивает его вверх ногами. Наши сэндвичи валятся на грязную землю. Я чувствую запах яблок и арахисовой пасты. Джек сгребает страницы, сует их в ланчбокс, плотно закрывает его и швыряет в только что выкопанную нами могилу. Потом мгновенно откидывает крышку морозильника и бросает туда труп Пятнадцатого, который падает на жестяный ланчбокс, скрывая из виду Снупи. От удара о землю раздается глухой стук. Передняя лапа пса недвижно лежит рядом с извивающимся дождевым червем. Джек хватает лопату и яростно бросает в могилу землю.

– Вот так, Роб, – произносит она, с трудом переводя дух, – если ты в самом деле хочешь узнать, что со мной, ответ лежит там. Для этого тебе надо всего лишь прийти сюда и раскопать могилу. Порыться ручками в разлагающейся плоти и…

– Я расскажу Фэлкону, – говорю я, – ты же психопатка.

– Давай, расскажи, – отвечает она, работая лопатой и не сводя с могилы глаз, – но я тогда тоже молчать не буду. Узнав, что ты меня ударила, он тут же поймет, какая ты на самом деле.

– Джек… – говорю я. – Кэссиди…

– Какой же ты все-таки ребенок. И, по-моему, даже не собираешься взрослеть. Надо же быть такой дурочкой. Неужели ты всю жизнь собираешься торчать здесь, помогая Фэлкону и Мии в их идиотских экспериментах?

Я поворачиваюсь и бегу, но не к Сандайлу, а в противоположную сторону. Вокруг до самого горизонта тянется пустыня. Я несусь вдоль забора до тех пор, пока при каждом вдохе и выдохе легкие будто не разрезают пилой на части, а кожа не окутывается огнем. Сначала позади остаются солнечные часы и источник, потом ветхие сараи на самом краю наших владений. Когда заканчивается утоптанная тропа, перехожу на шаг и, спотыкаясь, бреду в кустах. Здесь так мало деревьев, что земля словно сочится жаром. В голову приходит мысль о гремучих змеях, но мне на них наплевать. Хочется бежать, пока не умру.

– Ненавижу ее, ненавижу ее, ненавижу ее, – выплевываю я на ходу слова.

Ветер коверкает их, и вместо них мне слышится: «Не увижу ее, не увижу ее, не увижу ее».

Нога обо что-то спотыкается, отправляя меня в полет. Руки скользят по глинистому сланцу. Камни настолько нагрелись, что я чуть ли не слышу, как на них шипят ладони. Выступает кровь. Щека лежит на горячей земле. Перед глазами покачиваются стебли стрельчатой травы, буквально в двух шагах маячит заборный столб. Поднимается ветер. Пустыня наполняется стоном. Во рту появляется привкус тошнотворно теплой газировки.

У заборного столба что-то лежит: пылающая на солнце медь. Когда я протягиваю руку и касаюсь ее накаленной поверхности, пальцы нащупывают краешек колокольчика, тут же отзывающегося тихим звоном. Нинева. Я не свожу с колокольчика глаз, точно зная, что она мертва. Ее что-то убило. Мне даже страшно думать, что или кто. В Сандайле больше не осталось ничего, что я любила.

Прикосновение к колокольчику голыми пальцами обжигает, но смотреть на него дальше невыносимо. Энергичным пинком я отправляю его в заросли стрельчатой травы. Он глухо шлепается куда-то в пыль. Ноги несут меня обратно. Из поцарапанных рук сочится кровь, в горло будто насыпали опилок, а голова плавает в океане жары. Но для меня пришло время определиться, кем быть.

Мия у поленницы колет дрова. Издали удары топора кажутся ружейными выстрелами. Увидев меня, она берет небольшую передышку и вытирает со лба пот.

– Что случилось, Роб?

– Мне нужна твоя помощь.

Мне еще не поздно ввести в действие свой собственный План.

К ужину лицо Джек посинело и распухло, а глаз так заплыл, что она практически не может его открыть.

Увидев ее в таком виде, Фэлкон шипит:

– Джекфрут, деточка, что с тобой случилось?

– Я решила устроить пробежку вдоль забора, – говорит она, – но споткнулась о камешек и ударилась лицом в заборный столб. Глупо, правда?

Поражает, как нормально может говорить Джек, если захочет. На свой загробный, скрежещущий голос она переходит, лишь когда мы остаемся наедине.

– Там надо быть осторожнее, – ворчит Фэлкон, но в его тоне слышится довольство. Ему кажется, что она решила сделать что-то полезное для здоровья.

Глядя на меня, Джек съедает горстку салата из помидоров. Если не знать ее действительно хорошо, можно подумать, что она улыбается.

По идее мне надо опасаться, что она наябедничает Фэлкону. Но никакого страха в моей душе нет. Вместо него там трепещет волнительная дрожь, стоит мне вспомнить звук от удара моего кулака по ее скуле.

Колли

В пустыне я всегда просыпаюсь на рассвете, а потом несколько секунд не могу понять, где нахожусь. Ничего особенного в этом нет. Но потом я все-таки вспоминаю, где я, и мне становится страшно.

Мама еще спит, это можно сказать точно. Дом переговаривается сам с собой, издавая негромкие звуки, как часто делают дома, когда люди еще досматривают сны. Она очень устала, рассказанная ею история высосала из нее все соки, будто вампир. Хотя вампиршей вполне может оказаться и она сама.

«Нужно раздобыть оружие, – говорю я Бледняшке Колли, – так велел папа». Впрочем, дело не только в нем. Я видела мамино лицо, когда она рассказывала, как ударила сестру. Этот взгляд мне хорошо знаком, и я его прекрасно понимаю. Чем бы это ни было, в маме этого тоже хватает.

«Сердце мне пронзи, в глаз иглу воткни – я умру, смотри», – напевает Бледняшка Колли.

Я закрываю руками уши. «Заткнись, хоть раз в жизни».

У меня в руках найденный в ящичке пульт управления. Я нажимаю на кнопку, по виду напоминающую конфетку. С ее помощью, видимо, отдают команду «Взять!». Только вот кто кого возьмет – я маму или она меня?

«Поймай меня!» – говорит щенок Дампстер, игриво опускаясь передо мной на передние лапы и помахивая несуществующим хвостом. Он такой проныра, что носиться за ним – одно удовольствие. Когда щенок отпрыгивает в сторону, я несусь за ним вдогонку, преодолевая все препятствия, попадающиеся на пути. Он неизменно от меня убегает, кувыркаясь в воздухе, бегая по потолку, исчезая в зеркале и превращаясь в серебристое отражение. Это против правил, но ему все нипочем. Жулик. С тех пор как Бледняшка Колли научила меня правильно поступать с косточками животных, мне больше никогда не бывает скучно. Теперь у меня всегда есть друзья, с которыми можно играть. Мы с криками носимся до тех пор, пока я окончательно не выбиваюсь из сил, а в горле не пересыхает так, словно туда насыпали песка.

Но Дампстер ничуть не устал. Для Бледняшек время течет совсем по-другому. «Если бы ты была Бледняшкой, то тоже не знала бы усталости», – говорит Бледняшка Колли, паря под потолком в углу окна. Ее края подрагивают и гудят, будто рой мух.

«А мне нравится чувство усталости», – отвечаю ей я.

Когда утомляешься – это те же часы. Но игрища со щенком Дампстером навели меня на одну мысль. Я беру с комода его портрет из костей. Мама сунула его под кровать, но я вернула обратно.

«Что ты делаешь? – прыгает вокруг меня он. – Эй, Колли! Колли!»

Я осторожно отделяю его малоберцовую кость.

«Эй, Колли, верни ее, пожалуйста, обратно. Ну пожалуйста, верни».

Он кособоко носится вокруг меня, выписывая оставшимися тремя ногами круги. Там, где еще совсем недавно была кость, теперь зияет черный провал.

– Прости, – шепчу ему я.

Потом тихонько спускаюсь на кухню, где задумчиво гудит холодильник. После чего вытаскиваю из буфета точило, ставлю его на стойку, аккуратно отламываю конец кости и провожу ею по камню до тех пор, пока она не приобретает необходимую остроту. Теперь это нож. Я кладу его в карман, поднимаюсь на второй этаж, сажусь и неподвижно гляжу перед собой, прогнав из головы все до последней мысли. Сейчас лучше вообще ни о чем не думать, потому что идеи в голове одна ужаснее другой. И прежде всего не размышлять о том, что будет, если Бледняшка Колли права и мама действительно привезла меня сюда прикончить. Мне нравится быть Тепляшкой, а не Бледняшкой. Я представляю, что можно чувствовать, когда мой костяной ножик надлежащим образом скользит сквозь плоть, как к себе домой. Как звучит лопающаяся кожа. Чпок! Примерно тот же звук издает ребенок, когда сосет леденец. Голова взрывается фейерверком шума и цвета. Я делаю необычайно глубокий вдох, чтобы его заглушить.

В то же время надо проверить, работает нож или нет. Я беру подушку и вонзаю его в нее. Он пропарывает наволочку с тем самым чпоком, который я себе представляла. Новый взрыв цвета. Я повторяю свой жест. Чпок.

Бью снова и снова, чуть высунув язык и дыша все чаще. Чпок, чпок, чпок, – втыкается в подушку нож.

Подняв глаза, я вижу, что мама стоит в дверном проеме и смотрит на меня. У нее лицо цвета овсяной каши.

– Отдай его мне, Колли.

Я протягиваю ей костяной нож.

– Сиди здесь, – говорит она тихим голосом, который для меня страшнее крика.

Потом со щелчком закрывает дверь. Сначала я думаю, что она меня закроет, но она этого не делает.

Потом она долго не возвращается. Я хочу есть, но не знаю, можно ли мне спуститься вниз и сделать себе сэндвич. Ровным счетом ничего не слышу, будто ее вообще нет в доме. Но машину она, судя по всему, не заводила, значит, в магазин уехать не могла. Выглядываю в окошко и вижу ее вдали в тени большого дерева у самой ограды. Она что-то быстро делает, на металле поблескивает солнце. Но что именно, мне не видно.

Я тихонько спускаюсь вниз, утопая в тиши Сандайла. Снаружи завывает ветер. Но с восточной стороны до меня доносится натужное ворчание и звяканье вонзаемого в землю заступа.

Я осторожно открываю дверь черного хода, тихо, как вечерний бриз, и выхожу. Бледняшка Колли и щенок Дампстер буквально прилипли ко мне. Каждый из них очень напуган, от чего мне становится еще страшнее. Я крадусь вдоль дома и стараюсь ступать, не издавая ни звука.

Мама стоит у большой кучи земли, опираясь на ручку лопаты. Вся мокрая от пота; видимо, даже под этим прохладным зимним солнцем ей все равно жарко. Копает, вероятно, уже давно. Перед ней прямоугольная яма примерно пять футов на три.

«Эй, – безмолвно обращаюсь я к Бледняшке Колли, – смотри какую большую яму вырыла мама».

«Какая там яма, – отвечает та, – ты не хуже меня знаешь, что это такое».

Когда я возвращаюсь в комнату, мое сердце чуть не выпрыгивает из груди.

Роб

Я все верчу и верчу в руках костяной нож. Поскольку животное, вероятно, погибло в молодом возрасте, кость можно немного согнуть. Не думаю, что она способна пробить плоть. Скорее всего, Колли позаимствовала ее у того жуткого костяного портрета, который настояла взять с собой.

Я никак не могу выбросить из головы ее лицо. Когда она, чуть высунув розовый язык, била и била подушку, в ее глазах застыла полная сосредоточенность. Как она вообще сделала этот нож? Впрочем, это не имеет никакого значения.

Передо мной красуются ветви древа возможных решений.

1. Как не дать Ирвину забрать с собой одну или даже обеих моих дочерей?

2. Если взять в школе дополнительные часы, то как постоянно за ними приглядывать?

3. А если у меня не будет возможности постоянно за ними приглядывать, то как помешать Колли обижать Энни?

Я мысленным взором смотрю на эту диаграмму, пылающую неопровержимой логикой. Ответ рядом и всегда один и тот же, сколько ветвей ни рисуй. У меня больше нет вариантов. Чтобы сохранить хотя бы одну дочь, я могу сделать только одно, приняв худшее из всех возможных решений.

Иду в сарайчик для инструментов. В солнечном свете мне призывно подмигивает сверкающая лопата. «Привет, Роб, а я тебя ждала».

В Сандайле только два надгробия, на могилах Фэлкона и Мии. Но под землей сокрыто много чего еще, незаметного для чужих глаз. Все эти владения представляют собой одно большое кладбище. Порой я лежу без сна и представляю его в виде либо слоеного пирога, либо средневекового представления об аде. Когда в нем тесно спрессовались множество секретов, громоздящиеся друг на друге жизни, груз лет и опаляющее чувство вины, он приобрел твердость алмаза. Здесь, в земле Сандайла, покоятся тайны, проникнуть в которые не дано никому.

Белый забор вокруг собачьего погоста посеребрился от возраста; дощечки разболтались и слегка постукивают от проносящихся мимо вихрей. Да и бог с ними; ветер здесь всегда – рыщет в холоде, хлещет тебя по лицу своими грубыми ручищами.

Кладбище хоть и собачье, но похоронены на нем не только они.

Мне нужно отыскать нужное место – конкретную могилу. Я уже выкопала несколько ям, но пока ничего не нашла. Не раз и не два штык лопаты натыкался на белую кость. Вот на меня пустыми глазницами взирает череп с длинными клыками. Крупный был пес, пожалуй, немецкая овчарка. Я вынимаю из кармана косточку, превращенную Колли в нож, и тихонько кладу рядом, считая, что так будет правильно. Потом вижу скелеты двух лежащих бок о бок щенков. В земле виднеются и другие кости, разбросанные в разные стороны падальщиками и временем. А я все копаю и копаю, вглядываясь в землю в надежде увидеть голубой проблеск.

Мне нужно то, что я закопала здесь после всего случившегося.

Под палящим небом в грязи мелькает какой-то блик. С гулко колотящимся сердцем я наклоняюсь и вижу перед собой потемневший от времени осколок зеркала. От его вида меня пробирает озноб. Прошлое и настоящее сплетаются в тесный клубок. Но надо двигаться дальше.

Предмет моих поисков я обнаруживаю через час или около того. В бурой земле сверкает пятно яркого цвета. Я отшвыриваю лопату, падаю на колени и рою руками. Здесь словно прогнила сама почва, влажная и неприятная на ощупь. Я гоню от себя мысли о разлагающейся плоти, которая превращается в тлен и становится землей.

Коробочку прикрывают изящно изогнутые кости, словно у земли выросли ребра. Я скребу ногтями, и вот она уже у меня в руках. Пластмассовая голубая коробочка.

Когда я хватаю лопату, чтобы расширить яму, в земле поблескивает что-то еще. Торчащий уголок старой жестянки, теперь проржавевшей от времени. Мордочка Снупи превратилось в белое пятно, но блестящие черные уши никуда не делись.

Нет. Я искала ее тогда. Но здесь ничего не было.

Дрожащими пальцами я вынимаю жестянку из земли. Ошибки быть не может, это наш старый ланчбокс со Снупи. Я думала, он бесследно пропал, однако пустыня вернула его обратно.

Заставляю себя не торопиться. Сначала надо довести до конца одно дело и только потом браться за другое. Я копаю, вышвыриваю из ямы землю и расширяю ее, пока она не достигает шести футов в длину и четырех в глубину. Так должно быть нормально.

Я прохожу на кухню и смываю с натруженных рук грязь. Потом беру голубую коробочку и ржавый жестяный ланчбокс в свою комнату. Да, теперь это моя спальня, хотя когда-то в ней жили Мия и Фэлкон.

В комнату Колли не захожу. Раньше она была моя. Точнее, наша. Дверь в нее закрыта. Ее створка немного отличается от всех остальных в доме. Панели, из которых она собрана, подогнаны хорошо, но все же не идеально. Дерево чуть бледнее и лишено налета времени. Но дабы заметить, что она гораздо новее всех других, надо очень внимательно приглядеться.

– У тебя все хорошо, Колли? – спрашиваю я, предварительно постучав и стараясь говорить обычным голосом.

– Угу, – отвечает она.

– Нам надо двигаться дальше. Через полчаса жду тебя внизу.

– Угу.

Я беру свою бесценную ношу, иду к себе в комнату и закрываю за собой дверь.

«Закрытые двери ведут к закрытости ума», – звучит в моей голове голос Мии, и я в раздражении качаю головой. Слишком уж много здесь воспоминаний. И все тащат за собой целую когорту призраков. Голубую пластиковую коробочку я ставлю на комод. С этим можно подождать.

Потом дрожащими руками открываю жестяный ланчбокс. Вот они, странички, все еще аккуратно сложенные пополам. Перед тем как их развернуть, я несколько мгновений жду, разглаживая их на колене. А вот и строки, написанные старой синей шариковой ручкой. Как у столь разболтанного человека мог быть такой филигранный, с изящным наклоном, почерк?

Клянусь, в этот момент мне в ноздри бьет ее запах. Она всегда пахла чем-то сладким, вроде грейпфрута. Пока не стала распространять вокруг миазмы грязи.

Просмотрев листы, я сажусь и смотрю перед собой, пытаясь переварить прочитанное. Весь мир в этот момент меняется прямо у меня на глазах, ласковый и залитый светом. А может, это меняюсь я сама. Чувствую, как тают мои очертания в местах соприкосновения с воздухом, будто меня растворяют, превращая в ничто, а потом возрождают к жизни. Ощущение такое, словно я внутри хризалиды. Ох уж эти названия.

Она тоже сейчас в комнате рядом со мной – сидит, положив ладонь на мою руку. Ее голос звонок, как колокольчик. «Дети – те же зеркала, отражающие все, что с ними происходит. И надо заботиться о том, чтобы их всегда окружало только добро. Запомни это, Санденс».

По щекам катятся горячие слезы. Вариант спасти обеих моих дочерей всегда был только один.

Я осторожно открываю голубую пластиковую коробочку. Из ее щелей сыплется грязь, однако шприц в целости и сохранности. Жидкость в нем, характерного бледно-пурпурного цвета, выглядит как всегда. А такие вещи вообще портятся? У них бывает срок годности? Мои пальцы касаются поршня. Я представляю, как все глубже и глубже вонзаю иглу в плоть.

Слишком трудно. Не знаю, удастся ли мне довести дело до конца.

* * *

Ирвин звонил семнадцать раз. Я перезваниваю.

– Тебе определенно надо держать телефон при себе, – вкрадчиво говорит он. Опасность!

– С Энни все хорошо? – спрашиваю я. – Сначала ответь мне на этот вопрос.

– Ты слишком требовательна для женщины, которая бросила больную дочь, а сама отправилась в пустыню охотиться на призраков.

Я делаю глубокий вдох. Ну что ж, приступим.

– Колли я забрала у тебя навсегда, – звучат мои слова, – Энни заберу тоже. И все им о тебе расскажу, чтобы они знали, какой ты.

– Слушай, Роб, что это на тебя нашло? – В его голосе слышится страх. Иметь дело с психованной женой – это тебе не шутки. – Я что, пропустил родительский вечер или что-то в этом роде?

– Все кончено, Ирвин.

Я ненавижу себя за то, что у меня так дрожит голос. И за то, что в конце каждого предложения чуть повышаю тон, отчего мои слова больше похожи не на утверждение, а на вопрос.

– Судя по всему, ты немного на взводе, – со вздохом говорит он.

– Я решительна и тверда, как скала.

– Думаю, мне лучше туда к вам приехать.

– Не надо никуда приезжать, видеть тебя больше не желаю.

– Роб, я ведь и правда очень тревожусь. Колли сказала, что ты трясла ее за плечи.

Из моих глаз брызжут слезы вины. Когда они успели поговорить? Я опять делаю глубокий вдох и повторяю сказанное самым ровным тоном, который только могу на себя напустить.

– Мне не до шуток. Я с тобой развожусь, а детей забираю.

– Роб, ты же знаешь, что я не позволю тебе этого сделать, – произносит он, переходя на свой здравый голос.

Я даю отбой, едва заметным жестом касаясь красной кнопки, словно этим могу смягчить всю колоссальность своего поступка. В разговоре с Ирвином трубку не вешают.

– Вот ты это и сделала, Санденс, – шепчу я себе, замечая, что окружающий мир подрагивает по краям.

* * *

Я беру телефон и опять звоню Ирвину. На этот раз я настроена мирно. Плаксивые нотки в собственном голосе мне ненавистны. К глазам подступают слезы. Карусель все кружит, кружит и кружит.

Потом спускаюсь вниз, где меня уже ждет Колли.

Роб, когда-то давно

Я стою у окна, обращенного на восток, и смотрю на собачье кладбище. В моей руке письмо. Этого момента я ждала не один месяц, но теперь, когда он, наконец, наступил, чувствую себя как-то странно взволнованной.

В голове бродят мысли о Пятнадцатом, труп которого теперь выбеленными косточками лежит в земле. Я представляю жестяный ланчбокс в объятии его ребер – железное сердце в клетке из слоновой кости. Интересно, а на страницах, которые теперь похоронены под землей в этой коробке, есть что-нибудь о моей маме? Лили… Но может случиться, что это вообще полная ерунда. Тогда со стороны Джек это окажется лишь удачной злой шуткой. Воображение рисует, как темной ночью я раскапываю при свете фонаря могилу и ковыряю пальцами гниющую плоть, только чтобы отыскать на этих потрепанных листиках лимерик или какой другой прикол. Может, даже слово дура, написанное много-много раз…

Нет, секреты Сандайла я готова оставить в покое – пусть себе лежат покойниками в земле.

Я дожидаюсь ужина, когда мы все вместе собираемся на кухне за столом. Грядут зимние ночи. На окна набрасывается ветер. Сегодня у нас баклажаны и омлет из тофу. Стоять у плиты этим вечером очередь Фэлкона, а он ничего другого готовить не умеет. Баклажаны он подает в виде серой студенистой массы. Тофу крошится и слишком сухой.

– Сегодня разговор у нас начинает Роб, – произносит он.

По вечерам за столом каждый из нас по очереди поднимает потенциально интересную тему, чтобы не ужинать в полном молчании. Фэлкон и Мия обычно выбирают музыку или искусство. Им все хочется нас чему-то научить.

Я делаю глубокий вдох и говорю:

– Хочу сообщить вам, что у меня теперь есть аттестат об окончании школы. Я все делала по электронной почте. Потом подала документы в колледж, и меня приняли.

Джек медленно поднимает на меня глаза, похожие на два темных озерца. В последнее время она немного пришла в норму, хотя мы с ней почти не говорим. Большую часть времени она работает на свежем воздухе с Павлом. Ниже рукавов футболки у нее здорово загорели руки, по ночам она спит и по идее должна выглядеть хорошо, но на самом деле очень исхудала и по виду совершенно измождена.

На буклеты колледжей при подаче документов я глянула лишь мельком. Меня приняли сразу в два, но я выбрала тот, что в Сьело, потому как он согласился платить мне в полном объеме стипендию. А то, что до единственного во всей Северной Америке колледжа, выразившего готовность освободить меня от платы за обучение, от Сандайла всего три часа езды, можно считать чем-то вроде мрачной шутки.

– А где ты брала деньги? – спрашивает Фэлкон и смотрит на Мию, которая не поднимает глаз, и холодно добавляет: – Ну конечно, кто бы сомневался.

– Это ее решение, Фэлкон, – чуть ли не с вызовом заявляет та, – и ее выбор. С ней все будет хорошо. В конце концов, ей уже восемнадцать.

– Еще нет, – в раздражении бросает Фэлкон. Наш восемнадцатый день рождения будет в среду.

– У нас нет ни возможности, ни повода держать ее здесь, – строгим тоном продолжает Мия, обращаясь к Фэлкону не столько как партнер, сколько как ученый.

Лицо Джек превратилось в неподвижную восковую маску.

– Звучит здорово, – говорит она, глядя на Фэлкона. – Я хотела… Может, мне еще не поздно…?

Я чувствую в душе яростный приступ злорадства. Мне досталось то, чего так жаждала Джек.

– Сдавать экзамены и получать оценки ты уже опоздала, Джекфрут, – мягко возражает Фэлкон, – давай подождем до следующего года.

– Ну да, я и забыла, – печально произносит Джек.

Вдруг весь этот план кажется мне инфантильным и глупым. До меня доходит, что, случись какое-нибудь событие, препятствующее моему отъезду, я буду только рада. В груди рождается жуткое ощущение, что мне придется сделать так, как я сказала. Уехать из Сандайла, бросить Фэлкона, Мию, собак… и Джек. Какой вообще во всем этом смысл, если рядом не будет моей сестры?

– Мне совсем не обязательно ехать, – говорю я, – можно на годик остаться, а потом вместе подать документы в колледж.

Несколько секунд Джек смотрит на меня своими глазами, под которыми залегли темные круги. Потом опять поворачивается к Фэлкону и говорит:

– Мы с Роб не обязаны тебя слушать, ведь на деле ты нам совсем не отец.

Я закатываю глаза. Опять она пытается создать проблему. А я-то думала, что в последнее время ей удалось стать лучше. Но поскольку у Фэлкона на ее колкости всегда был иммунитет, я с надеждой жду с его стороны снисходительных возражений. Однако вместо этого повисает тишина. Мия в упор смотрит в свою тарелку.

– Во всем, что действительно важно, я вам отец, – медленно произносит Фэлкон.

Он должен был ответить не так. Он должен был слегка потрепать Джек по голове, сказать, что сейчас мы все выпьем горячего какао, пойдем на улицу и станем смотреть на звезды. Вот как Фэлкон обычно поступает с Джек, и это всегда работает. Моя грудь медленно наливается ледяной водой.

– Джек?

Сестра буравит меня холодными, мертвыми глазами.

– Ты что, ничего не заметила, когда мы были в больнице? У тебя первая группа крови, а у Фэлкона четвертая. Ты не можешь быть его дочерью. Я бы еще могла, с учетом того, что у меня вторая, но, поскольку мы с тобой близнецы, у нас должен быть один и тот же отец. Только никак не Фэлкон.

– Джек, ты ведь сама просила ничего ей не говорить, – отвечает тот, – или уже забыла?

– Ничего не понимаю… – говорю я. – У мамы что, был другой муж?.. Или как?

– Какая же ты дура, – произносит Джек. – Мы приемыши. Ну как, тебе от этого стало легче? – спрашивает она Фэлкона. – Вы с подружкой почувствовали себя хорошими людьми?

– Но ты ведь ее помнишь! – продолжаю я. – Мама была красивой и доброй.

– Я ее придумала, – отвечает на это Джек.

У меня внутри что-то обрывается и долго-долго падает вниз.

– О чем она вообще говорит?

– Когда Джек впервые заговорила о маме по имени Лили, мы подумали, что вреда от этого никому не будет, – говорит Мия, – кто откажет двум несчастным малышкам в маленьком утешении? Но теперь мне кажется, что это было ошибкой.

С этими словами она натянуто улыбается и смотрит на Джек.

– Ну что ж, – продолжает Джек, – тайна наконец открылась. Теперь можно выкладывать все.

– Мы старались делать все правильно, – говорит Фэлкон. – У нас не было опыта общения с детьми.

– Еще бы, – отвечает ему Джек, – вы ведь не настоящие родители.

У Мии кривится лицо, по щекам катятся слезы. Мне до жути страшно, ведь она вообще никогда не плачет.

– Вообще-то, Джек, это можно было сделать по-другому.

– Выкладывайте, – говорю я, чувствуя в душе неистовый прилив мрака; я задыхаюсь, будто тону, – и немедленно.

– В Сандайл вы прибыли, когда вам было по пять лет… – начинает Фэлкон.

– Они с Мией удочерили нас в Небраске, – добавляет Джек.

Пару секунд они все смотрят друг на друга. Такое ощущение, что все это время у них был этакий закрытый клуб, в который меня никто не пускал.

– Ненавижу вас, – говорю я, – ненавижу вас всех.

Мия кладет мне на спину теплую, ласковую ладонь.

– Роб, ты знала, что сама выбрала каждой из вас имя? Заговорили вы очень поздно, только когда вам исполнилось по шесть лет. Я знала, что вам просто нужно было время. Эйнштейн произнес свои первые слова только в пятилетнем возрасте. Это случилось, когда я купала вас в ванной. Ты произнесла: «Роб» и показала на себя. Потом ткнула пальчиком в сестру и сказала: «Джек». Это было первое, что я от вас услышала. Считается, что растить детей просто здорово, – с улыбкой продолжает она. – Знаете, временами так оно и было. И еще одно – даже если бы у нас с Фэлконом все сложилось иначе, я бы все равно никогда не променяла вас ни на кого другого.

В ее голосе явственно слышится любовь, но вместе с тем и печаль. Это ответ на вопрос, сформулировать который я никак не могла, слишком занятая собой, хотя в моей голове и бродили смутные мысли вроде того, что Фэлкон мог попросту не хотеть других детей или же Мия была выше этого. Скорее всего, полагала, что им было достаточно и нас с Джек.

– Прости, – говорю я, не успевая даже подумать.

Когда они с Фэлконом решили нас удочерить, Мие, вероятно, было не намного больше, чем сейчас мне. На меня вновь обрушивается это двойственное, ни на что не похожее сочетание чувств обиды и вины – подозрение, что как человек она лучше меня.

– Роб, – произносит Фэлкон, – никаких биологических детей мы никогда не любили бы больше, чем вас. Вы посмотрите на себя. Обе образованные, любознательные, состоявшиеся, хотя это совершенно не мешает вам оставаться самими собой.

На глазах Фэлкона поблескивают вот-вот готовые брызнуть слезы.

– Да, мы далеко не все делали правильно, – продолжает он, – но благодаря вам у нас всегда было много поводов гордиться.

В душе бушует ярость, заполняя всю меня без остатка. Во рту появляется бесцветный, сладковатый привкус.

– Не сомневаюсь, что этот комплимент ты адресуешь самому себе, – говорю я.

– Роб…

– Нет. По твоим собственным словам, ты всегда хотел, чтобы я сама решала, кем быть. Вот для меня и пришло время это решить.

С этими словами я встаю из-за стола.

Да, в этом действительно есть некоторый смысл. По телу пробегает какое-то странное облегчение. В конечном счете я оказалась человеком не пустыни, а прерий. Вскоре я уеду отсюда, больше никогда не вернусь и стану той, кем изначально должна была стать.

Вернувшись в свою комнату, я сжимаю руки в кулаки и пытаюсь дышать. В моем естестве клокочет слишком много чувств, которые надо выпустить наружу.

Я достаю из-под подушки куклу Джек, потом медленно отрываю ей руки и ноги. В воздух вздымается султан опилок.

– Ты всегда была в центре внимания.

Я даже не могу сказать, что именно меня больше всего бесит – что Джек так долго таила от меня правду или что рассказала все в тот самый момент, который, по идее, должен был принадлежать мне.

Я поднимаю глаза и вижу в дверном проеме Джек.

– Я сделала это ради твоего же добра, – говорит она, – тебе лучше отсюда уехать.

– Ты отняла у меня маму, – говорю я жалким остаткам куклы, чувствуя, как красивая, добрая Лили с больным сердцем растворяется в черноте абсолютного небытия.

Потом отрываю голову. Слышится сухой, неприятный треск.

– Я только хотела, чтобы у тебя было что-то хорошее, – продолжает Джек, – приятное воспоминание.

В ее голосе пробиваются нотки сожаления, и на какой-то момент я ей верю.

– Фэлкон рассказал мне обо всем в тот день, когда я пыталась бежать. Я попросила их ничего тебе не говорить. Санденс, пойми, мне правда хотелось тебе помочь.

– Но потом ты, я так понимаю, передумала, потому что нарочно сделала мне больно.

– Не знаю… – задумчиво тянет Джек. – Может быть. По правде говоря, я больше не могу наверняка сказать, почему поступаю так, а не иначе.

– Кем они были? В смысле наши родители?

– Информация по удочерению полностью закрыта. Кроме штата Небраска, нам больше не известно ничего.

– А почему я ничего не помню? – спрашиваю я.

– Может, просто не хочешь помнить?

– В этом нет никакого смысла, – говорю я, – разве правительство не следит за тем, как живут усыновленные дети? Социальные службы или что еще?

– Наверное, проверяют. Вспомни, сколько сюда заявлялось народу с планшетиками в руках, чтобы задать кучу странных вопросов.

Я, как собака, качаю головой, пытаясь прояснить мысли.

– Ты все испортила. Считаешь себя лучше Фэлкона и Мии, хотя на деле это совсем не так. Ты хуже их, потому как хорошо знаешь, что для нас означает такая ложь. Что она означает для меня.

У меня срывается голос, и я вдруг понимаю, что плачу. Чувствую себя ребенком и презираю себя за это. Но слез все равно сдержать не могу. Джек безучастно наблюдает за происходящим, не двигаясь с места.

– Ты даже не подождала, когда я выкопаю эти идиотские написанные тобой страницы. Тебе, видимо, так и не терпелось. А я все тянула.

– И хорошо, что ты их не выкопала. Зря я тогда это сделала.

Она поворачивается и смотрит на меня. С такого близкого расстояния я вижу, какие темные у нее глаза, как расширены зрачки, как блуждает взгляд. Эти огромные зрачки, оставляющие место лишь для совсем тоненького ободка радужной оболочки, мне что-то напоминают, но что конкретно, я сказать не могу.

– Твои глаза… – говорю я. – Ты в порядке?

Она противно хохочет.

– Роб, я же вижу тебя насквозь. Не пытайся использовать меня в качестве предлога только потому, что тебе страшно уезжать.

– Раньше ты говорила, что всегда будешь меня защищать. – Даже я сама слышу в своем голосе горечь. – Ну и брехло.

Я точно знаю, что Мия с Фэлконом хотели как лучше. И постараюсь об этом не забыть.

Роб, когда-то давно

С Ирвином я встречаюсь в Сьело в первый год моей учебы.

Колледж отнюдь не дает той свободы, на которую я так надеялась. Я специализируюсь на английской литературе, потому что она больше всех других дисциплин отстоит от науки. Преподаватели уставшие и вялые; от занятий все то и дело сачкуют. В общежитии, как правило, от травки по колени стелется марихуанный туман. Соседка по комнате девочка славная, но в первый же вечер я поправила ее, когда она неправильно произнесла слово «пневматический», и с тех пор мы с ней не разговариваем. Здесь все совсем не так, как дома.

У всех остальных, похоже, есть свой тайный прием, чтобы быстро налаживать контакты с окружающими. Они без конца говорят о колледже, о бойфрендах, о своих семьях. По первым двум пунктам мне еще не довелось приобрести необходимого жизненного опыта, что же касается третьего, то очень скоро выясняется, что наша семья не имеет ровным счетом ничего общего с остальными. Ни на какой Бингли-Холл колледж не похож. Я пытаюсь заводить друзей и подруг, но потом неизбежно наступает момент, когда мне приходится говорить о Сандайле, детстве или собаках, у них сразу тускнеет взгляд, и на этом дело можно считать законченным.

С Джек я говорю в первую неделю.

– Как там Келвин?

– Нормально.

– Здесь все такое странное, – после долгой паузы продолжаю я, теребя телефонный шнур и представляя, как она обеими руками прижимает к тонкому подбородку громоздкую пластиковую трубку. Потом делаю глубокий вдох и говорю:

– Не думаю, что в колледже мне нравится.

В ответ – тишина.

– Джек? Джек?

Поскольку распрощаться со мной ей даже в голову не пришло, мне требуется целая минута, дабы понять, что сестра ушла. Потом эта картина помимо моей воли без конца стоит у меня перед глазами: в наступающих сумерках в главной гостиной на телефонном столике покачивается на проводе трубка, из которой звучит мой голос, без конца повторяющий ее имя.

Потом все мое общение с Сандайлом ограничивается вежливыми беседами с Фэлконом и Мией раз в неделю. Какая-то часть моей души старается это игнорировать, но другая не может думать ни о чем другом.

Не помогает и то, что кампус утопает в зарослях рододендрона, привлекающего колибри. Птички яркими, крохотными мазками цвета носятся в воздухе, напоминая собой окровавленные сердечки. На ум приходят слова Джек, которые она сказала мне накануне своего побега из Сандайла: «Мы с тобой два сердца, вылетевшие из наших тел, я твое, а ты мое». «А ведь, произнося их, она уже знала, что сбежит с этим парнем», – с горечью думаю я.

Потом в какой-то момент я открываю для себя пиво. Великая вещь. И вскоре приобретаю привычку ходить по барам совершенно одна. А если кажусь кому-то там чудаковатой, все думают, что я под хмельком. Нередко оно так и есть. Мне одиноко, хотя я этого и не осознаю, потому как еще не обладаю опытом познания одиночества.

По субботам в «Пурпурном трилистнике» подают зеленое пиво и текилу за полцены. Поэтому к пяти вечера народу там уже полно, что мне всегда нравится. Приятно находиться в окружении теплых тел. К семи я уже совершенно пьяна, но все равно вливаю в себя еще, чтобы добиться той стадии, когда ты идеальным фрагментом пазла встраиваешься в окружающий мир. Бар набит битком, от чего одним уютно, а другие, напротив, испытывают дискомфорт. Воздух щетинится жаром тел и чужими мыслями. Скользя меж завсегдатаев, я ловлю обращенные на меня взгляды. Мне чего-то жутко хочется, но чего именно, не понять.

– Джек?

Я поворачиваюсь, выставив вперед локоть, и вижу перед собой черную бровь, широким росчерком приподнятую над темным глазом на строгом лице сродни тем, которыми живописцы в старину наделяли святых. Мой локоть врезается ему в ребра, от удара, пришедшегося в солнечное сплетение, он сгибается пополам и неподвижно замирает, будто вот-вот развалится на куски.

Имя – вот что меня поразило. Джек. Оно хоть и самое распространенное, но он так задушевно шепнул мне его на ушко. Я до сих пор чувствую в его голосе трепетные нотки. В виду он имел именно ее, мою сестру.

Глядя в мои глаза, он в них что-то замечает – то ли цвет, то ли не такой сильный дух, стоящий за ними.

– Понятно, значит, это не она, а ты, – говорит он, – и меня, вероятно, не помнишь.

– Отчего же, помню, – возражаю я, – ты тот парень, с которым Джек попыталась бежать. Который увез ее тогда из Сандайла. Но Мия вас поймала. А я ее сестра. Если ты вдруг не помнишь, меня зовут Роб.

Его имя напрочь вылетело у меня из головы, неразличимо слившись с сонмом лиц других выпускников частных школ в глаженых рубашках, растворившись в пучине мужских имен студентов Гарварда, популярных на восточном побережье, всяких там Франклинов, Джефферсонов и Логанов, каждый из которых в этой знойной пустыне из кожи вон лез, потея и изнемогая от желания заслужить одобрения Фэлкона. Но вдруг ни с того ни с сего оно всплывает в памяти, поднимаясь на поверхность из глубин разума, и жужжит во рту, будто пчела.

