Пьесы

СЛОВО О ДРУГЕ

О творчество Юрия Буряковского нельзя говорить в отрыве от его повседневной жизни, — литературная работа была одним из средств утверждения высоких нравственных идеалов, к которым стремился этот добрый, скромный до застенчивости и в то же время глубоко принципиальный человек.

Много лет тому назад на одной из киевских улиц Микола Нагнибеда познакомил меня с молоденьким лейтенантом:

— Это Юра Буряковский, корреспондент «Комсомольца Украины». Сейчас он проходит военные сборы, видишь, какой бравый солдат!

Буряковский смущенно улыбнулся и, как бы извиняясь, сказал:

— Бегу в редакцию. Я был свидетелем такого… хочу рассказать ребятам.

Волнующие чувства переполняли его: за день до нашей встречи в авиадесантной дивизии, при которой он проходил переподготовку, произошло ЧП. Во время зачетных испытаний будущих парашютистов один из отличников боевой учебы первым поднялся в воздух, прыгнул, но… его парашют не раскрылся.

Буряковский тяжело вздохнул:

— Признаюсь, мы все оробели, решили, что испытания будут отложены. И вдруг в тягостной тишине — шаги полковника, командира дивизии. Он молча склонился над погибшим, потом, сняв с него ранец, отошел в сторону, развернул нераскрывшийся парашют, внимательно проверил все стропы, подвесную систему, лямки и ремни. Мы наблюдали, как быстро и ловко сложил он белое полотнище, заново упаковал парашют, надел его на себя, и, подойдя к самолету, приказал завести мотор.

Минут через двадцать полковник прыгнул. Когда над его головой затрепетал шелковый купол, со всех сторон послышалось раскатистое «ура». Испытания продолжались и были успешно завершены. Прошли сутки, а я все не могу успокоиться от потрясения: вот это самообладание! С таким командиром ничего не страшно!

Комсомольского журналиста искренне восхищали люди высокой отваги, ежеминутно готовые к подвигу на благо родной страны. Чувствовалось, что ему хочется подражать им, брать с них пример. Видимо, поэтому я нисколько не удивился, узнав, что через год после нашей встречи этот сугубо штатский литератор оказался в рядах добровольцев, бесстрашно сражавшихся с белофиннами, а позже, в дни Великой Отечественной войны, в составе одной из первых десантных групп под шквальным огнем противника участвовал в форсировании родного Днепра.

Весной 1945 года в жизни Буряковского произошло событие, определившее его дальнейшую творческую судьбу. В сизых от порохового дыма Татрах — чехословацких Карпатах — он, теперь уже военный корреспондент газеты «Советская Украина», повстречался с семидесятилетним учителем-чехом, освобожденным из тюрьмы советскими войсками. Месяц тому назад гестаповцы бросили старика в каземат за то, что он читал своим ученикам одну из брошюр Юлиуса Фучика, призывавшую к борьбе против фашизма.

Фучик! Буряковский уже слышал об этом удивительном человеке, пламенном и неутомимом деятеле коммунистического движения, искреннем друге Советского Союза. Рассказ школьного учителя помог молодому литератору ощутить действенность боевого партийного слова, пробудил в нем горячую симпатию, а затем и подлинную влюбленность в образ бессмертного коммуниста.

Характер каждого человека развивается под влиянием окружающей среды, его духовный облик формируется на основе ярких жизненных впечатлений, незабываемых встреч с людьми и книгами. Николай Островский поведал о своем юношеском увлечении Оводом, несгибаемым борцом за свободу — героем одноименного романа Э. Войнич. «Юноше, обдумывающему житье», Маяковский советовал «делать жизнь» с товарища Дзержинского. Для Юрия Буряковского таким жизненным эталоном стал легендарный автор «Репортажа с петлей на шее».

С настойчивостью добросовестного исследователя Буряковский все последующие годы — почти четверть века — посвящает скрупулезному изучению каждого дня и часа жизни Фучика. Трагедия «Прага остается моей» («Завет живым»), увидевшая свет рампы впервые в 1949 году, знаменует собой лишь начало этого благородного титанического труда.

Пьеса о Фучике вошла в нашу драматическую литературу как несомненное творческое достижение, стала волнующим событием театральной жизни. Свыше семидесяти театров Советского Союза с успехом осуществили постановку этого спектакля, страстно пропагандирующего идею пролетарского интернационализма, несокрушимой солидарности трудящихся в борьбе против гитлеровского террора. Оживший на сцене Фучик со свойственным ему темпераментом обращался к сердцам сотен тысяч зрителей — на русском, украинском, белорусском, грузинском, латышском, марийском, чувашском, абхазском и многих других языках братских народов.

С не меньшим успехом «Прага остается моей» зазвучала на сценических подмостках многих зарубежных стран. Газета «Руде право», центральный орган коммунистов ЧССР, писала по этому поводу:

«Пьеса советского писателя Ю. Буряковского о Юлиусе Фучике и о борьбе нашего народа за мир и свободу является новым значительным событием в деле укрепления нерушимой дружбы народов СССР и народно-демократической республики Чехословакии…»

— Я счастлив тем, что мне выпала честь играть главную роль в этой талантливой пьесе, — заявил в своем интервью выдающийся мастер сцены, артист театра имени Макса Рейнгардта, пламенный антифашист Эрнст Буш.

Высоко оценивая пьесу Ю. Буряковского, румынская пресса отмечала, что в Бухаресте «эти спектакли проходят с особым подъемом, часто напоминают яркую демонстрацию солидарности трудящихся».

В сборнике, посвященном премьере пьесы в чешском Народном театре, вдова легендарного героя, большой друг Советского Союза Густа Фучикова писала:

«Я приношу сердечнейшую благодарность от своего имени и от имени всего нашего народа автору пьесы о Юлиусе Фучике — Юрию Буряковскому. Я глубоко убеждена, что каждый, кто увидит пьесу, так же, как и я, даст присягу — отдать все свои силы, чтоб никогда не возвратились годы ужасов, рабства, войн…»

В маленьком индийском городке Шантиникетоне студентка университета, основанного в свое время великим Рабиндранатом Тагором, показала мне фотографию бомбейской артистки, исполнявшей в пьесе Буряковского роль девушки-подпольщицы Лиды Плахи:

— По окончании учебы я мечтаю стать артисткой и тоже сыграть эту роль!

Не знаю, осуществилась ли мечта шантиникетонской студентки, но полюбившийся ей образ, созданный драматургом Буряковским, действительно полон человеческого обаяния и жизненной правды. Об этом свидетельствует… сама Лида Плаха, ставшая после войны известной чешской артисткой и исполнявшая в спектакле пражского драматического театра «свою» же роль. В статье, написанной ею для московской «Литературной газеты», Плаха рассказывает о сложности стоявшей перед нею задачи — играть лишь себя, воссоздать на сцене до мелочей все, как было, или правильней — следовать обобщенному образу, созданному писателем.

Решение пришло в процессе работы, результатом которой явился незабываемый образ подпольщицы. Зрители восхищенно отзывались об игре актрисы — коммунистка Лида Плаха в жизни и на сцене продолжала борьбу за светлое будущее своего народа, за мир и социализм.

В последующих пьесах — «Жажда» («Дом с двумя антеннами»), «Ее первый шаг» («Час пик»), «Ночь перед чудом» и других драматических произведениях Буряковский остается верен основной теме своего творчества: он воспевает людей героико-романтического склада, цельных, устремленных в будущее, готовых в минуту наибольшего напряжения своих душевных сил к подвигу ради счастья друзей, общества, Родины.

Такой бескомпромиссной в своих поступках предстает перед нами Серафима — женщина с трудной судьбой, мятущаяся, ищущая своего пути в жизни. Сложная внутренняя борьба дает ей право на «чудо» обновления, укрепляет ее протест против обывательщины, мещанской самоуспокоенности, духовной нищеты («Ночь перед чудом»).

Таким принципиальным и последовательным в своих поступках выглядит и Железняк, в чьем образе автору удалось отразить черты человека нового общества, истинного коммуниста («Жажда»). Преемственность революционных традиций, духовное родство представителей разных поколений нашего народа — вот мысли, которые пробуждает в нас пьеса «Ее первый шаг».

Если Серафима должна принять важное жизненное решение в условиях мирного времени, то Лина Горбач свой «первый шаг» делает в обстановке непосредственной опасности, почти буквально под дулом вражеского пистолета.

Драматург не измышляет псевдогероических ситуаций, не наделяет своих героев сверхчеловеческими качествами бесшабашной удали, сомнительной постоянной ясности и ежеминутной готовности к подвигу. С тонким чутьем и тактом художника он рисует образ в развитии, динамику образа, перед читателем предстают реальные люди со всеми сложностями характеров и судеб, со всеми их слабостями и достоинствами, каждый — неповторимый маленький мир в большом мире писательских замыслов.

Безусловную ценность представляют поиски Юрия Буряковского в области художественной формы. Характер исследуемого жизненного материала подсказывает ему и жанровые особенности каждой пьесы: «трагедия», «драма в десяти новеллах и трех письмах», «диалоги» и др. — эти подзаголовки в сущности своей отражают авторские искания, неуспокоенность и неутомимость таланта.

В пьесах Буряковского нет «лобовых» решений, все они во многом неожиданны, своеобразны, наполнены правдивым жизненным содержанием. И при всем этом в них явственно ощущается публицистически заостренная авторская тенденция.

Эта органическая партийность является следствием постоянной и углубленной работы писателя над совершенствованием себя как человека, как личности, как литератора-коммуниста.

Незадолго до смерти Юрий Буряковский закончил работу над документальным романом из жизни Фучика. Роману предшествует эпиграф:

«Товарищам, которые переживут эту последнюю битву, и тем, кто придет после нас, крепко жму руку. Мы выполнили свой долг. Жили мы для радости, за радость шли в бой, за нее умираем. Пусть поэтому печаль никогда не будет связана с нашим именем…

Люди, я любил вас. Будьте бдительны!»

Эти слова Юрий Буряковский привел не случайно: они с максимальной полнотой выражают его собственную гражданскую позицию.

Григорий ПЛОТКИН

ПРАГА ОСТАЕТСЯ МОЕЙ

Трагедия в 4 действиях, 12 картинах

Мы, коммунисты, любим мир. Поэтому мы сражаемся за такое устройство общества, при котором уже никогда не смог бы появиться преступник, который ради выгод кучки заправил посылает сотни миллионов на смерть… Мы, коммунисты, не щадим сил и не боимся жертв в борьбе за подлинный мир, обеспеченный новой организацией человеческого общества.

Юлиус Фучик

ДЕЙСТУЮЩИЕ ЛИЦА:

Ю л и у с  Ф у ч и к — известный чешский писатель-коммунист, член подпольного ЦК компартии.

Г у с т и н а  Ф у ч и к о в а — его жена.

М и́ р е к }

Л и д а  П л а х а } — связные Фучика в подполье.

З д е́ н е к  В е́ н ч у р а — подпольщик, рабочий.

Й о з е ф  Е л и н е к — хозяин явочной квартиры, трамвайщик.

М а р и я  Е л и н к о в а — его жена.

А н н а  К л е м е н т с — чертежница на авиазаводе.

Й о́ з е ф  П е́ ш е к — учитель, директор школы.

И р ж и — шахтер.

Р и́ ш а н е к }

П а́ т о ч к а }

Г о́ р а } — конструкторы на авиазаводе «Юнкерс».

А д о л ь ф  К о́ л и н с к и й — чех, надзиратель в тюрьме гестапо в Панкраце.

С к о́ р ж е п а — чех, политзаключенный, коридорный в тюрьме.

И р а с е к — продавец газет.

Б э м — комиссар антикоммунистического отдела гестапо в Праге.

Ф р и д р и х — следователь того же отдела.

К а р л — агент гестапо.

К а п р а л }

С о л д а т } — стражники из «четырехсотки» во дворце Печека.

В и л л и — стражник в тюрьме.

Ш т у м п ф — директор авиазавода «Юнкерс» }

В е й ц — шеф конструкторского бюро } — гитлеровцы.

К е л ь н е р ш а  в ресторане.

З а к л ю ч е н н ы е  в «четырехсотке», г е с т а п о в ц ы, у л и ч н ы е  м у з ы к а н т ы, п у б л и к а  в ресторане, п р о х о ж и е.

Действие происходит в оккупированной гитлеровцами Праге в 1941—1943 гг.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Укромный уголок городского парка в Праге — Петршин. В воздухе уже чувствуется весна. Сухо. Кое-где видна прошлогодняя трава, но деревья еще стоят голые. В просветах между деревьями видны смутные очертания Праги, остроконечные шпили замков, крутые крыши. Весь пейзаж затянут легкой дымкой.

Впереди — идущая по диагонали дорожка с несколькими садовыми скамьями. Слева, на переднем плане, — красивая статуя, справа на скамье с книгой в руках сидит  Г у с т а. Но книга не занимает ее, она поглядывает на часы. Появляется  Ю л и у с  Ф у ч и к. У него напускной фланирующий вид. В руках папка для нот.

Г у с т а. Юльча!

Ф у ч и к. Ты уже тут, Густинка?

Г у с т а (делает порывистое движение к нему, любовно смотрит на мужа). Юльча, мой родной! Этой морщинки у тебя в прошлый раз не было… И этой тоже… Но взгляд, взгляд все тот же, веселый, лукавый, твой!

Ф у ч и к. А это оттого, что я вижу тебя, моя девочка.

Г у с т а. Видеться раз в неделю или в месяц, всегда украдкой, и даже не сметь обнять мужа!..

Ф у ч и к. А кто же нам сегодня запретит? Кто? (Притянул Густу к себе). Но у тебя, Густинка, очень усталый вид… Как и прежде, дни и вечера за перепиской?

Г у с т а. Я счастлива, что хоть чем-нибудь помогаю тебе и сейчас.

Ф у ч и к. Жаль, что нельзя больше и сильнее любить, чем я люблю тебя!

Г у с т а. Ах, Юльча, я счастлива всегда, зная, что ты меня любишь и что мы всегда и во всем вместе. Днем все хорошо, днем я молодец. Но ночью… Ночью я часто лежу до рассвета, не смыкая глаз. Мне все кажется, что тебя… (Вытирает слезы). Все, все, больше не буду. Но ведь я иногда даже не знаю, поел ли ты сегодня, где спал и есть ли у тебя вообще подушка под головой.

Ф у ч и к (смеясь). Сомневаюсь, чтобы наместник Гитлера в Праге спал так же крепко и ел с таким же аппетитом, как я!

Г у с т а. Ты все шутишь. А вот вчера возле театра ты прошел, даже не кивнув мне. (С тревогой). У тебя опять появилась тень?

Ф у ч и к. Нет, на этот раз только показалось. Но я знал, что ты будешь волноваться, и поэтому попросил Мирека ускорить наше свидание.

Г у с т а. Родной мой!.. Мирек говорил, что и он должен прийти сюда.

Ф у ч и к. Да, через десять минут. Этот футляр для него. (Задумался, начал напевать популярную чешскую песню).

Яничек милый,

Я пошутила, —

Только тебя

Я и любила!

А ну-ка, вспомни, Густа, где я впервые тебе ее пропел?

Г у с т а. Постой, постой!.. Здесь, в этом парке? (Оглянувшись). Да?

Ф у ч и к (утвердительно кивает). Две недели перед тем вечером я трусил, а потом набрался храбрости и напрямик объявил, что ты будешь моей женой, словно твоего согласия и не требовалось! А ты…

Г у с т а. А я? Что я могла возразить? Ты был тогда, наверное, самым упрямым и веселым парнем в Праге! Упрямым во всем! Наверно, я тебя за это и полюбила.

Ф у ч и к. Наверно, наверно.

Густа вдруг засмеялась.

Что, вспомнила меня с метлой на пражских улицах?

Г у с т а. Нет, другое. Как ты служил в живой рекламе и, забыв, что на тебе макет карандаша, начал с кем-то на бульваре политический спор!

Ф у ч и к (смеясь). Был грех… А после этого меня выгнали из рекламы, и я, чтобы заплатить за лекции в университете, нанялся тренером в спортивный клуб.

Г у с т а. А оттуда тебя выставили за превращение спортивного клуба в политический.

Оба смеются, забыв на миг обо всем, что их окружает. Вдруг слышится духовой оркестр, играющий немецкий марш, и топот идущих солдат.

Ф у ч и к (словно проснувшись). Да, а теперь у нас эта чума… И всюду льется кровь.

Г у с т а. И опасность на каждом шагу подстерегает моего Фучика.

Ф у ч и к. Доктора Горака! Фучика сегодня нет. Только — Горак.

Г у с т а. Да, теперь ты доктор Горак. Они лишили нас даже наших имен. Всегда в чужом доме, под чужой фамилией… Вчера на одной квартире, завтра на другой, через неделю в другом конце Праги.

Ф у ч и к. И все-таки в своей Праге, Густинка! В своей, что бы там ни было и сколько бы ни гибло наших людей. В своей, если бы даже Гитлер ее всю загнал за решетку. Вчера под самой Прагой еще один фашистский эшелон почему-то слетел под откос. А на электростанции был котел — и нет!