– И снова здравствуй, Ирвин Кассен.

Он смотрит на меня в упор и хохочет, хотя его смех больше похож на лай.

– Такое ощущение, что с тех пор прошло сто лет, ты не находишь? Знаешь, что самое смешное? Я еще тогда думал, что это была ты.

– Что ты говоришь!

Выудив эту фразу, я пытаюсь вложить в нее побольше желчи и скептицизма, что на моем месте сделала бы Джек. «Не все близнецы абсолютно одинаковы. Надо же быть таким тормозом».

– Вообще-то, планировать похитить одну девушку, но увезти совсем другую – это верх беспечности. Ладно, проехали. Что ты вообще здесь делаешь? Я думала, ты из Гарварда.

– На самом деле из Принстона, хотя оттуда я уже ушел.

– Вылетел?

– Не совсем, хотя в некотором роде да.

– За совращение несовершеннолетних?

– Знаешь, во всем виновата политика. Мне устроили показательную порку. Но здесь открылась вакансия адъюнкт-профессора, и я…

– Надо понимать, для тебя это стало понижением в должности, – говорю я, и он соглашается, улыбаясь мне страдальческой улыбкой.

Мы без передыха обмениваемся колкостями, хотя обычно я не очень умею поддерживать разговор. И пока вот так общаемся, все остальное – бар, шум и толкотня – отходит на задний план. Мы замыкаемся в собственном мирке, словно в стеклянном шаре с падающим внутри снегом, который принадлежит только нам и больше никому.

Потом берем напитки и уединяемся в укромном уголке. Касаясь меня коленкой, он рассказывает о своем богатом отце, у которого есть ранчо в Монтане и нефтяные скважины в Техасе.

– Все правильно, – говорю я, – богатенькие папеньки всегда устраивают своих чад в Принстон за бабки. И ты все равно умудрился все профукать.

Он окидывает меня долгим взглядом, протягивает руку, берет указательным и большим пальцами прядь моих волос и дергает с такой силой, что у меня на глаза наворачиваются слезы. Будто собирается вырвать их с корнем.

– Как уже было сказано, я еще тогда думал, что она была тобой.

Мы не сводим друг с дружки глаз, еще секунда, и я зареву от боли. Знаю, что все его слова ложь – не мог он тогда принять Джек за меня. Но зато он каким-то непостижимым образом понимает, что эта идея мне нравится. Он нащупывает во мне слабые, больные места и давит на них. От этого возникает ощущение интимности.

От неожиданного накала момента у меня внутри все бурлит. Мне хочется совершить какой-нибудь решительный поступок – например, отрезать себе палец. Хочу навсегда, навечно, до скончания веков остаться в этом настоящем, лишь бы он вот так на меня смотрел, чуть приподняв бровь.

– Лжецов жарят на костре… – шепчу я.

А когда он наклоняется ближе и переспрашивает: «Что?», целую его.

На первое свидание Ирвин приглашает меня в ресторан французской кухни, пожалуй, единственный в Сьело. На каждом столе красная скатерть в клетку, а на ней серебряная ваза с розой и листом папоротника. До этого мне еще не доводилось ужинать в ресторане.

Он берет меню и говорит:

– Я тебе переведу.

– Да ладно тебе, – говорю я, – французский для меня не проблема.

На его лицо набегает едва заметная тень раздражения. Я испортила ему удовольствие.

Я не полная идиотка. Я вижу, что он поступает так не впервые, для него это обычная практика, что-то вроде ритуала. Этим он и занимается – ведет девушку во французский, испанский, турецкий либо какой другой ресторан, а потом предлагает перевести меню. Меня это не особо напрягает. От мысли о том, что у него было много свиданий с разными женщинами, он выглядит в моих глазах опытным и гламурным. Этакий Роберт Редфорд. Я же чувствую себя другой и даже уникальной – единственной девушкой, которая говорит по-французски. Все это очень волнительно.

Владелец заведения – крупный мужчина с печальным взглядом. Бейджик гласит, что его зовут Пьер, но нам он представляется Питом.

– Этот ресторан принадлежит мне, – говорит он. – В 72-м году я ездил в Париж и до сих пор не могу забыть ощущений, которые навеял мне этот город. Любовь и вино! В итоге мне захотелось привезти сюда хотя бы небольшую его частичку.

– Мило с вашей стороны, – отвечаю я.

А когда он уходит за хлебом, поворачиваюсь к Ирвину и говорю:

– Знаешь, этот вечер мне хочется запомнить во всех деталях.

Потом касаюсь розы и папоротника в серебряной вазе посреди стола и вижу, что и то и другое сделано из пластика.

– Это лишь рекламный трюк, – объясняет Ирвин, – ему хочется, чтобы мы увлеклись и заказали его кесадилью из фуа-гра или что-то в этом роде. Ресторан только называется французским. Смотри сюда!

Он тычет в меню.

– Crock mesieur. Видишь, как написано? С ошибкой.

– А мне нравится, – говорю я, ничуть в этот момент не лукавя.

Потом заказываю кампари, хоть и не французский, но, кажется, достаточно приближенный к нему. Ирвин просит принести ему красного вина. Поскольку почти все блюда в меню мясные, беру свежий салат и фруктовое ассорти на десерт. При этом растягиваю на весь вечер кампари. Не хочу слишком окосеть, чтобы не пропустить ни единой подробности этого вечера. Ирвин выпивает всю бутылку, в чем я не вижу ничего плохого – раз взрослый, значит, ему можно.

Заплатив по счету, он достает из нагрудного кармана пиджака ручку. Сначала я думаю, что ему хочется разрисовать меню, что кажется мне немного грубым, но потом вижу, что он исправляет все орфографические и грамматические ошибки – красной пастой, как учитель.

Когда мы надеваем куртки, Пит подходит убрать со стола, берет меню, и я вижу, как у него вытягивается лицо. В этот миг он выглядит как юнец. Меню наверняка писал сам. Я так и вижу, как он, склонившись в квартире наверху над французским словарем Коллинза, дотошно выискивает каждое слово, снова и снова переписывая от руки перечень блюд.

Уже вечер, а на дворе еще тепло. В лучах уличных фонарей мы идем к его машине.

– Ты его оскорбил, – говорю я.

– Просто люблю, когда все сделано хорошо, а его французский явно оказался не на уровне. Меня это раздражает. Почему его чувства должны быть важнее моих?

Меня переполняет буйное веселье, хотя и не лишенное опаски. Что будет, если я сделаю что-то не так? Он ведь так уверен и в окружающем мире, и в своем месте в нем. Вместе с тем от этого я чувствую себя в безопасности, будто на все вокруг есть ответы.

Ирвин везет нас к себе на квартиру, где мы занимаемся любовью. Это проходит получше ужина, хотя меня всю дорогу мучает голод.

В итоге мы друг в друга влюбляемся, или только я в него, а может, только он в меня – детали так перепутались, что точно уже и не скажешь.

Ирвину нравится думать, что мы с самого начала были предназначены друг для друга. Нравится мысль, что он чуть не устроил грандиозный скандал, увезя из отчего дома семнадцатилетнюю девчонку. А несколько лет спустя ему удается убедить себя, что из Сандайла тогда с ним бежала не Джек, а я. Мне, по крайней мере, приходилось слышать, как он это рассказывает. Позже, когда мы уже живем вместе, ему это кажется романтичным. Ему нравится, что я образованна и умна, но ничегошеньки не понимаю в этом мире. Как и идея вводить меня в курс дел. Какое-то время спустя я узнаю, что ему нравятся женщины с собственным мнением. Много женщин, у каждой из которых оно свое.

Что же до меня, то я, подобно очень многим, скорее всего, принимаю накал страстей за любовь. Мне, наконец, кажется, что это и есть настоящая жизнь.

Я звоню Мии с Фэлконом рассказать, что встречаюсь с одним парнем. Сижу в холле, бросаю в щель таксофона грязно-зеленоватые монетки и тереблю в пальцах шнур. Своей очереди ждут три девочки, так что надо торопиться. Мия, судя по голосу, счастлива.

– А дает тебе быть самой собой?

– Да ему только этого и надо! – отвечаю я.

– Тогда отлично! – говорит Фэлкон, тоже участвующий в разговоре. – Мы ждем не дождемся, когда ты нас с ним познакомишь.

В классическом режиме общения родителей с дочерью-студенткой они все больше чувствуют себя в своей тарелке – до такой степени, что даже могли бы обмануть случайного наблюдателя.

– Думаю, пока еще рановато.

Я даже не могу сообразить, что будет, если я привезу Ирвина в Сандайл. Взор застилает какой-то красный туман.

– А Джек там?

Мы с ней не говорили уже несколько месяцев.

– Нет, она сейчас на улице с собаками, – отвечает Мия. – Но ты не переживай, она на этой неделе тебе обязательно позвонит, вот тогда и наверстаете упущенное.

Я вешаю трубку и уступаю место пухлой девочке в пижаме с динозаврами и с брекетами на зубах, которая окидывает меня убийственным взглядом, хотя мне удалось поговорить быстро и с лихвой уложиться в положенные пятнадцать минут.

Джек так и не перезванивает. Ирвина на встречу с Фэлконом и Мией я тоже не везу.

Мы с Ирвином идем по кампусу. Нашим отношениям исполнилось уже два года. Пасмурно, над серыми домами грузно нависает небо, отчего их острые углы кажутся еще угрюмее. Вверх по стенам, пользуясь всеобщим попустительством, тянется плющ, наделяя их солидностью, придавая видимость прожитых лет. Но он еще совсем молодой и поэтому цепляется стеблями за свежий бетон без особой надежды на успех.

Ирвин останавливается посреди четырехугольного двора и говорит:

– Нам пора пожениться.

Эта идея меня настолько удивляет, что я смеюсь, но у него тут же суровеет лицо, а взгляд обращается куда-то вовнутрь. В гневе он всегда выглядит задумчивее обычного.

– Моя семья исповедует традиционные ценности. Так было всегда. Если для тебя это просто шутка, можешь обо всем забыть.

И с этими словами уходит. Я кричу ему вслед, но он даже не оборачивается.

Я думаю, что вечером он позвонит, а не сегодня, так завтра. Не может быть, чтобы все в одночасье изменилось только потому, что я засмеялась. Надеюсь помириться с ним столь же стремительно, как мы поссорились. Но проходит день за днем, а он все не подает о себе никаких вестей. Меня будто выставили на мороз.

Через неделю я издали вижу, как Ирвин гуляет по лужайке с молодой девушкой, одной из его студенток, склонив свои темные волосы над ее белокурой гривой. Миниатюрной блондинкой с шевелюрой того же цвета, что и у меня, и такого же хрупкого телосложения. У меня хватает ума не окликать их. Я ощущаю ровно то, к чему он, собственно, и стремился – мучительный укол ревности и собственничества.

Мне очень одиноко, как в те беспросветные времена, когда со мной не разговаривала Джек. Я отталкиваю от себя окружающих, это совершенно очевидно. Что со мной не так, что моя душа не может принять любовь Ирвина? Я реву и упорно думаю, где я напортачила, но не знаю, что делать, дабы все исправить.

Как-то вечером я набираюсь храбрости, выпиваю пару винных коктейлей и направляюсь по кампусу в квартиру Ирвина. Но когда стучу, он какое-то время мне не открывает. Тогда я зову его, припав губами к щели почтового ящика. Наконец дверь распахивается, и я вижу его перед собой – в халате и прилично выпившим.

– Прости меня, пожалуйста, – говорю я, – я исправлюсь. Я люблю тебя. И стану твоей женой.

– Спасибо, – говорит он. Какие сильные у него руки, как трудно вырваться из его объятий. – Я тебя прощаю.

Простыни все еще хранят тепло женской плоти и едва уловимый запах незнакомых духов. Я задерживаю дыхание и прячу недовольную гримасу. Так здорово, что он меня простил, к тому же теперь между ними наверняка все кончено. Какой смысл опять ссориться из-за какого-то пустяка.

Дабы понять, что гнев Ирвина вызван неоштукатуренными, продуваемыми всеми ветрами зданиями, выстеленными линолеумом коридорами и запахом супа в факультетской комнате для отдыха, мне понадобился не один год. Его бесили старые стены из камня и красного кирпича; пожелтевшие листья, облетавшие под порывами осеннего ветра; студенты в одинаковых блейзерах и шарфах, горланящие те же песни, которые распевали их отцы; и слова, слаженно передающиеся из поколения в поколение на волне денег. Свою каторжную ссылку он чувствует буквально нутром.

Мне даже невдомек, что отец Ирвина больше не намерен давать ему денег и, чтобы умаслить его, ему надо остепениться и предъявить жену. Я даже не догадываюсь, что перед ним в долгу не только я, но и Сандайл. Ирвин должен получить возмещение за то унижение, что он пережил тогда по милости Джек, за то, что ему так и не довелось оправдать надежд, что жизнь низвела его до статуса адъюнкт-профессора в захудалом пустынном университете, лелеющего надежду на постоянный контракт.

Все это я узнаю от него позже, по чуть-чуть после каждой мучительной ссоры, через которую нам приходится проходить. И только после рождения детей у нас появляется новый повод для конфликтов.

Я люблю его и поэтому готова платить. К тому же где-то внутри у меня засело злобное семя, которое приходит в возбуждение от мысли приехать с ним под ручку в Сандайл и посмотреть на их физиономии. В первую очередь на Джек.

Когда я сообщаю им о нашем приезде, голос Мии срывается от радостного предвкушения. У Фэлкона он хоть и довольный, но какой-то старческий. Они думают, я их простила. Позвать к телефону Джек я уже не прошу. После начала занятий в колледже я еще ни разу не бывала дома. Нужно было на какое-то время забыть их и начать все с чистого листа, чтобы стать тем человеком, каким мне изначально полагалось быть. Мое старое «я» должно было без остатка скрыться под налетом нормальности – как статуя под позолотой.

Когда мы с Ирвином выходим из машины, на нас тяжелым ударом обрушивается пустынный вечер. Воздух теплый, как чай, но я чувствую, как в нем струится холодок, готовый в полный голос заявить о себе после захода солнца.

Пока Ирвин достает сумки, я поворачиваюсь к дому и зову их, но без ответа. Потом, глянув на часы, понимаю, что они, должно быть, сейчас на заднем дворе, вывели собак на вечернюю прогулку. Я сказала им, что приеду, но не сообщила, в котором часу. Пообещала кое-кого с собой привезти, но кого именно, не уточнила.

Круглые стены Сандайла крепко потрепали песчаные бури, саман, когда-то густого красного цвета, побледнел и стал скучно-бурым. На них повсюду виднеется птичий помет, ни бугенвилии, ни ракитника, которыми раньше были обсажены клумбы под окнами, больше нет. На широкой подъездной дорожке, как злокачественные наросты на дряблой коже, кое-где растут дикие кактусы чолья. Внешне это уже не дом, а жилище каких-то полоумных стариков. Не знаю, то ли он стал таким совсем недавно, то ли я раньше просто ничего не замечала.

Ирвин садится обратно в машину, чтобы припарковать свой белый «шевроле» на площадке за домом.

– Нет, – возражаю я, – пусть стоит здесь, у двери.

Он с понимающим видом смотрит на меня и оставляет его на подъездной дорожке перед Сандайлом. Я знаю, что по возвращении они первым делом увидят именно его. Интересно, что при этом почувствует Джек? Я говорю себе, что она не может меня контролировать. Это моя собственная, совершенно новая жизнь. Но сердце в груди бьется, будто литавры.

Даже когда мы заходим в дом, Ирвину никак не удается унять дрожь. Он очень чувствителен к холоду и совершенно забыл, какие стылые могут быть в пустыне ночи. Я беру со стола и протягиваю ему старый коричневый свитер Фэлкона с кожаными заплатами на протертых до дыр локтях.

Потом готовлю нам с ним коктейль – кампари с лимонадом. Не хочу, чтобы кто-то из нас раньше времени набрался. Все необходимое для напитков мы привезли с собой, побросав в чемодан Ирвина. В Сандайле пьют только виски и пиво, ничего другого Мия не признает. Мы садимся перед венецианским окном и любуемся закатом. В таком виде Мия, Фэлкон и Джек, вернувшись наконец домой, и застают впервые с того раза Ирвина – в свитере Фэлкона, с задранными на подоконник ногами, одной рукой обнимающего меня, другой закидывающего в рот маслину из коктейля.

Я встаю. Главное, чтобы сейчас меня не хватил сердечный приступ. Ирвин сначала остается сидеть, но в последний момент теряет самообладание, прячется за мной и щиплет пальцами мое запястье, будто намереваясь отыскать пульс. (Оглядываясь назад, понимаешь, что именно эти мелкие детали отношений между людьми зачастую и определяют их будущее.) Лица моих близких выделяются в полумраке бледными овалами.

– Позвольте представить вам моего будущего супруга Ирвина Фитцжеральда Кассена третьего.

Я специально сказала «будущего супруга» и не преминула назвать его «третьим», зная, как ненавистна им вся эта буржуазность, против которой они, по их заверениям, и выступают.

Фэлкон до самых кончиков ушей заливается краской. Мия просто превращается в соляной столб. Наконец входит Джек и на миг замирает, маяча силуэтом в дверном проеме. Потом медленно и беспечно прислоняется к косяку. В моей душе вспыхивает ярость, хотя и не без доли облегчения. В конце концов, я не ранила ее чувства. Но уже в следующую секунду Джек медленно сползает по стене, тихо, судорожно подвывая, и вскоре затихает на полу белой как полотно, безвольной массой, больше похожей не на человека, а на глиняную куклу. До меня вдруг доходит, что она хлопнулась в обморок, чего раньше при мне еще никто не делал. Ирвин нервно вскрикивает, Мия и Фэлкон поворачиваются, и вскоре все уже суетятся вокруг лежащей без чувств Джек.

От того, что она опять умудрилась меня обставить, в груди закипает глухая ярость.

Мы переносим ее на диван. Павел приносит холодной воды, я ее обмахиваю. Придя в чувство, она говорит, что чувствует себя хорошо. С ней никто не спорит. В глаза бросается, что именно Павел уводит ее наверх, чтобы уложить в постель, что именно на него она опирается.

Мия уходит готовить ужин, а когда Джек спускается обратно на первый этаж, Фэлкон спрашивает, не хотим ли мы поглядеть на коров, пока он не загнал их на ночь в стойло. Сестра безмолвной тенью ковыляет за нашей спиной. Все, похоже, примирились со сложившейся ситуацией, поэтому прошлое никто не поминает.

Фэлкон свистом подзывает коров – трех старых креолок, медлительных, непугливых и привычных к жаре. Пока мы гоним их в стойло, я слышу, как в своем загоне часто дышат и скребутся об ограду собаки. Я замечаю, что Фэлкон на ходу немного горбится, чего до моего отъезда в колледж за ним не водилось.

Когда мы проходим мимо загона, от стаи отделяется крупная тень и подходит к забору из колючей проволоки, поблескивая в лучах наших фонарей желтыми глазами. Тридцать Первый вырос. Под его шкурой цвета окутавших нас сумерек бугрятся мышцы. Он молча провожает нас на всем протяжении ограды.

Джек просовывает через проволоку кончики нежных пальцев.

– Не надо! – потрясенно говорю я.

Детские запреты укореняются где-то очень глубоко. Но с тех пор, как Сандайл стоял нерушимым бастионом, а мы с Джек были сопливыми девчонками, прошло много времени. Теперь она выросла, и ее больше не защитишь.

Тридцать Первый тянется своей крупной мордой к ее руке, высовывает длинный язык и чуть касается им костяшек. Глядя на него, я думаю только о том, какие у него зубы.

Палисандр утопает в весеннем цвету. Пока мы возвращаемся обратно в дом, в пронзительно-пурпурных цветках играют последние отблески розового заката. В груди набирает силу знакомое чувство, всегда переполняющее меня в Сандайле: что это единственное настоящее место на земле, а все остальное – что-то вроде грез.

Мия показывает нам нашу комнату – апартаменты в одном из гостевых домиков, где раньше останавливались аспиранты. Сначала я воспринимаю это как обиду – неужели они выставляют нас, снова низводя Ирвина до банального статуса ученого? Но потом в голову приходит другая мысль: Фэлкон и Мия не хотят, чтобы мы с ним спали под одной крышей с Джек, чтобы не расстраивать ее. А еще немного погодя до меня доходит, что в главном доме есть только одна двуспальная кровать, на которой спят Фэлкон с Мией. Раньше я этого не замечала. Логичность этого объяснения меня даже разочаровывает. Я ловлю себя на том, что затаила дыхание, готовая ринуться в бой.

В комнату с нашими вещами входит Павел, за ним по пятам – Ирвин.

Мия хватает меня за руку, не давая переступить порог, и тихим, отчаянным голосом говорит:

– Роб, я знаю, каково это – когда ты думаешь, что влюблена…

– Увидимся за ужином, – перебиваю ее я, беру в ладони лицо Ирвина и целую его, пока Мия безмолвно стоит в дверном проеме.

Потом опять ищу ее глазами, но она уже ушла. Я понимаю, что веду себя невыносимо, но остановиться, похоже, просто не в состоянии.

За ужином Джек молча сидит, понурив голову, в то время как Мия с Фэлконом тараторят без умолку. Но когда слово берет Ирвин, тут же умолкают и слушают его, склонив набок головы, как и каждый раз, когда сосредотачивают на собеседнике все свое внимание. Я жду, что они на него наорут и устроят нам обоим разнос, но они лишь сидят и внимают его словам, как две измученные статуи. Даже когда Ирвин говорит, что после его предыдущего приезда в доме постелили новый ковер, Мия не произносит ни звука, хотя я замечаю, как она вздрагивает. Она выглядит старше, чем я помнила. Теперь в ее волосах широкими прогалинами виднеется седина.

Я вдруг понимаю, что презираю свою семью. Они выставляли себя богами, но свергнуть их с небес на землю оказалось проще простого. Во мне бурлит смесь эйфории и пренебрежительности – то яростное столкновение двух атмосферных фронтов, которое так часто порождает бурю.

Покончив с клубникой, я извиняюсь, встаю из-за стола, поднимаюсь на второй этаж и иду в ванную, расположенную прямо над кухней. На периферии сознания мерцает мысль, что там можно подслушать их разговор обо мне в мое отсутствие. Окно открыто настежь, и я прислоняюсь лицом к противомоскитной сетке, дабы ощутить прикосновение пустыни. Быть того не может, чтобы эти два человека внизу были теми самыми Фэлконом и Мией, которые так возвышались надо мной в детстве. Может, это и правда не они, а все происходящее – не что иное, как хитроумный трюк или эксперимент правительства.

На обратном пути я прохожу мимо нашей старой комнаты. Дверь туда закрыта, чего в мою бытность здесь нам никогда не разрешали делать. Устоять перед соблазном выше моих сил. Я чуть морщусь, услышав знакомый скрип поворачиваемой ручки, и малость приоткрываю створку.

В первый момент мне кажется, что меня занесло в какое-то Зазеркалье, где нарушен любой порядок вещей. Куда ни посмотри, вокруг все выглядит розовым и бархатистым. В проблесках света я не могу даже ухватить подлинных очертаний комнаты; в стенах словно проделали отверстия, которые теперь квадратами выделяются на фоне неба. «Чтобы сквозь них могли проникать призраки псов», – думаю я, не успевая отогнать эту мысль. От того, что эта розовая вселенная, подступившая вплотную ко мне со всеми своими невообразимыми отражениями, поймала меня в ловушку, у меня перехватывает дух. Ощущение такое, будто я оказалась внутри змеи, вместо кишок у которой лабиринт отблесков и теней.

Постепенно придя в себя, я вижу, что на самом деле всему виной ловко расположенная лампа в виде розовой звезды, свет которой отражается в двух десятках зеркал, развешанных по всей комнате. Эффект обескураживает ничуть не меньше хрестоматийного кувшина над притолокой, из которого на голову того, кто откроет дверь, лавиной льется вода. Некоторые прямоугольные зеркала, расположенные по углам комнаты, кажутся отражениями из других миров. Мне даже кажется, что из них в самые глубины моей души заглядывают чьи-то глаза. На краешке умывальника лежит пятнышко лунного света, пробившегося сквозь ветви палисандра, снова и снова преломляющегося в соцветиях, которые в этот ночной час окрашены в мертвенно-бледный цвет. Свою комнату Джек превратила в рваный кошмар времени и пространства, сросшихся друг с другом.

Я вижу, что обе постели застелены совершенно одинаково. Меня до сих пор ждет моя старая односпальная кровать.

Мие и Фэлкону я сказала, что домой в Сандайл приеду не одна. Ничего не уточнив и лишь напустив туману. Хотела, чтобы они помучились догадками, в кого я теперь превратилась и какие взрослые секреты теперь хранит моя душа. Это, похоже, мне удалось, может, даже чересчур. Меня не отпускает смутное подозрение, что близкие до самого последнего момента считали, что бойфренда я просто придумала.

Я представляю, как могла бы спать в этой розовой, бархатистой комнате с отблесками, а рядом со мной, на точно такой же односпальной кровати – Джек как еще одно мое отражение вместе со всем моим прошлым. Даже сам воздух и тот словно обволакивает меня удушливым облаком, поэтому я выхожу из комнаты, закрываю дверь и спускаюсь на первый этаж. Оттуда доносится звучный голос Ирвина, который рассказывает о своей недавно опубликованной статье. Я еще никогда не испытывала такой благодарности к этому человеку, который по ночам не выпускает меня из своих надежных объятий, окружает миром повседневных забот, защищает от безумия выпавшего на мою долю детства и следит за тем, чтобы я больше никогда не спала вместе с рехнувшейся сестрой в зеркальной утробе, где уже никто не может сказать, где кончаюсь я, а начинается она, и наоборот.

– А давайте пойдем на улицу и разложим костер, – предлагает Мия.

Виски она сегодня выпила гораздо больше, чем когда-либо на моей памяти. За ее фасадом, когда-то таким безмятежным, пробивается тревога, и от этого мне становится не по себе.

Я уже собираюсь отказаться и лечь спать, чтобы еще больше отгородиться от той Роб, которую они когда-то знали, но вместо этого неожиданно для себя говорю:

– Было бы здорово.

Ирвина на вечер Большой Жертвы раньше никогда не звали – туда допускались только члены семьи. Я вижу в его глазах крохотный проблеск триумфа. То же чувство охватывает и меня. Им придется принять меня такой, какой я стала. Теперь их очередь под меня подстраиваться.

Идея разложить костер оказывается совсем не плохой. Трепещущий свет огня скрывает выражения лиц, а напряженная тишина на фоне пустынной ночи и дружелюбно потрескивающих головешек воспринимается не такой гнетущей. Мы немного расслабляемся. Фэлкон пускает по кругу бутылку, я опять обращаю внимание на то, с какой скоростью убывает ее содержимое, и безмерно этому радуюсь, ведь это искусственное тепло вроде как придает мне храбрости.

В самом начале мне не дает покоя вопрос о том, повторит ли на этот раз Мия свою историю с платком. Я даже отчасти ожидаю этого. Но она лишь неподвижно сидит – в лице ни кровинки – и не сводит с меня глаз. Теперь все внимание сосредоточено на моей персоне, как мне и хотелось. Поэтому я встаю и достаю из кармана заранее припасенную вещицу. Не знаю, с какой стати я ее с собой взяла, но концовка будет обалденной. В ночной воздух сыплются опилки. Все эти годы она надежно хранилась у меня в самой глубине ящичка для нижнего белья, завернутая в целлофан. Выбросить ее было невыносимо.

Я швыряю в пылающий костер оторванную голову моей старой куклы Джек. Он с ревом окутывает ее пламенем.

– Это символ моего детства, – говорю я, – он летит в огонь, потому что теперь мне надо двигаться дальше. Я хочу собственных детей.

Вслед за этими словами на меня лавиной обрушивается понимание того, что это чистая правда.

Ирвин смотрит на меня и берет за руку, его глаза сияют в отблесках костра.

– Я тоже этого хочу, – говорит он, – поэтому давай заведем их без промедления. У меня нет ни малейшего желания ждать.

«Вот он, миг вечности», – думаю я, даже больше, чем наша помолвка или наш совместный приезд в Сандайл. Теперь мы в одной упряжке – раз и навсегда.

Джек не произносит ни слова. Лишь смотрит на голову куклы, объятой багровым пламенем и осыпающейся угольной пылью.

На лице Мии отражается потрясение. Потом она встает, обходит костер и обнимает меня. Руки у нее сильные, и впервые в жизни я чувствую, что могу принять ее любовь совершенно свободно, без всяких вопросов. Я замышляла против них подлый заговор, но в какой-то момент он обрел черты реальности. Мой взор устремлен вдаль, губы расплываются в улыбке, как я надеюсь, загадочной и материнской.

– Не делай этого, – шепчет она мне на ухо, – прошу тебя.

– Чего именно? – отстраняюсь я, глядя на нее в упор.

– Не делай этого, Роб, – говорит она.

Я качаю головой, протягиваю Ирвину руку и холодно произношу:

– Меня уже ноги не держат. Думаю, нам пора отправиться на покой.

Все эти изнурительные игры меня утомили. Я сама их начала, но ситуация вышла из-под контроля. «Мне лишь хочется, чтобы все было нормально», – мелькает в голове возмущенная мысль. Ну почему у меня это никогда не получается?

По занесенной песком тропе мы с Ирвином бредем к пристройке. Когда рядом нет ни Фэлкона, ни Мии, к нам немного возвращается былое веселье. Нас все еще не отпускает хмель от виски, пламени костра и грандиозности принятого нами решения.

Из мрака выступает тень. Я вскрикиваю и прижимаюсь к Ирвину, в груди вспыхивает ужас, чуть приглушенный парами виски.

– Ты поступила плохо, – говорит Павел, – я про голову куклы. Ты ранила ее чувства.

– Да она плевать на меня хотела, – возражаю я.

Павел качает головой, и у меня внутри все сжимается. Разочаровывать его для меня по какой-то непонятной причине невыносимо.

– Слушай-ка, – говорит Ирвин, – это все потому, что ты остался без чаевых, когда поднес наши сумки?

Потом роется в кармане и добавляет:

– Пятерки хватит? Ну, не жадничай.

После чего протягивает купюру. Павел на него – ноль внимания.

– Паршивое решение, – произносит он, и я понимаю, что речь идет не только о том, что случилось у жертвенного костра. Ирвин выпускает банкноту, которая на крыльях ветра упархивает в ночь.

Павел ждет моего ответа, но я все молчу, повиснув на руке Ирвина. Потом уходит и растворяется во тьме.

– Если хочешь догнать мою пятерку, поторопись, – кричит ему вслед Ирвин.

Мы лежим, не включая света, сквозь расшторенные окна сочится лунное сияние. Мы занимаемся тем торжественным сексом, которым обычно занимаются в книгах и кино и очень редко в реальной жизни. Так или иначе, но к мерам предохранения в последнее время мы относились с небрежностью. Может, мы уже к этому готовились. А теперь вообще откажемся от них. Не думаю, что кому-то из нас это доставляет удовольствие, но это не важно. Потом мы шепотом говорим друг другу, что, похоже, зачали ребенка. Я сгораю от надежды. Этот ребенок будет принадлежать только мне и больше никому. Джек всегда и во всем меня опережала – родилась всего на четыре минуты раньше, а потом всегда оставалась старшей. Но этот шаг, самым радикальным образом меняющий всю жизнь, первой сделаю я. До меня вдруг доходит, что даже Мия и та не родила ребенка. А раз так, то абсолютное первенство будет принадлежать мне. Меня накрывает лавина радости, не лишенной привкуса чувства вины. Только в чем мне себя винить? К тому, что Мия не может иметь детей, я не имею никакого отношения. Уже сейчас я чувствую себя иначе, словно весы жизни качнулись в другую сторону и оборудовали в моем естестве несколько новых уголков.

– Можно было бы начать прямо сейчас, – говорит Ирвин.

– Что именно?

– Создать семью и обосноваться здесь. Ты бы тогда постоянно жила в Сандайле и заботилась о детях, а я мотался бы в университет. Полнедели здесь, полнедели там.

– Может быть, – отвечаю я, – но сначала, думаю, мне надо закончить колледж.

– Это еще зачем? Сиди лучше дома. Зачем тебе вообще работать? Недостатка в деньгах мы, думаю, испытывать не будем, особенно если… что ни говори, а в жизни все стареют, правда? И в один прекрасный день уже не могут без посторонней помощи. На твою сестру надежды никакой – она же чокнутая.

Он говорит о помощи, но я-то понимаю, что на самом деле ему не терпится прибрать все к рукам.

– Никакая она не чокнутая, – возражаю я, слегка хлопая его по руке, – хотя было бы очень даже мило, правда?

– Правда, было бы, – с легкой насмешкой в голосе произносит он.

После этого я стремительно пикирую в сон. Минувший день выжал из меня все соки – сверх всякой меры и ожиданий.

Меня преследуют тревожные, навеянные алкоголем сны, наполненные полуосознанными откровениями. Глубокой ночью я в какой-то момент протягиваю руку, и мне чудится, что Ирвина рядом нет. В груди вот-вот лопнет сердце. Но потом меня змеей обвивает его рука, и я понимаю, что все это время он лежал бок о бок со мной.

Незадолго до завтрака раздается стук в дверь.

Джек невероятно похожа на привидение. Ее глаза превратились в две огромные черные звезды. Вокруг них неряшливо размазана тушь, будто она забыла смыть ее вчера перед тем, как ложиться спать, или даже позавчера. На ней розовая футболка, которая мне хорошо знакома. Сестра ходит в ней с двенадцати лет. Сейчас она задралась так, что под ней виден живот, бледный и где-то даже впалый.

– Нам надо поговорить.

Все это время какая-то частичка моей души все ждала, когда она ко мне подойдет. Мы вращаемся друг вокруг дружки, как двойная звезда. К тому же я чувствую себя далеко не лучшим образом от того, что сожгла голову куклы Джек. Вполне возможно, что теперь нам удастся провести вместе немного времени, как и подобает сестрам.

– Мне надо идти, – говорю я Ирвину. – Это недолго, минут пятнадцать, не больше. Ты не возражаешь?

Он пожимает плечами, поворачивается на другой бок и подсовывает под голову подушку.

– Что тут поделаешь, надо – так иди.

В свете наших новых откровений и планов его угрюмость чуть ли не причиняет мне боль. Может, когда рядом Джек, он чувствует себя неуютно? Может, ее присутствие навевает ему воспоминания о том постыдном бегстве из Сандайла? Я натягиваю спортивные штаны и сую ноги в кроссовки.

– Идем.

Шкура Двадцать Третьего отливает чернотой под мышцами. В стае присутствуют несколько больших новых собак, которых я не узнаю. Они сбились в кучу у забора и машут хвостами. Тридцать Первый держится позади, положив голову на лапы, и не двигается с места. Но стоит Джек свистнуть, тут же встает и без труда пробивается вперед. Потом тычется мордой в ячейку колючей проволоки навстречу ее ласковой ладони и закрывает в приступе любви желтые койотские глаза. Даже сейчас, после всего случившегося, я чувствую укол зависти и говорю себе: «У меня будет ребенок, а это гораздо лучше какой-то дурацкой дикой псины». Хотя теперь, в сером свете утренних сумерек, это уже не кажется реальным.

– Они никогда не забудут того, что он тогда сделал, – говорит Джек, глядя на меня. – В смысле Ирвин. Но и останавливать тебя тоже не станут. Мы же всегда должны оставаться собой, так? Ни тебе дисциплины, ни принуждения, чтобы не навредить детской индивидуальности. «Пусть все идет своим чередом, деточка».

Фэлкона она пародирует фантастически. И буквально с рождения отличалась этим маленьким безжалостным даром подражания.

– Заткнись, Джек.

Если я так злюсь на Фэлкона и Мию, то почему меня до такой степени расстраивают ее слова?

– Ты и сама не знаешь, что собой представляешь, Роб. И, наверное, просто не знаешь ничего лучшего. Но им это знать точно полагается. И они должны тебя остановить.

Джек говорит дружелюбным, но обессиленным голосом.

– Думаешь, они тогда оказали тебе паршивую услугу? Ошибаешься, на деле свинью Фэлкон с Мией подкладывают тебе сейчас!

В душе поднимается паника.

– Ты просто завидуешь мне, – говорю я, но мои слова кажутся мне такими же пустыми, как порыв пыльной бури.

Она смотрит на меня своими глазами – слишком черными и слишком большими.

– Я вижу ветер, Роб… Вижу, как он уносит время… И я вижу, что для тебя это добром не кончится.

– Прошу тебя, – говорю я, – не надо всей этой паранормальной чепухи.

Джек достает из кармана яблоко, дважды его надкусывает – один раз сверху, у самого черенка, второй сбоку – и передает мне. На нашем старом коде это означает «Прости меня».

Я беру его и несколько мгновений держу в руках. Розово-желтая кожица расплывается в моих глазах, в которых стоят слезы. Потом я откусываю яблоко в самой середине, вплотную к отметине от ее зубов. «Я люблю тебя».

Вот так, откусывая от яблока куски, мы его и съедаем. В какой-то момент мне хочется взять ее за руку, но это желание так и остается нереализованным.

– Ты бросила меня, – наконец говорю я, – отгородилась, у тебя появились свои секреты. Мне было страшно одиноко.

– Если бы я все так не устроила, ты бы в жизни отсюда не уехала, – с едва заметной улыбкой говорит она, от чего я чувствую себя расколотым орехом. – Даже сейчас ты бы с радостью вернулась обратно, предложи они это. Тебе надо уехать и зажить собственной жизнью. А раз так, то езжай и живи. Но только не с Ирвином.

Она достает из кармана своего комбинезона какой-то предмет – старую соломенную куклу Роб. Изодранное лицо игрушки покрывают приклеенные к нему осколки зеркала.

– Нельзя сжечь что-то дотла только потому, что тебе так хочется, – произносит Джек. – Вот что тебя ждет в будущем, если ты останешься. Видишь? У тебя нет лица. Ты только отражаешь то, что, в твоем понимании, хотят видеть окружающие.

В груди шевелится ужас. В лице куклы, усеянном осколками, в которых отражается небо, есть что-то жуткое. Но потом мне приходит мысль: «Ну уж нет, я же положила столько трудов, чтобы чего-то добиться. И не позволю Джек все испортить».

– Ты просто завидуешь мне! – восклицаю я. – К тому же ты под кайфом.

Теплой волной накатывает уверенность. Не могу сказать, когда я точно поняла, что Джек принимает какую-то дрянь. И теперь, когда я впервые выразила эту мысль вслух, она улеглась в надлежащую ячейку в моем мозгу. Но мне кажется, что я держала ее в себе уже очень давно.