Г у с т а. Почему-то… Знаю я эти твои загадки! (Заметив кого-то за деревьями). Юльча, смотри! Зденек Венчура с «Юнкерса»! Ты ждешь и его здесь?

Ф у ч и к (вглядывается). Нет, нет. Зденек в такое время в городе? (Машет рукой). Не видит. Ага, повернул! Густа, они бастуют уже третий день, и никто из коммунистов не покидает ни на час заводского поселка. Ты понимаешь?

Г у с т а. Да. Случилось что-то серьезное?

Подходит  З д е н е к  В е н ч у р а, ведя велосипед.

З д е н е к. А-а, доктор Горак, здравствуйте. Здравствуйте, пани Густина. Что-то шалит втулка.

Зденек и Фучик отходят в сторону. Зденек достает инструмент, оба делают вид, что заняты машиной.

Ф у ч и к (громко). Да, передача совсем разболталась. (Понизив голос). Что случилось, Зденек?

З д е н е к. Я искал вас всюду, был у вас дома, у Баксов, и мне там сказали, где вас искать. В поселок этой ночью нагрянуло гестапо. Хватали всех без разбора, взяли человек тридцать. Агент все допытывался: кто из чужих будоражит рабочих и подбивает их на саботаж.

Ф у ч и к. Кого они искали? Кто попался из коммунистов?

З д е н е к. Искали членов забастовочного комитета. Из коммунистов взяли шесть человек и, черт их побери, самого Адамека.

Ф у ч и к. Адамека?! Вашего секретаря?

З д е н е к. Да. И это в тот момент, когда забастовка была в самом разгаре, охватила все цехи. Ясно, Горак, они идут по следу. Вам нельзя оставаться в Праге ни часа! Уезжайте сейчас же.

Ф у ч и к. Спокойно, Зденек, спокойно, без паники.

З д е н е к. И все же — уезжайте. Прошу вас!

Ф у ч и к. Не во мне дело! Теперь вам, Зденек, придется заменить Адамека…

З д е н е к. Мне? Что вы! Тут нужен опыт, знания, а я только простой монтер, Горак.

Ф у ч и к. А я только простой журналист, Зденек.

З д е н е к (колеблясь). Не знаю, не знаю. Что ж, если партия мне доверит… И если ей нужна моя жизнь…

Ф у ч и к. Именно так, Зденек, — жизнь. Жизнь, если даже у вас отнимут все — свободу, близких, товарищей по борьбе. Это у нас можно отнять, но веры в свое дело ведь не отнимешь?

З д е н е к. Нет. (Показывая на грудь). Это у нас тут.

Ф у ч и к. Вот и хорошо, Зденек. С этого дня вы в ответе перед партией за «Юнкерс». И если каждого из этих шестерых не может заменить один, пусть заменят двое, трое, четверо! А сегодня самое главное — забастовку довести до победы. Пусть в гестапо думают, что это драка только за кроны, за то, чтобы не умереть с голоду. А сотни ваших товарищей, одержав победу в этот раз, завтра пойдут с нами и на другое. И вряд ли они забудут эту ночь! Не так ли, Зденек?

З д е н е к. Так.

Ф у ч и к. Ну, с богом, как говорили наши отцы. Встретимся завтра вечером у Елинков.

Зденек прощается, уходит.

Г у с т а. Аресты на третьем заводе за одну неделю?

Ф у ч и к. На четвертом, Густина. У гестапо какой-то широкий план. Но какой?.. Какой?.. Где же Мирек? Мне нужно уходить, родная, я должен немедленно повидаться с членом ЦК.

Г у с т а. Мирек опаздывает? Странно. Может быть… эти аресты?

Ф у ч и к. Схватить этого парня… Это не так просто. (Взглянув на часы). Нет, надо ждать, выяснить, что в его районе. (Взглянув на дорогу). Он!

По дорожке идет  М и р е к, красивый крепкий парень, лет 25. Смотрит в одну точку. С другой стороны проходит продавец газет  И р а с е к, выкрикивая: «Лидове новины!», «Лидове новины!»

И р а с е к. Все вокруг спокойно, товарищи.

Ф у ч и к. Что же ты молчишь, Мирек?

М и р е к (сквозь зубы, медленно). Арестован весь Центральный Комитет партии.

Снова проходит  И р а с е к.

Ф у ч и к. Что такое? Что ты мелешь, Мирек?!

М и р е к. Лучше бы я умер, чем принес такие вести. Всех сразу в эту ночь…

Ф у ч и к. Всех сразу? Откуда ты можешь знать?

М и р е к. Я подпоил в баре шофера гестаповского автобуса. Он где-то нализался еще с утра и быстро развязал язык. Он был только на двух квартирах, но в тюрьме слышал, что взяли многих. Их возили всю эту ночь…

Тяжелое молчание. Густа не сводит глаз с Фучика.

Ф у ч и к. Это второй этап их плана.

М и р е к. Партия обезглавлена, Юлиус. Удар в самое сердце. Теперь…

Ф у ч и к. Что — теперь?

М и р е к. Я не трус, не паникер, вы знаете это. Но когда нет ЦК… Что же делать теперь?

Ф у ч и к. Неправда! Я не верю, что схвачены все. И пока жив хоть один член ЦК — ЦК существует. Он будет искать нас, мы — его, и мы найдем друг друга. И если даже взяли всех, все равно замерзания, паралича в партии мы не допустим, Мирек. Нет! А ну, посмотри-ка мне в глаза. Нет, не так.

Мирек поднимает голову.

Вот так-то лучше.

М и р е к. Тяжело, Юльча…

Ф у ч и к (отходит в сторону с Густой). Что ж, Густинка, а пока, на время, придется нам уехать к моим родным в деревню?

Г у с т а. Нет, Юльча, это не для тебя. Сейчас ты тем более не оставишь Прагу.

Ф у ч и к. Я знал, что ты ответишь.

М и р е к (приближаясь). Извините, но нужно расходиться. В гестапо стали быстрее поворачиваться.

Г у с т а. Береги себя, Юльча. Береги. Обещаешь? Ты скоро дашь знать о себе?

Ф у ч и к. Да, да. Ты же знаешь. Только не вздумай искать меня сама. Ну… (Целует ее).

Г у с т а. Юльча, родной! Что бы ни случилось с нами, что бы ни ждало нас впереди, помни всегда: я благодарна тебе за всю нашу жизнь.

Ф у ч и к (прощаясь). А я — тебе, моя девочка. У нас все еще впереди, Густинка.

Фучик и Густа уходят в разные стороны. Несколько секунд сцена пуста. Появляются  Б э м  и  Ф р и д р и х, оба в черных костюмах гестапо.

Б э м (оглядываясь). Хорошо! Хорошо! Прекрасный, редкий город. Чудесные бульвары и парки с уголками для интимных свиданий. И в воздухе уже весна. Вы чувствуете ее дыхание, Фридрих? Ничего вы не чувствуете!

Ф р и д р и х. О, я знаю, почему вам сегодня все так нравится, господин комиссар.

Б э м (остановившись перед статуей). Какая необыкновенно тонкая работа и, заметьте, отличного старого мастера. Какой вкус, какое знание тела.

Ф р и д р и х. Кусок обыкновенного чешского мрамора. Под прикладом разлетится не хуже другого.

Б э м (смеется). И в таком взгляде есть свой смысл!

Появляется  ж е н щ и н а  с  г р у д н ы м  р е б е н к о м.

(Подходит к ней). Не бойтесь, пани, дети очень любят меня, и я им плачу взаимностью. Чудесный малыш, просто картинка! (Возвращается к Фридриху). Скажите спасибо, Фридрих, что я остановил здесь машину. Люблю после ночной работы подышать свежим воздухом. Подозреваю, что вы не знаете, как пахнут цветы в пражских парках.

Женщина испуганно уходит.

Ф р и д р и х. Нет, и не скрываю этого. И по городу даже летом езжу в закрытой машине. Меня мутит, господин комиссар, от одного вида чехов, свободно гуляющих по улицам. Я предпочитаю их по крайней мере в наручниках. Чехия без чехов — вот это по мне!

Б э м. Ну, это уже неумно, Фридрих. У них есть полезные для нас руки. Главных заправил из ЦК партии коммунистов мы срезали под корень. И от этой операции им никогда, понимаете, никогда не оправиться. Несколько осиных гнезд коммунистов на заводах мы выжгли без лишних сантиментов и будем продолжать эту дезинфекцию до конца! Кто же остается? (Иронически). Народ? Что такое народ? Стадо! Отберите у него вожаков, и…

Ф р и д р и х. И тогда можно загонять в стойло?

Б э м. М-м, нет, не так это просто, Фридрих. Всюду в Европе мы слышим: чехи! болгары! французы!.. Ерунда! Мы должны внушить им, что во времена нового порядка не так уж важно, как называться. Границы — ветошь, которую давно пора бросить на помойку. Отныне в Европе есть только один образ мысли — наш!

Ф р и д р и х (положив руку на кобуру пистолета). А доказательства спрятаны здесь!

Б э м. Да. Но одного этого мало. Стреляйте в вожаков и отравляйте стадо. Внушайте ему упорно и искусно, врите им каждый день, день за днем одно и то же, и эти двуногие скоты постепенно поверят в то, что ваша ложь — это их правда! Разоружайте людей задолго до того, как они потянутся к оружию. Вы видели, Фридрих, младенца на руках у этой чешки? Мы не дадим ему вырасти чехом, нет! С первым проблеском сознания мы научим его не мыслить, не рассуждать, а выполнять, только выполнять! Только выполнять!

Снова слышны звуки оркестра немецкой воинской части.

Запомните, Фридрих: мы здесь не на год и не на два, мы здесь — навсегда.

Оба гестаповца стоят вытянувшись, провожая взглядом проходящих по улице солдат.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Второй занавес опущен. Перед ним на авансцене — Л и д а  П л а х а, хрупкая девушка девятнадцати лет с насмешливым, озорным взглядом. Она с увлечением чистит поднос и негромко напевает русскую песню «Партизанка». Появляется  М и р е к. Заметив Лиду, он на цыпочках сзади подходит к ней, закрывает ей глаза руками.

Л и д а. Кто это? (Высвободившись). Мирек! Мирек… Ты? (Радостно смеется).

М и р е к. Наш зяблик уже с самого рассвета подает голос! Здравствуй, Лидушка!

Л и д а (влюбленно). Мирек! Ты! Наконец-то…

М и р е к. Ох, и соскучился я по тебе, моя хорошая. А ты? Только правду!..

Л и д а (надувшись). И не подумала. Пропадает где-то по неделям, а потом является ни свет ни заря. Хорош! А что это вы там прячете за спиной, пан Мирек? (Пытается заглянуть).

М и р е к (протягивает букет цветов). Это тебе, Лидушка. Не сердись только.

Л и д а. А, это вы меня задобрить хотите, господин дипломат?

М и р е к. Ну, как угодно. Могу оставить себе на память.

Л и д а. Нет, нет, цветы я все-таки возьму. (Выхватывает цветы).

Оба засмеялись.

М и р е к. То-то! (Серьезно). Ну, как там наш Юльча? Здоров? Встал уже?

Л и д а. Нет. Ему сегодня опять было плохо. Рецидив малярии. Не спал всю ночь, заснул только на рассвете.

М и р е к. Вот беда. А мне его срочно нужно повидать.

Л и д а. Нельзя. И думать не смей. Вот чего ты подлизывался! Ну, а пока извольте, господин дипломат, отчитаться, где вы пропадали без моего разрешения целую неделю. Ну! Иначе и на порог не пущу.

М и р е к. Ну и характерец! Ну ладно, слушай. (Садится рядом с Лидой на корточки). Только ему кое о чем ни звука. Почему, сейчас поймешь. Юлиус посылал меня в Кладно, на шахты, восстановить связь с нашими ребятами. Что тут сказать? Ну, в общем дело для меня нехитрое, раз особенной опасности нет. Нашел, конечно, кого нужно было, все разузнал, и через два-три дня можно было бы и возвращаться…

Л и д а. Да, да! Но тут?..

М и р е к. Но тут я узнаю, что завтра на шахты приезжает сам окружной комиссар гестапо. Редкая дрянь, все там в Кладно от него стонут. Ну, я и решил подождать его.

Лида зачарованно смотрит на Мирека.

Залег я с пистолетом в канаве возле дороги. Ночь, гроза, дождь хлещет вовсю, темень такая, что и руки своей не вижу. Лежу час, два, четыре, все ничего. Нет и нет. Потом только догадался, в чем дело. Понимаешь, какая досада! Я ждал его на одной дороге, а он покатил по другой. Словно чуял, что смерть его караулит. Эх, не повезло!

Л и д а (восхищенно). Мирек, какой ты у меня отчаянный! И я хочу стать такой храброй, бесстрашной… Такой, как в русской песне о партизанке поется. Вот, послушай…

Поет сначала сама, потом Мирек подхватывает.

Это меня Юльча научил. Ну, пойдем, нужно ему завтрак приготовить. И ты, наверное, проголодался. (Тянет Мирека за руку).

Уходят, напевая «Партизанку».

Поднимается второй занавес. Внутренняя часть квартиры в доме на окраине Праги. В окна видны деревья в ярком летнем цветении. Письменный стол завален бумагами. Из-за него встает  Ф у ч и к. Он в летней рубашке с открытым воротом. За прошедшие месяцы у него отросла бородка. Фучик всю ночь работал, устал, он разминает плечи, подходит к окну, распахивает его.

Ф у ч и к (читает стихи).

Как хорошо, проснувшись на рассвете,

Весенним утром по земле шагать,

Какое счастье жить на свете,

Мечтать, творить, дерзать и побеждать!

В это время  Л и д а  осторожно отворяет дверь и от изумления застывает на пороге.

Л и д а (грозно). Правильно! Все правильно. Только ночью нужно спать. Спать! Я дала слово Густе смотреть за вами и отныне этим бессонным ночам объявляю жестокую борьбу!

Ф у ч и к. Лидочка…

Л и д а. Нет, нет, не подлизывайтесь. Как сказала, так и будет.

Входит  М и р е к.

М и р е к. Можно? Опять ссоритесь? Здравствуй, Юльча. Это ты так болеешь? Я этой ночью из Кладно…

Ф у ч и к. Об этом потом.

М и р е к. Гм… Вот тебе сегодняшние утренние газеты, Юльча.

Ф у ч и к. За это спасибо. Садись — и сразу за дело. Сделай подборку о положении на фронтах и комментарии. (Заглядывает в газету). Значит, будет так…

Л и д а. Значит, будет так! (Забирает со стола чернила, ручки, карандаши). Теперь всю эту канцелярию буду с вечера прятать под замок. Спрячу и забуду, куда спрятала!

Ф у ч и к. Ну, хоть ты за меня заступись, Мирек. Тебя же она слушает.

М и р е к. Лидочка, в самом деле…

Л и д а. Сядь! И не вмешивайся.

Ф у ч и к. Нет, это какой-то деспот. Дай ей волю, так нашим «подписчикам» никогда не видеть в срок «Руде право».

М и р е к (смеясь). «Подписчикам»! Это хорошо сказано.

Ф у ч и к. А знаешь, Лидочка, ты вот бунтуешь, а я сегодня не только новый номер «Руде право» закончил, но и еще один зубастый журнальчик задумал! Каждый месяц тысяча ежей под череп самому фюреру. Нравится? Младенец называется «Трвничек».

Л и д а. Хоть пять журнальчиков, только днем, днем! Поймите же, вы совсем себя не жалеете.

Ф у ч и к (поднимает Лиду на руки и сажает рядом с Миреком на кушетку). И не собираюсь жалеть! Некогда жалеть себя, Лидушка.

Л и д а (отбиваясь). Если я самая младшая в доме, так меня можно уже и не слушать?! Никакого авторитета не имею у вас! (Вскочила). Сестра не слушает, шурин не слушает, этот бородатый господин не слушает. Завтракать!

Мирек ласково пытается ее удержать.

Мирек, пусти! (Напевает на ходу). Чашки, блюдца, вилки, нож, масло, кофе, сахар, хлеб! (Возится у буфета и стола).

Ф у ч и к (таинственным шепотом). Знаешь, Мирек, Лидушка стала в последнее время посвящать меня в свои сердечные тайны. Из этого можно заключить, что я уже мужчина в летах.

Все смеются.

Л и д а. А вы и есть мужчина в летах! Одна борода чего стоит. (Тараторит, готовя завтрак). Кто вас водит на прогулки, господин Горак? Гм… Пожилой профессор с бородой и его очаровательная племянница… Очаровательная племянница — это я. (Берет Фучика под руку). Вот так и ходим. Ох, и картина была на днях, Мирек. (Хохочет). Один немецкий лейтенант, такой хлюст с усиками, проверил у нас документы, а потом, конечно с позволения дядюшки, назначил мне свидание в парке. А я ему вот так глазки состроила. Ничего? Долго же ему пришлось меня там ждать. А знал бы он, куда направляется эта трогательная парочка. Прозевал, дурачок, двух коммунистов… Нет, одного коммуниста, конечно. А эта борода — просто прелесть. Знаешь, Мирек, когда я впервые ее увидела, страшно захотелось подергать. А вдруг она на резинке? Как в театре бывает. Боже, сколько я уже не была в театре! Как-то неинтересно стало. Разве там увидишь то, что случается теперь самой играть в жизни?.. Послушай, Мирек, а что ты чувствовал, когда тебя принимали в партию?

М и р е к. Я тебе уже два раза рассказывал, Лида.

Л и д а. Верно, верно. Помню. Горы хотел перевернуть?

Ф у ч и к (неожиданно). А что бы ты сказала, Лида, если бы тебя принимали?

Л и д а (смутилась, растерялась оттого, что Фучик разгадал настоящий смысл ее болтовни). Я?.. Я, я… (Сразу стала серьезной, вытянулась, словно уже наступил этот момент). Это, товарищи, самый важный день в моей жизни, самый важный… И я обещаю вам… Да, я обещаю, что… Что же это я? Ведь меня еще не приняли.

Ф у ч и к (подошел, обнял Лиду). Ничего, Лидочка, скоро сможешь пообещать. Скоро. Ты заслужила это право.

Л и д а (вспыхнув). Правда? Нет, правда, это правда? (Запуталась). Ну, вы завтракайте, я уже поела с сестрой. (Пулей выскочила из комнаты).

М и р е к. Вот тебе и кроха с кудряшками!

Ф у ч и к. Да… Кто поверит, что это беззаботное создание может проникнуть в самую узкую щель незаметно, связать оборвавшиеся нити и спасти жизнь человека? Ну, давай завтракать. Прилетел спозаранку, значит с добрыми вестями?

М и р е к. И да и нет… Шахтеры эти, понимаешь, ну, настоящие дьяволы. Недаром только белки сверкают на черных лицах. Взрывчатку таскают под самым носом у немцев, и хоть бы кто́ поскользнулся. Все тайники уже забили. Ну, народ — порох просто! Да, тебя там все помнят. «Фучик? О, это была всем стачкам стачка!»

Ф у ч и к. Да, и я хорошо помню их. Эти парни сами, как угольный кряж. Знаешь, как один профессор тогда назвал наше учение? Верой угольщиков. Чудак, обидеть наверное, хотел. Ну, дальше.

М и р е к. Все бы хорошо, да вот сами-то они сейчас — как динамит без фитиля. Сидят на этой взрывчатке…

Ф у ч и к. А Гитлеру и горя мало?

М и р е к. То-то и оно. Кто знал явки в паровозных депо и на станциях, — с весны за решеткой. А там, на железной дороге, видно, такая же история: все связи с шахтами оборваны. И туда — никто и оттуда — никого. В общем…

Ф у ч и к. Н-да… Картина невеселая. (Пауза). Вот что, Мирек, отдохнешь в Праге денька два…

М и р е к. А потом что?

Ф у ч и к. Как что? Поедешь по линии — в депо и на станции налаживать новые и восстанавливать старые связи.

М и р е к (упавшим голосом). Опять то же самое.

Ф у ч и к. Тебе этого мало? Тебе доверяют огромное дело — помочь партии в возрождении подполья.

М и р е к. Все это так, но…

Ф у ч и к. Да, огромное дело. Можешь ты это понять?

М и р е к. А ты можешь понять, Юльча, что… что мне скучно становится так жить?

Ф у ч и к. Скучно? (Долго и внимательно смотрит на Мирека). Ты понимаешь, что говоришь?

М и р е к. Хорошо, хорошо! Ну, а что мы делаем? Бродим впотьмах, охотимся за собственной тенью. Ты всегда говоришь: ничего, ничего, хоть одна тропка из ста да окажется верной, и мы найдем руководство партии. А где она, эта тропка? Тратим время и силы на поиски тех… тех, кого давно уже нет.

Ф у ч и к. Кто знает, может быть, уже и нашлась эта тропка.

М и р е к. Что? Ты нашел кого-нибудь из ЦК? Нашел? (Тормошит его). Ну, Юльча, кого же? Говори, не мучай!

Ф у ч и к. Кого, еще не знаю сам. Но очень скоро узнаю. Тропка есть.

М и р е к. И тогда?

Ф у ч и к. И тогда, когда соберем, объединим силы, ударим не так, петушиная твоя голова (растопыривает пальцы), а вот как! (Сжимает пальцы в кулак). На смерть!

М и р е к. Ох, скорей бы только. Завтра я еду.

Ф у ч и к. Вот это по мне. Это ответ мужчины.

Л и д а (из кухни). Пан Мирек, пожалуйте сюда, по вас тут топор соскучился.

М и р е к. Боже, куда я попал!

Ф у ч и к. Ну, ступай, ступай, наколи дров для кухни. Заодно и нервы успокоятся. Марш!

Мирек выходит.

Скучно? (Неодобрительно). Скучно…

Слышен звонок, голос Лиды и еще чей-то. Входит  З д е н е к. Он заметно взволнован.

А, Зденек! Здравствуй, дорогой! В такое время? Чем-то взволнован?

З д е н е к. С ночной смены. Здравствуй, Юльча. Знаешь, ты был прав. Завод в самом деле получил новый, важный и очень срочный заказ для немецкой армии.

Ф у ч и к. Да? Какой же?

З д е н е к (кладет перед Фучиком несколько пленок). Вот, смотри сам.

Ф у ч и к (смотрит на свет). Фотокопии чертежей? Это что? Моторы, если не ошибаюсь?

З д е н е к. Да, моторы, которых завод никогда еще не выпускал. Знаешь, какая мощность?! Не иначе — для дальних бомбардировщиков.

Ф у ч и к. Вполне возможно! А это? Что-то не пойму.

З д е н е к. Это? Специальные приборы против обледенения.

Ф у ч и к. Дальние бомбардировщики? Приборы против обледенения… (Ходит из угла в угол, думает, думает). Странно. С Норвегией они уже давно покончили. Странно… Как считаешь, для чего это им может понадобиться?

З д е н е к. Сам ломаю над этим голову!

Ф у ч и к. И не догадался?

З д е н е к. Пока нет.

Ф у ч и к. Огромные расстояния — раз. Морозы — два! Ну!

З д е н е к (взволнованно). Хочешь сказать, для нападения на Россию? Думал и об этом. Не верю. Не рискнут!

Ф у ч и к. Все может быть, Зденек, все. Пока существует Советский Союз, все победы фашизма ничего не стоят. Сегодня Гитлер теряет остатки разума, завтра он потеряет голову… А откуда у тебя эти пленки?

З д е н е к. Не Геринг же в подарок прислал! Взяли взаймы. Есть у нас такой конструктор на заводе — Ярослав Ришанек. Настоящий человек. В три дня сделал. А надо будет — и не на то пойдет. Человек! Горит!

Ф у ч и к. Это находка, Зденек. Не упускай своего Ришанека из виду. Он наверняка еще не раз нам понадобится. Зацепись за него покрепче.

З д е н е к (сцепив пальцы рук). Мы с ним вот так!

Ф у ч и к. Эх ты, простой механик! Куда дорожку нашел. А еще боялся браться!

З д е н е к (шутливо). Значит, растем?

Ф у ч и к. Растем!

В комнату вбегает необычайно возбужденная  Л и д а, за ней — М и р е к.

Л и д а. Включите радио!

Ф у ч и к. Что случилось, Лидочка?

Л и д а (задыхаясь). Забежала соседка, сказала… Они напали на Советский Союз! Включите радио!

Фучик включает приемник, слышна лающая немецкая речь, стоголосый, истерический «хайль», гром оркестров, Фучик смотрит на Зденека.

З д е н е к. Вот, оказывается, для чего нужны эти бомбардировщики! (Повернувшись к приемнику). Но на этих самолетах вы далеко не заберетесь, господа! Летающий лом, гробы с крыльями — вот что вы получите от Праги, господин Геринг. (Фучику). А завод наш сегодня же станет. Я знаю наших людей. Станет. Нужно идти, Юлиус. Что ты мне скажешь?

Ф у ч и к. Все, что нужно, ты уже сказал сам. Возвращайся на завод и действуй решительно. Там ждут тебя, твоего слова. Иди. Вечером ко мне. Честь труду!

З д е н е к. Честь труду. (Уходит).

Ф у ч и к (Лиде, Миреку). Они захотели войны… Что ж, они ее получат. И не только на фронте, но и в своем тылу! (Пишет на машинке). «Чехи и словаки, все честные люди, патриоты — сыновья и дочери нашего славного народа! Коммунистическая партия обращается к вам… Сегодня на рассвете Гитлер напал на Советский Союз…»

Л и д а (шепотом). Мне в типографию?

Ф у ч и к (кивает ей). «Напав на СССР, Гитлер сам спешит к своей могиле… И всем, что в наших силах, мы должны помочь русским братьям скорее забить кол в его могилу. Саботаж! Стачки! Диверсии на транспорте! Отказ изготовлять оружие! Вот наши средства борьбы. Помните, друзья, в этой битве решается и наша судьба, судьба и все будущее нашей родины…» (Лиде и Миреку, обняв их за плечи). Да, все наше будущее, друзья мои.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Подпольная явка — квартира рабочей семьи Елинеков. На первый взгляд тут от всего веет мещанским уютом. Всюду вышитые дорожки, салфетки, дешевые статуэтки и безделушки. Непременная дюжина слоников «на счастье». На стенах большие портреты хозяев — Марии и Йозефа, сделанные в день венчания, и фотография родственников в костюмах начала столетия.

Мебель современная, «модерн», но дешевая. На серванте и на полочках чешская керамика.

Весенний вечер. За небольшим столом  М а р и я, Й о з е ф  и  М и р е к. Хозяйка наливает Миреку чай. Мирек задумчиво и тихо играет на гитаре и что-то напевает.

Й о з е ф (пододвигая свой стакан). Еще один стаканчик, Мариечка.

М а р и я. С твоим сердцем, папочка? Нет, нет.

Й о з е ф. Ну, еще только один стаканчик. Нельзя? Никак?

М а р и я. Нет, нет, нет.

Она отвернулась, и Йозеф налил себе чаю.

Что ты обещал доктору? Вы знаете, Мирек, какое у него давление? Доктор просто в ужасе.

Й о з е ф. Опять преувеличиваешь. Она всегда преувеличивает.

М и р е к. Ну, разрешите ему один стаканчик с вареньем. С вареньем вместо заварки.

М а р и я. Ну, разве что так. (Обернулась). Ах, старый плут!

М и р е к. Ну, если бы на эту идиллию мог бы взглянуть наместник фюрера господин Гейдрих! Ей-богу, даже этот пес не поверил бы, что тут собрались лютые враги фюрера!

М а р и я. Знаете, Мирек, я и до того, как они ворвались к нам, тоже работала для партии. Но смешно вспомнить, сколько времени я отдавала тогда этим комнатам, хозяйству, чистоте.

Й о з е ф. А теперь мы с тобой, Мариечка, не успокоимся, пока не наведем чистоту во всей Чехии? Так, старушка?

М а р и я. Так, Пепик. Если успеем.

М и р е к. Успеете, еще многое успеете. Если не ошибаюсь, это «папочка» помешал двум составам дойти до России? А «мамочка» переносит «Руде право» в корзинке с картофелем? И те же руки вышили эти салфетки.

Й о з е ф. О, моя Мария — большая мастерица. Только бы кое-кто не проведал о других ее рукоделиях.

За окном несколько выстрелов и выкрики: «Хальт! Хальт! Хенде хох!» Все подходят к окну.

М а р и я (у окна). Стрелять в человека только потому, что он сразу не остановился…

Й о з е ф. Скажи лучше: стрелять в человека только потому, что это чех! Доктор Горак был прав, когда предупреждал: нужно особо беречь нашу квартиру. Что ни говорите, одна уцелевшая явка на весь район.

М и р е к. Эта явка переживет еще самого фюрера!

М а р и я. А все же лишний язык… это иногда и лишняя пара чужих ушей.

М и р е к. Ну, к чему запугивать самих себя? Наш дорогой доктор Горак после февральского провала готов из осторожности всех и вся зажать в кулак! Недавно надрал мне уши за то, что я без разрешения ЦК сунулся в чужой район. «Запомни, Мирек, у каждого свой окоп. ЦК запретил вмешиваться в чужие дела». С тех пор, как он разыскал двух членов ЦК, без разрешения «тройки» нельзя и шага ступить. Теперь стало гораздо меньше свободы…

Слышен звонок.

Вы ждете сегодня еще кого-нибудь?

Й о з е ф. Нет, нет.

М а р и я. Я посмотрю, Пепик. (Уходит).

Мария возвращается с  А н н о й  К л е м е н т с. Это очень красивая, высокая и стройная девушка. На плечи наброшена кофточка, она вся дрожит от внутреннего озноба и еле держится на ногах.

А н н а (увидев Мирека). Простите… я не вовремя… Я пойду. (Пошатнулась).

М а р и я (подставляя Анне стул). Что с вами, Анна? Успокойтесь, милая. Пепо, воды!

Йозеф дает Анне воду.

А н н а (плачет). Теперь я совсем одна. (Сквозь слезы). Вацлав… Мой Вацлав… Эти звери повесили его в Киеве… Повесили… за связь с партизанами.

М а р и я. Какой ужас! Пепик, ты же знал Вацлава? (Миреку). Ее жених.

А н н а (уронив голову). Что делать?.. Что делать? Вацлав, мой единственный… (Встает). Как отомстить?.. Убивать! Только убивать. (Смотрит на всех). Что делать? Что?..

Й о з е ф. Мужайтесь, Анночка, мужайтесь. И не делайте глупостей.

А н н а. Пойду к себе… Простите. Ох, проклятые!

М а р и я (провожая ее). Страшное горе всюду. Всюду горе, моя девочка. (В дверях). Приходите к нам, Анночка, все же легче будет. Свои же люди.

Й о з е ф (Миреку). Это наша соседка, чертежница. Ее жениха насильно взяли в армию. Раньше она знала только свой теннис. (Марии). Нельзя ждать, пока она придет еще раз. Мы сами должны пойти к ней, научить. В хороших руках из нее выйдет настоящий человек…

Раздается условный стук в дверь: три легких удара.

(Взглянув на часы). Горак — сама чешская точность. (Опережая жену). Я открою, мамочка… (Выходит с ключами в руках).

Пауза.

Йозеф возвращается вместе с  Ф у ч и к о м. Глаза прикрыты очками с выпуклыми стеклами. В руке элегантная палка-трость, он опирается на нее, симулируя хромоту. Фучика вообще трудно узнать. У него вид добропорядочного пожилого преподавателя гимназии или чиновника.

Ф у ч и к (прихрамывая, прошелся и отбросил палку). Ну, как выглядит мой хромой панок?

Й о з е ф. Чудесно! Прямо как в «Национальной опере»!

Ф у ч и к. Рад вас видеть, друзья. (Здоровается со всеми). Но снова неосторожность. По дороге я встретил двоих, они возвращались отсюда. Такое собрание — настоящая находка для гестапо. ЦК недавно предостерег нас. Это прямая дорога в тюрьму. Нужно что-то выбирать, друзья… Или строгие правила подполья, или кое-кому придется бросить работу. Один, оступившись, может потянуть за собой всех. Загубить все, что мы с таким трудом создали после разгрома?

Й о з е ф. Больше этого не будет. Что-нибудь стряслось, доктор Горак? Вы сегодня не в духе?

Ф у ч и к. Нет, вести как нельзя лучше. Всюду народ поднимается на борьбу. Шахтеры уже дают нам столько взрывчатки, словно они хозяева на немецких складах. Передайте об этом во все депо, Йозеф. Деревня начала прятать хлеб от нацистов. На аэродромах у немцев тоже уйма неприятностей. Но будем все же сегодня кратки. Что у вас? В двух словах.

Й о з е ф (встает, достает из горшка с цветами узкие полоски типографских оттисков и протягивает их Фучику). Свежий номер листовки «Мир против Гитлера». Приготовили к Маю заранее.

Ф у ч и к (быстро прочитывает заголовки). «Защитники Ленинграда — спасители Праги!», «Драться в Праге за Ленинград», «Фашист, убитый в Чехии, не выстрелит в России», «Русские сражаются и за нашу свободу». Прекрасно сказано. То, что нужно. Можно печатать. Передайте товарищам, что ЦК предлагает удвоить тираж. Весь фокус в том, чтобы суметь перебросить бумагу в типографию.

Й о з е ф. Мы бы взялись за это.

М а р и я. Есть шофер с ночным пропуском полиции.

Й о з е ф. Сын мастера из нашего депо.

М а р и я. Да, хороший, тихий и послушный мальчик, мать всегда радовалась его поведению…

Все невольно рассмеялись.

Ф у ч и к. Отличная рекомендация! Мирек, сегодня же проверишь его.

М и р е к. Слушаю.