– Не переводи тему, – нетерпеливо говорит она.

– Я ведь учусь в колледже и знаю, как это выглядит.

– Роб, что хотела, ты уже получила. Вернулась сюда и преподала им урок. К чему бы ты там ни стремилась, может, уже хватит? Не делай этого, только не с ним. Он мерзавец.

Я беру в руки ее лицо, будто собираясь поцеловать, и заглядываю глубоко в глаза, утопающие в размазанной черноте.

– Что ты такое говоришь? И откуда ты это взяла, если без конца торчишь здесь?

Она смотрит на меня, даже не сопротивляясь.

– Не теряй себя. Не надо больше быть зеркалом.

– Хочешь не хочешь, а об этом тебе придется забыть, – продолжаю я. – Мы с ним помолвлены.

– Он сказал так, только чтобы угодить тебе, – настаивает она.

– И когда он только успел тебе об этом сообщить? Вы же с ним если и виделись, то только мельком.

Не успевают эти слова слететь с моих губ, как я понимаю, что ответить надо было совсем иначе: «Ирвин в жизни бы такого не сказал, мы любим друг друга».

– Я виделась с ним ночью, когда ты уснула. Он приходил ко мне.

– Джек… Заклинаю тебя, не делай этого.

Я и сама толком не знаю, о чем именно ее прошу, но в душе червяком шевелится страх.

Джек смотрит на меня долгим взглядом, скривив рот, будто попробовала что-то неприятное на вкус, и говорит:

– Мы были с ним, Роб… Вчера, у костра.

– Нет! – говорю я. – Нет.

– Я спросила его, хочет ли он вспомнить старые добрые времена. Когда он сказал, что не против, я ему позволила.

Мир погрузился в безмолвие.

– Как ты могла?

Мой голос, тихий-тихий и ужасно далекий, доносится будто со дна глубокого колодца.

– Мне хотелось посмотреть, что Ирвин на это скажет. Думала, может, с момента нашей последней встречи он изменился, но потом поняла, что нет.

– Врешь! – восклицаю я. – Говоришь, что выжила меня из Сандайла ради моего же блага, но это тоже ложь. Ты уже давно слетела с катушек. И уехала тогда ты, а не я. Тебе нужна помощь, и мой тебе совет как можно скорее за ней обратиться.

Я поворачиваюсь и шагаю обратно к Ирвину, к моей новой жизни.

А вскоре уже рывком распахиваю дверь и говорю:

– Собирай вещи, мы возвращаемся в город.

Он садится в постели и смотрит на меня упрямым ослиным взглядом.

– Какого черта, Роб?

– Ты был прав, – говорю я. – И насчет моей сестры, и насчет остальных. Все они чокнутые.

У Ирвина смягчается лицо.

– Ладно. Ехать так ехать. Как скажешь, Роб.

Я швыряю в чемоданы одежду.

– Хватай. И жди меня в машине. Мне надо поговорить с Фэлконом.

Фэлкон неуклюже подрезает у входной двери кустарник, ворча себе под нос что-то по поводу садовых ножниц. Я опять думаю о том, каким суетливым стариком он выглядит.

– Джек принимает наркотики, – говорю я. – И пристрастилась к ним, похоже, уже давно, еще до моего отъезда в колледж. У нее проблемы. Тебе бы не мешало обратить на это внимание, ведь она твоя дочь. Или кем мы там тебе приходимся?

Фэлкон ничего не говорит, но моментально сереет.

– Ага, значит, ты знал, – говорю я.

– Всю необходимую помощь она получает, – говорит он, – мы дважды в неделю возим ее на собрания…

– И все, больше ничего? Ты позволяешь ей и дальше травить себя этим?

– Мы делаем все возможное. Одно время каждое утро обыскивали ее комнату, но так ни разу ничего и не нашли. Потом я решил, что этим ее снабжает шайка байкеров, обосновавшаяся на бывшей ферме Грейнджеров, и отобрал у нее ключи от машины. В каньон после этого она больше не ездила, но по-прежнему где-то это достает. Может, заказывает опиаты по почте? Она сама должна решить прекратить.

– Тебе надо быть жестче. Отбирать у нее всю почту. В конце концов, посадить под замок.

– Ох, Роб, ты ведь и сама знаешь, что это не сработает.

Я буравлю его взглядом, пытаясь придумать ответ, но в этот момент из-за угла с чемоданами появляется Ирвин.

– Так ты едешь или нет?

От боли у Фэлкона опускаются уголки губ. В душу знакомым жалом вонзается тревога. Мне опять не удалось оправдать его ожиданий.

«Нет, – говорю себе я, – на этот раз это он не оправдал моих ожиданий».

Потом сажусь рядом с Ирвином и с силой захлопываю дверцу, отгораживаясь от пустыни, от прошлого, от моих чувств.

– Поехали.

В тот самый момент, когда он нажимает на газ, из дома выходит Мия. Ее рот тут же превращается в букву «о», она бросается за нами с таким видом, будто может догнать машину. В зеркало заднего обзора я вижу, как она ахает и стирает со рта песок. Потом медленно скукоживается, становится все меньше, исчезает, и вокруг нас остаются лишь дорога да безбрежная, до самого горизонта, пустыня.

В Сьело мы возвращаемся черепашьим ходом, вовсю воюя с жарой. Из-за разгулявшегося ветра видимость оставляет желать лучшего. Кондиционер в «шевроле» сломан, но если открыть окно, то в салон за несколько секунд набьется туча мелкого пустынного песка. Я на собственном опыте знаю его способность проникать куда угодно – в уши, волосы, в нижнее белье и даже под язык. Поэтому окна мы держим закрытыми, а сами жаримся, как на сковороде. В углублениях пластикового сиденья подо мной собираются холодные лужицы пота.

Меня переполняет тревога, от которой грозит остановиться сердце. От подозрения, что я сама себя погубила, становится только хуже.

Помимо моей воли в голове без конца крутятся мысли о Джек, о том, как она сидела на том самом месте, где сейчас сижу я, решив бежать из дома с практически незнакомым человеком. Неужели ей не было страшно, когда за ее спиной вдали все больше терялись знакомые края? Неужели не порывалась вернуться обратно? Это было всего два года назад, но мне кажется, что с тех пор прошла целая жизнь.

«Ирвину надо было лучше себя с ней вести, – думаю я, – и сразу понять, что к чему». Но в этот самый момент он опять мчит по дороге из Сандайла, увозя одну из нас на пассажирском сиденье. Почему бы ему не оставить нас в покое? В голове звучит голос Джек: «Я думала, может, с момента нашей последней встречи он изменился, но потом поняла, что нет». Да как мне на ум могло прийти родить от него ребенка? Не иначе как в мозг опять впился Сандайл с его пустынным ветром.

Мы подкатываем к моему общежитию. На ступенях сидит моя соседка по комнате, а рядом с ней еще две девочки, которых я знаю в лицо, – обмахиваются от зноя и без конца прикладываются к холодным алюминиевым банкам «Таба». Я вижу на розовых баночных боках капельки конденсата.

Ирвин наклоняется вниз включить радио. Не хочет, чтобы кто-то увидел его лицо, когда я буду выходить из машины. В меня вонзает стрелы гнев. Какого черта он тогда подъехал к самому входу моего общежития? Грохнув дверцей, я достаю из багажника чемодан. Девчонки с интересом на меня пялятся. К приторно-сладкому аромату газировки примешивается запах бурбона.

Я наклоняюсь к окошку и машу рукой, веля его открыть. Он тянется к ручке, и стекло с хрустом опускается, выплевывая параллелограмм перегретого воздуха. Нырнув в раскаленный салон, я чуть не прижимаюсь губами к его уху и говорю:

– Мы с сестренкой перебросились парой фраз.

Глаз он не поднимает, но его ухо приобретает ярко-пунцовый цвет. Потом без лишних слов заводит двигатель и срывается с места. Я едва успеваю выдернуть из окна голову. Меня мажет по щеке поднятым им вихрем.

Я стою в пыли, прижимая к груди чемодан. Потом вслух произношу:

– О господи. Он действительно с ней переспал. Боже милостивый.

Я же помню, как ночью его не было рядом. Тогда это показалось мне игрой воображения, но теперь обернулось суровой действительностью. Правда словно полосует мне горло, хотя где-то глубоко внутри я, вероятно, догадывалась и раньше, иначе не заставила бы его привезти меня сюда, толком ничего не объяснив. Теперь я точно знаю – он бы бросил меня в пустыне.

Мне приходится приложить неимоверные усилия, чтобы сделать вдох. В голове кружится мысль: «Джек ни в чем не виновата, у нее проблемы с головой». Но эмоции лупят по внутренностям не хуже молотков. А существует ли вообще предел, за который она не выйдет? Я думала, что мое возвращение в Сандайл, равно как и шоу, которое мы с Ирвином закатили, предназначалось для Фэлкона и Мии, но, как оказалось, ошибалась. Теперь мне понятно, что моей целью была Джек. Именно она неизменно выступает в роли моей публики. И всегда обставит меня в любой игре.

Впрочем, несмотря ни на что, из какого-то закоулка души все равно шепчет тихий голосок, что сестра поступила так единственно из любви ко мне.

У меня слезятся глаза – сначала кажется, что от песка и пыли, потому как плакать не хочется: рыдания затаились где-то внутри. Я сижу на раскаленном асфальте, хотя и не могу сказать, как там оказалась. Соседка по комнате протягивает мне банку «Таба».

– Первый парень, который тебя обидит, на самом деле оказывает тебе огромную услугу, – вещает она.

– Небольшую услугу… – говорю я, подражая ее легкомысленным интонациям.

При этом подозреваю, что, стоит мне выпустить наружу подлинные чувства, как они уничтожат меня, сожрут и сожгут, как искра ворох сухих листьев.

– Будем надеяться, на деле ему и в голову не придет мне помогать.

От этих моих слов она хохочет. Я беру у нее банку и делаю из нее приличный глоток. Кофеин дает пинка не хуже лошадиных копыт. Сердце трепещет дробными ударами. Бурбон кружит мне голову и лижет мозг. Привкус выдохшейся газировки во рту сменяется резким холодом «Таба».

– Спасибо, – говорю я, вспоминаю, как ее зовут, и повторяю: – Спасибо тебе, Эйжа.

– Не за что, – отвечает она, обнимая меня за плечи, – вставай, а то развалилась здесь прямо на дороге. Садись лучше к нам.

Она осторожно меня поднимает и усаживает рядом с ними на ступеньки. Теперь меня обнимают уже несколько пар рук. Ничего приятнее я в жизни не испытывала. Но это становится последней каплей: я упираюсь головой в колени и реву. Но хуже всего другое: я непонятно каким образом понимаю, что поступила правильно. Ирвин – скотина, и без него мне наверняка будет лучше. Но от этого почему-то еще больнее. У меня больше нет ничего, ни Ирвина, ни Джек, ни Фэлкона, ни Мии, ни Сандайла. Все, что мне было дорого, я бросила в костер.

Эрроувуд

Наблюдательную комнату над океаном заливал солнечный свет. Парты и стулья отбрасывали длинные, похожие на пауков тени. В классе никого не было. От горького разочарования из груди Колли вырвался вздох. Она усиленно размышляла, где поискать еще, но в этот момент услышала с восточной стороны приближающиеся шаги. В воздухе поплыл запах бергамота и корицы. Пряные и такие обольстительные духи мисс Грейнджер. С отчаянно колотящимся в груди сердцем Колли скользнула в старый шкаф в глубине класса и закрыла за собой дверь.

Пряный запах ощущался все сильнее, смешиваясь с плесневым воздухом подсобки, битком набитой старыми тряпками для стирания с доски мела, белая пыль от которого мучительно щекотала ноздри. Услышав проходящие мимо шаги, Колли затаила дыхание и выглянула в замочную скважину. Ей было страшно, но она понимала, что мисс Грейнджер обязательно надо вывести на чистую воду.

Учительница подошла к доске и стала писать, поскрипывая мелом. Символы подрагивали, как сотканные из света червячки. Колли подумалось, что это может быть код. Не исключено, что с помощью доски она связывалась со школой, в пользу которой шпионила. И в этот самый момент наверняка хвасталась своей победой после утренней истории с кашей, от которой все буквально сошли с ума… В жилах у Колли вскипела кровь. Ее охватила жуткая злость, в груди зачастило дыхание…

Мисс Грейнджер вдруг замерла и повела носом, как крыса или кролик. Потом сделала глубокий вдох, вытянула руку в сторону подсобки, согнула палец, поманила и сказала:

– Кто это у нас там? А ну выходи.

Колли почувствовала, что ноги сами пошли вперед, не дожидаясь ее разрешения. Попыталась было ухватиться за полки, но мисс Грейнджер словно тащила ее на веревочке, все ближе и ближе к себе. Дверь в подсобку распахнулась, и девочка предстала перед ней во всей красе, щурясь от яркого света.

– Стало быть, ты, – сказала учительница, – надо было сразу догадаться.

– Я все расскажу директрисе, – произнесла Колли, – уже слишком поздно, вам меня не остановить. Я видела ваше истинное обличье. Вы украли, а потом и вовсе пошли на отравление. Шпионите на другую школу, да?..

– Ничего-то ты не поняла, – с улыбкой сказала мисс Грейнджер, сняла шляпу, и вместо обалденной короткой стрижки Колли увидела на ее голове рассыпавшуюся по спине гриву того же медного цвета, что у нее самой. – Неужели ты даже не догадывалась, что на самом деле я ведьма, твоя родная мать?

– Нет, – прошептала девочка, – вы не можете быть моей матерью. Она умерла.

– Да я сама внушила всем эту мысль. А мисс Грейнджер я сожрала много лет назад, потому что как подруга она совершенно себя изжила.

– А меня… меня вы тоже собираетесь сожрать?

Колли хоть и старалась храбриться, но у нее все равно предательски дрожал голос.

Мисс Грейнджер задумчиво посмотрела на нее, склонив набок голову. Ее глаза горели двумя золотыми монетами. Как Колли вообще могла считать ее человеком?

– Ну уж нет, – произнесла мисс Грейнджер, будто с усилием вытягивая из себя слова. – Не думаю, что мне придется тебя сожрать. Иметь дочь… Это может оказаться забавно. Да, так оно и будет. К тому же дочери – могущественная магия, которой вполне можно воспользоваться… Да! – резко кивнула она. – Я беру тебя с собой. Не нужна тебе эта школа. Теперь мы обе на пару станем ведьмами, будем летать над сверкающим морем и танцевать в свете луны.

Колли глубоко вздохнула и сказала:

– Я не могу бросить Джек, особенно в таком трудном положении. И уж тем более когда она считает меня воровкой. К тому же ее назначили старостой. А справиться с четвертым классом Изящных в одиночку она не сможет. Там всегда прикалываются над старостами, а Джек очень ранима.

– Стало быть, ты мне отказываешь, – произнесла мисс Грейнджер, облизав золотистым языком губы.

– А ну отойдите от нее, – донесся чей-то голос.

В двери класса, бледная и вся дрожа, стояла Джек. У Колли в груди гулко ударилось о ребра сердце – она пришла! И вдруг до нее дошло, что над ними обеими нависла страшная опасность.

– Здравствуй, – обратилась к Джек мисс Грейнджер, чуть помолчала и задумчиво добавила: – Дай-ка я тебя обнюхаю… Да, ты могла бы стать моей дочерью. Ладно, тогда отправишься со мной вместо нее. А тебя, – сказала она Колли, – в качестве особой милости, потому как ты все же моя семья, я оставлю в живых.

– Не хочу я быть вашей дочерью, – возразила Джек, – убирайтесь из нашей школы и больше никогда сюда не возвращайтесь.

– Ну хорошо, – ответила мисс Грейнджер, вперив в нее взгляд, – в тебе есть все, что нужно. И за глазами явно проглядывает позолота.

Затем послышался резкий звук, похожий на хруст сломанной кости, и мисс Грейнджер исчезла. На ее месте теперь стояла огромная золотая собака. В следующее мгновение она бросилась на Джек, совершив поистине выдающийся прыжок, вспыхнул свет, и ни Джек, ни собаки больше не стало. Колли стояла совершенно одна в залитой солнечным светом комнате. У нее ничего не получилось, и теперь Джек пропала навсегда.

Роб, когда-то давно

– Ты ведь не из Калифорнии, – уверенно произносит Эйжа, выщипывая пинцетом мои брови.

– Верно, – соглашаюсь я, польщенная, что меня выделили среди остальных. – Моя родина – Небраска. Меня там когда-то удочерили.

Впервые я произношу эти слова вслух, чувствуя, что когда-нибудь этот факт сможет стать самой обыденной частью моей жизни. Может, я когда-нибудь туда съезжу и почувствую себя там дома. Не исключено даже, что найду там светлячков.

На самом деле мою соседку зовут Анна, но, поступив в колледж, она решила взять себе новое имя. Мне это нравится, потому как ненавязчиво предполагает, что таким незамысловатым образом можно стать другим человеком.

– А зачем тогда вообще поступать в колледж? – сказала она, когда я ее об этом спросила. – В школе был полный отстой, а раз так, то какого тогда черта держаться за старое?

С каждым нарядом она носит черный вельветовый чокер, от бровей остались две едва заметные линии.

– Вот так, пожалуй… нормально, – без особой уверенности в голосе произносит она.

Я смотрю в зеркало. Мои белокурые бровки исчезли, словно их всосала в себя кожа, придав мне сходство с ребенком-переростком.

– Ничего, Берта, еще отрастут… – говорит Эйжа, опасаясь моего гнева, но я обнимаю ее, чтобы успокоить. Когда я представилась, она решила, что Роб – это сокращение от Роберты, а разубеждать ее в этом мне не захотелось. Мне тоже требовалось новое имя.

Время от времени мы тусуемся с ее лучшими подругами Бетти и Ариэль, хотя на самом деле их тоже зовут иначе. Их невероятно изумляет полнейшее незнание мной поп-культуры, поэтому они с жаром то и дело устраивают мне проверки, выстреливая названиями неведомых мне групп наперебой с футболистами и актерами, фамилии которых мне никогда даже слышать не приходилось.

– Единственная кинозвезда, которую я знаю, это Роберт Редфорд, – вновь и вновь качаю головой я.

– Моей маме, думаю, он тоже нравится, – вежливо говорит Эйжа.

– Моей тоже. Думаю, она в честь него меня и назвала.

Произнося эти слова, я вдруг чувствую, как будто так оно и было.

Бетти смеется, прикрыв рукой рот, Эйжа бросает на нее взгляд, хмуря брови.

– Выступать против массовой культуры, поставленной на широкую ногу, это очень круто, – говорит она, – Берта у нас любительница ретро. Это тоже круто.

Когда она так говорит, у меня в груди булькают теплые пузырьки. Никогда ей не признаюсь, что даже не думаю против чего-то там выступать, а говорю так только потому, что для меня все это темный лес.

Каждое утро Эйжа снова и снова выщипывает мне брови – до тех пор, пока они не начинают расти внутрь. До этого у меня сроду не было подруг.

Я устраиваюсь на работу в библиотеку нашего колледжа. Обычно здесь тихо, что мне очень нравится, и пахнет старыми книгами. Если закрыть глаза и задействовать воображение, в этом запахе можно уловить ароматы закатной пустыни. Я учусь готовить хот-доги в кипятке и обзавелась дешевым, насколько позволяли средства, сотовым телефоном ядовито-зеленого, как геккон, цвета. Мне он жутко нравится. Часами в него пялюсь и набираю текст, только чтобы увидеть, как меняется экран. Я выложила за него сумму, на которую могла две недели питаться, – нелепый в своей экстравагантности поступок, ведь никто даже не знает его номера. Он есть только у Эйжи. «Берта, когда я на занятиях, не засыпай меня сообщениями». Хотя на самом деле она на меня не злится. Очень добрая девочка.

Я работаю и догоняю пропущенный материал. Учеба дается легко. Я полеживаю на солнышке, расположившись на зеленой траве, и вожу разговоры с людьми, которых даже не знаю.

А потом даже иду на свидание с тощим парнем в очках, с которым познакомилась на лекции по творчеству Джейн Остин. Он ведет меня в кино, где мы целуемся маслянистыми от попкорна губами. По правде говоря, сначала мне ничего такого не хочется, так как картина вызывает во мне целый шквал эмоций. До этого я была в кино всего пару раз. Ирвин этого не любит, а Фэлкон с Мией лишь изредка брали нас с собой в кинотеатр для автомобилистов под открытым небом посмотреть старую классику, чаще всего в черно-белом формате.

Этот фильм не имеет с теми ничего общего. На цветастом экране один за другим чередуются взрывы, на мышцах поблескивает пот, немыслимых размеров пулеметы выпускают тысячи пуль. «Хочешь жить, идем со мной». У меня звенит в ушах, как в тот раз, когда я ударила Джек, а потом вдруг приходит понимание, что поцеловаться – это отличная идея. По окончании сеанса он хочет пойти куда-нибудь поесть пиццы, но мне вдруг становится плохо, и, едва выйдя из зала, я исторгаю на тротуар все содержимое желудка. Он по-быстрому сваливает. Ну и ладно, с меня и этого хватит. Обещает позвонить, но я ему не верю и оказываюсь права. А потом провожу чудесный вечер, придумывая ему вместе с девочками прозвища. Все это в моих глазах дополняет нормальный человеческий опыт, чего мне, собственно, и хотелось.

Нет, я, конечно же, и раньше видела мобильный телефон, говорила с посторонними людьми и смотрела фильмы. Все это в моей жизни было, просто в небольших количествах. Сейчас ситуация изменилась, потому что окружающий мир теперь принадлежит только мне. Я начинаю строить самые робкие, самые незначительные планы на будущее. Мне нравятся книги и нравится о них говорить. По всей видимости, я могла бы даже стать учительницей. Пытаюсь представить, как бы это выглядело: преподавать английский в небольшом городке и встречаться с парнем, может, плотником, может, клерком из местного банка, но хотя бы немного похожим на моего любимого актера. Теперь я живу в реальном мире, и у меня хватает ума не претендовать на настоящего Роберта Редфорда.

Когда кто-то из девочек приходит ко мне в комнату сказать, что мне звонят на таксофон в холле, я велю им отвечать, что меня нет, точно зная, что это Мия. У меня нет настроения рассказывать, что у нас произошло с Ирвином, или извиняться за свою грубость в адрес Фэлкона. Что же касается Джек, то сама мысль о ней является роковым, тектоническим сдвигом в порядке вещей. Я не могу сказать, кто из нас кого должен простить. От этого всего лучше вообще отгородиться. Я наконец-то от них отвязалась. Теперь для меня наконец началась новая жизнь, принадлежащая только мне и больше никому.

К тому же у меня появилась собственная тайна, огоньком горящая в груди.

Как-то раз я заезжаю в сетевую кофейню на окраине города и заказываю латте, назвав имя, которое худенькая девушка за стойкой пишет на стаканчике.

А когда она некоторое время спустя выкрикивает «Колли! Латте для Колли!», отзываюсь не сразу. Заставляю ее повторить его опять, дабы посмаковать трепет, охватывающий меня от этого звука. А когда ухожу, выбрасываю кофе в помойку.

«Колли… Правильное имя».

Ноябрь. Она станет осенним ребенком, который появится на свет, когда пустыню скует холод. Она заявила о себе в моей утробе в вечер Большой Жертвы. И когда я сказала, что хочу ее, на самом деле это были не мои, а ее слова. Мое тело просто пыталось выразить то, что уже знал мозг. Теперь мне известно только одно – я готова встретить ее и с нетерпением жду этой минуты. Представляю, как выпущу ее в этот мир – маленького человечка, который навсегда останется частичкой меня самой, но также и свежим, новым началом, – как буду потом держать на руках ее маленькое тельце и заглядывать в глазки, чувствуя на своем большом пальце крохотную ручку, и от этого меня охватывает какая-то необузданная ненасытность.

О том, каким образом я закончу колледж и стану учительницей, воспитывая при этом ребенка, я даже себя не спрашиваю.

Мы с Эйжей, Бетти и Ариэль носимся между ванной и главным холлом, сжимая в руках пластиковые стаканчики и расплескивая повсюду воду. Туда и обратно. Сегодня суббота, все остальные на футболе, и нам надо успеть к их возвращению. Грязный линолеум холла уже наполовину покрыт шеренгами белых посудин, до краев наполненных отдающей ржавчиной водой из крана в ванной. Когда входная дверь откроется, они полетят, заливая все вокруг водой. Избежать этого можно только одним способом – кропотливо, стаканчик за стаканчиком, их убрав. Но стоит их пнуть, как начнется настоящее наводнение.

Когда мы вчетвером представляем испуг и замешательство соседок по кампусу, их крики и мокрые носки, у нас кружится голова. Каждая из нас без конца хихикает. Пару раз посудины выскальзывают из наших пальцев, неспособных удержать их в очередном приступе смеха. Тогда они падают на пол и расплескивают вокруг фонтаны воды, отдающей медными монетами. Девочки немного навеселе, а я хоть и не пила, но все равно будто во хмелю. До этого участвовать в розыгрышах мне еще не приходилось, поэтому сейчас меня охватило буйное веселье.

Наконец все готово, до возвращения девчонок с футбола осталась буквально пара минут. Несколько мгновений мы любуемся проделанной работой – морем белых стаканчиков, в каждом из которых в люминесцентном свете ламп над головой тайно поблескивает водный диск. Потом идем ко мне в комнату и берем в руки учебники, делая вид, что занимаемся. Собираемся свалить все на мальчишек из соседнего кампуса, так как это как раз в их духе. Сидим на моей кровати, давимся беззвучным смехом, роняем от этого на страницы слезы и чувствуем, как от предвкушения у нас окоченели спины.

Потом слышим, как открывается дверь, и застываем, прикрыв ладонями рты. Доносится плеск, чей-то на удивление слабый голос говорит: «Вода». Девчонки запрокидывают головы и хохочут, но мое сердце сковывает мертвящий, ледяной холод. Голос мне хорошо знаком, но быть ему здесь точно не полагается. Сандайл и здесь меня нашел. Надо было сразу догадаться, что рано или поздно это случится.

Джек стоит в луже среди обломков кораблекрушения, склонив набок голову, и смотрит на нетронутые стаканчики с водой с таким видом, будто они представляют собой трудную математическую задачу. Волосы ее отрезаны, причем, судя по всему, ножом. Похоже на то, что она сделала это сама. На ней длинное серое пончо и грязные джинсы, продранные на коленях. На щеке синяк. Но какая же она красивая. Я бреду к ней, лавируя между стаканчиков и даже не чувствуя, как вода заливает лодыжки, и спрашиваю:

– Что ты здесь делаешь?

У нее очень большие, очень черные глаза. Когда я обнимаю ее, она не брыкается, неподвижная и бесстрастная, как деревяшка.

– Вода – то же зеркало… – произносит она.

– Мия с Фэлконом знают, что ты здесь? Им надо позвонить. Идем.

Девичья троица в моей комнате не сводит с нас глаз.

– У тебя есть сестра? – спрашивает Ариэль. – Ни фига себе, да вы похожи как две капли воды. Ты ни разу не заикнулась нам о сестре-близняшке!

– ЧП в семье, – отвечаю я, – не оставите нас на минутку наедине?

Они друг за дружкой выходят, все так же дырявя нас взглядами.

В присутствии Джек девчонки вдруг кажутся мне самыми обыкновенными. Я замечаю, что у Эйжи, которая казалась мне такой красивой, слишком длинные передние зубы, а у Бетти жирная, с какими-то пятнами кожа. Ариэль, уходя, трет рукой локоть, и до меня вдруг доходит, что она вечно чешется.

Подруги пялятся на нас через плечо до последней минуты, пока я энергично не захлопываю у них перед носом дверь. Джек садится на кровать и гладит плед с узором из голубых бабочек.

– Ты не рассказала обо мне подругам, – говорит она.

– Я не настолько хорошо их знаю, чтобы откровенничать.

Из-за столь быстрого отстранения от них в душу чуть вонзается чувство вины, но приезд Джек все изменил. Какого черта мы вообще наставили в холле этих стаканчиков?

– Как ты здесь оказалась? – спрашиваю я, а сама думаю, каким бы образом вернуть ее обратно в Сандайл.

Она улыбается. Мы по-прежнему понимаем друг друга.

– Не переживай, Роб, домой я доберусь сама.

Я вспыхиваю и повторяю вопрос:

– Как ты здесь оказалась?

– Меня повезли в город к врачу, – отвечает она, – потом я пошла в туалет и вылезла в окно. Проще простого.

– От беспокойства за тебя они, наверное, с ума сходят.

Она пожимает плечами и отвечает:

– Я позвоню им, как только мы с тобой поговорим.

Это мне уже не нравится.

– О чем?

– Я хотела сообщить тебе лично, чтобы увидеть твое лицо. Наверное, я подумала, что тогда я поняла бы, как ко всему этому относиться.

Я опускаюсь рядом с ней на кровать. Мое сердце колотится холодными быстрыми ударами.

– Что ты хотела мне сказать?

– У меня будет ребенок, Роб, – говорит она. – Маленький Джек. Поэтому меня и повезли к врачу.

– Но это… ты уверена?

Я чувствую, как мир вокруг темнеет и доносится все тот же звук. В комнате нас не трое, как мне казалось, а четверо.

Она согласно кивает.

Когда я смотрю на ее изможденное лицо с черными глазами, в душу закрадывается страх. Она напоминает мне обитательницу подземного мира, выбравшуюся на поверхность.

– Ты же еще совсем юная.

– Мне точно столько же, сколько и тебе. Раньше ты считала себя достаточно взрослой.

– Так то раньше, – звучит мой ответ, – теперь я так уже не думаю.

– Думаешь, у меня ничего не получится?

– Джек, почему бы тебе не последовать моему примеру и не уехать оттуда? Зажить собственной жизнью подальше от Фэлкона и Мии.

– Ты используешь нужные слова, но в неправильном порядке, – говорит она. – Зеркало разбито, я принадлежу им, и никакой своей жизни у меня нет.

– Ты не можешь им принадлежать, – раздраженно бросаю я, вдруг вспоминая, какой всеобъемлющий и драматичный оборот рядом с ней принимает жизнь. Несколько секунд мы сидим в полном молчании.

– Так или иначе, я с ним уже порвала, – говорю я, – я так понимаю, ребенок от Ирвина?

– Я точно знаю, чего хочу, Роб… – говорит Джек, глядя на меня своими жуткими глазами, в которых стоят слезы. – Я хочу его оставить.

Я ничего не говорю и лишь пытаюсь вычленить хотя бы капельку здравого смысла из того оглушительного чувства, которое бушует в моей душе. И при этом стараюсь не обращать внимания на мысли, копошащиеся в самых ее закоулках – Джек опять меня догнала.

– Слушай, Роб, я так понимаю, у тебя теперь машина, – произносит Джек.

В моей голове проносится ужасная мысль.

– Так ты… так ты приехала сюда, чтобы я тебя подвезла?

Джек пожимает плечами и встает.

– Ладно, могу и автостопом доехать, не впервой.

– Сядь.

Ей прекрасно известно, что я этого не допущу.

– Ладно, что-нибудь придумаю.

В этот момент в холле слышится крик, и воздух доносит до нас запах медных монеток. Сначала я никак не могу сообразить, в чем, собственно, дело. Но это вернулись толпой с футбола наши соседки.

* * *

В конце концов я беру машину у Эйжи.

– Твоя сестра останется на ночь? – лучезарно спрашивает она. – Устроим для нее вечеринку с ночевкой?

Ее лицо лоснится маской из алоэ, на пижаме красуются кролики. По четвергам ей нравится часов в пять облачаться в пижаму и читать книжки о клубах нянь. Время от времени мы занимаемся этим на пару. Это весело.

– Она не может остаться, – говорю я, – ее кинул водитель, так что она бесится.

– У нее проблемы, да? До меня сразу дошло. Знаешь, иногда я такие вещи нутром чую. В смысле душевных расстройств. У нее внутри страшная тоска.

Насколько я понимаю, чтобы догадаться, что с Джек что-то не так, совсем не обязательно быть ясновидящей. Лицо Эйжи принимает озабоченное выражение, придающее ей сходство с маленькой косоглазой мышкой. В нем столько милосердия, что меня накрывает волна любви за то, что она такая добрая и нормальная.

– Да, у нее и правда проблемы, – говорю я. – Вообще-то, мне надо отвезти ее домой. Ты не могла бы…

– Возьми мою машину, – предлагает Эйжа, – надеюсь, с ней все будет хорошо.

Я с тоской представляю, как могла бы сейчас читать с ней книжки о клубах нянь и пить горячий шоколад, забравшись в уютную кровать.

– Спасибо, – говорю я, – ты лучшая.

А когда обнимаю ее, на моей щеке остается немного ее маски из алоэ. Но я не имею ничего против и увожу этот домашний аромат с собой в ночь.

Мы катим по пустыне, рядом сидит Джек. Меня не отпускает ощущение, что время сошло с проторенной колеи. В призрачном свете приборной доски профиль сестры уже не кажется мне таким тощим. Нам словно опять по семнадцать лет, и мы возвращаемся… Непонятно только откуда, ведь по тем временам мы очень редко выезжали из Сандайла.

«Напрягу все силы, – обещаю я себе, украдкой поглядывая на Джек, – буду выбираться домой, чтобы чаще видеться с ней и помогать с ребенком. И тогда в нашей семье опять все наладится».

– Тебе больше нельзя принимать наркотики, – говорю я, – ты и сама это прекрасно знаешь.

– Знаю, – отвечает она, – но не перестану, и это мне тоже хорошо известно.

Когда я выхожу из машины и хлопаю дверцей, к нам бежит Мия. На ее руках грязные перчатки – наверное, была в теплице.

– Как ты могла так с нами поступить, Джек? – На ее лице застыло горе. – Со мной, с отцом? Он же везде тебя ищет.

Ни слова не говоря, Джек проходит мимо нее и направляется к дому.

Мия подносит руки ко рту, закрывает глаза, глубоко вздыхает и только после этого смотрит на меня.

– Привет, Роб, я тебе звонила. Уже и не помню, сколько раз.

– Я знаю.

– Ты одна?

– Да, – отвечаю я, – ты была права, с Ирвином у меня ничего не получилось.

– Вот и хорошо, – согласно кивает она.

Больше ничего к этому не добавляет, за что в этот момент я ее просто обожаю. Потом толкает тяжелую дубовую дверь Сандайла, широко ее распахивает, и воздух доносит до меня знакомый запах кедра.

– Зайдешь? – спрашивает Мия, приподняв бровь.

– Нет, – говорю я, но сама не двигаюсь с места.

Лишь гляжу на машину Эйжи и думаю, сколько она для меня всего сделала – вроде по мелочам, но для меня это оказалось очень и очень важно. Размышляю о ее дружбе. Я даже не знала, что в мире есть что-то настолько веселое и хорошее. В голове также кружат мысли о том, что в последние месяцы было сделано мной самой в стремлении добиться независимости. Телефон, свидание. Не так уж много, зато мое. Вспоминаю мои планы стать учительницей английского и познакомиться с симпатичным парнем, похожим на Роберта Редфорда. И думаю о Колли, которая, как я теперь понимаю, стала главным приключением всей моей жизни.

Потом перевожу взгляд на затененный вход в Сандайл и возвращаюсь мыслью к монстру, поселившемуся в душе Джек, его мрачному, гнетущему голосу по ночам. Рядом с ней у меня никогда не будет своей жизни. Я просто превращусь в собственное привидение, а то и того хуже. Джек ведь как горящая спичка, обращающая в пепел все, к чему прикасается. Оставшись, я могу этого не пережить. Просто сгорю, и все.

В детстве, помнится, Джек меня всегда утешала. Вплоть до того, что придумала мне мать, считая, что я в ней нуждаюсь. В юности мы отдали бы друг за дружку жизнь. Даже сейчас она остается моим сердцем, вылетевшим из тела.

Я мчусь по круглому холлу, пролетаю коридор и несусь по лестнице, даже не слыша, как Мия закрывает за мной дверь. А когда распахиваю дверь нашей комнаты, вижу, что у кровати стоит Джек, не сводя с дверного проема глаз. Все это время она меня ждала. Я заключаю ее в объятия, она тоже обнимает меня своими тонкими ручками.

– Я остаюсь, Кэссиди, – шепчу я ей на ухо.

По шее катятся ее слезы, собираясь лужицей в ключичной впадине. Мою сестру всю трясет.

– Ты в порядке? Тебе плохо?

В моих жилах ревет пылкая любовь, вместе с которой тут же приходит страх.

– Это от облегчения, – говорит она, – я боялась, что ты уже никогда не вернешься.

– Так ты приехала за мной?

Она кивает, скривив мокрый от слез рот.

– Без тебя, Санденс, у меня ничего не получится. О господи, – добавляет она и закрывает рукой рот, сдерживая позыв к рвоте.

Я помогаю ей дойти до ванной.

– Что поделать, беременность… – мрачно произносит она. – Может, еще и не стошнит, надо просто немного посидеть. К тому же здесь прохладнее.

На выложенном плиткой полу ванной мы сидим до тех пор, пока Джек не начинает клевать носом. Я помогаю ей лечь в постель, жду, пока она не уснет.

Затем я закрываю за собой дверь в ванную и извергаю из себя содержимое желудка, пока не освобождаюсь до конца от прошлого и всего, что с ним связано. А чуть погодя обнаруживаю, что по утрам нас с Джек тошнит в одно и то же время. Поскольку после этого она всегда отдыхает, сохранять все в тайне мне гораздо легче.

Наутро я первым делом убираюсь в нашей комнате, снимаю жуткие зеркала, сую их в большой черный пакет для мусора и срываю с окон приклеенный скотчем темный картон. Джек лежит в постели и смотрит. В ярком свете, хлынувшем в комнату, ее лицо кажется пергаментным.

– Я не могу спать, когда меня окружает вся эта хрень.

Оправдательные нотки в собственном голосе выводят меня из себя.

Джек пожимает плечами и говорит:

– Мне они больше не нужны. Ты же вернулась.

На абажуре розовой лампы с изнанки выжжено пятно, но выбросить ее у меня не поднимается рука. Тем более что этой ночью Джек без нее не обойтись. В ближайшие несколько месяцев ей понадобится вся помощь, которую только можно оказать. Я мысленно делаю зарубку съездить завтра в магазин и купить новый абажур.

В комнате есть и другие вещи, внушающие мне беспокойство. Небольшой череп то ли оленя, то ли теленка с блестящими вороньими перьями в глазницах. Экземпляр «Чувства и чувствительности» Джейн Остин с аккуратно обведенными красной шариковой ручкой «Р», «О» и «Б». Нога манекена в кеде, покрытая каким-то липким веществом со сладковатым запахом. Я с опаской ее нюхаю. Меласса. Стоит мне ее поднять, из сломанной лодыжки мириадами сыплются муравьи. Я с содроганием швыряю ногу в мусорную корзину и спрашиваю:

– Это еще что за хрень?