Ф у ч и к (Миреку). Теперь я слушаю. И без поэзии, только факты.

М и р е к. Все идет, как условились. Листовки к Маю уже на заводах.

Ф у ч и к. Флаги?

М и р е к. Утром будут на крышах и заводских трубах. (Упавшим голосом). А в общем, все это не то…

Й о з е ф. Не то?

Ф у ч и к. А что же «то»?

М и р е к (порывисто). Выйти всем заводам на улицы, показать гестапо, что мы плюем на него. Да, плюем! Что мы живы, черт возьми, и не признаем их! (Вынимает из бокового кармана бумагу, раскладывает ее на столе). Баррикады здесь, здесь и здесь. Конец всем этим подземным норам, паролям, пряткам. Вся Прага в баррикадах, большая и открытая драка!

Ф у ч и к. Прекрасный способ в один день заполнить фашистские тюрьмы. (Рвет бумагу на клочки). Сожгите это, пани Мария, немедленно. Послушай, Мирек, может быть, тебе лучше отойти в сторону, пока… пока придет время баррикад?

М и р е к. Мне, мне отойти?

Ф у ч и к. Мирек, Мирек! Смотри! И если хоть еще раз…

М а р и я (примирительно). Чашечку чаю, доктор? И вам, Мирек?

Ф у ч и к. Нет, пани Мария. Увидимся после праздника. Я сам дам знать. Честь труду!

Громкий стук в дверь, затем другой. Все вскакивают.

М а р и я (с порога комнаты). Кто там?

Голос за дверью: «Открывайте, черт побери! Проверка документов».

Ф у ч и к. Гестапо?! Мирек, Йозеф, скорее к окнам. Бегите!

Кто-то рвет дверь, пытаясь ее высадить.

Й о з е ф. Сейчас, сейчас, ключи никак не найду.

Ф у ч и к (выглянув в окно). Поздно. Мы в ловушке, Йозеф. Открывайте. (Марии и Миреку). Вы — за стол.

Йозеф Елинек выходит в коридор. Отталкивая Елинека, в комнату врываются  г е с т а п о в ц ы, наводят пистолеты. Потом спокойно входит их начальник — высокий, худой комиссар гестапо  Б э м. Он в штатском. Один из гестаповцев становится у двери, два — к окнам. Фучик оказался за распахнутой ими дверью. Гестаповцы не видят его.

У Бэма сухощавое, умное и жестокое лицо, очень точные, экономные движения и жесты, неслышная походка. Почти никогда не повышает голоса. Если хочет, может обаятельно улыбаться, быть по-джентльменски вежливым и предупредительным. Но от этой вежливости становится страшно.

К а р л. Руки вверх!

Б э м (осматривается, почти ласково). Что ж, безобидное чаепитие? (Потрогал чайник). Очень мило. (Осматривает комнату). Здесь живут вполне приличные люди? Правда… пани Елинкова?

М а р и я (вздрогнув). Да, господин офицер.

Б э м. И они стоят за порядок?

М и р е к (яростно). Послушайте, вы! Довольно ломать комедию.

Б э м. Комедию? Здесь нет ничего комического. Можете навести справки у тех, кто тоже знал эту явку. Прошу извинить, но придется все осмотреть. (Делает знак Карлу).

Начинается грубый обыск. Гестаповцы переворачивают все вверх дном. Бэм закуривает сигарету, ищет пепельницу, чтобы бросить спичку, Карл подает.

Гестаповец приближается к Фучику.

Имейте в виду, господа: малейшее сопротивление — и никто живым отсюда не выйдет.

Из-за двери выходит  Ф у ч и к.

А-а, еще один. Очень интересно. Кто такой? Документы.

Ф у ч и к. Профессор Горак, чешская литература и язык.

Б э м (очень спокойно). Врешь.

Фучик протягивает удостоверение.

(Взглянув, передает Карлу). Проверить.

Карл козыряет и прячет удостоверение. Мария (рядом с мужем, Миреком и Фучиком — гестаповцы поставили их у стены) с болью смотрит, как солдаты переворачивают все вверх дном в ее аккуратной квартире.

М а р и я. Пепик, что теперь будет?

Й о з е ф. Ничего, Марийка… Идем умирать.

Мария медленно опустила руку и протянула ее мужу. Их руки встретились в рукопожатии. Карл свирепо оттолкнул Йозефа.

Б э м (Карлу). Что такое? Прекратить. Взять всех… кроме хозяйки.

К а р л (шепотом). Простите, господин комиссар, но я считаю…

Б э м (в упор смотрит на него). Я знаю без вас, что делаю. Женщина ни в чем не повинна.

М а р и я. Нет, нет, господин комиссар, возьмите и меня. Прошу не разлучать нас! Он там умрет без меня…

Б э м. Что? Глупости. Хвалите бога, что у меня сегодня хороший день. И здесь, и в другом месте.

М а р и я (держит мужа за руку). Будьте милостивы, господин офицер… Господин офицер!

Й о з е ф (припавшей к нему жене, шепотом). Мария, следи за чистотой в нашем доме, следи.

Мария, поняв его, кивает головой. Ее отрывают от мужа. Йозефа и Мирека уводят.

Б э м (пропуская Фучика последним в двери). А знаешь, ты заинтересовал меня больше всех из сегодняшнего улова! Профессор… московских наук! (Вежливо козырнув Марии, выходит).

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Одна из комнат во дворце пражского банкира Печека, занятом сейчас гестапо. На сцене темно. Слышны чьи-то шаги. Невидимая рука поднимает гардины. Открывается широкое венецианское окно, забранное решеткой. Решетка разрезает на несколько частей большой белый диск луны. В лунном свете видны  Б э м  и  Ф р и д р и х.

Б э м. Минутку, не включайте свет. Оригинальный пейзаж! Вы и луну посадили за решетку, Фридрих! (Смеется). Нечто символическое…

Ф р и д р и х (тоже смеясь). Что ж… А вы, господин комиссар, и луну, и решетку прикрыли гардинами! Ваша идея. Тут уже побольше символики! (Включает верхний свет и настольную лампу).

Освещается большая комната, отделанная деревянными панелями, с раздвижными дверьми. Над письменным столом большой портрет Гитлера.

Начнем?

Б э м. Начинайте без меня. И не открывайте сразу всех карт, Фридрих. Я послушаю оттуда. (Показывает на кресло в глубине комнаты). Посмотрим сначала, чего он стоит. (Выключает верхний свет).

Настольная лампа освещает только левый угол кабинета: письменный стол, шкаф в стене и столик с несколькими маленькими урнами.

Ф р и д р и х. Посмотрим, посмотрим. (Потирает руки). Меня это тоже занимает.

Бэм садится в кресло, Фридрих звонит. Входит  К а р л.

Давайте сюда этого новенького, с бородой!

Карл выходит. Фридрих не спеша выкладывает на стол кучу папок. К а р л  вводит  Ю л и у с а  Ф у ч и к а  и снова уходит. Фридрих, не обращая внимания на Фучика, продолжает копаться в бумагах.

Ф у ч и к. Господин следователь занят?

Ф р и д р и х. А, проходите, доктор. Нужно же когда-нибудь разобраться в старых бумагах. (Доверительно). Это все, знаете ли, законченные дела. (Подходит к Фучику с папками в руках). Приговор приведен в исполнение. Ликвидирован! Ясно, надеюсь? (Раскрывает другую папку). Ликвидирован. И этот тоже. (Достает фотографию из папки, подносит к лицу Фучика). А вот эта девица определенно не хотела умирать. Но, знаете, можно понять ее: в девятнадцать лет! Вам, как профессору литературы, это, наверное, весьма любопытно?

Ф у ч и к (бесстрастно). Конечно. А в чем они были виновны?

Ф р и д р и х. Вы не осудите меня, доктор? Кто переступил этот порог — уже виновен. Одну минуту. (Берет одну из маленьких урн, встряхивает над ухом Фучика). Что бы это могло быть, доктор?

Ф у ч и к (невозмутимо). Вероятно, м-м… законченные дела, господин следователь.

Ф р и д р и х. Совершенно верно. Это — мой личный музей. В каждой немного пепла. Кучка! И знаешь, этих семерых я прикончил собственноручно. (Любезно). Ты будешь восьмым. А?

Фучик молчит.

Но это не обязательно. Садись! Кури. Итак, имя! Явки.

Пауза.

Фамилии остальных членов центра и связных. Слушаю! Ну! Не терплю тугодумов.

Ф у ч и к. Печальное недоразумение, господин следователь.

Ф р и д р и х. Ты любишь канитель?

Ф у ч и к. Я предъявил при аресте, господин следователь, документы, выданные пражской полицией.

Ф р и д р и х. Мы знаем, где фабрикуются эти милые удостоверения. Советую быть поразговорчивее.

Ф у ч и к. Повторяю, это недоразумение, господин следователь. Я всегда был в стороне от политики. Даже в старые времена, в дни выборов, меня чуть не силой тащили к урнам.

Ф р и д р и х. К дьяволу эти басни! (Выкладывает на стол пистолет).

Ф у ч и к. Ничего не понимаю.

Ф р и д р и х. Полминуты на размышление.

Ф у ч и к (молчит, потом пожимает плечами). Господин следователь, видимо, принимает меня за…

Из темноты в освещенный круг выходит  Б э м.

Б э м. Господин следователь принимает тебя за Юлиуса Фучика, редактора «Руде право» и члена подпольного центра. (Швыряет на стол газеты, фото, книги). Фучик! Фучик! Фучик! Молчишь? Все в порядке, господин писатель. Твои товарищи умнее тебя. Имей и ты разум. Кто работает с тобой?

Ф у ч и к (иронически). Иметь разум — предать товарищей?

Б э м. Предрассудки, голубчик. Ты в гестапо, и твоя мораль идет здесь в мусорную яму. Единственные твои судьи теперь мы.

Ф у ч и к. Вы?

Б э м. Послушай, здесь уже полетела не одна такая упрямая голова.

Ф у ч и к. Ну, от этого человек не становится меньше.

Ф р и д р и х. Итак?

Ф у ч и к (встает). Итак, это бесполезно.

Б э м (Фридриху). В позапрошлом году ему предлагали большой пост в нашей газете для чехов, вывезенных в Германию.

Ф р и д р и х. И у него хватило ума отказаться?

Б э м. Да, отказался и назавтра исчез из Праги. Этот строптивый господин написал вот эту книгу о каком-то их дрянном писателишке Са́бине (показывает книгу) и попытался доказать в ней, что сотрудничать с победителем — значит изменить своему народу. Написал и сам поверил в эту глупость.

Ф у ч и к. Я не люблю, когда обо мне преждевременно вспоминают как о покойнике.

Б э м. Ты не дорожишь своей жизнью, Фучик?

Ф у ч и к. Почему же? Но мне не нравится такой способ сохранить ее.

Ф р и д р и х. Советую тебе…

Ф у ч и к. Нет!

Б э м. Хорошо. Попробуем помочь тебе. (Звонит).

Входит  К а р л.

Ф р и д р и х. Девчонку! (Делает знак).

Карл выходит и сейчас же вводит  Л и д у  П л а х у. Бэм закрывает собой Фучика.

Л и д а (разыгрывает роль перепуганной, растерянной девочки). Господин офицер, это какая-то ошибка. Меня разбудили ночью, привезли. Я сижу внизу, жду…

Б э м (обрывая ее). Не узнаешь? (Отходит в сторону).

Л и д а (взглянув на Фучика). Кого? Отпустите меня, моя сестра больной человек, она будет волноваться.

Б э м. Довольно болтать! Поздоровайся со своим шефом!

Л и д а. Что такое вы говорите? Впервые вижу этого господина с бородой.

Б э м. Впервые видишь Юлиуса Фучика?

Л и д а. Что вы! Мои знакомые не попадают в тюрьмы. Прошу вас. Моя сестра…

Б э м (показывая на Фридриха). А этого господина знаешь?

Л и д а. Н-нет… Конечно, нет.

Б э м. Придется узнать. И очень коротко!

Ф р и д р и х. Послушай, красотка, мы знаем, кто ты. Ты его связная. (Приставляет ей к виску пистолет). Будешь молчать — пуля. Фамилии и адреса членов ЦК — и ты свободна. Ну!

Лида молчит. Бэм, отодвинув Фридриха, подходит к Лиде сзади и прижигает ей шею папиросой.

Л и д а (содрогаясь от боли). Хорошо, хорошо…

Ф р и д р и х. Сразу бы так! Имена, адреса.

Л и д а. Имена? (Встает). Записывайте!

Фридрих берет карандаш.

Ян! Вашек! Войтек! Вацлав! Карел! Славек! Франтишек! Клемент! Рудольф!.. (Переведя дух). Адреса? Прошу! (Залпом). Прага! Плзень! Кошица! Прешев! Брно! Кладно! Табор! Вся Чехословакия! Хватит?

Б э м (спокойно). Хватит. Вполне.

Ф р и д р и х (бешено сломав карандаш). Вон! Вывести эту дрянь!

Лиду выталкивают из кабинета. Фучик улыбается.

Б э м (Фучику). Глупая девчонка! Не понимает, что ей грозит! Но ты-то должен понимать. Итак, всего пять вопросов, Фучик: фамилии и адреса остальных членов ЦК. Явки. Типографии. Радиопередатчики. Фамилии связных. Только пять вопросов. Говори!

Ф у ч и к. Пять или сто — все равно.

Ф р и д р и х. Ты хорошо подумал?

Ф у ч и к. Да, двадцать лет назад.

Б э м. Хорошо. Поставим более простые вопросы. Может быть, поможешь понять: почему нашим летчикам стали меньше нравиться чешские моторы?

Ф у ч и к. Я не знаток авиации, господин комиссар.

Б э м. А как насчет подрывного дела, Фучик? У служащих чешских дорог появилось слишком много взрывчатки.

Ф у ч и к. Моя специальность — литература, господин комиссар.

Б э м. Н-да. (Фридриху). Ну что ж, познакомьте его со своей специальностью. (Выходит).

Фридрих критически осматривает Фучика, нажимает звонок. Входит  К а р л.

Ф р и д р и х. Двух… м-м… трех человек из команды.

К а р л. Слушаю. (Выходит).

Ф р и д р и х. Советую подумать. Эти люди не едят у меня даром хлеб.

Ф у ч и к. Ну, на мне они много не заработают.

Входят  т р и  г е с т а п о в ц а.

Ф р и д р и х. Связать! И покажите ему!

Фучик ногой отталкивает стул и бросается навстречу гестаповцам. Гаснет свет. Голос Фридриха: «Говори! Говори! Говори!» В окнах постепенно светает. На полу лежит истерзанный Фучик. Вокруг него — гестаповцы. Всюду валяются пустые бутылки.

Ф у ч и к (едва слышно). Уже утро?

Ф р и д р и х. Последнее твое утро… редактор!

Входит  Б э м, рассматривает лежащего на полу Фучика.

Б э м (Фридриху). Протокол!

Фридрих разводит руками.

Ничего не сказал?

Ф р и д р и х. М-м… У него нет сердца.

Ф у ч и к (через силу). Нет, почему же…

Б э м. Ничего! Я имею для тебя, Фучик, довольно приятный сюрприз. (Громко). Просите!

Карл открывает дверь, пропускает в кабинет  Г у с т у. При виде измученного Фучика Густа молчит, ничем не выдавая своего ужаса.

Ф р и д р и х. Полюбуйтесь, мадам, как его разрисовали.

Густа молчит.

Б э м. Знаете его?

Г у с т а. Нет, не знаю.

Б э м (иронически). Посмотрите внимательнее. Внимательнее.

Г у с т а (смотрит в упор не дрогнув. Ее глаза встречаются с глазами Фучика). Нет. Я никогда не встречала этого человека.

Б э м. Ну, это уже просто невежливо (подчеркнуто), мадам Фучикова, не узнавать собственного мужа.

Г у с т а. Кого?

Б э м. Глупое упрямство. Мы и без вас знаем, кто он. Поймите другое: его жизнь держится на волоске. Да, на тоненьком волоске!

Г у с т а. Я не знаю его.

Б э м. И этот волосок в ваших руках. Только в ваших. Повлияйте же на него, внушите ему немного благоразумия.

Г у с т а. Повторяю, я не знаю этого человека.

Ф р и д р и х. Мадам, не заставляйте нас прибегать к силе! Вид вашей крови сразу развяжет ему язык.

Г у с т а. Можете делать со мной что угодно. Я не знаю его.

Ф р и д р и х. Проклятье! Вы еще оба заговорите у меня. Убрать!

Густу выводят. Она вышла, заставив себя не обернуться. Фучик смотрит ей вслед.

Б э м (насмешливо). Ну, а ты-то, надеюсь знаешь, кто эта женщина? А?

Ф у ч и к (через силу приподнимаясь с пола). Знаю. Она — чешка!

Бэм впервые потерял самообладание, с силой ударил кулаком по столу.