– Магия, – отвечает сестра.

– Давай-ка ты завязывай со всей этой дурью.

– Дурь не дурь, а сработало.

Когда все это наконец отправляется в помойку, комната приобретает почти нормальный вид.

– Отлично, – говорю я.

– Может, пойдем проведаем собак? – спрашивает Джек, теребя прядку волос.

– Если хочешь, иди сама, у меня еще есть одно дельце.

С этими словами я выдвигаю ящичек и начинаю методично шарить в ее нижнем белье.

– Что ты делаешь?

– Лучше сразу скажи мне где, – говорю я, – так будет гораздо быстрее.

Она молча закусывает прядку волос и складывает бантиком губы, которые теперь похожи на маленькое сердечко.

На мой вопрос она ничего не отвечает, но я в конечном итоге все же его нахожу – небольшой пакетик, примотанный скотчем к днищу комода. Белый порошок из него отправляется в пакет для мусора. Муравьи от него буквально сходят с ума. Я жду, что Джек устроит мне из-за него скандал, но она лишь смотрит на меня своими беличьими глазами, плотно сжав губы, словно их соединили стежком.

Мы с сестрой расположились у загона для собак. Сейчас, в конце апреля, пустыня уже превратилась в раскаленную печку, и Джек, стоит ей пошевелиться, тут же начинает тошнить, поэтому мы удобно лежим на заднем дворе под старым пляжным зонтом, который нам принес Павел, потягивая охлажденный чай. На нас ношеные полосатые пижамы Фэлкона и большие солнцезащитные очки. Нам весело. Порой мне кажется, что последних двух лет не было вообще.

Псы лежат в тени дерезы и часто дышат, высунув языки.

– А где Келвин? – неожиданно спрашиваю я.

– Умер, – отвечает Джек.

В ее голосе действительно промелькнула нотка радости или это лишь шутка моего воображения?

От печального известия о Келвине меня разбирает тоска. Хороший был пес, очень хороший. Я вспоминаю его улыбку и пышный султан хвоста.

– Что делать, он уже был старик, – твердо заявляю я, надеясь, что от этих слов мне станет чуть лучше.

– Это точно, – отвечает Джек, – что да, то да.

В ее голосе явно что-то пробивается, какой-то маленький острый шип. Я с опаской поглядываю на нее. Теперь, в отсутствие чудовищно расширенных зрачков, ее глаза вновь обрели насыщенный светло-голубой цвет. Каждое утро я обшариваю нашу комнату, но ничего не нахожу.

Джек этого, похоже, еще не осознала, но свою задачу я вижу совсем не в том, чтобы ее обхаживать. В рамках моей роли я должна стать человеком, не внушающим ей ничего, кроме ненависти, и отказывающим в том, чего ей так хочется. Только потому, что никто другой, кроме меня, делать этого не станет. Я собираюсь защитить как ее саму, так и ее ребенка, и, может, потом она много лет не будет испытывать ко мне за это никакой благодарности, но в конечном итоге все же поймет. Хотя, может, и нет. Сил все это вынести мне придает бесценное сокровище, прячущееся в самых глубинах сердца, – мой незыблемый и такой замечательный секрет. Порой мне кажется, что Джек обо всем догадалась. Я перехватываю ее взгляд, она смотрит на меня, спрятав в тени лицо.

– Дай мне ту штуку, – говорит Джек.

Моя гигиеническая помада превратилась для нее в навязчивую идею.

Я передаю ее сестре. Она обладает приторным запахом, а на вкус отдаленно напоминает лимон. На тюбике изображен бегемот, над ним бегут два слова – «Пинкопотамус Цитрон». Эта помада – один из трех предметов, которые я захватила с собой, когда три недели назад уезжала из кампуса. Делиться ею с Джек мне представляется совершенно правильным, но в груди все равно всплывает знакомый пузырек обиды. У нее давно вошло в привычку претендовать на половину того, что есть у меня, даже если речь идет о самой малости.

Я так думаю, мне еще повезло, что Джек зациклилась именно на помаде, а не на машине или на зеленом мобильном телефоне. Впервые он сердито заверещал на следующее утро после моего отъезда. Я отстучала Эйже сообщение: «В семье ЧП, машину верну при первой же возможности». Потом выключила телефон и вместе с ключами от автомобиля зашвырнула подальше в ящичек.

– Тебе нужен лосьон, – говорю я Джек, – еще немного, и ты обгоришь.

– А тебе-то какое дело? Ребенку солнечный ожог не навредит.

Я чувствую, что заливаюсь краской. Мне казалось, я все делала тонко и незаметно, подсовывала ей лишний фруктик, заставляла выпить еще один стакан молока, напоминала о витаминах и следила за тем, чтобы она спала после обеда. Говорила умные фразы типа «Твоему организму пришлось очень многое пережить» или «Расслабься, позаботься о себе». А должна была сразу догадаться, что сестра видит все мои поступки насквозь.

Поэтому сейчас мне не остается ничего другого, кроме как сказать:

– Пойду принесу что-нибудь от солнца.

– Посмотри у Мии, я вроде видела на ее комоде с зеркалом крем.

С этими словами Джек откидывается на шезлонг и тычет пальцем в свои солнцезащитные очки, поднимая их выше на нос.

Поскольку на комоде Мии ничего нет, я иду в нашу комнату и лениво перебираю тюбики на ночном столике Джек. Открываю ярко-синюю тушь для ресниц и, открыв рот, крашусь, глядя в зеркало над ее кроватью. Цвет просто супер, на его фоне мои глаза кажутся совершенно зелеными. В какой-то момент я задеваю локтем розовую лампу, которая с грохотом падает на пол, но, слава богу, не разбивается. На меня накатывает чувство вины. У меня совершенно вылетело из головы, что надо съездить в магазин и купить для нее новый абажур.

Наклонившись ее поднять, я вижу, что полость в центре керамического основания залеплена фольгой, под которой обнаруживается пластиковый пакет с белым порошком, туго завязанный булинем.

Мия сжигает его в яме для костра. Делаем мы все быстро, без особых церемоний. Даже издали до нас отчетливо доносятся вопли Джек, которая без конца барабанит в дверь спальни. Теперь она под замком. Обнаружив первый пакет, я должна была сразу догадаться, что это обманка, но купилась на ее уловку, как она и хотела. Джек лучше любого другого знает, как обвести меня вокруг пальца.

Дурь Павел достает у банды, обосновавшейся в арройо на месте старой фермы Грейнджеров. Кому теперь захочется там жить? Но этим типам глубоко наплевать, что там случилось раньше.

Когда Фэлкон вышвыривает его на улицу, из его глаз катятся слезы. Я слушаю, радуясь в душе. А когда он со своими пожитками подходит к двери, жду – хочу наверняка убедиться, что он уйдет.

– Пошел на хер, – говорю я, – и чтоб ноги твой здесь больше не было.

– Я понимаю ее, – отвечает он, – а ты даже не догадываешься, какая она на самом деле.

– Надеюсь, ты сдохнешь, пронзительно вопя, один в какой-нибудь канаве с вывернутыми наружу кишками! – восклицаю я. – И пусть стервятники заживо выклюют все твои внутренности.

Он перестает плакать, а когда смотрит на меня, я вижу в его взгляде совсем другого человека – совсем не того, с которым выросла.

– Может, ты тоже все же хоть немного ее понимаешь, – говорит он и уходит в сторону автомагистрали.

Уже почти стемнело, но мне до этого нет никакого дела. Надеюсь, ему предстоит шагать всю ночь, прежде чем поймать попутку. А еще лучше, пусть не поймает вообще, чтобы его сожрала пустыня.

Вечером я иду к ней. Она больше не барабанит в дверь, поэтому в моей душе теплится надежда, что она выбилась из сил. Но когда пальцы поворачивают в двери нашей комнаты ключ, мое сердце все равно не на месте. К моему удивлению, Джек лежит в постели, натянув до самого подбородка одеяло. Рядом с ней – потрепанный томик «Чувства и чувствительности».

– Эй, – неуверенно зову я, – докуда ты дочитала?

Потом поднимаю книгу, лежащую лицевой стороной обложки вниз. Все «Р», «О» и «Б» на странице закрашены черным. По краям, там, где они когда-то были обведены, виднеются небрежные следы красного маркера. Джек разрушила магию, благодаря которой я возвратилась домой. Помимо своей воли я чувствую, как вниз по спине скользит ледяной палец страха. Глупость, конечно, но, когда тебя вот так вычеркивают из жизни, это жутко.

– Знаешь, мы читали этот роман в рамках курса английской литературы, – говорю я. Она ничего не отвечает. – Он всецело посвящен взаимоотношениям сестер.

На всякий случай я встряхиваю книгу и просматриваю страницы. Из них ничего не выпадает.

– Мне жаль, что мне приходится за тобой шпионить. Мне это ненавистно. Джек, пожалуйста, мы ведь с тобой только недавно помирились.

Я становлюсь рядом с ней на колени и беру ее за руку. Она осторожно меня обнимает, будто силится вспомнить, как это делается. Я вдыхаю ее запах. В детстве от нее всегда пахло грейпфрутом, следы этого аромата до сих пор остались на ее коже и в волосах. От воспоминаний на глаза наворачиваются слезы.

Джек хватает меня за горло и швыряет на пол. Потом упирается коленкой в грудь, демонстрируя невероятную силу, и лупит – по ребрам, в грудь, в живот. Я отбиваюсь, но хватка у нее крепкая. Чувствую, что постепенно слабею, плачу, умоляю отпустить, но она все продолжает. Когда меня простреливает боль, я понимаю, что теряю ее.

– Остановись! – хриплю я, жадно хватая ртом воздух. – Джек, пожалуйста… мой ребенок…

Она слезает с меня только после того, как начинается кровотечение. Я подползаю к двери и кричу:

– Мия! Мне срочно надо в больницу!

Прошлое и настоящее будто переплелось в тугой ком. Кто это лежит в крови на полу – Джек или я? В дверном проеме возникает Мия, бросается ко мне, но мир вокруг как-то странно замедляется, теряя все до единого звуки. В ушах бьется только мой собственный крик: «Колли. Колли. Колли».

Внутри меня происходит что-то очень плохое.

Заканчивается все быстро. Колли больше нет.

Копаю я медленно и с большим трудом. Моя маленькая Колли упокоится под солнечными часами. Хоронить, собственно, нечего, но я предаю земле одежду, в которой была, включая мою любимую футболку, и кладу рядом гигиеническую губную помаду с надписью «Пинкопотамус». Больше мне ей нечего дать.

Вниз летят комья грязи, покрывая собой сверточек. Я возвращаю камень на место, водружая его на участок потревоженной земли. А когда заканчиваю, устало кладу руку на ноющую поясницу. Такое ощущение, будто я не разваливалась на мелкие кусочки только благодаря тоненькой паутине. Каждая частичка моего естества стремится оторваться от меня и отправиться в свободный полет.

Подняв глаза, я вижу Джек, которая смотрит на меня, прислонившись к скале.

– Ты знала о моей беременности? – спрашиваю ее я.

– Нет, – отвечает она. – Он должен был родиться в декабре, как и мой?

– Раньше. Думаю, что в ноябре.

На этот раз я бы ее опередила. Вполне возможно, что именно это ей и не понравилось. Джек медленно подходит к выложенным полукругом камням, поеживаясь на теплом солнце. От ее силуэта на меня, на камень, на могилу ложится узкая, как спица, тень. Сегодня день смерти Колли. Дня рождения у нее уже не будет. Вдруг я чувствую, что мне совершенно все равно, почему Джек это все делает или что ей там было известно.

– Убирайся, – говорю я, – ты не заслужила находиться с ней рядом.

– Откуда тебе знать, что это была она, а не он?

Внутри у меня все неподвижно застывает. Я встаю, отряхиваю руки, подхожу к ней вплотную и заглядываю в глаза. За их чернотой явно что-то мелькает. Проблеск какого-то чувства. Но теперь уже слишком поздно. Я медленно отвожу назад руку, давая ей массу времени отпрыгнуть. Но она только стоит и смотрит на меня. Когда мой кулак с хрустом врезается в ее лицо, что-то проглядывает в ее взгляде. На миг мне кажется, что это благодарность.

– Проваливай, – говорю я.

Она уходит.

Костяшки пальцев, а вместе с ними и вся рука ноют от боли. Может, я их сломала? Это уже не имеет значения.

Я смотрю на могилу и облизываю губы, чтобы в последний раз ощутить приторный привкус гигиенической губной помады. С этим вкусом она выпускается по сей день, и время от времени в торговом центре, раздевалке или в ресторане я улавливаю навязчивый аромат розового лимонада, который неизменно уносит меня в Сандайл, пахнущий солнцем и свежевскопанной землей.

– Может, это случилось бы в любом случае… – шепчу я, словно пустыня может мне что-то ответить. – Да или нет?

Свою беременность от Джек я утаила – хотела, чтобы у меня тоже была своя тайна. Все можно было бы предотвратить. Я говорю себе, что она не стала бы так поступать, если бы знала. Или это ее бы не остановило? Не знаю, какой из этих двух вариантов хуже.

По равнине с воем носится ветер, песок сечет лицо, налипая на мокрые от слез щеки. Я тру язык, сначала пальцами, потом шершавым песком. Но запах и вкус буквально повсюду, словно забили без остатка мои ноздри. Я кашляю и давлюсь от химической приторности выдохшейся газировки.

Потом несколько дней размышляю о том, как убить Джек. Представляю, как прижимаю к ее лицу подушку или перерезаю ножом горло. Как накидываю ей на шею проволоку и затягиваю ее до тех пор, пока она не перестает дышать. Но отправить ее на тот свет, конечно же, не могу, тем более с ребенком.

Вместо этого я дважды в день стою у нее над душой, внимательно следя за тем, чтобы она приняла свой бупренорфин.

Потом иду к отцу в кабинет, беру экземпляр «Уловки-22» и красной ручкой вычеркиваю на каждой странице буквы «П», «А», «В», «Е» и «Л», а также «Д», «Ж», «Е» и «К» – до тех пор, пока от напряжения не сводит судорогой пальцы.

Магия, вполне естественно, здесь ни при чем, ее попросту не существует. Но я использую любые возможности, чтобы причинить боль.

Здесь мне надо взять паузу. Много времени это не займет.

Колли

Мама идет на кухню.

– Побудь здесь, Колли, – говорит она, – я быстро.

Остаться в гостиной я совсем не против, ведь ее лицо похоже на бумагу с проделанными в ней дырками. Жуткое.

Когда мы остаемся одни, Бледняшка Колли говорит: «Слушай, мне кажется, твоей маме все хуже и хуже. Похоже, она убила свою сестру». Может быть. Я сама не знаю, что и думать. Эта история – смайлик грустная-грустная мордашка.

Поскольку в тоске меня всегда одолевает голод, я копаюсь в маминой сумочке, которая лежит на столе в круглом холле. Порой в ней можно найти конфетку с корицей. Сумка большая, поэтому в ней всего полно. Мамин экземпляр «Гордости и предубеждения», который она перечитывает снова и снова. Пачка платочков «Клинекс», ключи, кошелек, телефон, пузырек аспирина. От вида последнего, напоминающего мне совсем другие таблетки, у меня все сжимается внутри. Я вспоминаю маленький ротик Энни и бросаю взгляд в телефон. Четырнадцать пропущенных звонков, все от папы. Я читаю несколько ее последних сообщений.

«Ты все время врешь и запугиваешь меня. Хватит мне угрожать».

«На этот раз ты переступила черту, Роб».

«Опять ты за свое».

«Она что, с ума сошла? – спрашивает Бледняшка Колли. – От этого он будет только еще больше беситься».

«Это точно».

Я встревожена, но виду не подаю.

«Она, похоже, только того и добивается».

«Да они же вечно цапаются», – говорю я.

«Нет, здесь другое, – возражает Бледняшка Колли. – Ты это и сама знаешь. Будь осторожна!»

Она то и дело просовывает свою голову через мамину губную помаду, пытаясь ее стереть. И я могу поклясться, что ее маленький ротик в этот момент розовеет, пусть даже самую малость.

Из кухни долетает приятный запах. Печенье. Смайлик в виде голодной рожицы! В расстроенных чувствах мама всегда берется что-то готовить.

Я вытаскиваю из ее сумочки «Гордость и предубеждение». Обложка настолько вытерлась и истрепалась, что на ней едва можно прочесть название. Я сую в рот конфетку с корицей и начинаю листать страницы. Отчасти из любопытства, но также потому, что мы с Бледняшкой Колли выработали правило постоянно приглядывать за нашей неуравновешенной мамой и ее тайными привычками. И на этот раз я действительно кое-что нахожу. Некоторые буквы закрашены черной шариковой ручкой. От этого страница напоминает какой-то инопланетный код или что-то в этом роде. Может, это и правда тайнопись? Разгадывать загадки у меня получается очень даже хорошо. Я неподвижно смотрю на буквы, стараясь размышлять. Замазаны не все, а только некоторые буквы. И, Н, В, Р. После пары неудачных попыток я все же складываю из них слово. ИРВИН. Теперь это уже больше похоже не на код, а на черную магию. Мне страшно.

В воздухе все больше густеет аромат печенья. Я думаю о ведьмах и печках. А заодно об историях, которые сочиняет мама. Затем вытаскиваю из кармана пульт управления, зная теперь, что это такое и как оно действует. Или, по крайней мере, действовало раньше. Нажимаю на кнопку, похожую на ирисовую помадку, и шепчу: «Взять. Ко мне. Взять». И представляю их на улице в лучах лунного света. А здорово было бы иметь собственную свору собак! Надо же как-то защищаться. На миг меня охватывает ощущение, будто мир затаил дыхание. Я чуть ли не наяву слышу их отдающее мясом частое дыхание, в ноздри бьет собачий дух.

В дверном проеме вырастает силуэт. Я вскрикиваю. Это мама. Неподвижно уставилась на пульт управления у меня в руках.

– Дай его мне, – резким, хриплым голосом говорит она, – Колли, немедленно отдай его мне.

Затем подходит и пытается отобрать у меня пульт управления. Я с криком бью ее по рукам. Не хочу его отдавать. Чувствую, что он хоть и сломан, но все равно меня защищает. У нее все больше расширяются глаза, а руки напрягаются так, словно она собралась меня насмерть задушить. Я понятия не имею, как ее остановить, паникую и следую папиному примеру, дергая ее за волосы, хотя и ненавижу, когда он это делает. Она отталкивает меня. Какой ужас! Смайлик злой, красной рожицы!

Я убегаю к себе в комнату и с силой захлопываю за собой дверь. В голову приходит мысль, что мне было бы совсем неплохо в тюрьме, ведь мне так нравится одиночество и маленькие замкнутые пространства. Думаю, что там, где обычным людям скверно, мне только хорошо. К тому же у меня отменное здоровье. Как любит говорить мама, я здорова как лошадь. Хотя смотрит на меня при этом таким взглядом, будто подозревает, что в действительности это не совсем так. Энни обожает истории о принцессах и прочие девчачьи штучки. Для своего возраста она совсем маленькая, вечно болеет и в какой-нибудь колонии для несовершеннолетних не продержалась бы ни минуты. Это как школа, только хуже, потому что там ничему не учат. Там надо знать только одно – как быть зверем. Мне приходилось об этом читать.

Читаю я потому, что знание – это оружие, которое можно использовать для обеспечения безопасности. Мне потому и нравится читать об убийцах, ведь это позволяет не только понять, почему они так поступают и что при этом чувствуют, но также выяснить, какая их может ждать судьба. В итоге я теперь знаю, что если ты убиваешь животных, то потом, вполне вероятно, у тебя начнется обострение и ты рано или поздно поднимешь руку на человека. Бледняшка Колли вечно высмеивает меня за то, что мне так нравится слово «обострение». На слух в нем есть что-то от плащеносной ящерицы или прыжка из фигурного катания. Но если наблюдается обострение, это, вполне очевидно, совсем не хорошо. Следующим возникает вопрос о том, а что, собственно, после него бывает. Я перерыла в библиотеке огромную кучу книг о лицах с обострениями, полагая найти там ответ.

И действительно его нашла. Заключается он, похоже, в том, что если человек достаточно умен, то ему точно ничего не будет. Таких просто не ловят. А если все же ловят, то некоторые из них кончают с собой. Лично я не вижу в этом никакого смысла. Если я попаду в тюрьму для детей, то мне там будет хорошо при условии, что у меня будут карандаши и бумага для рисования, а в камеру меня посадят одиночную. На самом деле, иногда эта мысль даже приносит успокоение. Да, в небольшой, простенькой, собственной комнатке с Бледняшкой Колли и моими мыслями я и в самом деле буду очень даже счастлива. Она ведь отправится туда со мной – думаю, у нее просто нет выбора. Так всегда бывает – куда я, туда и она.

«Ух ты! Как интересно!» – говорит Бледняшка Колли.

Сарказма в ней порой хоть отбавляй.

«Слушай, это ведь мои личные мысли».

Бледняшка Колли принимает облик стылого тумана с глазками, зная, что я это ненавижу, и окутывает меня до тех пор, пока меня не пробирает ледяная дрожь.

«Прекрати, – говорю я. – Не надо. Смайлик в виде синей от холода рожицы!»

«Ты лучше в окошко посмотри», – произносит она.

Выглянув, я вижу вдали за белым забором яму примерно пяти футов на три.

«Вот почему она не закидала ее землей?»

«Не знаю. Устала, наверное. Или, может, не смогла в темноте. Откуда мне знать! А яма-то большая».

«Это могила, – говорит Бледняшка Колли, – ждет своего постояльца. Ну ничего, ей уже недолго осталось. Думаю, тебе надо бежать».

– Солнышко? – зовет меня из-за двери мама. – Прости, что напугала тебя. Спускайся вниз. Спускайся, пожалуйста.

«Тебе лучше пойти, – говорит Бледняшка Колли, – и не забудь извиниться».

У меня это получается просто супер. Когда мы спускаемся вниз, я даже легонько сжимаю ее руку. Запах внизу настолько вкусный, что даже слегка меня подбадривает. На журнальном столике стоит тарелка еще теплого печенья и стакан молока. Обычно мама отваживает меня от еды.

Но на журнальном столике виднеется и кое-что еще. Голубая пластиковая коробочка.

– Присядь, Колли, – говорит мама, похлопывая рядом с собой ладонью.

Я осторожно сажусь на противоположный от нее край дивана. Она передает мне печенье, и я беру немного, даже не подумав. Потом протягивает молоко, а поднос ставит обратно на стол около коробочки, насколько я вижу, испачканной землей.

У нее снова звонит телефон. Это папа, на экране высвечивается его имя. После него стоит крестик – как поцелуй.

Мама его звонок сбрасывает. С крестиками оно так всегда, они вроде означают поцелуй, но вместе с тем и отмену, потому как с их помощью вычеркивают. Маме не хочется, чтобы папа узнал, чем мы здесь занимаемся. Все его звонки она сбрасывает. Время от времени мне кажется, что она и со мной хочет так поступить: вычеркнуть из жизни и воспоминаний, будто меня и вовсе никогда не существовало.

– Что это? – спрашиваю я, показывая на пластмассовую коробочку. – Такое ярко-голубое.

– Скоро узнаешь, – отвечает она, – не волнуйся, ждать уже осталось недолго.

Роб

Я повсюду ищу прихватку – я уже обожгла пальцы, проверив печенье кухонным полотенцем. Меня трясет. Я собираюсь все ей честно рассказать. И постараюсь донести до нее истину. Примерно такое же ощущение бывает при кровотечении.

Я слышу, как она за дверью тихо бормочет себе что-то под нос.

По дому плывет запах печенья. Корица и бергамот. В тесто я добавляю чайную ложку чая «Эрл Грей», которая дает дополнительный привкус.

– Взять, – отчетливо произносит за дверью Колли, и я чуть не роняю поднос.

Быстро ставлю его на стойку и подбегаю к двери гостиной. Колли поднесла к лампе какой-то предмет и внимательно разглядывает его своими зелеными глазами.

Это старый пульт управления Мии. С кнопками. Зеленая – «Ко мне». Красная – «Место». И совсем маленькая красно-зеленая, похожая на твердую конфетку или на пчелу, нарисованную неумелой рукой с помощью «Волшебного экрана».

– Ко мне, – шепчет Колли, тыча пальцами в кнопки. – Взять.

– Дай его мне, – дрожащим голосом говорю я, – где ты его нашла?

Она бросает на меня резкий взгляд. Ее лицо такое же бледное, как луна. Она отводит руку с пультом в сторону, словно желая его от меня защитить.

– Нет.

– Отдай немедленно, я не шучу.

Она белеет еще больше, идет ко мне, и я чувствую небывалое облегчение. Ожесточенного боя на этот раз не будет. Может, нам удастся сохранить то хрупкое доверие, которое между нами установилось.

Я умиротворенно обвиваю ее руками. Она хоть и не сопротивляется, но сама меня в ответ не обнимает. Лишь тянется к моей шее, где из стянутых в хвост волос выбилась прядка, хватает ее большим и указательным пальцами и с ужасной силой ее дергает – в тот самый момент, когда до меня доходит, что она собралась делать.

Мой взор застит красный туман, на глаза наворачиваются слезы. Едва дыша, я отталкиваю ее и ору:

– Убирайся! Убирайся, я тебе сказала!

Она пятится назад, несколько мгновений смотрит на меня своим неподвижным взором и убегает. Я слышу, как в ее комнате с грохотом захлопывается дверь. В гостиной вокруг меня все плывет. Еще один урок от Ирвина. Чему, интересно, Колли еще научилась? Но больше всего я страшусь себя. Вот уже в третий раз я в гневе подняла на дочь руку.

На экране телефона злостной зеленью светится часть моей переписки с Ирвином.

«Не бросай меня. Прости. Я сама не знаю, что говорю».

«Ты слишком далеко зашла, Роб, чтобы давать задний ход».

«Прошу тебя, не бросай меня».

Я откладываю телефон, ощущая в теле озноб. Потом иду в ванную, долго отхаркиваюсь, плююсь и чищу зубы до тех пор, пока не начинают кровоточить десны. Но все равно не могу избавиться от приторного, теплого, металлического привкуса газировки во рту, на языке, на зубах.

Я припадаю губами к замочной скважине и говорю:

– Прости, Колли, я не хотела. Но эта вещь – не игрушка. Я должна его проверить и убедиться, что он не представляет никакой опасности. Если я пойму, что тебе ничего не грозит, можешь играть с ним, сколько хочешь. Договорились? Ну выйди, пожалуйста, солнышко.

Дверь чуть приоткрывается.

– Если не будешь толкаться и орать.

– Ну конечно.

Я беру ее за руку. В ответ она лишь слабо пожимает мою ладошку.

– Идем вниз, – говорю я, и она покорно шагает рядом, даже не думая возражать.

Это хорошо. На ходу я опускаю в карман ключ от ее комнаты. Позже он мне понадобится.

Внизу я снимаю с пульта заднюю крышку. От электронной схемы внутри осталась лишь мешанина деталей, во все стороны торчат обрывки медных проводов. Этой штуковиной явно не пользовались много лет. Я возвращаю пульт Колли. Она прижимает его к груди и смотрит на меня, в ее глазах по-прежнему читается упрек. Потом ее взгляд падает на журнальный столик.

Проследив за ним, я вижу, что она смотрит на голубую пластмассовую коробочку, выкопанную мной из собачьей могилы. Я ставлю ее посередине стола. У меня такое чувство, как будто мы играем в самую трагичную в мире версию «покажи и расскажи». Но ей обязательно надо связать мой рассказ с настоящим. Она должна понять.

– Мам, – шепчет она, – а что в этой коробочке, такой ярко-голубой?

– Не волнуйся, Колли, ждать уже осталось совсем недолго.

Глядя на коробочку, я могу поклясться, что та чуточку шевелится. Словно в нее забрался небольшой грызун или внутри расплодились противно извивающиеся опарыши. Надеюсь, я знаю, что делаю.

Роб, когда-то давно

У Джек как на дрожжах растет живот, но к врачу ее на аркане не затащишь.

– Мне это не надо, – говорит она, – рожу его дома. Женщины тысячи лет производили на свет потомство без всякой посторонней помощи.

– Ну да, и при этом умирали, – мрачно возражает Мия, вытирая с верхней губы пот. Дни становятся жарче. Я чуть ли не наяву слышу, как подошвы моих кроссовок, шипя, плавятся на выложенных камнями дорожках.

– Остается только надеяться, что все будет хорошо, – звучит мой ответ.

Я отправляюсь в большой торговый центр на Сороковой автостраде. Покупаю крошечные носочки, пеленки, шапочки, футболочки, бутылочки, игрушки и мобиль, чтобы повесить его над кроваткой. Бросаю в корзину молочные смеси, одеяльца, детскую ванночку и лосьон. Забиваю всем этим кузов грузовичка Мии, а что не помещается, запихиваю на пассажирские сиденья. Покупки загромождают окна машины. Это все для ребенка Джек. Я знаю, что она даже не придумала ему имени и до сих пор называет его просто «он».

На обратном пути вдруг вспоминаю, что забыла купить витамины для будущих мам, и сворачиваю с автострады в Бон.

– Эй, стойте там, не подходите сюда! – говорит в аптеке фармацевт, и я рефлекторно пригибаюсь, будто в чем-то виновата. На вид спокойный, лысеющий, он мог бы претендовать на типичного отца семейства, если бы не одно «но». У него такие бледные голубые глаза, что кажутся чуть ли не белыми. Интересно, может ли пустыня забраться тебе в глаза?

– Вы знаете, что к прилавку вам подходить нельзя, – произносит он твердым незлым голосом, – отойдите на десять шагов назад и скажите, что вам надо.

– Ого, – говорю я и на миг задумываюсь, не стоит ли и правда выдать себя за нее. Но не думаю, что кто-то вообще может вести себя противнее, чем Джек. К тому же в этом нет ничего смешного. – Вы, вероятно, перепутали меня с сестрой.

Он внимательнее ко мне приглядывается и говорит:

– Голос и правда другой… И да! Глаза! Теперь я вижу. Но самое главное – манеры. Где вы вообще были?

– В колледже, – отвечаю я. – Но теперь вернулась. Что до сестры, то она ненадолго уехала в Небраску, навестить родственников.

– Надо же…

Он аккуратно заворачивает белый бумажный пакет с витаминами для будущих мам.

– Я давно считал, что ей необходимы перемены, – говорит он, показывает на припаркованный у входа грузовичок и добавляет: – Вижу, вы ездили за покупками. Стало быть, вас можно поздравить?

После чего с улыбкой протягивает мне пакет.

– Если все будет нормально, то в декабре, – отвечаю я и любящим, заботливым жестом кладу на живот ладонь.

– Ну слава богу, тогда будет прохладнее.

Боль, засевшая глубоко внутри, на миг немного отпускает. Я снова чувствую ее там, мою малышку Колли.

– Честно говоря, я бы никогда не догадался. Если живот долго не заметен, значит, будет мальчик.

– Нет, девочка, – с улыбкой возражаю я, чуточку с ним флиртуя.

Душу переполняет ощущение безопасности, которым так лучатся беременные женщины.

– Ну что ж, – отвечает он, – время покажет. А сестра скоро вернется?

– Не знаю, – отвечаю я, – если честно, она вообще подумывает отсюда уехать. Знаете, мы же родом из Небраски.

– Она уедет, а вы останетесь, – продолжает он, – ей на замену.

– Мы с ней немного разные.

– Разумеется. Но вот это… – говорит он и жестом обводит меня с головы до ног. – Точно сродни магии.

Я приседаю в реверансе, что вообще-то странно, но в этот момент кажется мне естественным и подходящим. А когда выхожу в палящий зной, чувствую спиной взгляд его бледных глаз.

Остаток пути в Сандайл я мурлычу под нос мелодию. Как же прекрасна в это время года пустыня – переливчатая, раскаленно-белая. Я размышляю о том, останется Джек в Небраске или нет. Туда вполне можно было бы переехать, там много зелени, даже бывает снег. Хотя рожать она, вероятно, приедет домой. Колли точно должна родиться в Сандайле.

Мои руки крепче впиваются в руль.

В меня опять врывается адская душевная боль, заполняя пустоту там, где когда-то я чувствовала свою маленькую Колли. И завывает там, будто ветер. Я слышу собственный хриплый шепот, перекрывающий шум двигателя. «Держи себя в руках, Роб». Желтая земля плывет перед глазами, мне приходится сбросить скорость и съехать на обочину. Я плачу, прижавшись щекой к горячему рулю. Возвращение на грешную землю просто ненавистно. За последние несколько месяцев это были лучшие пять минут моей жизни. Мне уже страшно не хватает этой теплой, красной, пульсирующей любви, которую я ощутила, опять почувствовав внутри свою Колли. Заглянула в щелку в новый мир. И то, что его у меня отняли, стало поистине страшным наказанием.

Только это дешевая уловка, на которую я больше не куплюсь. Слишком уж жуткое потом ощущение потери.

А если нет, то, когда в следующий раз поеду в город, обязательно захвачу цветные контактные линзы.

В центре загона часто дышат псы. Их контролирует Мия, сжимая в руке пульт управления. А когда отпускает, они дружелюбно подбегают к нам и сбиваются в кучу у проволочной ограды. Некоторые из них, чтобы поздороваться с нами, забыли даже про еду. Джек наклоняется и подставляет под их розовые языки пальцы. Двенадцатый, небольшая жилистая дворняга с торчащими ушами, помесь терьера с кем-то еще, опускается на передние лапы и добродушно скалит зубы. Уголки губ Джек чуть ползут вверх. Кроме собак, сейчас больше ничто не может вызвать на ее лице улыбку. Восемнадцатая – немецкая овчарка с миндалевидными глазами. Мягко ступая лапами, она тихо обходит по кругу стаю, словно желая убедиться, что все хорошо. При этом не сводит глаз с Мии, навострив уши. Крупный Двадцать Пятый – помесь хаски с датским догом. И вдали, как водится, в своем загончике задумчиво лежит Двадцать Третья, шерстка которой на солнце поблескивает, как гагат.

Пока собаки бродят по загону, я их опять пересчитываю. Десять покачивающихся вверх-вниз голов, десять мотающихся из стороны в сторону хвостов. Разве вчера их было не одиннадцать?

Сороковая – крохотная дворняга с упругим хохолком, торчащим пучком сухой травы, – скулит и просовывает в ячейку рабицы лапу, жаждая, чтобы Мия ее погладила. Но та направляется в загон к Двадцать Третьей, останавливается, опускает глаза на пульт управления и хмурит брови. Нас туда она больше не пускает, даже просто покормить собак. Я смотрю на знакомую складку меж ее бровей. Что ни говори, но что-то в этом мире остается неизменным.

– Держи, – протягиваю я Джек заблаговременно припасенный апельсин и термос.

Она вяло все берет, чистит фрукт, съедает одну дольку, а остальное зашвыривает в кусты. Потом делает из термоса глоток, кривится и фонтанчиком выплевывает ядовито-зеленую жидкость, которая шлепается на землю рядом с карабином с усыпляющими пулями.

– Что это, на хрен, такое? На вкус как потные ноги.

– Шпинат и овощ, известный как «кудрявая капуста». В городе по этой штуковине все просто с ума сходят. Там целая гора витаминов…

«Плюс фолат для ребенка», – крутится у меня на языке, но я ничего не говорю, не желая пережимать. Чтобы она хорошо питалась, мне приходится идти на всевозможные уловки.

Джек переворачивает термос и выливает сок на землю. Пахнет и правда как потные ноги.

В этот момент она вдруг смертельно бледнеет, глядя куда-то мне через плечо, и говорит:

– Хватай карабин.

Поначалу мне кажется, что Двадцать Третья и Мия решили немного потанцевать. Ротвейлерша стоит на задних лапах, вцепившись в нее передними, и жадно тянется мордой к лицу. Мия обхватывает ее руками за шею. На солнце поблескивает длинная струйка собачьей слюны. Мия что, добавила на пульт кнопку «Танцевать»?

Я хватаю карабин, но время застопорилось, будто все происходит где-то под водой. Зубы Двадцать Третьей щелкают в миллиметре от горла Мии, которая из последних сил сдерживает ее побелевшими от натуги руками. Двадцать Третья пронзительно повизгивает, но больше от страха, нежели от злости. Потом мотает головой, уворачиваясь от чего-то невидимого для нас, и воет.

– Стреляй в нее, Роб! – орет Мия, но я не могу даже сдвинуться с места.

– Роб! – говорит Джек.

Мия силится сбросить с плеч тяжелые лапы, но Двадцать Третья снова рвется в бой. Мие удается взять шею Двадцать Третьей в удушающий захват. Та издает душераздирающий вопль. Она разинула на всю ширину пасть и оскалила зубы, похожие на огромные сталактиты. В этом отчаянном вальсе они топчутся на пятачке примерно в квадратный ярд. «Наконец-то Мия научила ее команде Взять», – приходит в голову мысль. Я застыла как вкопанная, сжимая карабин, в горле застрял тошнотворно-приторный привкус. Мия снова и снова отпихивает от своего нежного горла острые челюсти.

– Дай сюда!

Джек выхватывает карабин и дважды стреляет Двадцать Третьей в мышцы задних лап. Потом передергивает затвор и палит опять, на этот раз в шею. Двадцать Третья воет, поджав между лап изувеченный хвост, и повторяет свой протяжный, тягучий рык. На ее теле весело подрагивают розовые кончики стрел, и Мия, воспользовавшись болью псины, отталкивает ее и бежит к воротам. Не знаю, сколько времени я уже кричу, но остановиться не могу долго.

– Что, черт возьми, происходит? – сдавленным голосом спрашиваю я, чувствуя, как в груди трепещет сердце.

Двадцать Третья лежит в неуклюжей позе на полу в загоне-изоляторе, в тусклом свете похожая на темное, смолистое пятно, чуть высунув меж зубов язык. Дышит спокойно, хоть и тяжело. Вдали клубятся грозовые тучи. Похоже, скоро грянет буря.

– Роб, пожалуйста, держи себя в руках, – говорит Фэлкон. В последнее время он редко встает со своего кресла, но на мои крики все же пришел. – Ты не хуже меня знаешь, что при испытаниях в реальных условиях провалы просто неизбежны. Неудача столь же информативна, как и успех. Мия не понаслышке знает, что такое техника безопасности.

– Ага, только я что-то сомневаюсь в ее эффективности, – возражаю я, – объясните мне, пожалуйста, прямо здесь и сейчас.

– В случае с Двадцать Третьей вставка не сработала, – лаконично бросает Мия.

– Но этого не может быть! – возражаю я. – После процедуры они меняются навсегда! Как вообще что-то могло пойти наперекосяк?

– Мы не знаем, – отвечает она, доставая из желтой коробочки сбоку шприц, – предполагаем, что вставка функционировала слишком долго, продолжала вырезать и стала внедрять в код совсем не тот материал, что был необходим.

Потом на несколько мгновений умолкает и продолжает:

– В итоге, по-видимому, она не может адекватным образом реагировать на страх. Префронтальная кора, мозжечковая миндалина и гиппокамп светятся, как Манхэттен в ночи. Нападая, Двадцать Третья меня даже не видела, – кивает она на собаку. – Столкнулась с чем-то чрезвычайно для нее травматичным. Это могло быть как реальное воспоминание, так и игра ее воображения. Она поджала между ног хвост, словно в попытке его спрятать. Думаю, она вспоминает то, что с ней случилось. И того, кто так с ней поступил.

– Психоз, – говорю я.

– В определенном смысле, да. Она отреагировала в высшей степени агрессивно, однако в ее понимании это была самозащита.

– Почему ты так думаешь?

– Я много лет работала с собаками, в том числе и с ней. Я знаю, как выглядит страх.

– Ее надо пристрелить, – говорю я.

– Это не вариант, Роб.

Необъяснимая любовь Мии к этой уродливой, опасной псине выводит меня из себя.

Она кладет руку на задвижку ворот загона.

– Ты что, опять собралась к ней?

– Я должна сделать ей укол. У нас есть временное решение этой проблемы в виде новой вторичной версии МАОА-1. Мне правда думается, что на этот раз у нас все получится…

– На этот раз? И сколько попыток исправить ситуацию вы предприняли до этого?

– Насколько я понимаю, все началось, когда она прикончила Келвина, – без обиняков заявляет Мия. – Хотя до меня это дошло не сразу. Собаки порой так поступают, живя на воле, когда кто-то из стаи стареет и тянет за собой назад остальных.

Мия быстро поворачивается и шагает к загону. Какой хрупкой выглядит ее кожа, какой уязвимой кажется плоть.

– Не переживай, Роб, она все равно в отключке. И дрыхнуть будет еще несколько часов.

Мия берет ротвейлериху за ухо и дует в него.

– Видишь? Джек, похоже, перестаралась с усыпляющими стрелами.

Шприц входит в тело и разбегается по нему мириадами крохотных ножниц, невидимых вооруженному взгляду. Мия покидает загон и направляется к крану мыть руки.

– Но это, надо полагать, еще не все, так? – спрашиваю я, прекрасно умея определять, когда здесь кто-нибудь что-то недоговаривает.

– Видишь ли, Роб…

– Выкладывай, не тяни.

– Она стала жрать Келвина, – отвечает Мия, – пока он был еще жив.

Собак мы теперь кормим, не открывая ворот и бросая им куски мяса через рабицу. Пыльная земля по ту сторону ограды забрызгана кровью.

– Это вредно для них, – говорит Мия, качая головой, – им нужна физическая активность.

– Не сходи с ума, – возражаю я, – их нельзя оттуда выпускать.

Из-за конуры выходит койот. Свора расступается перед ним, как толпа, через которую шествует парадная процессия или король. Не обращая на Мию никакого внимания, он ест, с чавканьем заглатывая куски мяса.

– Он все роет и роет, – говорит она. – Я видела с того края у самого забора ямы, которые тянутся по всей длине. Умен, зараза. Думает, что за ангаром его не видать.

Потом замечает мое выражение лица и добавляет:

– Только вот выбраться отсюда ему не дано. Проволока вмурована в бетонный фундамент, вкопанный в землю на пять футов. Здесь, Роб, все строилось на века, как в крепости.

Чтобы сделать все тихо, я навинчиваю на пистолет двадцать второго калибра глушитель. И обещаю себе прикончить ее с первого же выстрела. Страдать не заслуживает даже такая уродливая псина, как она. Но кто-то же должен что-то сделать.

Я подхожу к загону Двадцать Третьей и вешаю на колючую проволоку кусок мяса. Она подходит и хватает его. Выглядит сегодня совершенно нормально. Может, я слишком тороплюсь? Но потом вспоминаю ее смертельный танец с Мией, и меня пробирает дрожь.

Целюсь ей в левый глаз.

– Роб! – доносится из дома чей-то крик.

Мия. Я качаю головой и лишь тверже сжимаю рукоять, чтобы было сподручнее целиться. В ее отношении к этим гребаным псинам нет никакой логики. Двадцать Третья медленно бредет и трясет головой, жадно глотая мясо. Я веду за ней стволом пистолета.

За спиной ощущается какое-то движение.

– Не надо, Роб, что бы ты ни задумала, не делай этого.

При желании Мия может бегать очень даже быстро.

– Прости, Мия, но кому-то ведь надо.

Двадцать Третья замирает и смотрит на меня в упор своими черными глазами, похожими на две пуговки. Вот он, мой шанс.

– Прощай, – шепчу я, снимая пистолет с предохранителя.

– Остановись, Роб, прошу тебя, у нее будут щенки!

В голосе Мии звучит неподдельный ужас. Велика важность – беременная псина. Вот чего нам точно здесь не надо, так это лишних собак.

– Прости Мия, – говорю я и снова целюсь в Двадцать Третью.

Но от моей решимости не осталось и следа. В голове кружат мысли о щенках, о том, каково это, когда у тебя что-то слишком рано отбирают. Мие это дает ровно необходимый выигрыш во времени. Перед глазами мелькает ее напряженное лицо, а в следующее мгновение на меня обрушивается удар.

Передо мной плывут их лица. Фэлкон, Мия, Джек. На голове лед. Мир вокруг пульсирует раскаленной чернотой. Кухня раскачивается из стороны в сторону, словно корабль.

– Пустите меня, – говорю я, но едва слышу собственный голос.

А когда пытаюсь встать, пошатываюсь, и Мия бросается мне на помощь.

– Осторожнее, Роб, – говорит она, – садись сюда.

После чего бережно усаживает меня в кресло и сует в руки стакан охлажденного чая. В нем столько сахара, что я его чуть не выплевываю, но она все равно заставляет меня поднести напиток ко рту.

– Пей.

– Какого черта ты меня ударила?

Мне хочется говорить требовательно, но на деле выходит как-то плаксиво.

– Эта собака для нас особенно важна, – отвечает Мия. – Я хотела тебе раньше рассказать, но Джек меня отговорила…

– О чем? Что вы здесь ставите на беременной собаке свои злосчастные эксперименты?

Я поворачиваюсь к бледной, безмолвной Джек, которая сидит в углу и смотрит невидящим взглядом в пространство.

– В чем, собственно, дело?

Она пожимает плечами и отвечает:

– Я давно говорила тебе отсюда уехать. Незачем тебе больше здесь оставаться.

– С этим мы уже разобрались, – говорит Мия сдавленным голосом, будто все это время у нее в горле квартировала лягушка, которую она теперь пытается из себя выкашлять. – Пришло время.

Она делает вдох и явно пытается унять нервы. Мне страшно, ведь я ее такой еще никогда не видела. У нее такой вид, будто в ее груди вот-вот лопнет сердце.

– Мы думаем, когда вас нашли, вам было четыре. Но утверждать это наверняка нет никакой возможности. Для своего возраста вы были совсем маленькие, видно, постоянно недоедали. Когда в подвале нашли клетки… В общем, мы считаем, что большую часть времени вы проводили именно в них. Всего клеток стояло пять. В других, вероятно, тоже были дети. Но на момент обнаружения, кроме вас, там никого не осталось.

В доме лежали два трупа, мужчина и женщина. Назвать их родителями у меня не поворачивается язык. Мужчина скончался от передоза. Женщину задушили куском проволоки, обмотанной вокруг шеи. Создавалось впечатление, что мужчина, прежде чем отправиться на тот свет от наркоты, ее убил, может, преднамеренно, но, может, и случайно. Расследование особо никто проводить не стал, потому как сразу было ясно, что там случилось. Если чудовища и существуют, то эту парочку точно можно было отнести к их числу.

Я в жизни не видела детей в таком ужасном состоянии. До того самого момента, когда ты, Роб, выбрала вам имена, вы совсем не говорили. Ваши глаза не могли долго смотреть на свет, потому что вы не видели ничего, кроме мрака и клетки. У каждой из вас были недоразвитые, атрофированные мышцы. Думаю, вас даже ни разу не вывели из дома на улицу. Чтобы прогуляться средь бела дня, вам понадобился год, два месяца и один день. Я записала это в своем дневнике. А чтобы заговорить, и того больше. Потом вам пришлось учиться самостоятельно одеваться и мыться. Мы годами без конца упрашивали вас надевать одежду, убеждали спать в постели, а не под кроватью. Но были и последствия другого рода. Покажи ей, Джек.

Та приподнимает волосы. На тонкой коже шеи красуется шрам в виде звезды.

– Он всегда у тебя был, – говорю я, – я тут ни при чем.

– Ты воткнула мне в шею отвертку, – возражает она, – крови было просто море.

– Это не твоя вина, Роб, – чуть не плачет Мия. – Ты даже не понимала, что вы обрели свободу. И дралась на редкость отчаянно.

Потом трет рукой глаза и продолжает:

– Когда ты впервые попыталась меня убить, я проснулась с куском проволоки на шее. Ты сжимала кулачками ее концы и затягивала все туже. Мне удалось высвободиться потому, что я не была под воздействием наркотиков или алкоголя. Говорить ты еще не умела, но я все прочла по твоим глазам. Полиция думала, что та парочка прикончила друг дружку, но меня тебе было не провести. Ты поступила так, как была должна, чтобы обрести свободу. Я никогда тебя за это не винила, как не виню и сейчас. Эти люди заслуживали смерти за то, что натворили. Но вас уже никогда не будет пятеро, и мне уже не оказаться рядом, чтобы вас защитить.

– Неправда, ты лжешь! – возражаю я. – Этого не может быть. Я хорошая.

Потом, как слепая, проталкиваюсь мимо них и выхожу из кухни на свежий воздух. Не могу даже вздохнуть нормально. Закат окрашивает горы в алые тона. Алая, алая кровь. Пустыня знает, кто я такая.

Это все ложь, иначе просто быть не может. Но что-то шевелится в памяти своими мерзкими усиками, как опарыши или черви. Проволока в руках. Мрак. Клетка.

Я чувствую, как сзади подошла Мия. Ее рука ложится мне на плечо, но я тут же ее стряхиваю.

– Если не хочешь, Роб, ты не обязана слушать.

Но мне, конечно, нужно это узнать. Я иду мимо нее обратно на кухню и говорю:

– Давай дальше.

– Мы понимали, что с вами надо что-то делать. Решение далось нам нелегко. Только какие у нас были варианты? Окружающие стали обращать внимание на ваши… наклонности. И тогда Фэлкону в голову пришла мысль. Мы могли внести крохотные изменения в наш МАОА-1, самую малость его подкорректировать…

– О господи… – говорю я. – Боже праведный.

– Мы с тобой паршивые собаки… – говорит Джек. – Поняла?

– Это было совершенно безопасно, – продолжает Мия.

– Для шимпанзе – да, – возражает ей Джек и хохочет жутким смехом. – Ловко, правда? Приятно сознавать, что к делу подошли со всей серьезностью.

– Неправда, Джек, – вступает в разговор Фэлкон. В его голосе слышится боль. – С нашим первым добровольцем из числа людей мы уже добились значительных успехов.

– Каждая из вас проявила себя просто блестяще, – говорит Мия, – я видела это с самого начала и точно знала, что при надлежащем воспитании и уходе вы можете показать невероятные результаты. Вас можно было бы отдать в приют. Но с нашей стороны это было бы слишком жестоко.

– Жестоко, говоришь… – произносит Джек.

– Но идея сработала! – срывающимся голосом продолжает Мия. – Я имею в виду вставку. Вы стали абсолютно нормальными молодыми девушками. Но потом Джек вдруг стала демонстрировать признаки…

– Джек… – беспомощно бормочу я. – Надо было мне рассказать…

Она лишь смотрит на меня, качает головой, и я тут же понимаю, что за этим стоит. Некоторые вещи в жизни слишком огромны, чтобы о них рассказывать.

Я обнимаю ее и что есть сил прижимаю к себе. Вовсю стараюсь не плакать, но все равно реву. Джек не противится, но меня все равно не отпускает ощущение, что ее рядом нет. Она ушла. Сколько же с тех пор прошло лет? В голову лезут мысли о колибри. Ее сердце покинуло тело, а я даже ничего не заметила.

– Ты мне соплями все волосы испачкала, – говорит Джек.

– Знаю… – отвечаю я. – Прости меня.

Потом глажу ее по голове, размазывая сопли.

– Почему со мной замысел сработал, – спрашиваю я, – а с ней нет?

– Этого мы не знаем.

Жадные ножнички, щелкающие в естестве Джек, пожирающие ее изнутри. Чик-чик-чик. Теперь я понимаю, почему Мия осталась приглядывать за нами, терпеть наши оскорбления и злость, понурив голову. Пожертвовала ради нас молодостью и жизнью. Мы ее покаяние.

– Не смотри на меня так!

На Мию вдруг накатывает свирепая решимость, такой я вижу ее в первый раз. Она рвется ко мне, и через мгновение мы уже стоим лицом к лицу, чуть ли не касаясь носами.

– Чтобы спасти своего ребенка, ты бы, Роб, сделала точно то же самое.

Интересно, кого она в действительности хотела спасти – нас или давно брошенную младшую сестренку? Мятное масло. Носовой платок.

– Собаки! – говорю я. – Почему они…

– Скажи спасибо, что нам на головы не налепили маленькие игрушечные котелки, – говорит Джек.

– Мы должны были понимать, чего ждать от вас дальше, – объясняет Мия, – нам требовалась некая контрольная группа. И тогда мне в голову пришла мысль воспроизвести эксперимент с дистанционным управлением, когда-то поставленный в Лэнгли, хотя подобный подход к тому времени уже страшно устарел. Но благодаря этому окружающие даже понятия не имели, чем мы здесь занимаемся. Мы вроде наблюдали за сворой, хотя подлинным объектом наших исследований была вставка, которую мы провели в отношении собак и каждой из вас.

Вокруг меня кружат воспоминания и прошлое – кольцами и спиралями, распадающимися на мелкие кусочки. Все было совсем не так, как я предполагала.

– Так, значит, вся эта хрень с их мозгами и пультом управления были только для отвода глаз? – спрашиваю я, а сама думаю о добряке Келвине, которого порвала в клочья Двадцать Третья. Думаю о щенке койота, нетвердой походкой наворачивающем круги по команде Мии, и об остальных собаках, которым это не удалось, потому как они умерли если не от заражения, то от того, что им не туда вставили электроды.

Я тихонько кладу пистолет на кухонный стол и сгибаюсь пополам. К горлу подкатывает тошнота, но выплеснуть из желудка ничего не получается.

– Когда-то ты утверждала, что здесь обосновались призраки собак… – говорю я Джек. – Это вполне может оказаться правдой. Я на их месте точно не давала бы в этом доме никому покоя – из желания отомстить.

– Клянусь, я бы никогда отсюда не уехала, – продолжает Мия. Может, это она так просит прощения? – И всегда следила бы, чтобы у вас все было хорошо.

Ей так нужно, чтобы я ее поняла, что у нее чуть не вылезают из орбит глаза. От этого мне хочется ее ударить.

– У Джек не все хорошо, – говорю я.

– Она идет на поправку…

Сестра приподнимает бровь и задумчиво говорит:

– Лжецов жарят на костре…

– Прекрати, пожалуйста, – говорю ей я, – только не это.

Хотя костер в данный момент выглядит просто идеальным решением. Я бы с превеликим удовольствием поглядела, как корчатся в огне Мия и Фэлкон, как трескается от жара их кожа, как вылезают из орбит глаза, как кукожатся в огне губы, пока от них не останутся лишь безжизненные, пустые ухмылки…

– Роб, – обращается ко мне Мия, возвращая к действительности. Моя рука лежит на рукоятке пистолета – дадашки.

– Мы не опустили руки и пытаемся обратить процесс вспять, – продолжает она, – мы проведем в ДНК идеальный вырез, и…

– Мы уезжаем, – говорю я, протягивая Джек руку, – у меня есть машина.

Только вот куда?

– Я паршивая собака, – говорит Джек. – И уехать из Сандайла не могу, вдруг кого покусаю? Фэлкон объяснил мне это в тот день, когда я совершила побег. – В ее голосе звучат мечтательные нотки. – А знаешь, Роб, я рада, что ты совершенно не помнишь того, что было в начале. Что они с нами делали. Что ты сделала с ними. Времена тогда были суровые, а ты не самый выносливый человек.

– Она не поедет, Роб. Не может. Из-за ребенка, – грустно произносит Мия.

– Что ты хочешь этим сказать?

Но в голову приходит мысль, и на меня наваливается страх.

– Иногда генные модификации касаются только одного поколения, – продолжает Мия. – Изменения другого рода… могут передаваться по наследству. Это называется корректировкой зародышевой линии, и с точки зрения этики иногда… впрочем, дело не в этом. Важно другое – ей придется остаться.

– Ты серьезно? – говорю я, поднимая пистолет. – Я сейчас прикончу эту псину, чтобы больше не мучилась, потом сяду в машину и заберу с собой Джек.

Сестра отнимает у меня оружие.

– Какая же ты дура, эту собаку убивать нельзя. Ну сама подумай. Почему, по-твоему, Мия так хочет, чтобы она забеременела? Нам надо посмотреть, переймут ли щенки плохие гены.

В моей голове проносится ужас, изгоняя все до последней мысли.

– Все это мы делали только из любви к вам.

В голосе Фэлкона чувствуется искренность. Он и сам верит в свои слова. Во взгляде светится теплота, и нет даже намека на чувство вины. Я будто впервые вижу его.

– А скажи-ка, – говорю я, – ты хранишь данные исследований за все эти годы. Результаты анализов? Томограммы? Образцы крови?

Он ничего не говорит.

– Так я и думала, – продолжаю я. – Ты просто не мог удержаться. Но здесь либо одно, либо другое. Либо вы любите нас, либо мы для вас подопытные кролики. А чтобы одно и другое вместе – так не бывает.

Я делаю глубокий вдох. Я не буду плакать, только не сейчас, только не перед ними.

– Дайте-ка я угадаю. Вы ничего такого не собирались, но потом подвернулись мы, так нуждавшиеся в помощи и аккурат в том лечении, которое вы могли предложить. Невероятная удача. Пожалуй, вы не в состоянии признаться в этом даже самим себе. Но вы разыскивали нас так же, как разыскивали бродячих собак.

– Неправда, – говорит Мия. Я вижу, что она дрожит с головы до ног, как молодой побег на ветру. – Ты не можешь так думать, Роб.

Я наблюдаю за тем, как ее трясет. Лоб покрылся испариной, щеки впали, губы побелели и по цвету чуть ли не слились с зубами. Неужели мы дождались момента, когда Мия наконец сломается. Эта мысль вызывает в моей душе лишь проблеск холодного интереса и не более того.

– Я сделала все, чтобы ты отсюда уехала… – печально произносит Джек. – Но как только мне это удалось, ты вернулась за мной.

Она упорно глядит в пол и трясет головой с таким видом, будто все вышло из-под ее контроля.

Я могла бы схватить ее за руку, оттащить к машине, посадить и увезти в ночь. У меня это даже могло бы получиться. Но меня не отпускает мысль о ее черных глазах, об ухмылке и ее чудовищном голосе. Смогу ли я позаботиться о Джек, помочь ей родить, а потом приглядывать и за ней самой, и за ребенком? По всему телу расползается горечь поражения. У меня безвольно опускаются плечи.

– Ладно, – говорю я. – Ваша взяла.

Какой у нее родится ребенок?

Я достаю из ящичка зеленый телефончик и ухожу в пустыню, спотыкаясь в сумерках. За горами отливает заревом закатное солнце. Несмотря на мои опасения, что за это время разрядилась батарея, экранчик весело зажигается, как настоящий друг. Я набираю номер.

– Роб, куда ты, на хрен, пропала?

От злости Эйжа визжит едким, пропитанным кислотой голосом.

– И куда, черт бы тебя побрал, подевала мою машину? Тебя два месяца не было.

– Прости меня, пожалуйста, Эйжа, – отвечаю я и, не в состоянии себя сдержать, уродливо всхлипываю. Рыдания рвутся из груди мучительными спазмами.

– Верни мне ее, на хер! Немедленно.

– Я не могу отсюда уехать, тут все пошло наперекосяк. Мне страшно.

Она протяжно вздыхает.

– Роб, я нашла у тебя в ящичке тест на беременность.

– Боже мой, Эйжа… – говорю я, прочищая горло от набившейся в него едкой желчи. – Все правильно, у меня и правда будет ребенок.

– Ни хрена себе. Ты в норме?

– Честно говоря, не очень.

– Тебя… Тебя что, похитили?

– Нет.

Я даже не понимаю, с чего начать, чтобы описать положение дел.

– А ты, типа, не в секте? Твоя семья, она такая… эксцентричная, что ли… у меня всегда были на их счет подозрения…

Мой палец нажимает кнопку отбоя. Не надо было этого делать. Ни к чему хорошему это не приведет. Теперь я отчетливо понимаю, что мне никто не может помочь. Сандайл меня уже не отпустит. Теперь это представляется мне неизбежным, будто давным-давно предопределенным судьбой. Я попыталась зажить собственной жизнью в большом мире, однако это оказалось слишком тяжело. Стая меня не примет.

Но где-то глубоко внутри во мне вновь сияет тот самый огонек. Сказав Эйже о своей беременности, я на мгновение вернула Колли к жизни.

Джек сидит на полу в нашей комнате. У нее посерело лицо, она выглядит совсем больной.

– Бедная старушка Роб… – произносит она. – Бедную старушку Роб опять держали во мраке неведения. И не открыли бедной старушке Роб ни одного секретика…

– Видок у тебя паршивый, – говорю я.

– Только не надо меня жалеть, ладно? Ты хоть и хорошая, но все равно такая же собака, как я.

– Почему ты мне ничего не сказала?

Мой сверкающий в воздухе гнев опережает меня. До меня вдруг доходит, что я с силой сжимаю ее худенькие плечи.

– Одна из нас заслуживала шанса, – говорит она.

Я отпускаю ее, сажусь на пол, и на меня неожиданно накатывает страшная усталость, превращая меня в куклу с обрезанными веревочками.

– Странно… – произносит Джек. – Это незнание. Я вроде счастлива, но так ли это на самом деле? Вроде испытываю злость, но настоящая ли она? Может, это всего лишь крохотная дырочка в ступеньке лестницы, прореха, которую никто так и не удосужился заделать?

Она изображает пальцами ножницы, делает вид, что режет, и каждый раз, делая следующий воображаемый надрез, прищелкивает языком.

– Чик-чик-чик. Павел первым понял, что я покатилась вниз. Я рассказала ему, что видела мертвых псов. Думала, это призраки. У него тоже были видения. Иногда вставка приводит к такому побочному эффекту, и тогда мозг неправильно обрабатывает эмоционально насыщенные воспоминания, превращая их в галлюцинации. Так или иначе, Павел мне помог.

– Он подсадил тебя на наркотики! – восклицаю я, и к горлу подкатывает тугой комок ненависти.

– Благодаря им я перестала причинять окружающим боль, – отвечает Джек. – Павел сам до этого допер, став первым объектом исследований Фэлкона и Мии. Их доброволец. Ты знала, что в Польше он настоящая знаменитость? Как-то на Рождество прикончил всю свою семью. Мать, отца, бабушку и, по-моему, тетю. А заодно жену и четверых детей. Связал их, а потом по одному целую неделю выносил на улицу. Потом надолго угодил в тюрьму, но даже длительный срок рано или поздно все же заканчивается. Насколько я помню, его дело прогремело где-то в шестидесятых.

Я вспоминаю постоянные слезы Павла, его бесконечную скорбь и татуировку в виде вереницы шахматных фигур. По всей видимости, даже успешная вставка может обернуться наказанием. Она дает пространство для раскаяния.

– Зря они его отсюда выгнали, – говорит Джек. – Он просто пытался мне помочь. Сандайл – его дом. В его случае вставка перестала работать несколько лет назад, но он сохранил это в тайне. Во всяком случае, лучше, чем я. Мы изыскивали разные способы выпустить наружу свое начало. Он гробил животных. А я так боялась сделать больно тебе.

– Это он убил Ниневу? – неожиданно спрашиваю я. – А зайцы с выколотыми глазами – тоже его работа?

– Ты уверена, что тебя сейчас должны интересовать коровы и зайцы?

Джек улыбается своей бледной улыбкой, лишенной даже намека на радость. Перед моим мысленным взором встает Нинева со своими большими глазами, я вспоминаю, как она любила, когда ее поглаживали по морде, и как смирно она стояла, когда ее доили. Вдруг я чувствую, что больше не могу, и с размаху отвешиваю Джек увесистую затрещину.

Она отшатывается, с интересом смотрит на меня, подносит руку к щеке, тут же приобретшей нежно-розовый цвет, и говорит:

– Может, вставка никогда не работает вечно, может, это всего лишь вопрос времени. Как насчет тебя, Роб? В последние дни ты ведешь себя как-то непривычно – дерешься, порываешься стрелять собак. Как ты себя чувствуешь? – Обескровленные губы Джек расплываются в улыбке. – А может, ты у нас тоже паршивая псина?

Роб

Я смотрю на Колли, устроившуюся напротив меня, и говорю:

– Всего до конца они мне так и не рассказали. Даже тогда. Ученые со своими извечными секретами. Зато рассказала Джек. Оставила мне послание, которое я в конечном счете нашла.

Вокруг нас дышит Сандайл. Мы практически подошли к точке невозврата.

Я вытаскиваю из кармана листы блокнота – похороненное послание Джек, тайну Снупи. Бумага влажновата и размякла на сгибах, но почерк сестры – строки, написанные синей шариковой ручкой, – просматривается вполне отчетливо. «Что с тобой? – спросила, нет, даже проорала я Джек. – Почему ты такой стала?» В тот день мне довелось ее ударить.

В каждой сказке говорится: стоит узнать настоящее имя человека, как ты тут же обретаешь над ним власть. Но никто никогда не говорит, что все может обернуться и ровно наоборот. То, что ты узнаешь, может держать тебя в повиновении.

Я не дам Колли прочесть письмо. Оно не для детских глаз.

Я протяжно вздыхаю и говорю:

– Как оказалось, мы совсем не из Небраски. Ничуть.

Джек, когда-то давно

Санденс,

Это письмо я писала тебе много раз и до сих пор не знаю, отдам его тебе или нет. Правда не всегда влечет за собой свободу.

Впервые ее так назвали не газеты, а Лина с Бертом, хотя сейчас этого, пожалуй, уже никто и не вспомнит. В Боне народ считал, что это какая-то шутка, может, о том, как много у них собак. Они без конца говорили: «Пора ехать домой на щенячью ферму», «Когда мы только-только поселились на щенячьей ферме». И все прочее в том же духе. Только никаких щенков у них сроду не было. Вместо псов там жили мы.

Поначалу там были и другие ребята. Одних родила Лина, других они подбирали с улицы в городах. К какой категории принадлежали мы? Этого я тебе сказать не могу. Зачем Лине с Бертом вообще нужны были дети, чтобы растить их в клетках? Ответов на этот вопрос может быть много, но хороших среди них не отыскать. Время от времени туда на машинах приезжали какие-то люди, чтобы поглазеть на запертых в клетках малышей. Я тогда все пыталась сообразить, что хуже – оставаться там или дождаться, когда тебя посадят в автомобиль и увезут. Но нас с тобой так никто и не забрал. Когда к нам кто-нибудь подходил, мы кусались.

Еды и воды у нас никогда не было достаточно, но мы неизменно друг с дружкой делились. И дрались за них с другими – Берту это казалось забавным. Что еще тебе сказать? Я помню задний двор с развешанными на нем для просушки шкурами. В сарае на крючке висела какая-то завернутая в марлю штуковина – так обычно вешают ветчину, только мне кажется, что это было что-то совсем другое. Штуковина все поворачивалась и поворачивалась в лучах пробивавшегося сквозь зарешеченное окно солнца.

В историях, которые рассказывал Павел, кое-что действительно было правдой.

Лина с Бертом перестали спать по ночам – насколько я понимаю, примерно в этот период занялись собственным производством метамфетамина. Нас перестали кормить. Ребят становилось все меньше и меньше. Помню, один из них, чтобы со всем этим покончить, даже прыгнул в колодец.

В конечном итоге остались только ты и я. На дне одной из клеток остался лежать старый плюшевый медведь, у которого не было глаз. Тебе страшно хотелось его заполучить, ведь никаких игрушек у нас никогда не было. Но мне никак не удавалось до него дотянуться.

Берт умер. От передоза. Лина так и бросила его лежать на полу. Она смотрела перед собой невидящими, покрасневшими глазами. Целыми днями не спала и все говорила с воображаемыми собеседниками. Мы знали, что долго нам не продержаться. Когда она пришла открыть клетку, ты накинула ей на шею проволоку. Подумала, что ей пришла в голову мысль нас съесть. Может, так оно и было.

Выйти на солнце было сродни оказаться в эпицентре взрыва. Мы в жизни не видели ничего столь ослепительного и знойного. До этого мы несколько дней ничего не ели и не пили, но, когда я подняла крышку колодца, оттуда в нос ударила вонь, как из выгребной ямы, и вылетел целый рой мух. Я чуяла где-то недалеко койота.

Мы направились в пустыню. Видеть ничего не могли, потому что у нас были большие проблемы с глазами, но где-то вдали брезжили какие-то серебристые отблески. Забор. Мне думается, он напомнил нам клетки, а поскольку ничего другого мы не знали, то туда и пошли.

Мия нашла нас у края западного загона. Мы обгорели на солнце и покраснели как раки только потому, что наша кожа с ним еще никогда не сталкивалась. В итоге заболели, надо полагать, надолго.

Несколько дней спустя щенячью ферму обнаружил водитель грузовика. Понаехала полиция, все обыскала и нашла других детей, которых Лина и Берт распихали по разным закоулкам. Выжить никому из них не удалось. О том, что мы сбежали, не знала ни одна живая душа. Впрочем, на деле, может, совсем и не сбежали. Дети – те же зеркала, отражающие все, что с ними происходит. И надо заботиться о том, чтобы их всегда окружало только добро. Запомни это, Санденс, если в один прекрасный день у тебя будут собственные дети.

Фэлкон с Мией сразу поняли, что мы с тобой представляем. И спасли нас – что бы ни было потом. Постарайся запомнить это, Роб. Я, по крайней мере, так и сделала. Если щенячья ферма осталась у тебя в голове, с нее не убежишь. Ты пыталась убить Мию проволокой, а меня отверткой. В итоге они сделали нам вставку. Превратили тебя в хорошую собачку. Я обрадовалась, что теперь ты будешь в безопасности. Уже тогда мне было известно, что случается с погаными псами.

Когда нам стало лучше, ты, по-видимому, обо всем забыла. Я пыталась дать тебе хорошие воспоминания взамен плохих. Рассказывала о нашей матери. И порой чуть ли не сама во все это верила. Фэлкон и Мия на свой собственный манер тоже скрывали ситуацию. Как и Павел. А ты и правда всегда обожала глупые истории о спасении собак, которые он рассказывал.

Они всегда боялись, как бы какой-нибудь аспирант не разболтал тебе, что в действительности представляла собой та щенячья ферма. А не он, так кто-нибудь в городе. Чтобы ты случайно не наткнулась на валяющуюся где-нибудь старую газету или что-то в этом роде. Пока ничего такого не произошло. Но хотя здешние края умеют хранить свои тайны, они не сомневаются, что когда-нибудь ты в любом случае до всего докопаешься.

Мне же кажется, что тебя переполняет решимость и дальше пребывать в полном неведении. После случившегося ты словно заталкиваешь свои воспоминания все глубже во мрак. И это хорошо.

Когда после вставки дела у меня пошли наперекосяк, Фэлкон сообщил, что мне больше никогда не уехать из Сандайла, и я согласилась. Я обещала всегда заботиться о тебе, а для этого лучше всего было заставить тебя уехать. Я знаю, что ты не бросишь меня здесь одну. Поэтому мне придется рассказать тебе ровно столько правды, чтобы ты смогла меня возненавидеть.

Знаешь, а ферма никуда не делась. Она лежит у подножия Коттонвудских холмов к западу от сада камней, откуда ее можно увидеть. У этих улиц нет ни названий, ни номеров. Но что самое смешное, какие-то типы разбили там лагерь. Они продают Павлу то, благодаря чему мы можем справляться и держать в узде неудачную вставку. Разве не забавно? Круг замкнулся, стрелки совершили полный оборот.

Хотя Лину и Берта в здешних краях знали под этими именами, на самом деле их звали Жаклин и Роберт Грейнджеры. Я знаю, что, как бы тебе ни хотелось об этом забыть, оно все же отложилось в самых глухих закоулках твоей памяти, ведь именно этими именами ты назвала нас с тобой – Роб и Джек.

Держи хвост пистолетом, Санденс.

Кэссиди

Роб

В голове щелкают впечатления. Сверкающая проволока, туго стянутая вокруг почерневшего, пошедшего пятнами горла. Тошнотворно-приторный вкус теплой, выдохшейся за несколько дней газировки. Теперь я вспоминаю, что, когда нам ее дали, мы по-сестрински ее разделили, по очереди отпивая по маленькому глотку, чтобы хватило на несколько дней. Смрад гниения и давно не мытых тел. На какой-то момент я возвращаюсь в клетку – сродни тем, в которые сажают собак, – и смотрю сквозь ее ржавые прутья. Другая маленькая ладошка крепко сжимает мою. Зной пропекает наши головы, в горле першит от жажды. Слышится голос. Мне на макушку опускается рука. Темным силуэтом в контровом свете стоит Мия. Вода. Прохладная круглая комната с колесом солнца на полу, похожая на цирковой манеж.

Интересно, эти воспоминания подлинные или нет? Мозг ведь так умеет врать.

Но тут в голове мелькает мысль о мисс Грейнджер, которая с горящими глазами крадется по Эрроувуду. О наших именах. Роб и Джек. Может быть, эти обрывки памяти всегда таились в самых глухих закоулках разума и копошились там, как опарыши, готовые в любой момент проснуться.

Как Мия с Фэлконом объяснили, откуда мы у них взялись? Но здесь принято не беспокоить окружающих расспросами. Именно поэтому и едут в Мохаве.

Надо сосредоточиться. Шанс у моей дочери появится только в том случае, если я ей его дам. Письмо Джек я кладу рядом с голубой коробочкой посреди стола. Как ни крути, я учительница, и что такое наглядные пособия, мне известно не понаслышке.

– Два предмета, которые ты сейчас перед собой видишь, всецело тебя определяют, – говорю я Колли, – это наша эпопея, венцом которой стала ты. У каждого человека есть своя история, способная в полной мере его объяснить. Ты в этом отношении человек особенный, потому что у тебя таковых две. Когда-то они принадлежали мне, но теперь я передала их тебе. Вот эту коробочку и щенячью ферму.

Колли ерзает на стуле и быстро скашивает влево взгляд, будто ей что-то сказали на ушко. К кому это она там прислушивается?

– Я убийца, – звучит дальше мой рассказ, – и, когда узнала об этом, это меня травмировало, причем гораздо больше, чем показалось тогда. Поэтому обещаю не допустить, чтобы это случилось с тобой. Ты такая, какая есть, но у меня есть все возможности тебя от этого уберечь.

Колли смотрит на меня своими зелеными совиными глазами, и на секунду мне кажется, что она знает, что я собираюсь сделать. Только откуда ей это знать?

– С тобой все хорошо? – спрашиваю я. – Ты поняла, что только что услышала?

– Раз щенячья ферма приобрела такую славу, то ты у нас в некотором роде тоже знаменитость.

Голос Колли звучит пугающе прозаично.

Через мгновение я протягиваю ей руку.

– В том, что ты не знаешь, как к этому относиться, нет ничего такого. Мы пройдем этот путь вместе.

Она едва заметно сжимает мою руку своей влажной ладошкой, и мне приходится приложить над собой усилие, дабы не поморщиться. Они у нее всегда липкие, как у жабы.

Я бросаю взгляд на свой телефон, но вижу лишь черный экран. Ирвин затих.

Роб, когда-то давно

Большую часть времени я провожу у загона Двадцать Третьей. Порой может показаться, что с ней полный порядок. Как и Джек, она день ото дня толстеет и раздается вширь. Снует в поисках запахов и машет Мие своим изувеченным хвостом. Но потом несется на проволочный забор, широко распахнув от страха глаза, набрасывается на невидимых врагов и рычит, пока не осипнет. Мне ненавистны издаваемые ею звуки, ее вонь, коренастое телосложение и две пары глаз. Но я сижу рядом, словно прикованная. Просто потому, что вижу в ней зеркало.

В августе, когда пустыню особенно сжимают тиски жары, Джек просыпается и не может говорить. Хотя это еще не все. В глазах сестры – пустота.

Я забочусь об оставшейся от нее телесной оболочке. Заставляю есть, пичкаю витаминами. Каждый день вожу на прогулку к границам наших владений. На первом этапе говорю о прошлом и наших воспоминаниях. Но некоторое время спустя отказываюсь от этой затеи, потому что в нашем детстве слишком много лжи. Настоящим можно назвать только то, что случилось между нами двумя. И то не все. Джек смотрит прямо перед собой и ничего не отвечает. Она не сопротивляется, но у нее подергивается уголок рта – тик, который мне совершенно не нравится. Он говорит о том, что внутри нее идет какая-то кипучая борьба. С чем это таким она сражается? Какая часть ее естества одерживает победу, а какая терпит поражение?

* * *

С Фэлконом тоже явно что-то не то. Он надсадно дышит и по несколько дней не встает с постели. Мы все здесь разваливаемся на куски. Я никак не могу избавиться от ощущения, что Сандайл пожирает нас не хуже вставки, что вскоре здесь не останется ничего, кроме пыли на раскаленном ветру.

Мия хочет показать Фэлкона какому-нибудь врачу из Бона, но он отказывается. Под веками страшно расширенных глаз хорошо видно, как пожелтели его белки. Сердце в груди бьется мелкими толчками, дыхание угрожающе затруднено. В конечном итоге она решает не расстраивать его. Скорее всего, это просто грипп или какой другой вирус. Пациенты из ученых и врачей просто аховые.