КАРТИНА ПЯТАЯ

Тесная, узкая камера № 267 в пражской тюрьме Панкрац. Две подвесные койки в два яруса и соломенный тюфяк. Окно с решеткой под самым потолком. Столик под свободной стеной, два грубых стула. Массивные двери с глазком.

На нижней койке — старый учитель  Й о з е ф  П е ш е к, на верхней — молодой шахтер  И р ж и.

П е ш е к (рвет на ленты нижнюю рубаху, готовит бинты). А ну-ка, помоги мне, Иржи. Держи вот это.

И р ж и (принимая обрывок полотна). Э, да это же ваша последняя рубашка, Пешек!

П е ш е к. Смотри, парень, не вздумай проболтаться Юльче. Он тогда не позволит больше менять повязки. Поаккуратнее, Иржи, поаккуратнее. Видно, твои руки привыкли только к отбойному молотку.

И р ж и. Эх, думали ли вы, папаша, на старости лет стать медицинской сестрой?

П е ш е к. А думал ли я, Иржи, в шестьдесят лет стать политическим заключенным? Видишь ли, им не по вкусу мой проект реформы чешской свободной школы! Им не нравится, что я читал ученикам книгу Фучика о его поездке в Советский Союз: «Страна, где наше завтра уже стало вчерашним днем». Это у них называется заговором. А что же я должен был читать нашим чешским юношам? «Майн кампф»? Бредни сумасшедшего фюрера? Тьфу! Я прочитал одну страничку из этой библии разбойников своему песику, и бедняга сразу взбесился.

Иржи смеется.

Пусть сам Фридрих лопнет от злости, а я ему эту поучительную историю выложу.

И р ж и. Представляю себе его физиономию! (Сразу помрачнев). Что он там сейчас выбивает из Фучика кулаками?

П е ш е к. Эх, Юльча, Юльча… Месяц за месяцем, каждый день — Бэм и Фридрих, Фридрих и Бэм, холодный и горячий душ. А потом приносят сюда без чувств. Нет, раньше Гитлер сам себя посадит на кол, чем Фучик заговорит! Когда мне там пересчитывают мои старые зубы, я повторяю, Иржи, только одно: держись, как Юльча!

И р ж и. Знаете, Пешек, когда и я поверил в его смерть? Это было в тот день, когда он двадцать часов не приходил в себя. Эти шакалы уже обрадовались: конец, умрет!

П е ш е к. Э, Иржи, ошибаешься, он им нужен живой, а не мертвый. Наверно, и во сне бредят: «Если бы Фучик заговорил!» Мол, он расцепит зубы, а за ним, гляди, пошатнутся и другие.

И р ж и. Эге, да наш беспартийный папаша иногда умеет далеко видеть! А почему вы не в партии, Пешек?

П е ш е к. Э, мне в партию еще рано.

И р ж и. Рано? Это в шестьдесят лет?

П е ш е к. Не в годах дело, сынок, — в жизни! А я слишком долго верил нашим господам социалистам в крахмальных рубашках. Теперь они в Лондоне, забились в дыры, а я с вами тут, в панкрацкой тюрьме.

И р ж и. И делите с нами последнюю рубашку.

Открываются двери. В и л л и  и  д в а  с т р а ж н и к а  вводят избитого, изможденного  Ф у ч и к а. Товарищи помогают ему опуститься на койку.

В и л л и. Что, красный дьявол, в петле, наверно, веселее болтаться?

Ф у ч и к. Это всегда успеется, господин стражник. У нас еще много дел на этом свете.

В и л л и (хохочет, стражнику). Ты слышал, Эдди? У него и на том свете дела найдутся! (Иржи). Через час придем за тобой, свинячий хвост. Пошли, Эдди.

П е ш е к. Извините, господин стражник, маленький вопросик. Правда ли, что вы когда-то работали на ферме доильщиком коров?

В и л л и (расплываясь от удовольствия). Да, было когда-то. Теперь, спасибо фюреру, имею двух собственных. Красавицы! Богини!

П е ш е к. И вы, наверно, любите сами возиться с ними?

В и л л и. О, это мой лучший отдых.

П е ш е к. Гм. Как же это случилось, что довольно близкое общение с такими благородными животными и… (показывает на голову) не прибавило вам…

Иржи и Фучик не могут удержать смеха.

В и л л и. Что, что? (Наконец сообразив). Молчать! Скоты! Молчать! (Сбивает Пешека с ног, взбешенный, вылетает из камеры).

Стражники выходят за ним.

Ф у ч и к. Доиграешься ты, отец, с этим дурнем!

П е ш е к. Раньше у него лопнет желчный пузырь! Я его допеку… Ну, как там сегодня, Юльча? (Стараясь развеселить Фучика). Говорят, Бэм из-за тебя бросил шнапс и перешел на бром?

Ф у ч и к. Да все аптеки в Праге разорил. Сегодня он был смирный и только раз посчитал мне зубы.

Пешек и Фучик смеются.

И р ж и (хмуро). Ну, а с меня хватит. Только заедет еще раз в зубы, сам брошусь на него. На куски разорву!

Ф у ч и к. Что такое, Иржи? С тобой они уже справились?

И р ж и. Справились? Я покажу им сегодня, как они справились. Я умру, когда захочу сам, а не когда им вздумается! Конец один.

Ф у ч и к. Шахтер и сын шахтера… А начинаешь, кажется, забывать, кто ты?

И р ж и. Нет, не забываю. Но сегодня тут, в Панкраце, вы, я и он — это всего лишь номер одной из камер.

Ф у ч и к. Вот как? Номер камеры? А про камеры-одиночки ты слышал, Иржи?

И р ж и (хмуро). Ну, слышал, конечно.

Ф у ч и к. Так вот, они существуют лишь в фантазии гестапо. Бывают только люди-одиночки, те, кто, переступив порог Панкраца, оставил жизнь там. (Показывает рукой как бы через стену). А есть и другие. Они взяли жизнь с собой сюда, в тюрьму. Они не выбиты из строя, понимаешь, просто изменилась линия фронта. Понял?

И р ж и. Какой же это фронт, Фучик дорогой? Фронт остался там, за этими проклятыми толстыми стенами. О, если бы только вернуться туда! Я вынес бы теперь в пять раз больше взрывчатки из шахты! А тут?.. Тут мы знаем, что ждет нас.

Ф у ч и к. Знаем! И потому должны скорее действовать…

И р ж и. Действовать?

Ф у ч и к. Тебя загнали в клетку, но разве ты перестал быть коммунистом?

П е ш е к (повторяя слова Фучика). У нас еще много дел на этом свете…

И р ж и. Дел?!

Ф у ч и к. Да! Помочь товарищу побороть страх перед смертью — это разве не дело для коммуниста? Гестапо ищет самую тонкую щель, ищет среди нас слабонервных. А мы сплотимся так, что сам Бэм не просунет свой длинный нос. Бэм вынюхивает, кто там в Праге или на твоей шахте стал на наше место. А мы и отсюда кое-что подскажем нашим товарищам на воле.

И р ж и. Мы?

П е ш е к. Верно, Юльча, верно! Кое-что видно и отсюда, из Панкраца.

И р ж и. Нет, вы удивительный человек, Фучик, удивительный! Впервые встречаю такого. Верите, что люди способны на все, даже когда у них петля уже вот тут. (Показывает на горло).

Ф у ч и к. Да. Способны. Если имеют кое-что подороже своих зубов.

И р ж и. И все-таки кто-то подло предал нас, Фучик.

Ф у ч и к. Что ж… один негодяй на тысячу героев.

И р ж и. Но кто? Кто?

Ф у ч и к. Кажется, он гораздо ближе к нам, Иржи, чем ты думаешь.

И р ж и. Он здесь, в Панкраце?

Ф у ч и к. Этот человек должен был близко стоять ко мне, многое знать обо мне, Густе, Лиде, иметь их адреса. Елинеки даже не знали моего настоящего имени. Значит, остается…

Тягостная пауза.

П е ш е к. Но ты же как-то говорил, что он — сама отчаянность!

Ф у ч и к. То-то и беда, что отчаянность! Мне часто приходилось крепко держать его в руках, чтобы спасти и его самого, и других.

И р ж и. Но он же всегда рвался вперед.

Ф у ч и к. Иногда и трус, Иржи, бросается вперед. Да! Оттого, что надолго его не хватит. Отвага без настоящих убеждений — это… это только бенгальский огонь. Много дал бы я за то, чтобы ошибался в нем сейчас, а не в прошлом. Но…

Открывается дверь. Входят коридорный надзиратель К о л и н с к и й  и стражник  В и л л и.

П е ш е к (вытянувшись, скороговоркой). Смирно! В камере двести шестьдесят семь — заключенных трое, все в порядке. Жалоб нет, кроме одной: надоел тюремный воздух.

К о л и н с к и й. Камера двести шестьдесят семь — на разгрузку мусорных ящиков. Вот и проветритесь заодно во дворе.

П е ш е к. Так сказать, приятное с полезным?

В и л л и. Молчать! (Фучику). Эй ты, поворачивайся веселее, свинячий хвост!

К о л и н с к и й. Оставьте его. Не видите, он только с допроса.

Фучик удивленно смотрит на Колинского. Пешек и Иржи выходят вместе с Вилли.

(Фучику). Выкарабкались и на этот раз? У вас редкое здоровье. Очень туго пришлось сегодня?

Ф у ч и к. Как всегда.

К о л и н с к и й. Надо полагать, все было в порядке?

Ф у ч и к (холодно). Для меня все было в порядке.

К о л и н с к и й. Я не о том. (Пауза). Не поскользнулись и на этот раз?

Ф у ч и к (гневно). Кто вы такой, чтоб задавать подобные вопросы?

К о л и н с к и й. Для всех — немец, эсэсовец, надзиратель Панкраца.

Ф у ч и к. А не для всех?

К о л и н с к и й (подходит к Фучику). Ваша жена до сих пор здесь, в Панкраце. Она уже знает правду о вас, Фучик. Раньше к ней дошли слухи, будто после первого допроса вы сами… (Показывает на потолок). Теперь она спокойна. Конечно, насколько можно быть спокойной в таком месте.

Ф у ч и к (взволнованно). Что с ней? Как она?

К о л и н с к и й. Ее не бьют, нет. Ее мучают иначе — угрожают расправой с вами.

Ф у ч и к. Зачем вам?.. Зачем вы пришли ко мне?

Колинский приоткрывает дверь, становится у порога и, пока говорит, все время посматривает в коридор. Жестом дает Фучику знак, чтобы тот занялся уборкой камеры. Все это необходимые меры предосторожности.

К о л и н с к и й. Я родом из Восточной Моравии, жил в городе Градец Кралевы. Старая чешская семья, не коммунисты, но все же добрые чехи. (Пауза). Теперь из-за меня наше имя проклято во всем городе. Когда Гитлер ворвался к нам, когда Лондон и Париж предали нас, я объявил себя немцем. Вы знаете, это разрешалось всем, кто мог доказать хоть полпроцента арийской крови у своей прабабки. От меня отвернулись все, даже друзья. Я должен был врать, врать близким людям.

Ф у ч и к. Зачем же понадобился этот маскарад?

К о л и н с к и й. В Градце Кралевом тюрьма была забита чехами. Им приходилось там очень скверно. И я подумал: лучше им иметь рядом меня, чем какого-нибудь озверевшего наци. И я пошел туда. А потом, когда стали искать людей для Праги, я сумел достать рекомендации, и меня перевели сюда, в Панкрац. (Помолчав). И если я и здесь пригожусь моим землякам, пусть меня еще громче проклинают дома.

Ф у ч и к (недоверчиво). Послушайте, какое мне дело до всего этого?

К о л и н с к и й (понимающе). Не спешите, Фучик. Кое о чем спрошу вас. Не хотели ли бы вы что-нибудь передать на волю? Что-нибудь написать?

Ф у ч и к. Не понимаю вас. Мне не о чем писать.

К о л и н с к и й. Ну, о том, как вы попали сюда. Не предал ли вас кто-нибудь? Кто как держался здесь… Что нужно будет делать потом. Пригодится, если не сегодня, так в будущем.

Фучик молчит.

Понимаю, вы не верите мне? Не бойтесь, никто не узнает — вынесу и спрячу. Поймают, я первый заплачу головой. Ну, так как? Будете писать?

Ф у ч и к. Нет.

К о л и н с к и й (протягивает бумагу и карандаш, которые были спрятаны за бортом мундира). Возьмите. Возьмите же, Фучик.

Ф у ч и к (потянулся к нему и сразу же отпрянул). Нет, нет.

К о л и н с к и й (положил бумагу и карандаш под матрац). Если начнете, дайте мне знать. (Выходит).

Ф у ч и к (взволнованно). Слишком хорошо, чтобы можно было поверить! Кто он? Истинный друг или провокатор? Человек в мундире врага — и сам протягивает тебе руку, чтоб ты не погиб бесследно… Писать! Передать в будущее то, что ты видел, передумал, пережил. Писать? Нет, нет. Пока нет. Это может быть и великим счастьем и большой ловушкой…

Открывается дверь. В и л л и  пропускает в камеру  П е ш е к а  и  И р ж и.

П е ш е к (протягивает Фучику несколько смятых маргариток). Юльча, они росли во дворе, возле мусорных ящиков. Но, ей-богу, пахнут не хуже, чем в парке на Градчанах! Возьми, это тебе, ты же любишь цветы.

Ф у ч и к. Спасибо, отец. Спасибо! Это самые дорогие и красивые цветы в моей жизни. Подумайте сами: цветы, пробившиеся сквозь камень! Садитесь оба поближе ко мне и слушайте внимательно. Возможно, сегодня, только что, я нашел того, кто поможет нам пробить первую щель в этих стенах!

П е ш е к. О ком ты, Юльча?

Ф у ч и к. Что вы скажете о Колинском?

П е ш е к. Колинский? Странный он человек, этот наш надзиратель. Всегда разговаривает только по-чешски. И никогда не ударит, не обругает.

И р ж и. И вы заметили это, Пешек? Замкнутый он какой-то, одинокий. И не дружит ни с кем из немцев. Настоящая белая ворона среди них. И все же… Вы доверитесь ему, Фучик?

Ф у ч и к. Сегодня нет. И завтра нет. А послезавтра… через дни, недели — возможно. Чувствую, верю, друзья, мы еще потрясем эти стены!

П е ш е к. И я стал жить надеждой на это, Юльча. (Взглянув на Иржи). А кое-кто собирался сегодня посчитать зубы Фридриху.

И р ж и. Придется на время отложить. Хочу посмотреть, как треснут эти стены.

Ф у ч и к. Посмотреть? Нет, Иржи, не смотреть, а пробиваться сквозь них!

Входит  В и л л и.

В и л л и (Иржи). Ты, собирайся на допрос!

И р ж и (делает жест, словно у него в руках кий). Жаль, жаль. А мы только собирались сыграть партию в «пирамидку».

В и л л и. Ты, поворачивайся живее!

П е ш е к. У нас в Чехии так говорят, господин стражник: лучше медленно двигаться пешком, чем быстро на катафалке.

В и л л и. Замолчишь ты когда-нибудь, старая падаль?

П е ш е к. Только на виселице, господин стражник. Только на виселице!

В и л л и. Молчать!

Ф у ч и к. Не забудь, Иржи, ты должен вернуться!

Вилли и Иржи выходят.

П е ш е к (вздыхает). Если бы это зависело только от нас — вернуться или не вернуться с допроса…

Ф у ч и к. Он вернется, отец. Непременно вернется. Надежда — лучший спутник в таком пути. А сегодня у нас у всех появилась надежда. Надежда! Мы выдержали оборону в Панкраце, отец. Теперь пришло время действовать. Понимаешь: действовать!

ИНТЕРМЕДИЯ

Опускается второй занавес. Перед ним появляется  И р а с е к.

И р а с е к (катит впереди себя тележку-коляску с газетами и журналами и весело напевает).

Победитель —

Храбрейший наци,

Вы не хотите ль

К чертям убраться?

Наместник Гейдрих,

Заправь машину,

Ведь скоро, скоро

Покажешь спину!

Появляется  п р о х о ж и й, дородный, хорошо одетый, в зеленой шляпе с перышком, в брюках гольф, толстых башмаках.

И р а с е к (увидев прохожего). Сенсация! Сенсация! Фюрер на берегу Волги. Войска фюрера готовятся форсировать Волгу! Сенсация! Сенсация!

П р о х о ж и й (берет газету, кладет монетку). Значит, дела идут как нельзя лучше, господин Ирасек?

И р а с е к. Благодарение богу, господин Гретер. Фюрер обещает этой осенью выпустить дух из красных… Кажется, ему надоело их упорство.

П р о х о ж и й. Да! Только так. Не понимаю, почему они до сих пор не сдаются?

И р а с е к. Вы же знаете их невозможный характер, господин Гретер.

П р о х о ж и й. Хайль Гитлер! (Раскрыв газету, удаляется).

И р а с е к (выкрикивает). Сенсация! Фюрер обещает этой осенью выпустить дух… (пауза) из русских! Красные скоро свернут шею… Гитлеру… (пауза) аплодирует вся Европа!