В полдень я отношу Фэлкону суп из консервов и тост с маслом, гляжу в его лицо и испытываю от этого странный диссонанс чувств. Передо мной человек, которого я любила больше всего на свете. Эту любовь я помню во всех красках: как она ощущалась, с какие рвением я стремилась заслужить его одобрение, как мучительно нуждалась в нем. Но когда я пытаюсь отыскать ее сейчас, ничего подобного там уже нет. На ее месте одна только пустота.

– Роб…

У него даже голос совсем ослаб, превратившись в его бледное подобие.

– Что?

– Посидишь со мной?

Я обдумываю его предложение. С вентилятором здесь прохладно, к тому же у меня нет ни малейшего желания спускаться вниз и помогать Мие чистить картошку.

– Хорошо.

Фэлкон лежит, его взор затуманен болезнью и прошлым.

– Мой отец воевал… – говорит он. – Не знаю, каким он был до этого, но, когда я родился, война его уже здорово изменила. Так говорила мама, а может, ей просто не хотелось верить, что он был такой всегда.

На его красивом лице проступает тревога, на загорелый лоб падает серебристая прядка волос. В последнее время он выглядит очень старым. И как будто стал меньше, а может, это просто выросла я.

– Отца я боялся, – продолжает Фэлкон. – Боялся и ненавидел. В страхе ничего хорошего нет, но злость была еще хуже. Я очень хотел, чтобы ты никогда не испытывала ни того, ни другого. Мы пытались, Роб. Пытались изо всех сил.

Он с мольбой смотрит на меня – старик, упрашивающий отпустить ему грехи.

– Твой суп остыл, – говорю я.

Фэлкон пытается есть, но у него дрожит рука. Тогда я беру ложку и терпеливо кормлю его, медленно, глоток за глотком. Затем вытираю ему рот. Фэлкон вскоре может умереть. Но даже эта мысль не влечет за собой ничего, кроме слабого проблеска интереса.

– Думаю, это сработает, – произносит Мия.

Мы в собачьей лаборатории. В ярко-желтой коробке лежит шприц с характерной ярко-желтой этикеткой.

– Должно сработать, – говорю я, – если опять ошибешься, мне будет трудно справиться с желанием тебя убить.

Эти слова просто слетают с губ. Я так вымотана, что не испытываю от этого даже малейших эмоций и лишь понимаю, что они будут уместны.

У Мии бледнеет лицо.

– На этот раз все верно. Я это знаю. Новый укол устранит все проблемы, вызванные вставкой.

Когда Мия вонзает в нее иглу, Двадцать Третья под наркозом. Эта собака проводит в отключке столько времени, что я боюсь, как бы это не отразилось на результатах. Когда мы возвращаемся обратно в дом, я украдкой бросаю на Мию взгляд. Заметив его, она тут же отводит глаза, но не успевает. Я уже увидела, что в них было. Мия меня боится.

– Когда вставка дает сбой, сначала появляется страх… – говорю я. – Но, думаю, даже ты понимаешь, что потом она сжирает их заживо. Все, что только в них есть.

Мия не спорит и лишь устало говорит:

– Да, именно это страх и делает.

Лампа в виде звезды струит розовый свет. Но если раньше она создавала уют, то сейчас от нее мне повсюду мерещится кровь.

На соседней кровати лежит Джек, неподвижно глядя в потолок. Каждый вечер я расчесываю ей волосы, надеваю на нее старую футболку, а вместо пижамных брюк осторожно натягиваю на выпирающий живот широкие семейные трусы. Даже чищу ей зубы.

– Плюй, – говорю я, и она послушно выполняет приказ.

При этом она прекрасно осознает окружающий мир и понимает, что я делаю. Ей просто все по барабану.

Я достаю из-под подушки книгу, которую искала по всему дому несколько дней. Я не верила, что Джек могла ее уничтожить. А потом нашла под кипой журналов «Нэшнл Джиогрэфик» в заброшенной комнате. Представляю, как Джек в лучшие времена тайком убегала, чтобы ее почитать, и погружалась в надежный, жизнерадостный мир Бингли-Холла. В сердце вонзается тонкая игла тоски. Как же я тоскую по моей сестре.

– Почитать?

Она не реагирует, будто вовсе не слышала мой вопрос. Я начинаю читать.

Проснувшись, вижу, что Джек стоит у окна комнаты и смотрит в ночь. В руке у нее сверкает длинное лезвие ножа. Я думала, что убрала с кухни все ножи для мяса, но один, вероятно, где-то проглядела. А может, она какой-то из них припрятала – давным-давно, еще до моего возвращения. Острие подрагивает у живота Джек. Ее лицо заливает лунный свет.

– Вы не отнимете ее у меня, – шепчет она, – все, что угодно, но только не это.

Я тихонько подкрадываюсь с ней сзади, зажимаю предплечьем шею, а другой рукой хватаю нож. И пока она орет, тащу ее в постель, изо всех сил стараясь не толкнуть ребенка. Потом привязываю проводами, с помощью которых мы усмиряем злобных псов. С некоторых пор они лежали у меня наготове под матрацем. Кроме меня, в этом доме больше некому хоть немного заглядывать вперед.

На следующий день Двадцать Третья подбегает к ограде и машет своим изуродованным хвостом. Весело скалит зубы, глядя на Мию, будто ничего не происходило, будто это не она перемолола своими челюстями кости Келвина, как тоненькие веточки.

– На этот раз, похоже, действительно сработало, – говорит та, – теперь остается лишь посмотреть, как поведут себя щенки.

Ни одна из нас не произносит вслух того, о чем каждая наверняка думает. Сработать-то оно сработало, но только на данный момент. Сколько времени пройдет, пока вставка опять не начнет жадно чикать своими ножницами, заменяя старую ДНК? Узнать это можно, только когда сбой будет налицо. Когда Двадцать Третья опять кого-нибудь убьет.

– Пойдем, – говорит Мия, ведет меня в лабораторию и отпирает дверь кабинета, обклеенную красными предупреждениями биологической опасности. Клубится белый пар. В морозильнике только пластмассовая коробочка и больше ничего. Но не привычно желтая, а потрясающего ярко-голубого цвета.

– Это последняя, – говорит она, – больше я не изготавливала. Оставила про запас специально для щенков. Надеюсь, она им не понадобится. Может, с ними все будет хорошо. Но я думаю наперед.

Мие не обязательно объяснять. Она решила рассказать мне о вставке на случай, если с ней что-то случится. Интересно, кто, по ее мнению, ее с большей вероятностью убьет – Двадцать Третья, Джек или я?

– Сработало, Двадцать Третья у нас теперь опять хорошая собачка, – говорю я Джек.

А сама разрезаю провода, которыми раньше привязала ее к столбикам кровати, потому что оставляю ее так, только когда ухожу. Джек лежит неподвижно, распластавшись, как звезда, и смотрит в потолок.

– Сработало, Джек, – опять повторяю я, – теперь все будет в порядке.

Затем сажусь рядом. Как же я устала. Вдруг чувствую, что она неуверенно тянет ко мне руки, и сжимаюсь в ком, готовясь к нападению. Но сестра лишь нежно обнимает меня, пока я реву.

Рожает Двадцать Третья в сентябре. С самого утра тяжело дышит. Я кричу Мие, которая усыпляет ее из карабина. Подождав, когда подействует анестезия, мы уносим ее в лабораторию. Кесарево сечение проходит гладко, без инцидентов.

На свет появляются пять щенков, похожих на черные копошащиеся колбаски. Мы кладем их рядом со спящей Двадцать Третьей, чтобы они могли поесть, и ждем за большим стеклом. В голову лезут мысли о ее мощных челюстях на их младенческих шейках. Но нам надо доподлинно знать, как она с ними поступит. Равно как и то, что собой представляют они. Вколоть Джек новую версию вставки можно будет, только когда псы подрастут. Поэтому мне придется оставаться здесь столько, сколько потребуется.

Пробуждается Двадцать Третья медленно, словно из глубокого сна. А увидев потомство, протяжно скулит и старательно каждого из них облизывает. Они возятся и пищат. Двадцать Третья опять ложится, у нее больше нет сил.

Щенки растут и учатся ходить. Рычат, как львята, и шуточно друг с дружкой дерутся. Мы отнимаем их от груди, переводим на рубленое мясо и заменители молока. Каждый из них просто прелесть, но мы не даем им кличек и не присваиваем номеров. Ночи становятся все холоднее, Двадцать Третья спит в своем загоне, щенки жмутся к ней, чтобы было теплее, скулят и сучат лапками, охотясь во сне на какую-то дичь.

Я впускаю в свою душу надежду.

Когда Джек приходит время рожать, я тоже это чувствую.

Стоит холодный, промозглый день. Я иду в теплицу набрать на ужин помидоров и перца. И хотя мысли мои далеко-далеко, ни рассеянность, ни неспешный шаг выполнению этой задачи ничуть не мешают. Мозг отстраненно фиксирует приятный хруст, когда плод отделяется от стебля, и тихий шелест, с которым он ложится в корзину, висящую на моем локте. От загона для собак в мою сторону медленно бредет Джек.

– На ужин у нас чили, – кричу ей я, стараясь вложить в голос побольше бодрости, и склоняюсь за очередным помидором. Вдруг по моей спине пробегает дрожь, будто она покрылась холодным потом.

– Постой, а как ты развязала провода?

Ответа я не ожидаю, поэтому, когда она говорит, чувствую на пояснице прикосновение все того же ледяного пальца.

– Перегрызла, они же из пластмассы. – От долгого молчания голос Джек звучит хрипло. – Мне надо было кое-что сделать.

– Ты говоришь! – Все лучше, чем эта мертвая тишина. – Погоди, так ты и металлические жилки перегрызла?

В этот момент на меня что-то обрушивается, словно далекий грохот или выстрел. На ногу в сандалии что-то льется. Опустив глаза, я вижу, что мои пальцы ног покрыты чем-то блестящим и красным. Рука тисками сжимает помидор. Сквозь сжатые в кулак пальцы брызжут мякоть и семена, с кровожадным бульканьем падая на цементный пол. Потом приходит боль. Все, началось.

– Иди домой, Джек, – говорю я.

Круглый холл заливает свет, струящийся сквозь стеклянную крышу, падающий на Джек там, где она стоит, хватаясь за свой пульсирующий живот. Думаю, она скрывала это от нас уже несколько часов. Мия ведет ее, держа под локоть.

– Говорила я тебе съездить к врачу! – ору я Джек. – Нам надо срочно в больницу!

– Никаких докторов… – стонет Джек, отпихивая меня слабой рукой. – Или ты, может, и сейчас привяжешь меня к кровати?

– Идиотка! – буйствую я, но в этот момент меня хватают чьи-то сильные руки и уводят от нее.

– Не сейчас, Роб, – говорит Мия, – ступай на кухню. Когда успокоишься, можешь вернуться, но не раньше.

Во взгляде Мии читается понимание. Я срываюсь и наказываю тех, за кого боюсь. Кого люблю. Хотя, может, и не я одна.

В конечном итоге все разрешается, когда я стою спиной и ищу на кухне лавандовое масло, которое, по словам Мии, утолит боль Джек, хотя та сейчас от этого, похоже, бесконечно далека.

– Я не могу его найти, – раздраженно бросаю я.

В этот момент в круглом холле слышится крик. Когда я поворачиваюсь, она уже выскользнула из материнской утробы и появилась на свет. Бросаюсь к ним.

Когда дочь Джек открывает глаза, мою грудь переполняет любовь. Она машет маленькими кулачками с таким видом, словно злится на весь мир.

– Хорошая девочка, – говорю я, – хорошая. У тебя есть полное право сердиться.

Мия пытается отдать ребенка Джек, но та даже не шевелится и только смотрит перед собой.

– Ты устала, – говорит она, – всему свое время.

Но я вижу, что Мия боится, как бы время моей сестры не подошло к концу.

Джек кормит маленькое безымянное тельце. К ее груди ребенка прижимает Мия, потому что сама она этого не делает. Я вспоминаю Двадцать Третью, в отключке лежащую на каталке, и маленькие черные колбаски, суетливо сосущие молоко из ее крупного тела.

– Если хочешь, можешь ее подержать.

Я беру у Мии маленький комочек. Смотрю на ребенка, а она смотрит на меня своим личиком цвета раздавленного помидора, обрамленным темными волосиками. Иначе как чудом это не назовешь. Меня переполняет любовь. Лицо Мии расплывается в улыбке.

– Как ты ее назовешь? – спрашиваю я.

– Как назову, говоришь? – тихо шепчет Джек. Ее глаза напоминают застывший мрамор. – Так как мне ее назвать, Роб?

– Колли, – отвечаю я, потом обращаюсь к ребенку и уверенно говорю: – Все будет хорошо.

А сама тихонько продвигаюсь к холлу. Под тамариском стоит машина с полным баком. В багажнике – пеленки, салфетки, молочные смеси, детская одежка и всякие бутылочки. Я готова.

– Ты куда? – спрашивает Мия, улыбаясь, но не глядя на меня, всецело поглощенная швами. – Роб, теперь самое время дать подержать девочку Джек.

– Да, Роб, что ты делаешь? – тихо вторит ей Джек.

– Забираю ее с собой, – отвечаю я, чувствуя внезапный прилив смелости и твердо глядя ей в глаза, – так будет правильно.

Мия поднимает голову и говорит:

– Остановись, Роб.

– А почему нет? Со мной ей ничего не будет грозить, не то что с Джек. Благодаря мне у нее будет хороший дом.

– Это может быть опасно! – возражает Мия. – Мы ведь не знаем до конца…

– Все лучше, чем оставлять ее здесь.

– Роб, я знаю, что бывает, если бросить сестру. Ты думаешь, что тебе за это ничего не будет, но на деле все оказывается совсем наоборот.

– Я спасаю Колли не только от Джек, но и от тебя.

– Она спланировала все заранее, – серьезным тоном говорит Джек Мии.

Опять заявляет о себе таинственная связь близнецов.

– Колли… – улыбается она, и за белой маской на мгновение проступает моя сестра. – Красивое имя. Но забрать ее ты не сможешь. Я просто ее тебе не отдам.

Мию бьет мелкая дрожь. Она осторожно откладывает иглу и говорит Джек:

– Все готово.

Потом подходит ко мне и изо всех сил отвешивает мне пощечину. В моих глазах пляшут яркие искры. Ребенок у меня на руках испуганно съеживается. Я крепче прижимаю ее к себе.

– Где твой здравый смысл?!

На моей памяти Мия еще никогда так не орала. «Ну началось, – смутно думаю я, – наконец мы ее сломали». Странно, но никакой радости мне это не приносит.

– Я принимала все, чему вы меня подвергали! – Мия вплотную дышит мне в лицо, я ощущаю щекой каждое ее слово.

– Что одна, что другая! Все эти годы вы буквально сводили меня со свету! Эти ваши взгляды, замечания, ваши мелкие подлости. И каждый раз я думала, что здесь и умру, потому что мне не с кем было даже поговорить, да и жизни тоже не было. Но снова и снова собиралась с силами, чтобы без остатка посвящать вам всю себя. Больше для вас родная мать бы не сделала. И знаете, что я вам скажу? Вы два чудовища. Хотя моей вины в этом точно нет.

Мия грузно оседает.

– С меня хватит, – продолжает она, – ты выиграла, Роб. Забирай ребенка и бросай к чертовой матери сестру. Мне до этого больше нет никакого дела.

– Мия… – говорю я и, не зная, что делать, кладу ей на плечо ладонь.

– Роб… – говорит Джек.

– Прости меня, – говорю я Мие, поглаживая ее по спине.

Она лишь качает головой и не поднимает глаз.

– Как же я радовалась, когда мы вас нашли. Но все вышло совсем не так, как казалось вначале.

– Знаю, – говорю я, – Джек не вини, ей пришлось столько с собой бороться. Но мне оправданий и в самом деле нет. Поэтому я могу сказать только одно: прости меня.

Девочка у меня на руках агукает, Мия поднимает глаза на нее, а потом на меня, и у нее самой малость проясняется лицо.

– Какая она славная, – говорит она, – может, у нас все еще будет в порядке.

– Роб… – опять произносит Джек. В ее голосе вдруг пробивается нотка, от которой у меня в груди замирает сердце. Джек смотрит куда-то позади меня.

– В доме собака… – продолжает она.

В открытой стеклянной двери стоит Двадцать Третья и смотрит на нас пылающими глазами. На ее разинутой пасти виднеется кровь. «Щенки», – мелькает в голове мысль, и даже сейчас в сердце сладкой тяжестью отдается печаль. Потом лавиной наваливается страх. Двадцать Третья в присущей только ей манере опускает голову, скулит, и я понимаю, что это она уворачивается от ударов невидимого врага.

Мия бросается на кухню, где у нее хранится карабин. Но добежать туда ей не суждено. Двадцать Третья грациозной дугой взмывает в воздух, летит ей наперерез, смыкает на ее горле зубы и начинает мотать из стороны в сторону. Мия обвисает всем телом и превращается в безвольную куклу.

Крепко прижимая ребенка к груди, я тащу Джек к лестнице. Она едва идет, тяжело опираясь на меня. По ее ногам течет кровь, оставляя на полу неровный след. Я спотыкаюсь, ожидая, что в затылок вот-вот пахнет жаркое дыхание, а острые зубы пропорют плоть, но ничего такого не происходит. С ребенком все на удивление нормально. Девочка начинает плакать. Я закидываю руку Джек себе на плечо, мы все вместе поднимаемся по лестнице, проходим галерею и останавливаемся перед нашей комнатой в тот самый момент, когда Двадцать Третьей надоедает швырять Мию из стороны в сторону. Я с силой захлопываю за нами дверь. Ждать псину приходится совсем не долго. С каждым прыжком под весом ее тела на лестнице скрипят ступеньки.

Цокот когтей и клацанье челюстей все ближе и ближе. Мы крепко обнимаем друг дружку, и я закрываю глаза. Но челюсти проходят мимо, и через мгновение из соседней комнаты доносится шум. Кто в ней сейчас, я хорошо знаю.

– Фэлкон, – шепчу я, – я оставила дверь в его спальню открытой. Я оставила…

Шум едва различим, и разобрать ничего нельзя. То и дело слышится тихий рык.

– Как она смогла выбраться? – шепчу я про себя, не надеясь услышать ответ. – Ей же стало лучше, Мия все исправила…

– Ее поместили в безопасное место, где было в достатке еды и воды… – говорит Джек. – Какая же это проверка? Почувствовав, что мне скоро рожать, я решила устроить тест, максимально приближенный к действительности. Ей надо было почувствовать страх, боль, чтобы все было как в жизни.

– И что ты сделала? – спрашиваю я, хотя и так знаю ответ на свой вопрос.

– Она спала у забора. Я схватила ее за хвост и через ячейку в рабице потянула на себя. Поступила точно так же, как когда-то ее хозяин. Сделала ей больно. Мне надо было нагнать на нее страху. У меня все это началось, когда мне делали томографию. Помнишь? Я боюсь оставаться в ограниченном пространстве в темноте, потому что нас там и держали. В случае с ней аналогом темноты стал хвост.

Когда я отпустила ее, она стала скулить и носиться по кругу. За ней, путаясь под ногами, бегали щенки. Я усыпила ее и открыла загон. Оставила спать большим бесформенным слизняком. – Джек с умоляющим видом берет меня за руку. – Санденс, я даже не думала доказывать свою правоту.

От боли ее глаза превратились в два блюдца. Под ней темной, ржавой лужицей собралась кровь, которой пропитался весь халат. От пота слиплись волосы.

– Зачем ты это сделала?

Я не могу дышать, воздух будто затвердел и превратился в камень.

– Иначе было нельзя, – отвечает Джек, – мне требовалась настоящая проверка. Если бы она проснулась нормальной и не пришла за нами, то даже со страхом в душе осталась бы хорошей собачкой, и мы с тобой тоже. Но в нее опять вселился мрак, а раз так, то в нас тоже есть изъян. А не сейчас, так обнаружится позже. Со мной это уже произошло, а со временем случится и с тобой, и с ребенком. Может, не сегодня, но в тот момент, когда в вас поглубже вонзит свои когти страх. С нами надо кончать. Поверь, Санденс, так будет лучше. Ты и сама не захочешь жить такой жизнью. – Ее рука сжимает меня все сильнее, клешни ногтей вонзаются в мою плоть.

Мой голос слабее легкого дуновения воздуха.

– Ты поступила ужасно, Джек.

Чтобы описать ее поступок, моим словам не хватает размаха. Впрочем, что сейчас ни скажи, все равно будет впустую. Она взвизгивает, когда я освобождаю руку. Хуже всего, что Джек опять вернулась после долгих месяцев отсутствия. Это ее глаза, ее голос. И сделала это не вставка, а она сама.

Я осторожно кладу ребенка на кровать, отбиваю от зеркала на туалетном столике угол и беру его в руки. Сколько лет нас преследовали одни неудачи? Обматываю осколок носком и выставляю вперед, будто нож. Он слишком громоздкий и скользит в руке. Таким можно нанести увечья как псине, так и самой себе.

Я со скрежетом тащу по полу к двери высокий, тяжелый комод.

Мобильник! Я тяну на себя верхний ящичек, дергаю из стороны в сторону, дрыгаю взад-вперед и ругаюсь, ругаюсь, ругаюсь. Сколько помню, он всегда открывался с трудом. Я как-то попросила Павла его починить, но он, конечно же, так ничего и не сделал. Суматошно выбрасываю из него трусики с носками, пока там не остается ничего, кроме голой кедровой древесины. Пусто.

– Я вынесла его на улицу и зашвырнула в заросли кактуса, – доносится безжизненный голос. Когда я поворачиваюсь, Джек улыбается.

Я беру ее за плечи. В ее глазах пляшут звездочки. Она светится и растягивает в улыбке рот, но ее больше нет.

– Джек, – говорю я, – прошу тебя, вернись. Ты нужна мне, иначе эта псина вломится сюда и порвет всех нас на куски. Тогда мы все умрем – я, ты и твой ребенок. Умрем медленной, мучительной смертью. Помоги мне, пожалуйста. Умоляю тебя, вернись.

Шум из соседней комнаты теперь доносится уже реже и будто стихает. Я даже думать не хочу, что там сейчас происходит.

– Лжецы желают всем плохого… – говорит она. – Лжецы жгут шины на кострах.

Я отвешиваю ей звучную затрещину, но она в ответ лишь опять улыбается. Знаю, это не ее вина, просто ее что-то пожирает изнутри. Начинаю связывать вместе пододеяльники и простыни. Если удастся спуститься вниз и воспользоваться раздвижной дверью на террасу, то Двадцать Третью, пожалуй, можно будет запереть в доме. А дальше-то что? Мысль о том, чтобы спустить Джек с ребенком на два этажа вниз, воспользовавшись для этого импровизированной веревкой из белья, внушает мне ужас. А как насчет моей машины или грузовичка Мии? Ключи на кухне. Может, добежать до автострады, тормознуть проезжающую мимо машину и обратиться за помощью? Или лучше зайти через другой ход и добраться до телефона в холле? Но у меня нет ни малейшего желания оставлять Джек с ребенком одних. «Ладно, – решаю я, – ребенка возьму с собой».

Но тут поток моих мыслей прерывает тишина. В доме царит необычное, не похожее ни на что другое молчание. Кто бы мог подумать, что смерть можно слышать за стенами и дверьми? Но, оказывается, можно. Фэлкона больше нет.

Может, она уже выбилась из сил? Может, уснула?

Но вот я слышу цоканье когтей по деревянному полу. Цок, цок, цок. К щели под дверью с дружелюбным пыхтением прижимается морда. Она обнаружила кровавый след, ведущий к нашей двери. Двадцать Третья издает мучительный вой.

Я быстро соображаю, поднимаю Джек и говорю:

– Давай сюда.

Затем подвожу ее к своей кровати, помогаю на нее встать, а с нее забраться на большой платяной шкаф. После чего беру Колли, аккуратно вкладываю ее ей в руки, оттаскиваю кровать от шкафа, скрежеща по полу, и подпираю ею комод, тем самым наглухо забаррикадировав дверь.

– Сиди смирно, – приказываю я, – ты меня поняла? Не слезай оттуда, что бы ни случилось, и крепче прижимай к себе ребенка. Договорились?

Она смотрит на меня сверху ничего не выражающим взглядом. Но не двигается с места, что уже хорошо. Теперь до них восемь футов. Хватит этого или нет?

Я хватаю осколок зеркала и встаю напротив двери. Сопение по ту сторону колышется вверх-вниз, вбирая в себя наш запах. Двадцать Третья подвывает и царапает когтями створку.

– Гнусная псина! – ору я. – Искать!

Она гавкает – точнее, взахлеб заливается пронзительным лаем, как гончая. Затем всем своим весом наваливается на дверь. Кедровые доски протестующе трещат, но натиск все же выдерживают. Беда лишь в том, что двери в Сандайле тонкие и непрочные – предназначенные, чтобы впускать в дом прохладный воздух, а не противостоять ста сорока фунтам мышц и костей.

Двадцать Третья наносит в створку сокрушительный удар. Неужели головой? Полированная поверхность двери над комодом идет трещинами и прогибается внутрь. Псина прыгает на дверь, метя в ее верхнюю половину. После следующего удара от той откалывается несколько бледных щепок. Еще один – и я уже вижу через длинную вертикальную трещину блестящий нос и глаз. Она упорно бьет головой до тех пор, пока не просовывает ее в образовавшееся отверстие. Вид ее морды и зубов для меня невыносим. На них поблескивает субстанция, которую мой мозг просто не в состоянии принять. Извиваясь всем телом, она протискивает в щель плечи. Каждая частичка моего «я» вопит бежать, беда только в том, что некуда. Я бросаюсь вперед и бью ее осколком зеркала в глаз. В воздухе стремительной змеей мелькает ее голова, и в следующее мгновение на моем запястье смыкаются челюсти. Я отпрыгиваю назад, осколок зеркала выскальзывает из руки и падает где-то за моей спиной.

Никогда не думала, что собаки могут кричать, но Двадцать Третья сейчас именно это и делает, пробиваясь сквозь дверь и разнося ее верхнюю половину в щепки. Я пячусь, подумывая забраться на шкаф к Джек, но понимаю, что теперь, когда мне пришлось отодвинуть от него кровать, она для меня на недосягаемой высоте. Двадцать Третья запрыгивает в комнату, прыгает и носится туда-сюда, лает и клацает зубами. Что ей в этот момент чудится? Кто? Тот самый человек, который когда-то давно изувечил ей хвост? На миг мне в голову приходит мысль ринуться мимо нее к двери, но буквально в следующее мгновение она вскидывает голову, навострив уши, и идет к шкафу. Цок, цок, цок. Я медленно пячусь, лихорадочно перебирая в уме имеющиеся варианты. Окно слишком высоко, а моя веревка из связанных простыней бесполезно валяется на полу. Упав со второго этажа, я слишком ушибусь и не смогу потом никуда убежать. Вдруг моя спина упирается в большой дубовый шкаф. Все, дальше отступать некуда. Я нащупываю сзади ручку. Не знаю, откуда, но могу безошибочно сказать, что псина вот-вот прыгнет. В ее глазах, позе и поступи что-то неуловимо меняется. Об этом мне говорит первородный инстинкт убегающей от хищника жертвы.

Протянув руку, я открываю дверь шкафа, запрыгиваю внутрь и закрываю за собой. Как раз вовремя. Двадцать Третья с рыком бросается на старую дубовую панель. Шкаф немного сотрясается, но стоит прочно. Я боюсь, как бы она его не опрокинула и не добралась до ребенка и Джек. Но пока, судя по всему, он все же держится.

Однако, даже если так, для меня это убежище последнее. Дуб, вероятно, прочнее двери в комнату, но ненамного. И чтобы сокрушить его, долго Двадцать Третья возиться не станет.

Я стучу в дубовую панель над головой и говорю:

– Джек! Еще немного, и эта тварь вломится сюда, чтобы меня сожрать. Я сейчас расскажу тебе, что в точности надо сделать, так что слушай внимательно. Когда она ворвется ко мне, хватай ребенка и спрыгивай вниз. И не вздумай мешкать. В верхней половине двери теперь огромная дыра, в которую ты вполне сможешь пролезть. Отодвигать кровать и комод даже не пытайся, на это уйдет слишком много времени. Когда выберешься отсюда, пулей на кухню – там на крючке рядом с телефоном ключи от машины Мии, которые тебе надо будет взять. Потом беги на улицу, закрой за собой стеклянную дверь, садись в машину и уезжай, не останавливаясь и не оглядываясь назад.

Без ответа.

– Ты меня слышала?

Понятия не имею, о чем думает Джек и собирается ли поступить, как я велю. Но без надежды мне никуда.

– И не забудь ребенка, поняла? Не забудь!

Я уже плачу, слезы так стремительно льются из глаз, что мне приходится их слизывать. Я пыталась не дать им пробиться в голосе.

Вот-вот произойдет что-то ужасное. Будет больно. Меня обуревает страх. Я не хочу умирать.

Вдруг сверху доносится детский плач, протяжный, воющий, преисполненный неизбывной тоски. Будто в ответ на него псина вновь рычит, и дверь шкафа отзывается хорошо мне уже знакомым треском. Ждать осталось совсем недолго.

– Эй, Санденс, – говорит мне на ушко Джек, – не допусти, чтобы Мия сделала тебе своей дадашкой бо-бо.

От ощущения прикосновения теплой руки меня пробирает дрожь.

Только вот Джек больше нет. Это лишь мой измочаленный разум выстреливает в небо свои последние ракеты. Но галлюцинация все равно приносит утешение, а больше мне ничего и не надо. Я снова и снова шепчу имя сестры, хотя и не слышу собственных слов за собачьим лаем, который звучит так близко, будто она разинула пасть прямо над моим ухом и через мгновение сомкнет челюсти…

Треск. Свет во тьме. Дверь шкафа поддается и разлетается вдребезги. В нос бьет запах крови, наверняка принадлежащей Фэлкону. Свет преграждает ее массивный силуэт. Мой час пробил. Я закрываю глаза, вдыхая ее запах. Темное пространство шкафа заполняет ее дыхание, омерзительное и жаркое. Она пришла за мной.

Раздается глухой стук. Или мне это только почудилось? Может, смерть совсем не так страшна, как может показаться? Но у меня ощущение, что я все еще жива. По-прежнему плачет ребенок, сквозь мои сомкнутые веки пробивается свет.

Санденс.

Ее голос, настороженный и юный, совсем рядом, прямо у моего уха. Я ахаю и открываю глаза. Разломанная дверь шкафа распахнута и чуть покачивается на петлях. В комнате вроде никого нет. Я медленно выхожу, готовая принять на себя порывистый прыжок, ощутить дыхание, почувствовать стремительные челюсти. Но ничего не происходит.

– Джек?.. – звучит мой шепот.

Без ответа. Со шкафа беспомощно свешивается крохотная ладошка. Я встаю на цыпочки и беру Колли на руки. Но где же Джек? Они с псиной словно растворились в воздухе. Вдруг откуда-то сбоку доносится тихое бульканье. Я заглядываю за угол шкафа.

Вот они, схватились в безмолвных объятиях. Двадцать Третья распростерлась на Джек, вонзив ей в горло зубы. Из артерии сестры толчками выливается кровь и скользким ручейком стекает на плечи, грудь и руки. На полу медленно растекается лужа. У Джек, подергиваясь, поднимается палец. Взор устремлен на меня. Она явно меня видит. Другая рука сжимает осколок зеркала, который она воткнула в дыру в черепе Двадцать Третьей. Джек каким-то образом удалось сорвать с головы псины заплатку из желтовато-серой замазки и убить ее.

Я стаскиваю ее с Джек и бросаюсь зажимать ладонями раны, пытаясь остановить кровь. Но она все равно горячо пульсирует меж моих пальцев. Двадцать Третья порвала ее на куски.

– Держись, я позову на помощь, все будет хорошо.

Когда я уже собираюсь встать, Джек хватает меня за руку и не отпускает. Прижимая к груди ребенка, я опускаюсь рядом с ней, обнимаю ее и говорю:

– Кэссиди…

Всю мою жизнь она делала все, чтобы спасти меня, и это у нее в конечном итоге получилось.

– Все будет хорошо.

Она силится что-то сказать, но звук теряется и тонет в крови. Выходит что-то поистине ужасное, в нем можно расслышать слово лжецы. Джек пытается опять, но теперь в нем уже слышится другое – танец.

– Молчи, не надо ничего говорить.

Я глажу ей волосы, и какое-то время мы все втроем лежим, не двигаясь с места. На горы вдали опускается пустынный свет, земля подергивается дымкой и простирается под небом грязной шкурой койота. Джек часто, отрывисто дышит, обдавая меня своим теплом. Я ведь давно подозревала, что одна из нас здесь умрет. А может, и мы обе. Пока окрестности медленно поглощает мрак, в голове кружит вопрос, случилось это уже или еще нет.

В мозгу проплывают миры, я вспоминаю каждый раз, когда мы с Джек вот так друг за дружку цеплялись. Время обращается вспять, мы становимся все моложе и меньше, пока вновь не оказываемся во тьме, глядя сквозь ржавые прутья клетки, чувствуя во рту привкус выдохшейся газировки. И возвращаемся в самое начало, когда у нас никого не было, только я у нее и она у меня. Мы совершили по циферблату полный оборот, потому что закончили тем же, чем и начинали. Вдвоем, вместе.

Она тянет руку и касается моего лица. Я чувствую кровавый след, оставленный ею на моей щеке. Сначала теплый, но какое-то время спустя уже холодный. Джек смотрит на ребенка, который отвечает ей синеглазым, чуть косым взглядом новорожденного младенца.

– Свое время ты действительно провела с пользой, – говорю я Джек.

Она улыбается, а может, это просто гримаса боли.

– Со мной все будет хорошо, – говорю я. – Уходи с миром.

И чуть ли не вижу это наяву: вот она встает, покидая окровавленное тело, на фоне подкрадывающейся ночи ее силуэт серебрится и жужжит, словно рой мух. А потом прямо у меня на глазах поворачивается, проходит сквозь стену и исчезает в темной, безбрежной пустыне. Я думаю о моей собственной маленькой Колли, так рано ушедшей из жизни, и надеюсь, что Джек ее как-нибудь найдет. А когда представляю, как сестра держит ее на руках – мою кровинку, сотканную из нежного, серебристого света, – то на душу нисходит утешение, так мне сейчас необходимое.

Поцеловав Джек в холодную щеку, я заботливо накрываю ее простыней. Как ни крути, а уйти вслед за ней во мрак мне нельзя. Малышка шевелится и попискивает, как маленький котенок.

Я отодвигаю от двери комод и кровать. На меня наваливается такая усталость, что я готова умереть. Но надо переделать кучу дел. Меня так и подмывает отшвырнуть ногой с дороги безжизненное тело Двадцать Третьей, но я себя останавливаю. Ее вины в случившемся нет.

Идя по дому, не смотрю ни влево, ни вправо. Стараюсь не замечать ни кровавых следов лап на выложенном кедровой доской полу, ни изодранного силуэта, безвольно опустившего голову и осевшего у стены в круглом холле. Но даже так он все равно меня преследует, бурей надвигаясь на периферии зрения.

Приготовив молочную смесь, я стою у кухонного окна, смотрю на зарождающийся рассвет и пытаюсь покормить ребенка. Колли все плачет и плачет, поэтому смесь без конца вываливается из ее орущего рта. Я пытаюсь ее успокоить, но какое тут, к черту, успокоение? «Заклинаю тебя, не надо ничего этого запоминать. Не дай этим образам забиться в самые темные закоулки твоего разума». Кем же она станет?

Ответ на этот вопрос мне хорошо известен.

– Теперь ты Колли, – вслух произношу я, – теперь ты моя дочь, и мамочка позаботится, чтобы тебя никто никогда не обидел.

Кроха смотрит на меня маленькими глазками. В ее взгляде явственно читается понимание, и мне становится как-то не по себе. Впрочем, это всего лишь ребенок. Мой ребенок, которого я с сегодняшнего дня буду оберегать всегда и от всего.

Джек я хороню под розовым кустом рядом с солнечными часами – там, где раньше, как мне говорили, покоилась моя мать. Теперь могила самая что ни на есть настоящая. Она лежит рядом с моей малышкой, которую я потеряла. Пока я копаю, в плетеной коляске что-то лопочет Колли. Интересно, ей дано чувствовать, что рядом, под землей, почивает ее единокровная двоюродная сестра? Две Колли, только одна живая, а вторая мертвая.

Я открываю западные ворота, за которыми простирается пустыня, подхожу к собачьему загону и долго смотрю на девятерых оставшихся собак. Они лениво валяются в тени и часто дышат в накаляющемся воздухе. Мою руку тяжело оттягивает дробовик. Колли осталась лежать в своей плетеной кроватке в дровяном сарае. Дверь я заперла. Надеюсь, с ней все в порядке. Надеюсь, я выживу, чтобы пойти туда и забрать ее, когда все закончится.

Подхожу к воротам с западной стороны. Но, когда кладу на них руку, нерешительно замираю. Интересно, а что при этом испытываешь? Как Джек чувствовала себя в тот момент, когда в ее плоть вгрызались острые зубы. Я вспоминаю, что сегодня их не кормили. Но это мое решение – больше никогда не превращать живых существ в то, чем им не дано стать, и не наказывать за то, какова их природа.

Собаки в надежде смотрят на меня. Они ждут Мию.

– Бегите, – говорю я, – теперь вы сами по себе.

Затем нажимаю на пульте кнопку «Искать». Поначалу это не производит никакого видимого эффекта, но, когда я открываю ворота, псы тянутся к ним, навострив уши. Все это время я держу навскидку дробовик.

Один за другим они выходят мимо меня из загона. Замыкает их строй койот. Он на миг задерживается, смотрит на меня своими желтыми глазами, раздувает ноздри и делает в мою сторону робкий шаг.

– Нет, – возражаю я, – для вас теперь наступило время самостоятельных решений.

Собаки втягивают носами воздух и рассыпаются в разные стороны в поисках Мии. Некоторые из них обнюхивают забор и трусят к дому. Наверняка учуяли кровь. Но я опять нажимаю кнопку «Искать», заставляя их двинуться в обратную сторону. В конечном итоге все они неспешно выбегают через ворота, направляются в пустыню и теряются вдали.

Время от времени я о них думаю, об этих собаках, год за годом скитающихся по диким краям в поисках мертвой женщины. Хотя в действительности, разумеется, все совсем иначе. Они все уже умерли – одни от старости, другие от жажды или голода, третьих сожрали хищники покрупнее. Однако у них, по крайней мере, была свобода действий.

Но даже если так, в каждый свой приезд сюда я разбрасываю по периметру мясо, хотя понятия не имею, чем это считать – подношением или попыткой кого-то задобрить. Мясо всегда исчезает в течение часа или около того. Я никогда не пытаюсь следить, кому оно достается – если кто-то из псов и остался в живых, право на невмешательство в их жизнь можно считать вполне заслуженным.