К Ирасеку подходит  З д е н е к  В е н ч у р а.

З д е н е к. Добрый день, господин Ирасек. Позвольте у вас тут посмотреть газету? (Тихо). Есть что-нибудь для меня, Ирасек?

И р а с е к. Да, и очень важное. Кто-то из арестованных выдает наших, одного за другим.

З д е н е к. Вот как! Теперь многое становится понятным.

И р а с е к. Неизвестно, знает ли он вас, но вы должны сейчас же скрыться, уйти с завода и переменить квартиру. Приготовьте фотографии, вам смастерят документы на другую фамилию.

З д е н е к. Ясно. Связь и дальше через вас?

И р а с е к. Да. У меня пока все чисто. Принесли?

З д е н е к (оглянувшись по сторонам, быстро передает небольшой сверток). Письмо Центрального Комитета к чешскому народу, ко всем участникам движения сопротивления. Здесь сто штук, тридцать для вас, остальные разделите между другими продавцами газет. Только будьте осторожны. Значит, до завтра! (Возвращает газету). Честь! (Уходит).

И р а с е к. Честь! Ну, займемся начинкой… (Быстро раскладывает внутри своей коляски в несколько газет по листовке и прячет, напевая).

Победитель —

Храбрейший наци и т. д.

Подходит  ч е л о в е к  в форме железнодорожника.

Ж е л е з н о д о р о ж н и к. Мою газету, господин Ирасек.

И р а с е к (протягивает ему газету). Развернешь дома, Карел… Здесь письма к нашим людям. Три штуки. Одну оставишь себе, а две — в депо. Только будь осторожен.

Ж е л е з н о д о р о ж н и к. Ладно, Ирасек. Не в первый раз. Давали бы только побольше. (Тихо). Честь труду! (Уходит).

И р а с е к. Честь! (Катит коляску). Свежие газеты! Свежие газеты! Сенсация! Волга превратится в могилу… для фюрера… (пауза) нет преград! Волга превратится в могилу для фюрера… (Уходит, напевая).

Победитель —

Храбрейший наци…

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Уже знакомая нам комната в квартире Елинеков. Она заметно опустела. Большие стоячие часы показывают время около двенадцати. В окнах — вечерняя зимняя Прага. М а р и я  Е л и н к о в а одна в комнате. Она переходит с места на место, потом подходит к буфету, ставит на поднос запечатанную бутылку, графинчик со стопками и несет к столу. Возле окна на столике — маленькая елка.

М а р и я (шепчет). Йозеф, Йозеф, где ты сейчас? Что они там делают сейчас с тобою? (Снимает фотографию мужа со стены и ставит на стол, видимо, возле того места, где он всегда сидел). Мы не любили разлучаться, Пепо, даже на один день. А в такой вечер мы никуда не ходили и никого не звали к себе. Нам нравилось быть одним. Встретим же и этот Новый год, как всегда, вместе. (Наливает две стопки, склоняет голову на руки).

Тихо открывается дверь, на пороге  А н н а  К л е м е н т с. Мария не замечает ее. Часы начинают бить: двенадцать ударов. Мария поднимает голову и чокается с бокалом незримо присутствующего мужа.

Я ни о чем не жалею, ни от чего не отрекаюсь, я продолжаю твое дело (смотрит на фото), но прости мне сегодня мою слабость… (Плачет. Увидев Анну, смущенно встает).

А н н а. Простите, пани Мария. Мне что-то очень одиноко сегодня. И потом… сегодня такой вечер. Хоть и страшное у нас с вами горе, позвольте только поздравить вас. Я сейчас же уйду.

М а р и я (порывисто). Нет, нет, милая, я не отпущу вас. (Обнимает Анну). Мне так нужна сейчас рядом близкая, своя душа. Посидим втроем. Выпейте из его рюмки. (Показывает на бутылку). Это еще он сам покупал.

А н н а. Ваш муж, пани Мария, может гордиться вами.

М а р и я. О чем вы, Анночка?

А н н а. О, я не слепая, пани Мария. Я много поняла и многому научилась с тех пор, как перебралась к вам. Они оставили вас как приманку. Три месяца эти типы из гестапо торчали под вашими окнами. А когда надоело даже им… тогда вы снова начали…

Мария инстинктивно прикрывает ей рот ладонью.

И мне часто бывает стыдно, почему я до сих пор в стороне от борьбы? Я ненавижу их не только за смерть Вацлава, не только за ваше несчастье. Они пришли сюда, чтоб убить меня, вас, нас всех, убить нашу душу. Чтоб у нас остались только руки, послушные им руки. Чтоб мы забыли, кто мы, где наша земля, с кем наше сердце! Там, в Киеве, Вацлав помнил об этом, там боролся за свободную Прагу. О, теперь я уже не та Анна, которая прибежала к вам когда-то в слезах. Теперь я могла бы и обнять фашиста, чтобы легче схватить его за горло.

М а р и я. Это я слепая, Анночка, я. Рядом мучается живая душа, а я знаю только свое дело и свое горе. (Про себя). Не этому учил меня мой Йозеф, нет.

А н н а. С этой недели, пани Мария, я перешла работать на «Юнкерс», чертежницей в проектное бюро. «Юнкерс», пани Мария — это моторы и самолеты для Германии.

М а р и я (обрадованно). На «Юнкерс»? Знаете вы там конструктора Ярослава Ришанека?

А н н а. Ришанек? Мы работаем в одном бюро. А что?

М а р и я. Вот что, Анночка… познакомьтесь с ним поближе, он стоит этого. Будет полезно для вас.

А н н а. Хорошо. Непременно. А что он…

Слышен звонок.

Сейчас, в такое время? Кто это может быть?

М а р и я. Я посмотрю. (Выходит в коридор, возвращается). Я взглянула в глазок. Какой-то немец.

А н н а. Прошу вас, пани Мария, — все ваши гости приходили ко мне. Вы поняли меня? Ко мне!

Звонок.

М а р и я. Нет, девочка, мои гости — это мои гости.

Мария выходит и возвращается с  К о л и н с к и м.

К о л и н с к и й (Анне). Слишком поздний час для визитов, молодая пани. Вам известен приказ протектора?

М а р и я. Это наша соседка, снимает комнату после… после того, как я осталась одна. Две одинокие женщины.

К о л и н с к и й. Ключи! Пани свободна.

Анна, взволнованно оглядываясь, выходит.

М а р и я. Вот ключи, господин начальник.

К о л и н с к и й (отводит ее руку). «Влтава — краса Златой Праги».

М а р и я (про себя). Боже, не отнимай у меня рассудка… (Вслух). Я не понимаю вас. Что вам нужно?

К о л и н с к и й. Пани Мария, «спаси и помилуй вас святой Витт». (Вынимает из-под подкладки фуражки записку и протягивает ее Марии). Я чех, пани Мария, надзиратель из Панкраца. Ваш муж не в моем коридоре, но он передал это через Горака.

М а р и я (взволнованно читает). «Я все еще жив, моя дорогая Марийка, не опозорил себя и посылаю тебе сегодня свой привет. Не оплакивай меня и продолжай наше дело. Этот надзиратель — наш друг. Слушай его. Твой Пепо». Не опозорил себя… Что я должна сделать? Мне ничего теперь не страшно.

К о л и н с к и й (берет Марию за руку). Пани Мария, вам придется оставить свою квартиру. Комиссар Бэм… Он напал на какой-то след. Сегодня Новый год, но я все же спешил опередить его.

М а р и я. Нет, я слишком ненавижу их, чтобы прятаться. Пусть уж будет так, как богу угодно. Зато я увижу своего Пепо, там нас не разлучит и смерть. Я очень измучилась без него.

К о л и н с к и й. Простите, пани Мария, мы не принадлежим больше себе. Горак сказал: «Пани Мария должна на время сойти со сцены. Пусть предупредит об этом кого следует».

М а р и я. Горак?.. (С мукой). Я так хотела на прощанье обнять своего Йозефа. Но вы правы. Я сделаю все, как нужно.

К о л и н с к и й. Вы можете написать ему несколько слов.

М а р и я. Правда? (Торопливо пишет). «Дорогой мой… они никогда, никогда не смогут разлучить нас…» (Отдает записку Колинскому, обнимает его). Спасибо, спасибо вам. Завидую матери, которая родила такого сына.

К о л и н с к и й (смутившись). Простите, мне пора на смену. И уходите, уходите как можно скорей. Не забудьте же предупредить кого следует. (Уходит).

М а р и я (провожая Колинского). Идите с богом. Сделаю все. (Возвращается в комнату).

Порывисто входит  А н н а.

А н н а. Какое счастье, он ушел один! Что ему нужно было от вас?

М а р и я. Потом об этом, Анночка, потом. Вы смогли бы кое-что сделать?

А н н а. О, пани Мария, пошлите меня туда, куда вы послали бы только сестру!

М а р и я. Вы не раз, наверно, бывали на Мастецкой?

Анна утвердительно кивает.

Это очень опасно, пройти сейчас, ночью, через столько улиц. Но вы должны пройти, Анна.

А н н а. Я пройду.

М а р и я. Дом тридцать два, квартира три, Ирасек. Спросите пана Ирасека и скажите ему: «Магазин пани Марии закрыт, но вы можете продолжать свою торговлю».

А н н а. Магазин закрыт, но вы можете продолжать свою торговлю. (Взволнованно смотрит на Марию). Магазин закрыт?..

М а р и я. Я доверила вам больше, чем жизнь. И… на всякий случай… запомните одно имя: Зденек. Зденек! Он найдет вас, а вы слушайтесь его.

А н н а. Зденек. Зденек… Я сейчас, только оденусь. (Выходит к себе в комнату).

М а р и я (смотрит ей вслед). Она хорошо начинает свой Новый год.

Входит  А н н а, одеваясь на ходу.

А н н а. Я быстро вернусь, пани Мария. (Целует Марию в голову, идет к двери).

М а р и я. Нет, нет, не сюда, через черный ход. И будьте осторожны, где можно, пробирайтесь дворами. (Дает Анне бутылку вина). С этим вы меньше привлечете внимания.

А н н а. Не волнуйтесь, пани Мария, все будет хорошо. (Уходит).

М а р и я. И мне пробираться через полгорода. (Задумалась). Нет, Йозеф не отложил бы этого на завтра. Заночую у них, а может быть, и останусь там совсем. (Смотрит на часы). Чокнусь еще раз с тобой, Пепо, и пойду.

Слышен звонок. Пауза. Мария застыла в недоумении. Снова звонок. Мария медленно идет в коридор, открывает дверь.

Входят  Б э м  и  К а р л. Оба в штатском и немного навеселе.

Б э м. Простите за столь поздний визит. Можно войти? Вы удивлены и, кажется, немного испуганы? Напрасно, пани Мария. Я ничего дурного не собираюсь вам сделать. Скорей наоборот. Я заехал к вам по пути, на несколько минут, чтобы, во-первых, принести свои поздравления с Новым годом, пусть он будет хорошим и для вас. А во-вторых…

М а р и я. Мне собираться, господин комиссар?

Б э м. Собираться? Куда? Да что с вами, пани Мария? Прошу, садитесь и выслушайте меня. Так вот, во-вторых, я хочу порадовать вас новогодним сюрпризом: завтра ваш почтенный супруг будет дома.

М а р и я. Знаете что, лучше я сразу соберусь, господин комиссар.

Б э м. Успокойтесь, Мария. Завтра он снова будет сидеть за этим столом вместе с вами. И все будет хорошо. Отныне будет хорошо всем, кто захочет дружбы чехов с нами и мира между нами, всем, кто понял бесцельность и вредность борьбы. Такие благоразумные люди помогли нам разобраться во многом. А пану Йозефу осталось лишь подтвердить то, что рассказали они.

М а р и я. Что подтвердить?

Б э м. Он понял, что долгие годы заблуждался, понял, что теперь должны делать все настоящие чехи, и кое в чем помог нам. Боже мой, как у вас уютно и как вы любите чистоту. (Осматривает комнату, включает радио. Из приемника слышна джазовая музыка). Прага веселится, встречает Новый год. Пани Мария, пора и вам стать веселее теперь, перед возвращением вашего Йозефа… Но ваш муж, естественно, не знает, с кем вы теперь держите связь, кто вам сейчас дает поручения?

М а р и я. Какую связь? Какие поручения?

Б э м (не слушая ее). Вы ведь знаете, о чем я говорю. Я надеюсь, пани Мария, что теперь и вы не откажетесь нам помочь? (Пауза. Слушает музыку). Сколько людей сейчас танцует под эту музыку. (Приглушает радио, смотрит на молчащую Марию). Да, а ведь откажись вы, все могло бы пойти по-другому. Пана Йозефа отвезли бы в Освенцим. Да, в Освенцим. Оттуда, между нами говоря, не возвращаются люди и с лучшим здоровьем… Он пропал бы там, и тогда…

М а р и я (автоматически). Да, да, и тогда…

Б э м. Но теперь его не отправят в лагерь, нет. В ваших руках его спасение. И я верну его вам. За этим столом, вот из этой рюмки он выпьет за вашу любовь к нему и благоразумие. Слово офицера.

М а р и я. Что вам нужно от меня? Чего вы хотите?

Б э м. Я хочу навсегда забыть дорогу в ваше уютное гнездышко, хочу вернуть вам мужа. Чего вы боитесь? Никто и никогда ничего не узнает.

Мария плачет.

Я не понимаю, пани Мария, неужели вы не хотите, чтобы ваш муж завтра был дома? Сегодня. Через несколько часов! Ну же, пани Мария! Только несколько слов. Ну, скажем… кто такой некий Зденек и где мы могли бы его… ну, конечно, случайно встретить?..

Неужели другие, чужие, вам дороже мужа?

Мария молчит.

М а р и я (встает). Хорошо, хорошо… Позвольте мне минутку…

Б э м. О, вы хотите подумать? Прошу.

Мария уходит в другую комнату.

К а р л. Теперь выложит все.

Б э м (самодовольно). Еще бы. Нужно знать народ, которым хочешь управлять. Можешь приложиться, Карл.

К а р л. Охотно, господин комиссар. (Опрокидывает две рюмки). Отличная наливка. Совсем славно жилось бы нам в Чехии, господин комиссар, если бы…

Входит  М а р и я  с узелком в руках. Бэм сначала с недоумением, потом с ненавистью смотрит на нее.

М а р и я. Я захватила немного белья и для него. Это можно?

Б э м. Проклятая ведьма! Ты дорого заплатишь за эти штучки! (Карлу). Взять! (Быстро уходит).

М а р и я (берет портрет мужа со стола, смотрит на него). Мой дорогой… Кто знает, какой смертью ты умрешь? Бедный мой Пепо. И мне уже недолго ждать конца. А ведь могла бы… Это уже был бы не ты, и я была бы не я. (Прячет портрет в узелок).

К а р л. Ты умрешь на его глазах. Нет, сначала он! (Вырывает портрет и швыряет на пол).

М а р и я. Я готова ко всему. (Взглядом прощается с комнатой, спокойно проходит мимо Карла).

Карл выходит за Марией.

Сцена пуста. Из радиоприемника слышен фальшивый, льстивый голос: «В эту новогоднюю ночь мы снова призываем всех истинных чехов до конца понять, что все будущее их страны навсегда связано с провидениями великого фюрера, что Чехия и Моравия, которые всегда были единым целым с великой Германской империей, должны и сейчас видеть в фюрере искреннего друга…» В это время с черного хода входит  А н н а, оглядывается, видит на полу портрет.

За окном слышен шум отъезжающей автомашины.

А н н а. Пани Мария! Пани Мария!.. Какой ужас… Ее увезли! (Бросается к окну). Магазин закрыт? Нет, не закрыт, нет. (Подходит к портрету Марии). У вас теперь есть сестра, пани Мария, верная сестра!

Занавес.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

Просторное помещение во дворце Печека с несколькими дверями. Рядами во всю ширину комнаты стоят скамьи. Это так называемая «четырехсотка» — зал, в котором заключенные ожидают вызова на допрос. Двери ведут в кабинеты следователей. Сквозь большие окна в задней стене виден пражский пейзаж: Тынский храм, зеленая Летна и Градчаны.

Возле столика на авансцене два стражника — к а п р а л  и  с о л д а т.

К а п р а л (просматривая газету). Н-да… «Котел» на Волге… Маршал Паулюс в окружении. Чем оно только там кончится? (Умолкает).

По авансцене к своим кабинетам проходят  Б э м  и  Ф р и д р и х  в униформах гестапо. Бэм опирается на палку, хромает.

Ф р и д р и х. И близко разорвалась эта граната?

Б э м. В пяти шагах от моей машины. Третья попытка за месяц. Как обнаглели!

Ф р и д р и х. Можно подумать, что величайшая в истории битва идет не в России на Волге, а здесь, на чешской Влтаве!

Б э м. Этот народ, Фридрих, — настоящий спрут. Отрубишь одну лапу — вырастет десять. И чем решительнее действуем, тем их становится больше. После Фучика мы взяли еще двух главарей, всю «тройку». И что же?