Фэлкона и Мию я оттаскиваю в опустевший собачий загон. Они тяжелые, поэтому дается мне это с большим трудом. Как вообще можно столько весить? Нога Фэлкона глухо стукается о каждую ступеньку. Потом я осторожно кладу их на землю. Их тела, опустевшие загоны, распахнутые ворота – из этого получится неплохая история. На Фэлкона и Мию набросились собаки, над которыми они проводили эксперименты.

Рядом с ними укладываю Двадцать Третью. Когда я волоку ее, у нее болтается язык. На ее зубах все еще алеет кровь.

На то, чтобы отдраить дом, у меня уходит несколько часов. Соскребаю кровь с поверхностей. Уничтожаю любые свидетельства родов. Если отвлечь от дома внимание, у меня может появиться шанс.

Перед тем как отдыхать, надо довести до конца еще одно, последнее дело – зарыть в землю вставку. Похоронить ее я решаю на собачьем кладбище. В паре футов от него Колли лежит в тени дерева в своей плетеной кроватке и нашептывает про себя какие-то секретики.

Впрочем, дело не только в похоронах. Здесь в земле лежит то, что мне очень нужно. Я хочу прочесть послание, которое Джек сунула тогда в жестяный ланчбокс с мордочкой Снупи и закопала под трупом собаки. Надеюсь, это я правильно выбрала место. Лопата скрежещет, наткнувшись на какой-то предмет. Грудная клетка. Но железного сердца в ней нет. Я откидываю ее в сторону лопатой, продолжаю копать, а когда вижу, что железной коробки нигде нет, шепчу:

– Да где же она?

Будто земля может мне ответить.

В конечном итоге мне не остается ничего другого, кроме как отказаться от дальнейших поисков. Написанные моей покойной сестрой страницы ушли в землю точно так же, как и она сама. Возможно, их потревожили падальщики. А может, сама Джек выкопала их очередной безлюдной ночью. Это ощущается последним ударом из долгой череды. Я даже больше не смахиваю слез. Пусть себе катятся.

– Что бы это ни было, теперь эта тайна останется с тобой навсегда, – говорю я ей.

Выкопав яму, я кладу в нее ярко-голубой контейнер с последней версией вставки, которую Мия разработала для щенков Двадцать Третьей. Последней, оставшейся в шкафу. Когда я несла ее из кабинета, мне все казалось, что она шевелится. Будто внутри суетилось энергичное, живое существо. Я взмахиваю лопатой, чтобы нанести решающий удар. Закопать ее в целости и сохранности или все же разбить?

– Спорю на что угодно, что она даже не работает… – вслух произношу я… – Вот будет забавно, если через все это мы прошли зазря. Кто его знает? Может, только пинкопотамус…

Я чувствую, что теряю здравость мысли, которая ускользает меж моих пальцев, как кусок шелка.

На голубую коробочку сыплется земля. Мне хочется, чтобы она поскорее скрылась из вида. Ее можно было бы разбить, но я не стала этого делать. Не знаю, что будущее уготовило нам с Колли. Зато знаю, что дам дочери все, что ей понадобится. Даже вставку? Я все швыряю и швыряю лопатой землю, потея и дрожа от напряжения. Неужели в один прекрасный день, когда моя девочка заговорит о лжецах и кострах, мне придется опять извлечь ее на свет божий?

Все, готово. Я встаю, измученная, как сама смерть. На только что засыпанную могилу ложится тень. За моей спиной кто-то стоит, маяча силуэтом на фоне заходящего солнца.

– Что, черт возьми, здесь произошло? – говорит Ирвин.

Он побледнел лицом и прижимает ко рту платок.

– Псы вырвались на волю, – отвечаю я.

То, что случилось в действительности, не описать никакими словами.

– А почему ты не вызвала полицию?

Но отвечать мне совсем не обязательно, он ведь уже увидел Колли, которая лежит в зыбкой тени. Ирвин тихонько к ней подходит, осторожно берет из колясочки и поднимает вверх. Ее маленькие босые ножки кажутся такими хрупкими.

– Она моя, – говорит он.

Это совсем не вопрос.

– Здравствуй, – продолжает Ирвин, – здравствуй.

Колли касается ручкой его носа, и на залитом солнцем лице отца проступает гордость. В этот момент я вдруг понимаю, что никогда не смогу от него избавиться. Он никогда не отдаст мне Колли. Если я хочу, чтобы она была со мной, мне придется терпеть и его.

Это все, конечно же, Эйжа. После нашего разговора она обзвонила всех, кто мог хоть что-то знать о моем местонахождении, потом, наконец, вспомнила об Ирвине и нашла его в списке преподавателей факультета. А поскольку она была очень расстроена, он долго не мог взять в толк, что она такое говорит. Эйжа сообщила ему, что я беременна и нахожусь в заложниках у собственной семьи приверженцев тоталитарной секты. В итоге Ирвин прибыл заявить права на свою собственность. То есть на Колли.

Я знаю, что Эйжа действовала из лучших побуждений, но пошли они все со своим неуемным желанием помочь.

Мы с Ирвином расположились в тени старого пляжного зонта. Колли с довольным видом лежит у него на коленях. Свободной рукой он осторожно прикрывает платком свой нос. В воздухе уже витает запах смерти.

Я не сижу, а стою перед ним, как непослушная ученица. Подумав обо всем, я решила, что так будет лучше всего. Я пошатываюсь, от изнеможения и жары борясь с тошнотой.

– Она не твоя дочь, – говорит он. – Это яснее ясного. Ты не похожа на женщину, которая только что родила.

– Во всем, что действительно важно, она моя, – отвечаю я.

– Я ее тебе не отдам, – гнет свое он, – и сейчас же заберу с собой. Начнешь со мной драку – дам сдачи. Заполучу постановление суда. Того, что мне известно об этом местечке и о тебе, хватит на целый роман.

– Я ее мать.

Мне и в голову не приходит сдаваться.

– Скажешь тоже. Ты ее тетка. Сама же говорила мне, что твой ребенок умер. Но почему? С ним что-то сделали? Кто? Ты или она? Где тело? Для тебя это может обернуться очень и очень плохо.

Он достает мобильник и добавляет:

– Я звоню в полицию. Хотя связаться с ними надо было с самого начала, тем более что это мой гражданский долг.

Перед моими глазами плывет чернота. Я делаю глубокий вдох и говорю себе: «Потерпи, еще совсем немного». Сейчас надо сделать верный ход.

– А если у нее будет семья? – спрашиваю я. – Может, так будет лучше? Кто о ней позаботится, пока ты будешь преподавать?

– Ничего, найму няню, – отвечает он, но мне прекрасно видно, что в его душу закрались сомнения. У меня такое чувство, будто папочка Ирвина опять пригрозил отрезать его от нефтяных месторождений.

– С матерью ей будет лучше, – продолжаю я, – так ее можно будет растить в духе более традиционных ценностей.

– Что ты задумала?

– Мне кажется, нам надо пожениться. – Чем сильнее я его к себе привяжу, тем лучше. – Твоей семье это понравится.

На его лице отражается неуверенность.

– Я думал, ты поверила тем небылицам, которые тебе напела обо мне сестра.

– У нее были проблемы с головой, – говорю я, – и ты знаешь это не хуже меня.

И даже не заикаюсь о том, что если Джек действительно врала, то Колли не может быть его дочерью, приберегая этот козырь на будущее. В ближайшие годы он мне ой как понадобится.

– Ну пожалуйста, – прошу я, зная, как он любит, когда перед ним унижаются, – мы оба желаем ей только добра. Это вполне логично. Обещаю стать тебе отменной женой.

Я чуть ли не в явную вижу, как в его мозгу движутся шестеренки.

– Стало быть, мы с тобой остаемся жить вместе ради детей? – насмешливо спрашивает он.

– Да. Она будет наша дочь. Мы обеспечим ей нормальное детство с бейсбольной командой, выпускным балом, друзьями, а может, даже с пони.

«Только никаких собак», – с содроганием думаю я. В глазах клубится красный туман. Его лицо расплывается перед моими глазами.

– Ирвин, по-моему, я сейчас хлопнусь в обморок.

Я чувствую объятия его рук.

– Все хорошо, – утешает он меня, – ты в порядке. Я обо всем позабочусь.

И несмотря на все, что я о нем знаю, – да поможет мне бог! – мне так хорошо от того, что это хоть кто-то сказал, сняв с моих плеч частичку этого страшного бремени. Как все-таки здорово, когда тебя обнимают, заверяя, что все будет хорошо. А еще лучше, когда ты сама в это веришь, пусть даже ненадолго.

– Что ж, насколько я помню, мы с тобой обручены, – произносит он таким озадаченным тоном, что сквозь мои слезы даже пробивается улыбка.

– Спасибо, – говорю я.

С детьми жизнь радикально меняется. Может, если мы с ним будем притворяться достаточно убедительно, у нас все и правда сложится.

– Нам надо вернуться обратно в Сьело, – говорю я.

Перед отъездом я открываю все окна и распахиваю тяжелую входную дверь. По Сандайлу с завыванием носится ветер.

Звонок раздается в тот момент, когда я стою на балкончике квартиры Ирвина, затененном от послеполуденного солнца, все больше скатывающегося к вечеру. Рядом посапывает Колли. Ненавижу, когда ее нет у меня перед глазами.

В моих руках букет жимолости и оранжевых лилий, поэтому я слушаю голос, вдыхая их аромат. Утром мы побывали у флористов, подыскивая идеи для цветов на нашу свадьбу. От жары букет уже немного подвял.

Фэлкона и Мию нашел почтальон, когда привез им на подпись уведомление в получении посылки. Они пролежали там несколько месяцев, они не знают, сколько именно, потому что в условиях пустыни тела мумифицировались. Зато налицо свидетельства того, что на них напали собаки.

Нажав кнопку отбоя, я слышу, что Колли уже проснулась, кладу букет на стол и подхожу к ней. Она тут же успокаивается. Я смотрю на ее идеальное личико, едва заметно касаюсь пальцем идеальной щечки. Она чуточку шевелится.

– Прости, маленькая моя, прости.

В этот момент мое внимание привлекает порывистый звук. Повернувшись, я вижу колибри, который завис над букетом, засунув свой клювик в бледную трубочку цветка.

Для разговора со мной в Сьело приехали двое полицейских. Первый похож на доброго гоблина, второй темноволос и красив.

Мы сидим бок о бок с Ирвином, который обнимает меня за талию. На нем белоснежная рубашка, в разговоре он несколько раз вскользь упоминает имя своего отца, и я понимаю, что все происходящее ему по душе. Саму же меня свело судорогой страха.

Полицейские очень участливы. Я только-только родила ребенка, вскоре собираюсь замуж, переехала в новый дом, а тут такая страшная новость.

– Поверить не могу, мы ведь виделись с ними всего пару месяцев назад… – говорю я. – Общались мы в последнее время не очень часто, но за ними водилось множество странностей.

Полицейские кивают. О чем, о чем, а об их странностях они наслышаны – лаборатории видели собственными глазами.

– В доме царит полный хаос, – произносит темноволосый, – там здорово похозяйничало дикое зверье. А какой-то хищник даже устроил там себе логово, может, пума, может, койот. Судя по следам, побывали там зверушки и помельче, белки там, еноты. Все двери стояли нараспашку.

Перед уходом коп с обличьем доброго гоблина на секунду задерживается и говорит:

– А все эти их эксперименты… У меня тоже есть собаки. Поступать так с животными… Немыслимо.

Потом качает головой, и за ними закрывается дверь.

Мию и Фэлкона я хороню под палисандром у дома. Раз они жили и умерли в Сандайле, так пусть там навеки и упокоятся. Не могу сказать, что это с моей стороны – месть или прощение. Потом заказываю в Охае два больших надгробия.

Порой я сама удивляюсь, что не продаю Сандайл, пропитанный кровью моих близких. Но именно поэтому я и не могу с ним расстаться.

* * *

В Боне поговаривают, что Джек уехала в Небраску. По всеобщему мнению, в городе от нее были одни только проблемы, поэтому до такой девушки никому особо нет дела. Однако я часто думаю о ней, сидя вместе с моей маленькой дочерью у солнечных часов.

Роб

Я умолкаю – не хочу, чтобы Колли узнала продолжение. Постепенное, дюйм за дюймом, предательство. Бесконечный щемящий ужас, с каждым месяцем, с каждым днем охватывающий меня все больше от осознания того, что я боюсь человека, за которого вышла замуж. А потом и собственную дочь.

– Значит, я не твоя дочь… – говорит Колли, разинув рот.

На ее спокойном, невыразительном лице застыло то ли удивление, то ли непонимание. Может, она даже не взяла в толк то, что я ей рассказала? Нам обязательно надо понять друг дружку, потому что притворяться у меня больше нет сил.

– Никогда больше так не говори. Ты моя и больше ничья.

Это сущая правда. Я люблю Колли. Я давно должна была уйти от Ирвина. Но видимость нормальной жизни была моей броней. Мне казалось, что с ее помощью я смогу защитить своих детей.

– Ма, надо отписать папе, – шепчет Колли, будто Ирвин может нас услышать, – вон сколько он прислал тебе сообщений. Ты и сама знаешь, что на них надо отвечать.

– Ты что, рылась в моей сумочке? – говорю я, старательно контролируя голос. Я не хочу ее испугать. Странно, но из всех призраков, толпой вьющихся вокруг нас, в этот момент я слышу голос Мии. И чуть не наяву вижу, как она с серьезным лицом держит в руке шприц.

Чтобы спасти своего ребенка, ты бы сделала точно то же самое. Я вновь перечисляю про себя мои веские причины. Выстраиваю в голове древо возможных решений. Какой будет жизнь Колли? Лучше ей уже не будет никогда. Как ей вообще существовать в этом мире? Я смотрю на ее лицо, не выражающее ровным счетом никаких эмоций, заглядываю в зеленые совиные глаза и, пожалуй, впервые замечаю, что за ними прячется. Невинность. Она в упор смотрит на два выкопанных из земли предмета, стоящих на столике, на которых еще не засохла красноватая земля Сандайла. Голубая коробочка и вырванные из блокнота листы бумаги, повествующие об истории наших имен, об истории гнусного места, совершенно исчезнувшего из моей памяти, кроме разве что самых потайных закоулков души. Щенячья ферма. У моей дочери не было ни малейшего шанса.

Я поклялась, что защищу их обеих, и слово свое сдержу.

У каждого человека есть история, объясняющая его от начала и до конца. Я думала, что знаю свою доподлинно, но ошиблась – она продолжается здесь и сейчас. Передо мной стоит выбор, которому суждено всецело меня определить. Воображение рисует перед мысленным взором древо возможных решений, на конце каждой ветки которой висит жуткий плод.

Моя рука хлопает по карману джинсов, желая убедиться, что ключи от комнаты Колли по-прежнему там. У меня все готово. Я делаю глубокий вдох и говорю:

– Солнышко, давай поднимемся к тебе, подойдем к окну и сосчитаем звезды. Мне сейчас жизненно необходим кусочек чего-то прекрасного.

Колли

Свою историю мама рассказала не зря, потому что теперь до меня многое дошло. Я поняла, о чем именно поется в песенке Бледняшки Колли. Воткнуть иглу она собирается мне, дабы сделать меня другой дочерью. На столике между нами стоит голубая коробочка, поблескивая в лучах заходящего солнца, будто желая сказать: «Эй, я не так уж и плоха».

– Как же упорно я за тебя боролась, Колли, – говорит она, – и в том же духе буду продолжать и дальше. Не дам тебе стать такой, как она.

Мама закусывает губу – в точности как Энни. Выглядит совсем молодой. Потом касается глаза, будто поправляя контактную линзу, но это не так, потому как она в жизни их не носила. Сама печаль, смайлик «очень грустная мордашка», в глазах стоят слезы. На секунду ей почти удается меня одурачить. Меня охватывает желание обнять ее и сказать: «Все хорошо, мамулька». Но в следующее мгновение она опять бросает взгляд на голубую коробочку.

– Солнышко, давай поднимемся к тебе, подойдем к окну и сосчитаем звезды.

Вроде мама, а вроде и нет.

Мы встаем и поднимаемся по ступенькам вверх, будто в этом нет ничего такого. Мое сердце чуть не выпрыгивает из груди.

– Включи свет, котеночек, – говорит она, останавливаясь у моей комнаты и не вынимая из кармана руки. Я хорошо знаю, что там у нее ключ от моей двери.

Она пропускает меня вперед, моя рука щелкает выключателем, и в этот момент за спиной с грохотом захлопывается створка. Но я держусь начеку, и поэтому что есть сил толкаю ее назад. Дверь с треском бьет ее по голове, она пошатывается, давая мне возможность выхватить у нее из рук ключ, затолкать ее в комнату и закрыть на замок. Хорошо, что перед этим она выпила пару бокалов вина.

Я несусь вниз, к входной двери, навстречу тьме. Когда мы пробегаем гостиную, в моих ушах раздается шепот Бледняшка Колли: «Хватай ее».

Я сгребаю со стола вставку и бегу. Бледняшка Колли без передыха орет мне в ухо: «Быстрее, быстрее, быстрее». На входной двери, как всегда, заедает защелка. Я слышу, как мама наверху барабанит кулаками в створку.

Меня принимают в свои объятия холодные, пустынные сумерки.

– Колли! Колли, выпусти меня отсюда! – слышится за спиной мамин голос.

Поднявшийся ветер гоняет повсюду песок. Я пригибаюсь за зарослями кактуса. Небо приобрело цвет кровоподтека, грозовых облаков. Над головой мерцают первые холодные звезды. Не пробирай меня такой страх, я была бы сейчас счастлива. Тут так красиво. Я зашвыриваю ключ во мрак.

«Так кто же она, Джек или Роб? – говорит на ушко Бледняшка Колли. – Ты никогда об этом не думала? Это все может вполне оказаться ложью».

Я киваю, потому что мне и самой приходила в голову подобная мысль.

Потом засовываю пластиковую коробочку в рукав свитера и медленно крадусь по задворкам дома, не издавая ни звука. Изнутри глухо доносятся крики мамы – или не мамы, – которая зовет меня по имени. В ее голосе слышится безумие. Она в самом деле сошла с ума.

Мне надо дождаться рассвета, добраться до автострады, остановить там попутку или попросить телефон. Хотя в этом случае меня запросто может похитить какой-нибудь психопат. Но разве может быть кто-то хуже этой ненормальной, от которой я сейчас бегу? Может, спрятаться в лабораториях? Но от одной мысли о том, что там можно встретить обитающих здесь призраков, в груди холодеет сердце. Всех этих собак без нашлепок на головах. К тому же двери лабораторий увешаны цепями и заперты на замки.

Ну почему я не прихватила мамин мобильник, когда мне предоставился такой случай? Какая же я глупая. На улице холодает.

В этот момент в сумерках за моей спиной что-то встает на дыбы. Я ахаю, но тут же понимаю, что это всего лишь палисандр, простерший на фоне неба свои ветки. Мысль о том, что именно здесь, под этим самым деревом, много лет назад мама впервые повстречала отца, порождает странное ощущение. Может, мама, а может, и та, другая.

Папа пытался меня предупредить, но я его не послушала. Идиотка! Надо же быть такой дурой.

Я больше не слышу, чтобы она меня звала. Это что, шаги? Это идет сюда мама. Или всего лишь дует ветер? Выбраться она точно еще не могла. В моей груди так гулко бьется сердце, что она наверняка его слышит. Я забираюсь на дерево, морщась от того, что так при этом шумлю. Потом на миг замираю и прислушиваюсь, но слышу лишь ночь. Скорее всего, это все же был ветер. Я как можно тише лезу все выше и выше. На вершине просто здорово. Меня малость покачивает, будто от ветра чуть гнутся ветви. Здесь ко мне ближе небо.

«Да, сиди здесь, – говорит Бледняшка Колли, – час еще не пробил».

«Ага, что бы я без тебя делала». Не только Бледняшка Колли владеет искусством сарказма.

Я поднимаюсь еще выше, к разветвлению, где вполне можно сесть, и осторожно откидываюсь назад. Ветки держат меня, сильные и прочные. Когда в руку впивается пластиковая коробка, я ее достаю. Ну все, рукав свитера теперь вытянется, ненавижу такое.

«Открой ее», – говорит Бледняшка Колли.

Самое время выбросить вставку. Разбить о ствол дерева, вылить в грязь Сандайла, чтобы она осталась там навсегда.

Я медленно открываю голубую пластиковую коробку. Страшно, но мне и правда хочется ее увидеть – примерно так же, как поглазеть на акулу, ядовитую змею или другую тварь, готовую причинить тебе зло.

На обтянутой полиэтиленом подстилке лежит шприц. В гаснущем свете вероломно поблескивает игла.

Внутри ничего нет. Цилиндрический резервуар пуст. Я осторожно вынимаю шприц и слегка его встряхиваю, дабы убедиться, что это не игра света. Но нет, он точно ничем не заполнен. Интересно, а мама об этом знает? В нем вообще когда-нибудь что-то было? Что-то происходит, но совсем не то, что я думала.

Издали доносится тихое урчание двигателя. На автомагистрали появляются две крохотные булавочные головки, прямо на глазах увеличиваются в размерах и превращаются в двойную звезду. Фары. Со стороны Сьело сюда едет машина. Я знаю, кто это должен быть. Ну конечно, через несколько мгновений машина сворачивает на дорогу к Сандайлу.

Я кладу вставку обратно в коробку и вновь сую ее в рукав. Этот шприц, даже пустой, мое единственное оружие. Обдирая руки, я спускаюсь вниз.

Бледняшка Колли превращается в крохотного серебристого жучка, прилепившегося к мочке моего уха.

«Не надо, – говорит она, – не ходи туда».

Я ее не слушаю. Только бы добраться до машины раньше, чем ее услышит мама…

Спотыкаясь, я огибаю массивный силуэт Сандайла, из которого сквозь щели в ставнях струится свет. Потом бегу навстречу фарам, навстречу безопасности, расцарапывая ноги о какие-то невидимые предметы. А где мама? Грудь на бегу вздымается часто-часто. Я прямо посреди дороги спотыкаюсь, взмахиваю руками и чудом не падаю. Меня со всех сторон окружает ослепительный свет. Слишком поздно, я вдруг осознаю, что машина летит слишком быстро.

За спиной слышится топот ног. Из мрака вываливается фигура и подхватывает меня на руки, выдернув буквально из-под колес машины, которая, визжа шинами, выписывает по дороге зигзаги.

– Он же мог тебя убить, – жарко дышит мне в ухо мама, – о чем ты только думала?

Пока машина останавливается, я изо всех сил пытаюсь вырваться из ее хватки. В ослепительном свете фар нам приходится прикрывать руками глаза.

Из машины выходит рослая фигура.

– Папа? Папа!

Как же я рада его видеть.

– Ирвин… – говорит мама.

– Что, не ждала меня? – довольным голосом спрашивает он.

Я чувствую, что мама качает головой.

– Надо было дать мне запереть тебя в твоей комнате, – шепчет она мне на ухо, – хорошо хоть, что простыни оказались достаточно прочными.

Я совсем забыла, что мама и до этого много размышляла о том, как оттуда бежать.

– Иди ко мне, Колли, – произносит папа.

– Солнышко, прошу тебя, стой здесь, – говорит мама.

У нее ровный голос, но я все равно слышу в нем страх. Она еще сильнее прижимает меня к себе.

– Я приехал за своей дочерью.

– Она никуда с тобой не поедет, – возражает мама.

Папа расслабленно прислоняется к машине.

– Ты не годишься за ней присматривать. Колли, деточка, скажи сама.

Доподлинно зная, что он хочет от меня услышать, я шепчу:

– Мама меня пугает. Она трясла меня, а теперь собирается воткнуть в меня иглу.

– Колли, пожалуйста… – Я слышу, что она плачет. – Колли…

– Пусти меня, мам, – шепчу я, и, к моему изумлению, она меня в самом деле отпускает.

– Прыгай назад и накинь ремень, – говорит папа. – Сделай, как я прошу, Колли.

Бросив на заднее сиденье взгляд, я вижу, что там никого нет. У меня холодеет сердце.

– Пап, – спрашиваю я, – а Энни разве не с тобой?

– Нет, солнышко. Мы с ней скоро увидимся.

– Но где она?

Холод выпрыгивает из сердца и разливается по всему телу. Мне страшно.

– Она с Ханной. С миссис Гудвин. Не волнуйся, солнышко, все хорошо.

– А где мистер Гудвин и мальчики? – спрашиваю я папу, который в ответ бросает на меня нетерпеливый взгляд.

Можно с уверенностью сказать, что ему надоели мои вопросы.

– Ушли в поход. Миссис Гудвин о ней позаботится.

Он поворачивается к маме и говорит:

– Ты даже не представляешь, как радовалась девочка, когда увидела Ханну. Родная мать бросила ее, когда она заболела и ей было очень плохо. Теперь у нее душевная травма. Ты хоть знала, что твоя младшая дочь ни в жизнь не согласилась бы пожить у Ханны, не захватив с собой тот розовый ночник? Она в ужасе. Это ненормально.

– Папа! – ору я. – Тебе нельзя было оставлять Энни с Ханной!

– Успокойся, милая, хорошо?

Мы с папой, конечно же, друзья, но таким тоном он говорит, когда дергает за волосики.

– Роб, – продолжает он, – в последний раз тебе говорю, она едет со мной.

Потом поворачивается ко мне и велит:

– Колли, садись в машину.

Опять этот его липкий голос, так мне ненавистный. Я застываю в нерешительности.

– Ну же, дружище.

Он идет к нам, но мама выступает вперед, загораживает меня собой и говорит:

– Нет.

Когда они двумя черными силуэтами выделяются в ослепительном свете фар, кажется, будто их очертания объяты пламенем. Папа протягивает к ней руку, она подается вперед, их черные тени касаются друг друга. «Ого, да они целуются», – думаю я, что для меня полная неожиданность. Но потом вдруг вижу, что папа держит ее одной рукой за волосы, а другой совершает резкое движение. Слышится хруст, мама сгибается пополам, подносит к лицу руку, и меж ее пальцев сочится какая-то темная жидкость.

– Колли… – произносит мама, но ее голос натыкается на невидимую преграду, будто ее доконала жестокая простуда. А когда сплевывает, о землю шлепается алый сгусток.

– Иди в дом. Я через минуту буду.

Папа опять заносит кулак. Мама выставляет вперед руку – с таким видом, словно решила отказаться от дополнительной булочки. Он бьет, ее голова отлетает назад, как бильярдный шар, по которому саданули кием, и безвольно свешивается набок. «Беги, беги», – хочу закричать я, но я не могу, лишь безмолвно, как рыба, открываю и закрываю рот. Мама падает в грязь и растягивается в странной позе прямо у фар. Каждая тень просматривается, словно глубокие ямы. Когда папа бьет ее ногой в живот, она судорожно дергается. Потом он встает над ней, высокий-высокий. Как я раньше не замечала, что он такого огромного роста?

Моя рука ныряет в карман и выхватывает пульт управления собаками. Я тычу пальцами в кнопки.

«Ко мне».

«Взять».

«Ко мне».

Я знаю, что это бесполезно. Чего я ожидала? Что нас спасут призраки собак? Это примерно то же, что лупить по грязи кулаком. Но ничего другого у меня попросту нет. Папа с мамой слились в одну чудовищную массу. Она дергается, у нее болтаются туда-сюда безжизненные руки. СМАЙЛИК В ВИДЕ ОРУЩЕЙ МОРДАШКИ.

– Колли… – зовет она. – Колли…

Когда папа отводит для следующего удара ногу, я вижу, что тот придется ей по голове. Она просто лежит и ничего не делает. Мне хочется завопить и хорошенько ей съездить – ну почему ей не вскочить и просто не убежать?

Вместо этого я подбегаю к папе и бью его. Он удивленно хекает и отвечает мне своим кулаком. Когда тот врезается мне в бок, я взлетаю в пурпурный воздух и с хрустом валюсь на землю. В глазах вспыхивают искры. Когда взгляд проясняется, я вижу, что мама стоит на корточках, прикрывая меня своим телом.

– Оставь ее в покое, – говорит она папе, с трудом ворочая языком из-за крови во рту.

– Ты ударила нашу дочь, Роб… – вконец потрясенным голосом говорит папа. – Колли, иди ко мне, мама сегодня неуравновешенна.

Ничего не понимаю, меня ведь ударил он, а не мама. Разве нет?

«Вот теперь пора, Тепляшка Колли, беги!» – шепчет мне Бледняшка Колли.

Я выкатываюсь из-под мамы, вскакиваю на ноги и мимо развалившихся хозяйственных построек, спотыкаясь на каменистой земле, мчусь подальше от дома и подъездной дорожки, дабы поскорее оказаться в пустыне. Впереди, озаряя серебристой молнией путь, летит Бледняшка Колли.

«Ориентируйся на мой свет, – говорит она, – и держи курс на западные ворота».

В подступающей ночи мне навстречу пауками рвутся заросли полыни. На Коттонвудских горах серебристым багрянцем горит последний лучик солнца.

Вдруг меня кто-то зовет. Оглянувшись, я вижу, что это мама, едва передвигающая по земле ноги.

– Колли! – кричит она.

Слышен рев двигателя, звездочки папиных фар набирают яркость и начинают колыхаться вверх-вниз. Он ломится прямо через кустарник, надсадно воя мотором и подпрыгивая на каждом ухабе. И при этом гонит маму перед собой, будто овцу. Но потом обгоняет ее, она остается во мраке, а фары направляются ко мне.

«Бежим», – стрелой рвется вперед Бледняшка Колли.

Черными алмазами на фоне темно-синих сумерек передо мной становится на дыбы забор. Я налетаю на него, едва переводя дух.

«И что теперь, Бледняшка Колли? – Меня обуревает страх. – Зачем ты меня сюда привела?»

«Затем, что пробил час».

Я смотрю по сторонам, но бежать некуда. Меня стеной окружают забор и заросли стрельчатой травы. От запаха камфары в ночи к горлу подкатывает тошнота. Еще пара секунд, и папа с мамой будут здесь.

«Ты обманула меня! – кричу я Бледняшке Колли. – Заманила в ловушку! Хочешь, чтобы я тоже превратилась в Бледняшку!»

Она ничего не отвечает, лишь ныряет вниз и через мгновение уже маячит за забором. Ей, похоже, нравится, когда ее пронзает колючая проволока. Из моих глаз катятся слезы. Белые фары все ближе, двигатель рычит, как монстр. И как поступит папа – остановится или переедет нас?

На землю водопадом льется свет. Когда папа с ревом останавливает машину, я прикрываю глаза. Он выходит, открывает заднюю дверь и говорит:

– Носиться в ночи очень опасно. Нам пора ехать, малышка. Садись.

У меня ноют ребра, по которым он саданул кулаком. Ноет другой бок, которым я грохнулась на землю.

– Не хочу, пап… – шепчу я. – Ты меня ударил.

– Не накручивай, Колли, – нетерпеливо отвечает он, подходит ко мне и без труда подхватывает на руки.

В Принстоне папа занимался греблей, и поэтому тело у него большое, как дом. От него исходит чистый запах. Он крепко прижимает меня к себе, как по мне, то даже слишком. Я начинаю брыкаться. Папа властно сжимает рукой мой ушибленный бок. Мне больно.

В ярком потоке лучей света возникает мама. Ее шатает. У нее явно повреждена нога. Подойдя к нам, она хватает папу за пояс брюк. Он бьет ее ногой. Она охает, и я почти наяву слышу, как у нее внутри лопается что-то жизненно важное. Ее кожа сочится запахом страха. Папа опять пытается ее с себя стряхнуть, но она его не отпускает. Потом протягивает мне руку и раскрывает ладонь.

– Колли… – окровавленными губами едва слышно шепчет она.

Если я его ей дам, это будет означать, что я сделала свой выбор.

«И кого из них мне выбрать, Бледняшка Колли? Его или ее?»

Она вдруг раздувается во все стороны, нависает над землей, заслоняет высь, взмывает к звездам и заполоняет собой весь небосвод.

«В глаз ему иглу воткни», – доносится отовсюду ее голос.

Я выдергиваю из рукава вставку и бросаю ее маме. Та обхватывает папу за ноги, и мы падаем. Он вскрикивает, как орел, мы касаемся земли, у него разжимаются руки, и я выскальзываю из его объятий. Папа переворачивается на спину, мама ползет по его распростертому телу, как ящерица по дереву.

Хруст его костяшек на ее скуле больше напоминает выстрел. Хрясь. Мама пошатывается, но выпрямляется опять и кричит:

– Не смотри, Колли!

У нее в руке высоко занесена над его головой сверкающая игла. Мгновение спустя она обрушивает ее вниз, и папа издает пронзительный крик.

– Закрой глаза, Колли! – говорит мама. – И больше не открывай, солнышко.

Но я не могу. Папа волочится к маме по земле, чем-то напоминая опарыша. Его глаз залит серебром. Она пытается от него отползти, но не успевает. Он ее нагнал. Его рука смыкается на маминой лодыжке.

«Прямо за тобой, – говорит Бледняшка Колли, – надо всего-то отойти на шаг назад».

Повторять мне не обязательно. Земля за моей спиной уходит вниз, и я падаю. В твердой почве образовалось углубление, что-то вроде впадины. По-видимому, ее вырыл какой-то зверь. Оглядевшись вокруг, я понимаю почему. Под тонким слоем пыли виднеются очертания скелета. Из земли торчат череп и берцовая кость. Из глазницы маленькими змеями вьются побеги какого-то ползучего растения. Прекрасно разбираясь в костях, я тут же понимаю, что когда-то они принадлежали корове – еще до того, как вижу колокольчик, тускло поблескивающий в свете луны.

«Хватай ее, – говорит Бледняшка Колли. – Ты сможешь».

И я поднимаю с земли берцовую кость.

«А теперь отдай ей, – продолжает она, – сейчас самое время».

От нее исходят яркое сияние, ярче света фар, в котором мы отбрасываем на пустынную, песчаную почву отчетливые тени.

– Мам! – кричу я, бросая ей кость, которая с глухим стуком падает рядом с ней.

Она смотрит на нее в полном изумлении. Папа опять тянется к ней, его лицо залито кровью.

Я зажимаю руками уши. А последнее, что перед собой вижу перед тем, как закрыть глаза, это мама – стоит на коленях в лунном свете и сжимает в руках кость, занеся ее высоко над головой.

Через какое-то время, когда мне кажется, что окрестный воздух успокоился, открываю их опять. Мама лежит рядом с закрытыми глазами. Я думаю, что она умерла, но она дышит, что уже хорошо.

На бесформенную груду, лежащую в свете фар, даже не смотрю.

ЖИРНЫЙ КРАСНЫЙ КРЕСТ.

«В глаз ему иглу воткни», – довольным тоном произносит Бледняшка Колли. Но я смайлик в виде кричащего в ужасе призрака. Я не могу переварить всего только что случившегося. По всему моему телу пробегают волны дрожи. Внутри ворочается какая-то влажная горячая жижа, и меня начинает тошнить.

Видя, что я расстроена, Бледняшка Колли тоже впадает в грусть. Превращается в холодный, серебристо-золотистый туман, диадемой опускающийся мне на виски. На деле это приносит огромное успокоение, поэтому сердце у меня в груди тут же угомоняется, а мир на периферии зрения останавливает свою пляску.

«Я всегда думала, что ты ненастоящая, кто-то вроде воображаемой подруги, – говорю ей я. – Но когда мама рассказала про вставку, мне подумалось, что в этом и в самом деле есть смысл, что у меня и правда наследственный умственный сбой. Так кто же ты такая, Бледняшка Колли?»

«Ты и сама это знаешь».

Теперь мир превратился в полную бессмыслицу, и все мои представления оказались ошибкой. Я произношу то, что у меня на сердце, хотя это и полная ерунда.

«Думаю… Я думаю, ты моя сестра».

«Правильно…» – удивленно тянет она.

«У меня болит бок, Бледняшка Колли».

«Я знаю, – отвечает она, – но тебе нельзя останавливаться».

«Я так рада, что ты рядом со мной».

Она протяжно вздыхает, простирается над моей головой и заключает меня в свои золотисто-серебристые объятия.

«Я тоже».

И вдруг я чувствую, что ее очертания начинают тускнеть.

«Дальше мне хода нет, – говорит она, – я все-таки все сделала правильно, так? Помогла, хотя порой меня охватывало такое замешательство… Всякие лоси, лососи…»

«Ты была просто великолепна, – говорю ей я, – озарила мне путь и нашла кость, чтобы его ударить».

«Марокко, Маврикий, Монако…».

Она тает, и вскоре от нее в воздухе остается лишь серебристая пыль. Голос слабеет и переходит в шепот.

«Мормоны, Мрак…»

«Подожди, Бледняшка Колли, подожди! – воплю ей я. – Стой!»

Она же мне так нужна. Мы с ней всегда были вместе.

«О, славно, – совсем тихо говорит она, – они пришли». В ночи блекнут даже серебристые искорки, и через секунду кроме завывания ветра уже больше ничего не слышно. Бледняшка Колли ушла. Как же мне тоскливо. Тоскливо и тяжело, ведь я только-только сообразила, кто она такая.

– Колли?

Мама пришла в себя. Ее глаза устремлены куда-то мне за спину, в сгущающуюся за светом фар папиной машины тьму. Там, на самой периферии освещенного пространства, что-то движется.

– О господи, – говорит мама, – они пришли.

Роб

Он ступает в круг света, как хозяин, хотя в некотором роде так оно и есть. Здесь много лет был его дом. Постарел, поседел, шерсть поредела и торчит клочьями. Но нашлепка из зубного цемента на голове в целости и сохранности. Впрочем, я узнала бы его и без нее. Будто услышав мои мысли, он поворачивается ко мне, скалится, и я вижу, что в его мощной челюсти не хватает пары зубов. Я вижу свое отражение в его золотистых глазах. В них – вся пустыня. Он до сих пор король.

– Замри, – тихо говорю я Колли, – и чтобы ни мускул не шевельнулся.

Попросить ее закрыть глаза на случай, если придется бежать, не могу. Хотелось бы, чтобы могла.

Потом подходят ближе и другие, выступая из тени густой стрельчатой травы. Наверняка вырыли где-то под забором проход. Их с полдюжины. У каждого желтые глаза, но чистокровными койотами их не назовешь. У одного на голове пружинится резвый хохолок. У другого золотисто-коричневая, как у немецкой овчарки, шерсть. Мягко ступая лапами, койот подходит к Ирвину и на миг останавливается. Потом опускает голову, хватает своими могучими челюстями отворот его брюк и тихонько, осторожно на себя тянет.

Ирвин шевелится, у него трепещут пальцы, а с губ срывается звук отвращения, словно ему в рот сунули какую-то мерзость. Койот замирает, потом тянет опять. Можно сказать, даже вежливо. Поиграем? Ирвин опять шевелит пальцами, будто в надежде, что ему протянут руку помощи.

Я могла бы схватить оружие в виде кости, которая лежит от меня в паре футов, скользкая от крови. Могла бы с криком броситься на собак. Возможно, это бы сработало. Я делаю глубокий вдох и мысленно рисую древо возможных решений. Вспоминаю Энни, ее хрупкие ручки и ножки, на которых так легко оставить синяки, взгляд ее больших глаз и ее веру в то, что мир – это пристанище доброты. А когда поворачиваюсь, встречаюсь взглядом с Колли. Моя странная, умная дочь, которая так не ладит с окружающим миром.

В итоге я не двигаюсь с места.

Другие псы тоже подходят ближе. Собираются вокруг Ирвина и сообща волокут его под тень от карнегии. Протяжно вздохнув, я швыряю им вслед окровавленную берцовую кость. Нинева. Все это время ее кости лежали здесь. Надеюсь, она не мучилась и ее смерть наступила быстро. От своры отделяется небольшой коренастый пес с большими ушами, хватает кость и горделиво уносит во тьму.

Произошедшее отнюдь не кажется им странным. Я давно приучила этих потомков своры Сандайла кормиться здесь, у забора по периметру наших владений.

– Пойдем, солнышко, – говорю я Колли, – у нас с тобой еще много дел.

И ласково поднимаю ее на ноги. Ее тельце, обычно такое напряженное и ершистое, когда я к ней прикасаюсь, сейчас на удивление податливо. Неужели этим вечером я нанесла ей бóльшую травму, чем когда-либо нанес бы Ирвин? Впрочем, в этих мыслях нет никакого смысла. Свой выбор я сделала, и теперь нам всем с этим жить.

Водительское сиденье все еще хранит его тепло. В машине стоит запах Ирвина, всегда казавшийся мне слишком чистым, и меня бросает в дрожь. Его мобильник лежит на приборной доске. Аккумулятор и сим-карту он аккуратно положил в держатель для чашек.

– Это он зря, – говорит Колли, произнося первые после случившегося слова, – чтобы не отследила полиция, достаточно просто выключить телефон.

– Умная девочка, – говорю я, – какая же ты у меня умница.

Колли ничего не отвечает. Мы обе понимаем, что это означает. От этого после случившегося я должна чувствовать себя лучше, но ничего такого даже в помине нет.

Мы едем обратно по ухабистой земле, раскачиваясь из стороны в сторону, чиркая днищем о камни и кусты. Под нами что-то трещит, наверняка ломаясь. Да и плевать. Мы катим к автомагистрали. Куда именно, Колли не спрашивает, возможно, знает сама. Свет фар на дороге кажется странным. Мы плывем, как космический корабль или обитатель морских глубин. Помимо прочего я думаю, что здорово схлопотала по голове. Онести восстает, еще темнее, чем окружающая мгла.

Я съезжаю с дороги и лавирую в джунглях искореженного металла и крошащегося кирпича. А когда подкатываю к большому шахтному стволу, останавливаюсь и открываю дверцу. Лучи фар выхватывают из тьмы вход в шахту. Догадавшись, что я собралась делать, Колли кричит:

– Нет! Только не сюда! Они же здесь живут!

Теперь, когда она произнесла эти слова, я и сама слышу их тявканье и скулеж, зловещими отзвуками отражаемые стенами тоннеля. На охоту сегодня вышла далеко не вся свора. И в этот момент в безысходной темени эхом раздается пронзительная и протяжная песнь щенка койота. Ночная музыка пустыни, колокольный перезвон, доносящийся из глубин земли.

Я захлопываю дверцу и еду дальше, забирая влево. Мы подруливаем к другой шахте – шире и заброшенной гораздо раньше. Будем надеяться, что и глубже.

Я выключаю двигатель. Фары и лампочка в салоне остаются гореть. Это мера предосторожности. Мы заходим за машину и начинаем толкать. Она катится по каменистой осыпи, свет тускнеет на глазах, как падающая звезда. Доносится грохот. Раскат такой, будто наступил конец света. Вход в шахту освещен леденящим душу призрачным светом, идущим снизу – то ли там течет вулканическая лава, то ли поселился демон из загробного мира.

Колли не сводит с него глаз и говорит:

– Как же мне теперь будет одиноко…

Ее слова для меня как острый нож в сердце. Я глажу ее по голове и говорю:

– Бедное ты мое солнышко… Не бойся, я всегда буду рядом с тобой, стану тебе не только мамой, но и папой.

– Я не о том, – отвечает она, – мне страшно не хватает Колли.

От этой фразы мне дышит в лицо жуткий зев чего-то мрачного и зловещего. Неужели после сегодняшних событий моя дочь повредилась в уме?

Рядом кто-то тихо плачет. Оказывается, это я сама.

Колли невесомо накрывает своей ладошкой мою руку и говорит:

– Не переживай, мам. Я знаю, по-другому ты поступить не могла.

Я протяжно вздыхаю. Надо держаться, хотя бы ради нее. Я ласково беру ее руки и высоким, писклявым голосом говорю:

– Пойдем… Пойдем отсюда, солнышко.

Еще несколько мгновений из глубин земли пробивается свет фар. Потом они гаснут.

Эрроувуд

Колли бежала, рассекая утренний туман, низко пригибаясь к земле и вглядываясь в следы на мягкой земле. В полном соответствии с ее ожиданиями они вели к Западной башне, в которой жили Дикарки из девятого класса. Скорее всего, они до сих пор спали после ночных занятий, представляя собой идеальную добычу для мисс Грейнджер и ее золотистых глаз.

С легким скрипом отворив дверь, Колли скользнула во тьму лестничного колодца. Воздух был прогрет дыханием четырех десятков девушек, видящих сны. Она и правда услышала цокот когтей по камню, будто между рядами их кроватей расхаживает огромный золотистый пес, или ей показалось?

Руки девочки все еще покрывали крохотные пурпурные пятнышки. Подумав о том, что ей предстоит совершить, она нахмурилась, но Эрроувуд давно приучил ее к мысли, что правильный выбор зачастую бывает самым трудным.

– Что, все не терпится записаться в герои?

Колли медленно повернулась. Из тумана выступила черная тень.

Девочка подбежала к Джек и бросилась ее обнимать.

– Ты вернулась… – прошептала она. – Теперь все опять будет хорошо.

Но Джек ее оттолкнула.

– Хватит.

Колли увидела, что ее глаза превратились в две мерцающие золотые монетки.

– Она тебя заколдовала, – прошептала она.

– Да, – ответила Джек, – так будет лучше. Не надо больше заморачиваться уроками игры на мандолине, отстаивать честь школы, лезть из кожи вон, чтобы отличиться и доказывать, что ты само совершенство. Теперь мы с мисс Грейнджер носимся по ночному небу, забираемся к людям в спальни и, пока они видят сны, пожираем их воспоминания. Колли, ты знала, что обрывки памяти на вкус, как теплая газировка?

– Но так быть не должно, – возразила Колли.

– Думаешь, ты такая умная, – сказала Джек, – сожгла этот пурпурный собачий шалфей, чтобы нас призвать. Решила заманить в ловушку. Да ты до сих пор им воняешь. Только ничегошеньки у тебя не получилось. Знаешь, она ведь уже там, наверху. Все эти девушки умрут. Как и ты.

Из башни донесся негромкий шум, будто кто-то разорвал ткань.

– Тебе ее не одолеть, – сказала Джек.

– Верно, – ответила Колли, – мне ее и не одолеть, но нам на пару это вполне под силу.

– Нет, – возразила Джек, подошла к Колли и железными клещами схватила ее за плечи, – я сейчас сожру твои воспоминания.

Колли с быстротой молнии выхватила из рукава опасную бритву и полоснула ею по глазам Джек. Та ахнула, отшатнулась и закрыла руками лицо. Слишком поздно – Колли уже выдернула из ее глазниц глаза. Сверкая в воздухе, золотые монеты полетели вниз и беззвучно исчезли, так и не упав во влажную траву.

Джек медленно отняла руки, озадаченно моргнула и посмотрела на Колли. Ее радужка приобрела привычный голубой цвет.

– Быстроты тебе не занимать.

– У меня отличные рефлексы, – сказала Колли. Об этом ей всегда говорила учительница физкультуры миссис Улонг.

С верхних этажей башни донесся тот же звук, похожий на вздох, словно там опять рванули ткань.

– Мы опоздали, – произнесла Джек.

– Но мы можем спасти хотя бы кого-то из них! – сказала Колли.

– Ты использовала их… – продолжала Джек.

– Мне надо было заманить ее сюда с помощью пурпурного собачьего шалфея, чтобы она привела сюда и тебя. А потом чем-то ее отвлечь, чтобы получить возможность снять с тебя ее чары.

– Да, постаралась ты на славу, – сказала Джек, и Колли на миг подумала, что она на нее злится. Но потом подруга обняла ее, крепко прижала к себе и спросила:

– Мы правда сможем с ней справиться?

– Надеюсь, что да. Я ведь ее дочь… Потом она сделала своей дочерью тебя, помнишь? Еще сказала, что дочери – это могущественная магия. Но теперь мы с тобой сестры, а это тоже магия будь здоров.

В руке Колли опять раскрылась с щелчком опасная бритва. Взяв ее за другую ладонь, Джек почувствовала прикосновение ее тепла.

– За Эрроувуд, – прошептала Джек.

– За Эрроувуд, – выдохнула Колли.

И вот так, держась за руки, они вместе стали взбираться по ступеням башни.

Роб

Мы с Колли идем в Сандайл, все больше отдаляясь от автомагистрали. Я смотрю на свои руки, залитые лунным светом, скользкие от крови и грязи.

Вряд ли стоит удивляться, что Ирвин приехал сюда меня убить. В конце концов, именно это я и планировала. Что делать, мне подсказала сестра. По прочтении ее письма мне сразу стало понятно, что вставку Колли я делать не буду. Джек указала мне другой путь. «Дети – те же зеркала, отражающие все, что с ними происходит. И надо заботиться о том, чтобы их всегда окружало только добро. Запомни это, Санденс».

Ирвин к добру не имел никакого отношения. Вид того, что с недавних пор стала отражать Колли, был мне невыносим. А отражала она не что-то, а Ирвина.

Как его сюда выманить, я хорошо знала. Отвечать на звонок один раз из семнадцати. Без конца демонстрировать раздражающие признаки то неповиновения, то капитуляции. То потянуть, то отпустить, то опять потянуть, а потом снова отпустить, чтобы веревка то провисала, то превращалась в тугую тетиву. Напрочь его игнорировать. Всему необходимому я научилась уже давным-давно – извлекла уроки из общения с ним и из нашего брака. Из того, как он бесился, когда его не считали центром вселенной. Из того, сколько боли нужно выказывать, чтобы он не устоял перед соблазном подойти ближе и посмотреть повнимательнее. Я знала, что смогу довести его до такого стресса, чтобы из него полезли опарыши, смогу заставить его приехать сюда, дабы разом со всем покончить. В особенности тонким искусством эквилибристики стала пара последних посланий.

«Думаешь, ты сама все решила? – написал Ирвин. – Нет, дорогая, это не ты меня, а я тебя бросаю. Ханна может дать мне гораздо больше».

«Надеюсь, ты будешь с ней счастлив, – ответила я, чуток подумала и добавила: – Она каждый раз будет заставлять тебя снимать обувь у входа. Ты знаешь, как она в этом отношении настойчива».

Ирвин этого терпеть не мог.

«Никто не может меня ничего заставить».

Надо полагать, они с ней цапаются. Возможно, Ханна уже поняла, на какую паршивую пошла сделку.

«Все дело в том, что ты просто боишься остаться без женщины».

Похоже, так оно и было.

«Осторожней на поворотах, Роб. В противном случае я возьму девочек и вернусь на восточное побережье».

«Ханна не согласится, чтобы ты у меня их отобрал».

«Тогда я поеду один. Ты никогда меня не понимала, Роб».

Я минуту подождала и отписала:

«Да пошел ты».

Ответил Ирвин только через час. Он всегда был мастак выдерживать паузы.

«Не обязательно было так со мной говорить. Все кончено. Когда вернешься, попробуем поговорить, как цивилизованные люди».

«Как жена я лучше ее».

Последнее сообщение так и не было доставлено. Я знала, что он, скорее всего, выключил телефон, направляясь сюда. Потому что за долгие годы хорошо поняла, с каким рвением, с какой нежностью мой муженек обожает устраивать мне сюрпризы.

Все было спланировано заранее. Я схватила Колли и попыталась запереть ее в ее комнате, где ей бы ничего не угрожало, но она убежала. А после его приезда я собиралась разбудить в его естестве опарышей, зная, что они копошатся у самой поверхности. Он бы погнался за мной по ночной пустыне, по нашей земле, которую я так хорошо знаю, и тогда мне не составило бы никакого труда заманить его к выкопанной специально для него могиле за частоколом среди дохлых псов.

Вставку из шприца я выдавила – нажала на поршень и смотрела, как пурпурная жидкость тонкой струйкой исчезает в канализации. Собиралась вызвать у Ирвина остановку сердца с помощью наполненного воздухом шприца. Это называется легочная эмболия. Эту мысль я позаимствовала у Колли. Она тогда за завтраком еще споткнулась на этом слове. Эм-бо-лия. Или эмбаблия? Да нет, точно эмболия.

Сделать это с помощью шприца, в котором раньше содержалась вставка, мне казалось правильным. И к тому же это было испытанием веры. Избавившись от его содержимого, я получу гарантию, что никогда в жизни не сделаю вставку собственной дочери.

Я понимала, что, если смогу подобраться к нему достаточно близко, все будет хорошо. Странно, но мне почему-то хотелось дать ему шанс, чтобы на этот раз мы схватились с ним на равных.

Я вспоминаю, как он со мной боролся, как ему в глаз вонзилась игла, и содрогаюсь. Опять чувствую, как трещит его череп, не выдерживая моих ударов. Мне опять пришлось стать убийцей. Надо полагать, все эти годы меня попросту подкарауливал злой рок. В конечном итоге все совершает вокруг циферблата поворот. Я сделала это ради своих дочерей. И ради тех, кто покоится здесь, в этих пустынных песках. Древо возможных решений всегда приводит куда надо, даже если у тебя нет ни малейшего желания туда идти. Но как же все пошло не по плану. Как бы я хотела, чтобы Колли никуда не убежала. Просто хотела ее напугать, но явно перестаралась. Больше всего я жалею, что она все это видела. У меня не было ни малейшего желания причинять ей боль.

Вот такая вот она, история, которая всецело меня определяет. У меня болит нога и все плывет перед глазами. Ближе и ближе подступает холод. Будет смешно, если пустыня поглотит меня после всего, через что мы прошли.

Мне надо о многом подумать. Что кому говорить. И какую сочинить историю, выстроив ее по маленькому кирпичику. Но все будет хорошо, я это точно знаю. Пустыня умеет хранить тайны. Ирвин собирался вернуться на восточное побережье. В последнее время ссорился с Ханной и в итоге решил нас обеих бросить, о чем и говорится в его сообщениях. Если он, как я подозреваю, уже успел выпустить на нее своих опарышей, она наверняка это тоже проглотит.

Я иду на собачье кладбище и засыпаю вырытую для Ирвина могилу. Вымоталась вусмерть. Рядом на корточках сидит Колли, держа в руке фонарь. Я даже не предлагаю ей уйти или вернуться в дом. И, хотя ни о чем ее не прошу, она не отходит от меня ни на минуту. Мы так сейчас нужны друг другу. Потому как сделали это вместе.

– Как думаешь, твоя сестра все еще где-то здесь? – спрашивает она, глядя на теряющийся во мраке Сандайл. – Ты ее когда-нибудь видишь?

– Нет, – отвечаю я и легонько касаюсь ее руки, стараясь утешить. Непонятно только, кого – ее или себя. – Джек умерла.

И впервые за все время эти слова кажутся мне правдой.

– Собаки появились, когда я нажала кнопку «Взять», – шепчет она, – вышли на охоту.

– Они постоянно сюда приходят, солнышко. Ты слышишь меня? А пульт управления старый и давно сломался. Так что твоей вины в случившемся нет.

Закончив, я тяжело опираюсь на лопату. На миг ночной воздух будто пронизывает запах крови того далекого жаркого дня. Перед мысленным взором встает плетеная колыбелька у могилы и маленькая Колли, размахивающая кулачками. Как же я любила ее ручки, когда она была младенцем, таким проворным и умным, и всегда хватала мою ладошку, словно не желая меня никуда отпускать. Как все это могло стереться из моей памяти?

Будто прочитав мои мысли, она тянет ко мне свою ручку. Но тянет как-то неуклюже, потому что не привыкла просить у меня любви. Я обнимаю ее и покрываю поцелуями ее голову, оставляя на ней пятна крови. Он выбил мне зуб, но теперь это не имеет никакого значения.

– Я люблю тебя, – говорю я ей и с силой прижимаю ее к себе, стараясь не давить на ушибленные бока. Так или иначе, но мне это удалось. Я спасла обеих моих дочерей.

– Вставки больше нет, – напряженным, тихим голосом произносит Колли, – в шприце ничего не оказалось.

– Я сама вылила его содержимое, – отвечаю я. – Она нам совершенно не нужна, потому что теперь у нас все будет хорошо. Вам с Энни больше ничего не угрожает.

Я слегка сжимаю ее ладошку и продолжаю:

– Колли, это ведь папа вытворял все это с животными, да? Теперь ты можешь мне сказать. Не бойся, он больше не сможет сделать тебе ничего плохого.

– Это была не я, – отвечает она, и окружающий мир пошатывается. Меня охватывает облегчение. Мне было невдомек, какое напряжение сковывало меня последние пару дней. Или даже последний десяток лет. Сейчас не мешало бы поспать.

– Мам, нам надо срочно ехать за Энни.

У нее почему-то взрослый не по годам взгляд. Что-то явно не так. На этом эта история должна была закончиться, но теперь я понимаю, что ее ждет продолжение. В голове проносится жуткая мысль, над разумом простирается крыло затмения.

Колли

Мама целует меня в голову разбитыми губами, касаясь щеки. Теперь у меня на волосах ее кровь. Я думаю о том, как же сильно она пыталась меня защитить. Мамы, они ведь как пустыня – их порой тоже нельзя остановить.

Теперь я обязана ей доверять. И посвятить ее в главную тайну, которая правит всей моей жизнью. Поэтому я делаю глубокий вдох.

– Мам, нам надо срочно ехать за Энни.

– Что ты хочешь этим сказать?

Но в ее голосе уже слышится понимание, она уже обо всем догадалась, хотя ей совсем этого и не хочется. Такое ощущение, что темнота сделала ее прозрачнее, и теперь я явственно могу слышать все, что она чувствует. Я вдруг понимаю, что любовь порой может быть столь же мучительной, что и боль. Интересная мысль, но сейчас у меня на нее нет времени. Надо, чтобы она все поняла.

– Нам надо срочно ехать за ней, мам, – говорю я и дергаю ее за руку. Она спотыкается. В свете луны видно, что один ее глаз закрылся и превратился в тонкую горизонтальную линию, как сурово сжатый рот.

– Погоди, Колли, я… Мне что-то нехорошо.

– Нет! – воплю я. – Скорее! Нам надо торопиться! Энни нельзя оставлять с миссис Гудвин наедине.

– Что?

Как же эти взрослые порой туго соображают. Но в этот момент до нее начинает доходить. Я чувствую, как по ее душе тошнотворной волной прокатывается понимание. Она ахает и на миг безвольно оседает. Мне ее жаль. Не хотела я этого делать, но выхода нет.

– Никаких препаратов от диабета Энни не принимала! – говорю я. – Все было спрятано в лампе. Той самой, что в форме звезды. Папа сказал, что она взяла ее с собой к миссис Гудвин…

Мы несемся к дому. Из входной двери на крыльцо и деревянную вывеску «СОБАКАМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН» выплескивается желтый свет. Я запрыгиваю на заднее сиденье маминой машины, сама она со стоном садится за руль, но никак не может вставить дрожащими пальцами ключ.

– А двери ты запирать не будешь?

– Брось, – нетерпеливо отвечает мама, – это всего лишь дом.

А когда двигатель с ревом оживает, добавляет:

– Ну слава богу.

Когда мы, накренившись набок, рвем с места, из-под колес летит грязь. Как бы мне сейчас ни было страшно за Энни, я все равно оглядываюсь назад и последний раз смотрю на Сандайл, где теперь мирно покоится в земле Бледняшка Колли. Мне никогда не приходило в голову задуматься, каким образом ей удалось поехать со мной, если учесть, что у меня нет ее косточек. Все потому, что ее косточки – это я сама. Она внутри меня. По крайней мере, была раньше. Я знаю, что больше никогда ее не увижу.

Младшую сестренку всегда надо защищать. Это одна из прописных истин, которые мама вбила мне в голову. А Энни такая маленькая и милая. Я с самого начала знала, что в специальных приютах, куда отправляют трудных детей, ей долго не протянуть. И поэтому, когда застала ее в тот день с щенком Дампстером, вырвала у нее клятву ничего никому не говорить и сама тоже сохранила все в тайне. Бедный Дампстер. Я велела ей покончить с ним как можно быстрее, хорошо видя, что он уже достаточно намучился.

А потом постоянно пыталась ее остановить, но это просто невозможно. Такова ее сущность.

Помогать бледняшкам я умела всегда. В отличие от других, меня они не боятся. Я принимаю их такими, какие они есть, не пытаясь превратить во что-то другое. Первым, что мне запомнилось в жизни, стал засохший, мертвый цветочек на бордюрном камне, на который упал мой взгляд. Я понятия не имею, где и когда это случилось, вероятно, была совсем маленькая, но могу точно сказать, что от него отделился крохотный серебристый цветочный призрак и без следа растворился в воздухе. Потом выяснилось, что, если хранить косточки животных и стебельки цветов, они остаются со мной и о них можно заботиться. Поэтому, когда Энни доводит начатое до конца, косточки, которые после этого остаются, я беру себе. Если после смерти зверушки хотят уйти, я отпускаю их на все четыре стороны. Если же нет, я составляю им компанию и дружу с ними, чтобы им не было грустно. Большего сделать я не в силах.

Родители считают, что дети не замечают их ссор, но они заблуждаются. Лежа в тени, отбрасываемой абажуром розовой лампы, мы с Энни слушали, как они змеями шипели друг на друга. Когда в доме выключают свет, я, зная, что она не любит ночей, иногда украдкой пробираюсь в ее комнату. Думаю, в это время ее одолевают дурные мысли. Вероятно, в ночные часы у нее появляется слишком много времени размышлять о собственной сущности. Я держала Энни за руку. В те ранние осенние дни стояла жара, и окна были открыты нараспашку. Время от времени в антимоскитную сетку с глухим стуком бился жук или мотылек.

– Мама с папой разведутся, – сказала Энни.

– Придумаешь тоже, – возразила я.

– Нет, правда. Папа крутит любовь с нашей соседкой Ханной.

– Зови ее миссис Гудвин. Так или иначе, это неправда.

– Я сама их видела. Они думали, что я у Марии, но мы перенесли встречу на другой день. Папа ведь никогда не смотрит в календарь.

– Тсс… – цыкаю на нее я. – Лучше не думай об этом, чтобы лишний раз не волноваться. – О папе и миссис Гудвин я уже и так все знала. – Просто он у нас такой.

Папа находит новую женщину, пару месяцев крутит с ней роман, потом бросает, и жизнь возвращается в прежнее русло, по крайней мере, до следующего раза.

– Бог хочет, чтобы она умерла, – говорит Энни. – А ее косточки ты бы могла повесить на стену. Вот было бы здорово!

– Ты не сделаешь этого, Энни. Я не шучу. Тебя поймают. Знаешь, что тогда будет?

– Знаю, Колли, тюрьма для малолетних преступников. Как же с тобой скучно. Я могу подстроить все так, будто это она сама. Взрослые порой так делают.

Она протянула руку и погладила пальчиком розовую лампу в виде звезды.

– Колли, ты знала, что в ней есть тайник? Лучше всего, если в этот момент мамы не будет дома, – задумчиво сказала она. – А то она вечно не спускает с меня глаз, ведь я у нее в любимчиках.

– Ладно тебе, – говорю я, желая ее отвлечь, – давай лучше придумаем какую-нибудь историю о принцессах, они ведь так тебе нравятся.

Пытаться Энни от чего-то отговорить – занятие далеко не лучшее. Она начинает злиться, а этого и врагу не пожелаешь. Я несколько раз пыталась отнять у нее розовую лампу в форме звезды, но успеха так и не добилась – мама всегда ее ей возвращала.

На какое-то время меня охватило ощущение, что Энни обо всем забыла. Решительно занялась любимым делом и почувствовала себя счастливой. Бродячий котенок, суслик, пара белок. Она тайком выбирается из дома и бродит по окрестностям в поисках больных или раненых зверушек. Некоторые окрестные жители разбрасывают на своих участках что-то вроде пестицида, от которого мелкое зверье слабеет и становится медлительным. Я об этом читала. По возможности я помогала ей прятать тела, а косточки забирала себе, чтобы им не было одиноко.

– Их в любом случае ждет смерть, – постоянно твердит Энни, – я просто отправляю их на небеса чуточку раньше.

Ветрянку Энни, надо полагать, подцепила в доме миссис Гудвин, когда каким-то образом пробралась туда, чтобы осуществить задуманное. Но в тот раз, похоже, что-то пошло не по плану.

Увидев, что она сняла варежки, я примотала их обратно.

– Ты себя всю расцарапаешь, Энни. И у тебя до конца жизни останутся шрамы. Это тебе совсем не понравится. – В моем голосе пробивалось раздражение. Она прекрасно знала, что не должна была их снимать. – К тому же мама просто взбесится, а виновата во всем, как водится, окажусь я.

В итоге Энни провернула дело так, что всех собак мама действительно повесила на меня, – а я даже помогла ей в этом. Что именно она сделала, я поняла только тогда, когда мама нашла в моем тайнике в полу крышечку от пузырька. Мне и в голову не приходило, что Энни вообще знает о моем тайнике.

Значительно позже я тайком прокралась к ней в комнату.

– Энни, – прошептала я, – ты все подстроила так, будто это я стащила папино лекарство, а потом им тебя отравила. К тому же теперь она думает, что со зверушками все это творю я.

– И согласись, Колли, я сделала по уму, разве нет? Даже проглотила несколько дражешек «Тик-Так», чтобы меня стошнило и все выглядело так, будто ты скормила мне его таблетки. Хотя на самом деле приберегла их для Ханны.

Ума ей действительно не занимать. И спланировала она все самым тщательным образом.

– Не Ханны, а миссис Гудвин. Ладно тебе, Энни, не говори глупостей. Ты же не хочешь сказать, что все это взаправду?

– Конечно, взаправду, – ответила она.

– Тогда мне придется обо всем рассказать маме, – сказала я и попыталась представить, как ее можно было бы за это наказать. Но так и не смогла решить, что в этой ситуации было бы уместным. Все в одночасье приобрело гораздо более серьезный характер, и мне требовалась помощь взрослого, способного подсказать, как поступить.

– Если ты ей скажешь, я вместо Ханны подсуну таблетки маме. К тому же она все равно тебе не поверит.

Взвесив все варианты, я решила, что пусть мама лучше думает, что все это сделала я, включая и историю со зверушками. Благодаря этому у Энни будет время остыть. Если оставить ее в покое, она порой и правда остывает. Мне казалось, что, пока она лежит больная в постели под присмотром кого-то из взрослых, а миссис Гудвин дома не одна, а с мистером Гудвином и их мальчиками, Энни вряд ли сможет что-то сделать. Но теперь я опасаюсь, что ошиблась в своем выборе.

Смайлик в виде орущей мордашки.

С такой скоростью мама на моей памяти еще не ездила.

– Ну почему, почему я не догадалась? – снова и снова твердит она. – Почему?

Щенок Дампстер сделался совсем маленьким и юркнул ко мне в рукав. Я боялась, что потеряла его вместе с Колли, но он приковылял на своих трех лапах в тот самый момент, когда мы сели в машину. Поскольку где-то там покоится его косточка, думаю, какая-то его частичка навсегда останется в Сандайле.

– Как бы нам не опоздать, – говорю я, почти уверенная, что так оно и будет. – Как бы она уже не скормила Ханне лекарство.

– Миссис Гудвин, – на автомате поправляет меня мама, несколько раз зажмуривая и открывая глаза, будто ей мешают контактные линзы. – Успеем. Она не станет этого делать… Энни сама не понимает, что делает. Она очень умна… Сообразительная девочка…

Мама без конца себе таким вот образом противоречит, каждой следующей фразой перечеркивая предыдущую.

Я вспоминаю картину, озаренную светом Бледняшки Колли. Два борющихся силуэта. Плоть против плоти. И молниеносно захлопываю свой разум. БОЛЬШОЙ КРАСНЫЙ КРЕСТ.

– Мам?

– Что, Колли?

– Я и в самом деле обалденно провела в Сандайле время. Только ты и я – это было здорово.

Она слегка смеется сквозь слезы.

– Ты самая странная девочка на всем белом свете, – говорит она, – в точности как твоя мама.

В ее больших глазах стоит блеск. Она вытирает рукой щеку и говорит:

– Я тоже отлично провела время.

– А если мы опоздаем? – спрашиваю я. – Что с ней будет? В смысле с Энни?

– Мы ее защитим.

Ее губы сжаты в невидимую линию.

– Но как?

– Не знаю. Я что-нибудь придумаю.

Мама права. Если мы не защитим Энни, в конечном итоге она окажется в тюрьме для малолетних преступников, и мне ее будет страшно не хватать. Я уже сейчас чувствую боль от расставания с ней. Если ее упекут за решетку, она может умереть. И наверняка будет много плакать. Стоит мне только об этом подумать, как у меня у самой щиплет в глазах, а сердце в груди грозит вот-вот разорваться. Тюрьма для Энни точно не вариант.

Защищать ее нам придется до самого конца. У меня никак не идут из головы мысли о продолжительности человеческой жизни. Когда-нибудь умрет мама, и я останусь с ней совершенно одна. Сколько лет мне суждено будет переживать за Энни и постоянно ее опекать, следя за тем, чтобы она никому не причинила зла? Я уже так устала, а ведь мне только двенадцать. Какая-то частичка моего разума вспоминает о вставке, жалея, что мама от нее избавилась. Вполне возможно, что Энни она бы помогла. Получается, я плохой человек, ведь сестренку надо принимать такой, какая она есть.

На что надеяться, теперь неизвестно. Я знаю только одно: что бы ни случилось, отныне Энни навсегда предстоит стать часами, отсчитывающими мою жизнь.

В два часа ночи мы с ревом врываемся в Сьело. Мама вся дрожит, а когда вписывается в поворот, у нее с руля чуть соскальзывают потные пальцы. От частого, сбивчивого дыхания ее грудь ходит ходуном. Мы подались вперед, до предела натянув ремни безопасности, будто от этого машина может поехать быстрее.

На нашей улице темно. Район у нас хороший, и спать здесь ложатся рано. И только в конце квартала горит огонек. В спальне на втором этаже дома Ханны сияет маленькая розовая лампа – настоящей путеводной звездой, указывающей нам путь домой.

Послесловие

В начале работы над «Страшными историями Сандайла» я точно знала, что хочу написать об отношениях между матерями и дочерьми, о природе и воспитании, о семье и свободе воли – о всем том, из чего состоит человек. Люди размышляли и продолжают размышлять на эти темы с тех самых пор, как вообще появились. Где среди этих «сил» лежит наша истинная природа? Насколько мы – это мы и почему? Я знала, что роману нужна структура, в которой будут отражены все эти вопросы, – но какая именно?

И только наткнувшись на сайт под названием The Black Vault (https://www.theblackvault.com/documentarchive/), где хранятся тысячи рассекреченных документов ЦРУ, я нашла ключ. Меня заинтересовал один конкретный эксперимент, проводившийся в рамках проекта МКULTRA, – его целью был поиск и изучение средств манипулирования сознанием.

В конце 1960-х годов в Лэнгли, штат Вирджиния, ученые из ЦРУ вживляли в мозг собак электроды. Они стимулировали системы вознаграждения – в итоге собаки научились искать приятных ощущений, и при помощи ручного контроллера их можно было попросить поменять направление движения и выполнить простые действия. В конце концов ЦРУ удалось заполучить шесть собак «на дистанционном управлении». После, следует отметить, нескольких мрачных проб и ошибок.

Программа модификации поведения включала эксперименты и на людях. Известно, что Теодор Качинский (Унабомбер) во время учебы в Гарварде в конце 1950-х годов входил в группу студентов, подвергшихся одному из этих весьма противоречивых экспериментов. До сих пор не утихают споры о том, насколько страдания и душевные муки, вызванные этой программой, повлияли на его дальнейшее поведение. Родился ли Качинский террористом, или, как некоторые называют его, серийным убийцей, или ЦРУ помогло ему стать таковым?

Через несколько лет эксперименты над собаками в Лэнгли прекратились, поскольку не нашли практического применения. Я считаю, это особенно отвратительно – жадность и вопиющая боль, причиненная живым существам ради инноваций.

И тогда я поняла: я должна написать об этом. Меня удивило, что никто еще не сделал этого до меня.

Самонадеянность экспериментов над собаками в Лэнгли – попытка прыгнуть выше головы, перешагнуть через все те факторы, что диктуют человеческую природу, – стала именно тем, что я искала.

Часть меня жалела, что я вообще об этом узнала. Но, думаю, задача писателя, который работает в жанре готика и хоррор, – смотреть суровой правде в лицо.

Недавно было обнаружено, что собаки и люди сосуществуют дольше, чем считалось ранее, – более 11 000 лет. Мы одомашнили собак, привели их в свои дома, жизни и семьи раньше других животных, даже более полезных, – например, домашнего скота, от которого можно было получить мясо, шкуру и шерсть. Первые одомашненные собаки, несомненно, нужны были для охоты и обороны, но при этом они были нам и друзьями. Возможно, эксперименты над собаками в Лэнгли вызывают у меня особое возмущение, потому что они нарушают наш первый, самый древний договор с другим видом.

После публикации «Страшных историй Сандайла» я поняла, что многие считают эксперименты Мии и Фэлкона выдумкой. И правильно, что это вызывает у читателей такую острую реакцию. Но ради чего тогда нужно писательство, если не для того, чтобы пролить свет на то, кто мы есть и на что способны? Даже если мы, люди, как вид не всегда показаны в романе с лучшей стороны.

Благодарности

Я глубоко признательна чудесному, добросердечному и уморительному Эду МакДональду. Ты с самого начала понял эту книгу и отстаивал ее все время, пока она обретала жизнь. Именно ты устраиваешь лучшие вечеринки-сюрпризы, отпускаешь самые смешные шутки и пишешь самые невероятные книги. Я так рада, что ты есть в моей жизни.

Моему удивительному литературному агенту Дженни Севилл я могу лишь еще раз сказать свое сердечное спасибо – ты насколько же блистательна, настолько и добра. Майклу Дину хочу выразить отдельную благодарность за неустанную, кропотливую работу по экранизации моих книг. Выражаю признательность Эндрю Нюрнбергу и всем членам его команды, особенно Барбаре Барбьери, Рори Кларку, Люси Флинн, Джулиане Гэлвис, Халине Косце и Сабине Пфанненстьель. Я так ценю все, что вы делаете.

Огромное спасибо моему потрясающему агенту в США Робину Страусу. Огромная часть этой истории стала возможной только благодаря вам. Вы с Дэниэль Маттой проделали просто фантастическую работу, чтобы познакомить с моими книгами американского читателя.

Выражаю благодарность моему талантливому английскому редактору Миранде Джуэсс – вы неизменно заботились о книге и привнесли в нее много хороших мыслей. Вы вовсе не привереда, а энергичный двигатель, способный во что угодно вдохнуть жизнь. Мне очень повезло с вами работать. Дрю Джеррисон и Ниам Мюррей, вы обе просто невероятны. Грэм Холл и Хейли Шеферд, я благодарю вас за ваш острый редакторский взгляд, одновременно выражая признательность всей удивительной команде «Viper and Profile». Энрю Франклину хочу сказать большое спасибо за неустанную поддержку моих книг.

Рьяно благодарю моего не менее удивительного американского редактора Келли О’Коннор Лоунсом – вы день и ночь работали над «Страшными историями Сандайла», и в своих похвалах я могу возносить вас до самых небес. Аннельез Мерц и Алексис Саарела, я так ценю ваши усилия, благодаря которым эта книга смогла найти своего читателя, и даже не догадываюсь, когда вам удается поспать. Спасибо Деви Пиллаи, Майклу Даддингу, Джордану Хэнли, Саре Панненберг, Кристин Темпл и всем остальным членам команды «Tor Nightfire» и «Tom Doherty Associates». То, что мою книгу опубликовали вы, стало для меня огромной удачей.

Прекрасные, яркие обложки для книги выполнили Кори Брикли и Кэти Климович в США, а в Великобритании Стив Пэнтон. Они обе передают суть книги в поразительной, совершенно уникальной манере.

Как всегда, я выражаю всю свою благодарность и любовь моей маме Изабель и отцу Кристоферу за то, что они помогали мне с самого начала. Равно как и моей любимой сестре Антонии Уорд и Сэму Эночу, спасибо вам за поддержку, готовность всегда ободрить, прекрасные цветы и мудрые советы. Для меня это очень много значит. Замечательные Вульф и Ривер всегда остаются для меня бесконечным источником радости.

За продолжительные разговоры, помощь и любезности, слишком многочисленные, чтобы их здесь перечислять, хочу поблагодарить Эмили Кэвендиш, Кейт Бердетт, Ориану Элию, Эндрю Фингрета, Лидию Леонард, Крейга Лейенара, Энди Морвуда, Наташу Пулли, Элис Слейтер, Ди Вэнаган, Холли Уотт, Белинду Стюарт-Уилсон, Рэйчел Уинтерботтом и Анну Вуд.

Content

Катриона Уорд
Страшные истории Сандайла

Роб

Эрроувуд

Роб

Колли

Роб

Колли

Роб

Колли

Роб

Эрроувуд

Колли

Роб

Колли

Роб, ког

Колли

Роб, когда-то давно

Эрроувуд

Роб, когда-то давно

Колли

Роб

Роб, когда-то давно

Роб, когда-то давно

Эрроувуд

Роб, когда-то давно

Колли

Роб

Роб, когда-то давно

Роб

Джек, когда-то давно

Роб

Роб, когда-то давно

Роб

Колли

Роб

Эрроувуд

Роб

Колли

Послесловие

Благодарности