Ф р и д р и х. Нужно начисто отрубить голову — партию коммунистов!

Б э м. А как узнаешь теперь, кто принадлежит к ней, а кто нет?

Бэм и Фридрих входят в свои кабинеты.

С о л д а т. Я во дворце Печека, как вы знаете, господин капрал, новичок. Никак не пойму. Для чего выдумали этот зал, эту, как ее… «четырехсотку»?

К а п р а л. Новичок, да еще порядочный теленок. Сам подумай: удобно ли господам следователям после каждого допроса отсылать эту коммунистическую публику вниз, а потом снова тащить на четвертый этаж? А так они всегда под рукой. Понял?

С о л д а т. Как же не понять, уж очень толково вы пояснили, господин капрал.

К а п р а л. То-то, это тебе не в твоих горах кобылу запрягать.

В зал вводят  Ф у ч и к а.

Опять будешь людям кровь портить?

Фучик усмехается. Капрал закуривает и после колебания протягивает Фучику сигарету. Фучик берет, закуривает, закрывает глаза от головокружения.

Что, захмелел с отвычки?

Ф у ч и к. Вы что-то очень любезны сегодня, господин капрал. Это что, в России научили вас хорошим манерам?

К а п р а л. Вот как ты меня понял? Всех вас на одну осину!

Ф у ч и к. А я думал, что от добрых подзатыльников на Волге у вас и тут просветлело в голове! Н-да, жаль, жаль…

К а п р а л. Я тебе еще покажу свои манеры!

Вводят  Л и д у  П л а х у, а затем  М и р е к а. Фучик приветствует Лиду, незаметно для капрала подняв кулак. Лида отвечает тем же.

А тебя уже ждут, голубчик! (Подталкивает Мирека к дверям).

М и р е к (истерически). Нет! Нет! Я не могу больше! Пустите! Я не выдержу, пустите!

Капрал выталкивает его и уходит вслед за ним.

С о л д а т (подходит вплотную к Фучику). Может быть, нужно что-нибудь сделать для вас? Я из горного села в Австрии, батрак от деда и прадеда. В полицию загнал голод, а там не спрашивают, где хочешь служить. Поручите мне какое-нибудь дело…

Ф у ч и к. У нас тут нет дел. (Показывает на двери, в которые вошел Мирек). Скажи-ка лучше, часто его приводят?

С о л д а т. Бывает, что и трижды в день.

Ф у ч и к. Трижды в день? Так, так…

Капрал выводит из кабинета  Й о з е ф а  Е л и н е к а.

К а п р а л. Садись! Ждать! Не разговаривать!

С о л д а т (притворно замахиваясь на Фучика). К черту! Со мной эти штучки не проходят.

К а п р а л. В чем дело?

С о л д а т. Скажи ему, кто я да откуда я. Товарища нашел!

К а п р а л. Э, вижу, тебя недаром сюда прислали. Этих постереги сам. Имею важное поручение. (Показывает пакет). Попробуют и здесь сговариваться — проучи!

С о л д а т. Слушаю, господин капрал. У меня сразу онемеют.

Капрал выходит.

Подлюга! Такие вот в нашем селе все отобрали у бедняков до нитки. За одно слово под пулю подводят. А богачам только прибыль от войны. Чем я могу помочь вам? Доверьтесь мне…

Ф у ч и к. Если ты честный парень, выйди за дверь.

С о л д а т. Но…

Ф у ч и к. Ну, как хочешь. Капрала боишься?

С о л д а т. Это запрещено. Я остался тут один. Шею свернут.

Ф у ч и к. Дело твое.

С о л д а т. Эх, была не была. (Махнув рукой, выходит).

Фучик, Йозеф Елинек и Лида взволнованно соединили руки.

Ф у ч и к. Слыхали?! Сталинград! Победа!

Л и д а. Победа!

Й о з е ф. Теперь нам сам черт не страшен!

Ф у ч и к. Не скрутили тебя, старик?

Й о з е ф. Эге, если совесть прикажет, ни язык, ни глаз не скажут! (Засмеялся). Словно снова в своей квартире… Вот так. (Сжимает руки Фучику и Лиде).

Ф у ч и к. Да, друг, два или три коммуниста вместе — это уже сила. И сила непобедимая, пусть даже в кандалах и за решетками. (Показывает на зал). И эту их выдумку, эту «четырехсотку», мы тоже обернем против них!

Й о з е ф. Верно, Юльча. Послушай, они выпытывали, знаю ли я что-нибудь о профессоре Фельбере, потом… о докторе Штыхе, о Кропачке.

Ф у ч и к. Их тоже схватили? Это — комитет интеллигенции!

Л и д а (с ужасом). Группа Мирека…

Ф у ч и к. Да. Группа Мирека. (Про себя). Теперь все.

Й о з е ф. И еще о «Юнкерсе»… Выпытывали, кого, кроме арестованных, я знаю из конструкторского бюро. Бэм налетит туда, увидите!

Ф у ч и к. Ну, это мы еще увидим, кто успеет раньше! Ты слышала, Лида, они снова подбираются к «Юнкерсу». Будь осторожна, их надо сбить со следа. Что они знают о тебе?

Л и д а. Все.

Ф у ч и к. Что ты признала?

Л и д а. Ничего. Но если нужно будет, я возьму все на себя.

Й о з е ф. Что… на себя?

Л и д а. Ну, будто связь с «Юнкерсом» шла через меня. Что вы так смотрите? Разве можно повесить дважды?

Ф у ч и к. Мы должны опередить их!

Й о з е ф. Боюсь, что час и тот дорог!

Л и д а. Моя надзирательница Ружена рисковала дважды, рискнет еще раз.

Ф у ч и к. Ты понимаешь, что передать?

Л и д а. Конечно.

Входит  с о л д а т.

С о л д а т. Капрал возвращается!

Входит  к а п р а л.

К а п р а л (Елинеку). Пойдешь со мной.

Й о з е ф. Куда?

К а п р а л. Пропуск на тот свет. (Показывает конверт). Чик-чик — и готово!

Й о з е ф. Веди! Всех не перевешаете.

К а п р а л. Пошутил… Освенцим! Свежий воздух, зеленая травка…

Й о з е ф (прощается с Фучиком и Лидой). Ни о чем не жалею. Марию только жаль. Кончаю жизнь, но с вами нашел большее. Веди! Честь! (Выходит твердым шагом, подняв кулак).

Ф у ч и к  и  Л и д а (поднимают кулаки). Честь!

К а п р а л. Молчать! (Уходит за Елинеком).

Л и д а. Мы видели его в последний раз.

Ф у ч и к. И не забудем никогда.

Из кабинета следователя выводят  М и р е к а. Его взгляд трусливо блуждает, он почти падает на скамью. Лида бросается к нему, прижимает его голову к себе.

Л и д а. Родной мой… любимый!.. Жизнь моя… Как они мучают тебя!

Фучик с болью смотрит на девушку.

М и р е к. Скорей бы смерть.

Г е с т а п о в е ц (в дверях). Лида Плаха!

Л и д а. Если б я могла стать такой, как ты.

М и р е к. Молчи! О, они знают, как меня мучить.

Г е с т а п о в е ц. Лида Плаха!

М и р е к. Иди… Только не верь им… Они хотят нас всех перессорить… Ни одному слову не верь!

Лида уходит.

Глоток воды, господин сержант, один глоток.

Солдат хочет налить воды, но Фучик опережает его и подходит к Миреку. Тот сидит спиной, опустив голову, и не видит его.

Ф у ч и к (со стаканом в руке, подходит вплотную). Я ждал в тюрьме смерти, но не измены!

М и р е к (обернувшись, с ужасом). Юльча!

Ф у ч и к. Я не мог, не хотел в это поверить… А ты предал меня, предал всех! Изменник и дезертир!

М и р е к. Я — изменник? Я? И вы поверили в это?

Ф у ч и к. Трус и изменник! (Показывает в окно). Там, где всегда были товарищи, ты держался. А тут, с глазу на глаз с гестапо, от тебя не осталось ничего. Молчишь? Молчать нужно было там!

М и р е к. О-о… Я ничего не покупал, не просил пощады, я лишь искал смерти, избавления от мук… Потом они сказали: «Фучика уже нет…»

Ф у ч и к. И не перед кем будет отвечать?! Назвал меня, потом остальных… Если бы ты остался человеком, и ты, и я уже были бы убиты, но остальные на воле продолжали бы борьбу. Ты назвал уже всех?

М и р е к. Нет, нет!

Ф у ч и к (схватив его за шиворот). Иди, отдай скорее на смерть остальных, Иуда!

М и р е к. Нет, нет, пусть из меня жилы вытянут… Я, я больше ни звука, я…

Солдат предостерегающе кашляет. Фучик отходит в сторону, выводят  Л и д у. Мирек с ужасом переводит взгляд с Фучика на нее.

Л и д а (Миреку). Не бойся, милый, я ничего не сказала им. (Фучику, шепотом). Юлиус, они готовят на «Юнкерс»…

Ф у ч и к (предостерегающе подымает руку). Молчи, моя девочка, молчи! (Переводит взгляд на Мирека). Ни слова сейчас!

Лида сначала растерянно, потом потрясенная долго смотрит на Мирека, медленно, еле переставляя ноги, подходит к нему и с силой дает ему пощечину.

КАРТИНА ВОСЬМАЯ

Один из залов конструкторского бюро на авиазаводе «Юнкерс» в Праге. Задняя стена сплошь стеклянная.

Через нее видна заводская панорама. На других стенах — чертежи, фотоснимки моторов и самолетов. Несколько рабочих столов и чертежных кульманов. Часть из них пустует, за остальными молча работают три конструктора — Р и ш а н е к, Г о р а  и  П а т о ч к а — и чертежница  А н н а  К л е м е н т с.

Р и ш а н е к (взглянув на часы). Да… Уже три часа, как нашего почтенного шефа господина Вейца вызвал к себе директор. Что-то не нравится мне этот затяжной визит.

А н н а. Наверно, очередная взбучка за «чешские темпы».

Г о р а. Если это так, то Вейца, как немца, не упрекнут в саботаже, но случись что-либо, он свое зло сорвет на нас.

П а т о ч к а. Слава Иисусу, Гора, что этот старый павиан слишком занят кудряшками своей вертлявой секретарши.

Г о р а. Ну, знаете, догадаться о наших каверзах трудно и более светлой голове. Поставил шеф свою закорючку — и с плеч долой! А то, что потом на чертежах размеры начинают вдруг пухнуть или худеть…

Р и ш а н е к (прислушиваясь). Тише, Гора, кажется, шеф возвращается.

Негромкий стук в дверь.

Нет, не он. Да. Войдите.

Входит человек в форменной куртке связиста, с брезентовой сумкой через плечо. Это  З д е н е к  В е н ч у р а, но усы и толстые очки значительно изменили его внешность. Через открывшуюся дверь слышны чьи-то голоса.

З д е н е к. Извините, господа. Монтер с городской телефонной станции. Проверка. Где тут у вас аппарат, господа?

Ришанек и Анна встревоженно переглянулись, узнав голос Зденека.

П а т о ч к а. Мы не вызывали монтера…

Р и ш а н е к (осадив его взглядом). Но вы очень кстати, господин монтер. Как раз сегодня телефон капризничает с самого утра. (Приглашает Зденека к телефону). Прошу вас сюда.

Паточка и Гора в недоумении.

З д е н е к. Ну-с, посмотрим, что это тут за капризы. Взгляните, что там, Ришанек!

Р и ш а н е к (выглянув за дверь). Никого, прошли дальше. Но что случилось? Почему вы здесь?

З д е н е к. Это, очевидно, Гора и Паточка?

Ришанек кивает.

Здравствуйте, товарищи! Вы, Анна, постойте возле дверей. А вас, товарищи, прошу продолжать работу. (Копается в телефоне, говорит, понизив голос, Ришанеку). Ярослав, сегодня утром из Панкраца предупредили наше руководство: на допросах в гестапо снова подбираются к «Юнкерсу». Тому, кто откроет причины аварий в воздухе, сулят свободу и златые горы.

Р и ш а н е к. Значит, допекло!

А н н а. Им что-нибудь стало известно?

З д е н е к (продолжая работать). Это пока выяснить не удалось. Будем поэтому готовиться к самому худшему. Все следы нужно замести. И сейчас же!

Р и ш а н е к. Ясно. Действовать, как условлено на такой случай?

З д е н е к. Да. Кто пойдет, Ярослав?

А н н а (поспешно). Я.

Р и ш а н е к. Но, Анночка…

А н н а. Только я. Мне, как чертежнице, это удобнее.

З д е н е к. Она права, Ярослав. Делайте все побыстрее, но осторожно и наверняка. Идите, Анна. И постарайтесь не доставить удовольствия господину Бэму.

А н н а. Так это он вынюхивает нас? Ну, с ним у меня старые счеты! (Уходит).

З д е н е к. Второе и последнее, Ярослав. Если они в самом деле нагрянут к вам и даже уйдут ни с чем, работу с чертежами временно придется оставить.

Р и ш а н е к. Да, но…

З д е н е к. Никаких «но»… Приказ центра — закон. За остальное не волнуйтесь: у нас есть и другие средства, чтобы портить кровь Герману Герингу.

Слышен шум подъехавшей машины.

П а т о ч к а (у стеклянной стены). Минутку! Кажется, они уже здесь!

З д е н е к. Черт побери! Быстро!

Все смотрят во двор.

Оба в штатском. А! Вот и вторая машина… с автоматчиками. Окружают дом. Да, это они.

Р и ш а н е к. Теперь все зависит от Анны. (Зденеку). Уходите поскорее. Как же вы сейчас выберетесь отсюда?

З д е н е к (спокойно собирает телефон). С тем же солидным пропуском, с которым забрался сюда. (Ришанеку). О встрече, Ярослав, дам знать, как всегда.

Ришанек с сомнением смотрит на него.

Вы придете, Ярослав, придете! Все будет хорошо. (Всем). Честь! (Уходит).

К о н с т р у к т о р ы. Честь!

Г о р а. Успеет она или не успеет?

Пауза.

Р и ш а н е к. Вот вопрос: что они знают? Что? От этого зависит все наше поведение. В любом случае, если даже они напали на след, самое большое, что мы признаем, — случайная ошибка.

Пауза.

Г о р а. Ясно. Скажите, Ярослав, этот монтер… это тот, которого вы всегда называете «хозяином»?

Ришанек молчит.

Понимаю, не буду.

Пауза.

П а т о ч к а (прислушивается). Кто-то идет!.. Она?! Нет, мужские голоса.

Р и ш а н е к. Спокойно, товарищи. Наше оружие — выдержка. Нас будут провоцировать, следите внимательно за каждым их ходом. (Громко). И все-таки этот способ крепления беспокоит меня, господа. Где гарантия надежности, если даже допустить, что лобовое сопротивление…

Входят  Б э м, К а р л, директор завода  Ш т у м п ф  и шеф моторной группы конструкторского бюро  В е й ц. Все встают.

Б э м (на ходу). Добрый день, господа. Это все ваши помощники, господин Вейц?

В е й ц. Как вам известно, господин комиссар, после… м-м-м…

Бэм понимающе кивает.

…наш штат сократился вдвое. Остались только надежные люди… Осмелюсь заявить: под моим руководством каждый работает за двоих.

Б э м. Приятно слышать. (Штумпфу). С вашего разрешения, господин директор, я распоряжусь сам.

Ш т у м п ф. Как вам угодно, господин комиссар.

Б э м. Могу я посмотреть чертежи деталей, которые я вам называл?

Ш т у м п ф. Разумеется. Вейц!

В е й ц. Господин Ришанек, попрошу третий, четвертый и пятый листы из группы «Б».

Р и ш а н е к (получив ключи у Вейца, спокойно подходит к шкафу, достает чертежи, протягивает их Бэму). Вот чертежи, господин офицер.

Б э м. Благодарю. Попрошу разместить их.

Конструкторы выполняют.

Карл!

К а р л. Слушаю, господин комиссар.

Б э м. Копировальный отдел, комната шесть. Номера чертежей запомнил?

К а р л. Запомнил, господин комиссар. Третий, четвертый, пятый, группа «Б».

Б э м. Выполняй.

Карл выходит.

В е й ц. Как я уже докладывал, господин комиссар, все чертежи получают мою личную визу. Это гарантирует строгий контроль.

Ш т у м п ф. Да, таков теперь твердый порядок.

В е й ц. За каждый чертеж я ручаюсь головой.

Б э м. Я бы не спешил на вашем месте, господин Вейц. (Конструкторам). А вы все стоите, господа? Прошу садиться. Мне бы хотелось послушать ваше мнение по одному немаловажному и щекотливому вопросу. Им интересуется сам наместник фюрера и лично поручил мне расследование. Не скрою от вас: на Восточном фронте в последнее время участились неприятности в воздухе. Подготовка наших пилотов и техников вне подозрения. Командование установило, что эти печальные случаи связаны с весьма странным поведением моторов на больших высотах. А русские, как известно, стремятся навязывать бои именно в таких условиях. Я подозреваю, что вы могли бы помочь нам кое в чем разобраться. (Бросив взгляд на чертежи). Полагаю даже, что некоторая откровенность была бы вам весьма полезна. (Ришанеку). Начнем хотя бы с вас.

Р и ш а н е к. Слушаю.

Б э м. Нет, я вас слушаю.

Р и ш а н е к (невозмутимо). Я полагаю, что ваш вопрос больше относится к дирекции.

Б э м. То есть?

Р и ш а н е к. Позволю себе напомнить. Когда войска фюрера стояли еще на Волге…

Б э м (резко оборвав). Я попрошу вас… по сути!

Р и ш а н е к. Для господина офицера, вероятно, не секрет, что с тех пор завод вынужден все больше прибегать к неполноценным эрзацам. К сожалению, это неизбежный результат… затяжного характера войны.

Б э м. Прекрасное открытие! (Горе). Ваше мнение?

Г о р а. Ничего не могу добавить. Рекламаций на свою работу первое отделение бюро за последнее время не имеет.

Б э м. Превосходно. (Паточке). Вы?

Паточка разводит руками.

Благодарю.

Входит  К а р л  со свертками ка́лек.

Что ж, попробуем разобраться сами. Попрошу вас, господа, разместить и это.

Конструкторы выполняют.

Прекрасно, прекрасно.

В зал входит  А н н а, увидев гестаповцев, останавливается на пороге.

А н н а. Простите, господин директор, я не знала, что…

Б э м. Пани?

В е й ц. Наша чертежница, пани Клементс.

Б э м. Входите, пани Клементс, вы не помешаете. А вас, господин Штумпф, и вас, господин Вейц, попрошу внимательно сверить данные. (Иронически). Не сомневайтесь, что и на этот раз обойдется без рекламаций.

Штумпф и Вейц подходят к чертежам, долго и тщательно сверяют данные в разных экземплярах. Напряженная тишина. Бэм спокойно ждет, он заранее торжествует победу. Конструкторы пытаются поймать взгляд Анны, но она чувствует, что Бэм наблюдает за ней, и безмятежно подкрашивает губы.

В е й ц. Счастлив доложить: все размеры в чертежах и разных оттисках абсолютно идентичны, господин комиссар.

Б э м (едва сдерживая гнев). Что такое?! Господин директор?!

Ш т у м п ф. Мне остается только подтвердить это, господин комиссар. Расхождений никаких. Ваши люди на неверном следу.

Б э м. Очень хорошо! Очень хорошо! (Делает знак Карлу).

Карл собирает чертежи и кальки.

Прошу извинить, господа. Нам, как и всем смертным, также свойственно ошибаться. (С деланной улыбкой). А так ошибаться даже приятно. Всего хорошего! (Штумпфу и Вейцу). Вас, господа, прошу следовать за мной! Бэм в ярости, выходит, за ним — остальные немцы.

Р и ш а н е к (проверяет, не подслушивают ли их). Слышали соловья? А сам от злости разорвал бы нас на клочки! Ну, Анночка, спасибо. Всю жизнь не забуду. Все чертежи подменили?

Все жмут ей руку.

А н н а. Все, Ярослав, все. Не волнуйтесь, сделано чисто.

П а т о ч к а, Г о р а, Р и ш а н е к. Спасибо! Ну и здорово! Провела, как мальчишку!..

А н н а. Скажем лучше спасибо тем, кто опередил эту лису Бэма.

Г о р а. Да, если бы не этот монтер, болтаться бы нам всем в петле.

Р и ш а н е к. Такая уж у него специальность: следить, чтобы связь работала четко.

А н н а. А моторы самолетов — как можно хуже!

Все смеются. Раздается телефонный звонок.

Р и ш а н е к (взяв трубку). Слушаю. Да, все в порядке, господин монтер. Аппарат работает исправно!.. Еще раз благодарю вас.

КАРТИНА ДЕВЯТАЯ

Камера № 267 в Панкраце. Утро 1 Мая 1943 года. Сквозь решетку маленького окошка пробиваются скупые лучи солнца. Однако кажется, что сегодня в камере многое выглядит по-другому. П е ш е к  осматривает и надевает свой поношенный пиджак, стряхивает с него пылинки. Иржи подает старику его штиблеты, которые он тщательно почистил.

П е ш е к. Ну, зачем это ты, Иржи! Разве я не мог сам сделать?

И р ж и. А кто мне к празднику заштопал рубашку? Хоть сегодня в гости! Ну, обнимемся, отец. Вот так, крепко. С праздником вас, с Первым мая.

П е ш е к (взволнованно). И тебя, Иржи, и тебя. Все-таки мы сегодня празднуем, а не они! А что, если нам станцевать с тобой, Иржи? (Демонстрирует несколько па). Вот так, а потом так и еще так… Знаешь?

И р ж и. Ну, какой же чех не знает этого танца?

Танцуют: один — за кавалера, другой — за даму, со всей комической тщательностью исполняют церемонные па, становятся на колено и т. п.

П е ш е к (танцует и поет шуточную песню).

Дядя Нымра лошадь выбрал

За четыре талера,

Смеха ради тетя дядю

С ней плясать заставила.

И р ж и (подхватывает).

Еле дядя с пляской сладил,

Отдувался до ночи,

Выпил стопку сладкой водки

Да вина боченочек.

Пешек и И р ж и.

Стал он весел, куролесил.

Вышли подивиться мы,

Как по снегу дядя бегал

За двумя девицами.

Но девицы волочиться

Дядюшку отвадили,

Суп варили, окатили

Всю рубашку дядину.

В камеру врывается  В и л л и.

В и л л и. Снова за свое? Молчать!

П е ш е к (смиренно). Птицы поют и в клетках, господин стражник.

В и л л и. Еще раз услышу — вы у меня запоете в карцере!

П е ш е к. Придется подчиниться, господин стражник.

В и л л и. То-то! Сразу бы так. (Погрозив кулаком, идет к двери).

Едва Вилли переступает порог, Пешек и Иржи снова начинают петь.

(Круто повернувшись). Это ты так слушаешься, старый шут?

П е ш е к. В карцер! Это нас устраивает, господин стражник! Попоем немножко — и туда. И там запоем. А, Иржи?

И р ж и. И запоем! Куда же нас еще после карцера?

В и л л и (в бессильной ярости). Я тебе… Я вас… Вы у меня!.. (Выходит, загремев дверью).

И р ж и. Вот это да! Вилли — и не заехал в физиономию? Не иначе, свет перевернулся!

П е ш е к. Н-да… (Показывает на голову). Лопнула какая-то пружина. Наверно, научился иначе читать сводки с советского фронта! Ну-с, Иржи, теперь споем с разрешения самого Вилли. (Дирижерский взмах рукой). Постой! (Прислонив ухо к стене). Слышишь? Это же Бетховен! Начало Пятой симфонии, Юльчиной любимой! Иржи, слышишь, соседи поздравляют нас с Первым мая!

И р ж и (прислушиваясь). Да, да!.. Теперь замолчали. Кто-то помешал, наверно. Их, как и нас, отец, лишили прогулки за вчерашнее пение.

П е ш е к. Было бы так и с Юльчей, если бы он не сидел вчера в «четырехсотке». Зато сегодня он, счастливец, гуляет, дышит первым днем мая.

Кто-то отпирает дверь. Входят коридорный — политзаключенный  С к о р ж е п а — и  В и л л и. У Скоржепы в руках ведро и разливная ложка.

С к о р ж е п а (салютуя ложкой). Хайль! Получайте завтрак, господа. Тут суп с гренками, тут бульон а-ля Наполеон… А это — сэндвичи с икрой и маслом. (Разливает суп в миски. Его рука и рука Пешека незаметно для Вилли встречаются). Извините, господа, турецкий кофе повар не успел к утру приготовить…

В и л л и (хохочет). Это ты здорово придумал, Скоржепа: сэндвичи с икрой! И маслом! Турецкий кофе! Этим висельникам! Постой, а может, ты над начальником смеешься? (Смотрит на Скоржепу). Что-то у тебя, Скоржепа, очень праздничная рожа сегодня?

С к о р ж е п а. Чтобы я смеялся над начальством? Что вы? Просто у меня, господин стражник, каждый год в этот день — день рождения.

В и л л и (кивнув на Иржи). А этот чего зубы скалит?

С к о р ж е п а. Не знаю, господин стражник. Может, у него семейный праздник…

В и л л и. Последний раз в жизни! (Хохочет).

С к о р ж е п а (двусмысленно). Да, уже в следующий раз он, наверно, обойдется без нашего общества, господин стражник.

В и л л и. Фью! На том свете! Ну, пошли дальше. Вот шут!

Вилли и Скоржепа уходят.

И р ж и. Ну и дубина же этот Вилли! Ни черта не понял!

П е ш е к. И это все, что ты заметил, Иржи?

И р ж и. Нет. Скоржепа под носом у этого дуралея пожал вам руку!

П е ш е к (раскрывает кулак, на ладони записка). А это что?

И р ж и. Что за бесстрашный человек! Сказано, тюремный телеграф. И все этому Скоржепе сходит с рук. Читайте же скорей!

П е ш е к (пряча записку под матрац). Тише! Кто-то еще идет сюда.

Открывается дверь. Стражник пропускает в камеру  Ф у ч и к а.

Ф у ч и к. Э, да у вас просто на лицах написано, какой день сегодня! (Протягивает руку, которую держал за спиной, на ладони несколько измятых цветков). С опозданием на полгода возвращаю долг. Что, забыл, отец? Две маргаритки и стебелек травы в подарок умирающему Фучику.

П е ш е к (шуткой скрывая смущение). Благодарю вас, господин Фучик. Но во что вам обошелся этот прекрасный букет?

Ф у ч и к. Пустяки, господин Пешек! Только три зуботычины от самого начальника тюрьмы во время прогулки. (Обнимает Пешека).

П е ш е к (отдает товарищам по цветку). Это тебе, Юльча. Это тебе, Иржи. А это мне.

И р ж и (достает из-под матраца записку). А это, Юльча, пожалуй, будет не хуже букета, а?

Ф у ч и к. Свежая почта! (Отходит с запиской в сторону от дверного глазка). Снова Скоржепа? (Взглянув на записку). Это же с «Юнкерса», друзья! (Читает шепотом). «Вся семья поздравляет Юльчу и его товарищей с днем рождения. Дома все в порядке… Анна чувствует себя хорошо…» Слышите? Анна чувствует себя хорошо! Значит, мы успели вовремя!

П е ш е к. И господин Бэм проглотил еще одну горькую пилюлю!

Ф у ч и к. В нашей облатке! Дальше… (Читает). «Здоровье дядюшки Германа все ухудшается, боли в том же месте…» (Смеется).

П е ш е к (подхватывая, со смехом). Боли в том же месте! Дай бог, скоро совсем околеет!

И р ж и. Что за чертовщина? Какой дядюшка Герман? Ничего не понимаю.

Ф у ч и к. Тут же все очень ясно сказано, Иржи! На «Юнкерсе» снова подсунули Герману Герингу десяток-другой дефектных моторов! Понял? Это Зденек! Зденек и его товарищи. Их работа! Здесь на заводах — они, на твоих шахтах, Иржи, — другие, в твоей школе, отец, — третьи. (Взяв цветы). Что поделаешь, господин Бэм, если жизнь пробивается и сквозь камень?!

И р ж и (обводит глазами стены). Сквозь камень…

Лязг задвижки. Входит  К о л и н с к и й.

Ф у ч и к. А, Колин! С праздником, друг!

К о л и н с к и й. И вас, товарищи! Нет, с двойным праздником!

П е ш е к. О чем это вы?

К о л и н с к и й. Минутку! (Проверяет, не подслушивают ли их). Я еле дождался своей смены. Впервые за все эти годы я спешил в Панкрац. Спешил поделиться радостью, огромной радостью! Сегодня на рассвете мне удалось поймать Москву. Передавали на чешском языке первомайский приказ. Не все можно было разобрать, немцы сильно забивали, но одно я понял: близится время, когда Красная Армия сломает хребет фашистскому зверю!

П е ш е к. Вы не ошиблись? Именно так сказано в приказе?

К о л и н с к и й. Так. Именно так!

П е ш е к. Значит, Иржи, так и будет! (Возбужденно). Близится время! Близится время!..

Ф у ч и к. Близится время! Это сказано и нам с вами! Спасибо, Колин, это самый большой подарок, какой вы могли сделать сегодня нашей камере. Но в Панкраце много камер, а в Праге много домов, и всюду ждут. Ждут этих слов.

К о л и н с к и й. Я понял вас, Фучик, и побываю всюду, где смогу.

Ф у ч и к. А где не сможете вы, пусть эту весть разнесут те, с кем вы работаете на воле. Из уст в уста. Из уст в уста…

К о л и н с к и й. Я начну сейчас же в Панкраце с нашего коридора, а в городе — со своего дома.

Ф у ч и к. Хорошо. Вы виделись с той официанткой из ресторана на Градчанах?

К о л и н с к и й. Мы встретимся завтра. Я проверил свои сведения, — речь действительно идет об аэродроме завода «Юнкерс».

Ф у ч и к. Расскажите ей все, а она передаст кому следует. Только будьте осторожны, очень осторожны. Говорят, вы на заметке у начальника тюрьмы?

К о л и н с к и й. Вчера на рапорте орал не своим голосом: «Я выбью из вас чеха!» Но раньше ему придется выбить из меня душу… Ну, мне пора. Будете писать сегодня, Фучик?

Ф у ч и к. Непременно.

К о л и н с к и й (протягивает бумагу). Тут шесть листов. Хватит?

Ф у ч и к. Знаете, Колин, сегодня может и не хватить!

К о л и н с к и й. Ну, пусть вам сегодня легко пишется. (Тихо). Честь!

Ф у ч и к, П е ш е к, И р ж и. Честь!

Колинский уходит.

И р ж и. Отец, Юльча! Какой день! Сегодня веришь во все! Веришь, что все сбудется. Прага на баррикадах… Шахтеры на баррикадах… Всюду восстание! И на помощь, на выручку мчатся танки с красными звездами. Свобода! Свобода! И тогда, отец, вы войдете в свой класс, и никто не помешает вам сказать то, что у вас на сердце. Ты, Юльча, закончишь свой роман, его прочтут все, и все мы узнаем себя. Я? Я, как все, приду на шахту и скажу: «Хватит, господа, убирайтесь вон! Теперь здесь я хозяин, — я!»

Ф у ч и к. Ты, Иржи, ты!.. Всюду хозяин, и на шахте, и во всей стране. Который час, отец? Ты ведь мастер узнавать по солнцу.

П е ш е к (взглянув на окно). Должно быть, восемь.

Ф у ч и к. Значит, кремлевские часы бьют сейчас десять. Начинается парад в Москве. Торжественным маршем проходят войска. Близится время, когда они пройдут и через Прагу, принесут ей свободу. Знаете, друзья, я стоял однажды совсем рядом с Мавзолеем, хорошо, ясно видел всех. Одно слово повторял я тогда: «Друзья, друзья!..» Что же мы скажем им сегодня? «Мы идем за вами! Мы блокированы в своем окопе, его простреливают насквозь, но у нас и мысли нет о сдаче. Нет, мы верим, боремся и (взглянув на Иржи) даже мечтаем». Да, Иржи, и я мечтаю. Уже несколько недель тут, в камере, рядом с вами, я пишу, пишу и не знаю ни дня, ни часа, когда могут оборваться мои записки… А ведь сколько еще осталось недосказанного. И я мечтаю выйти из тюрьмы, на улицы освобожденной Праги, как матери, как Густе, взглянуть в глаза нашим людям, взглянуть и рассказать им, как, пройдя через раскаленное горнило, мы, коммунисты, превращались тут не в пепел, а в сталь. Как и тут, в тюрьме, мы жили для будущего, как шли ради него на смерть и никогда не падали духом. Ну, что задумались, друзья?

Слышен заводской гудок, потом к нему присоединяется второй, третий, четвертый. Возникает могучая, величественная симфония.

И р ж и. Прага! Заводы! Слышите? Заводы!

Ф у ч и к. Это на Смихове… Это на «Юнкерсе»! А это депо, паровозы!

П е ш е к. Прага празднует сегодня… Празднует Первомай! А ну-ка, попробуйте, господа, зажать этот голос! Попробуйте!

Все трое зачарованно слушают.

Ф у ч и к. Пусть же Прага услышит и нас! (Поет).

Товарищи в тюрьмах,

В застенках холодных,

Вы с нами, вы с нами,

Хоть нет вас в колоннах.

Иржи и Пешек подхватывают. Песня звучит все громче.

Вы с нами, вы с нами,

Хоть нет вас в колоннах…

Поют уже и в соседних камерах. Песня гремит по всей тюрьме. Слышны выкрики стражников, удары в двери, свистки. Но песню не оборвать, она словно сотрясает хмурые толстые стены Панкраца.

Занавес.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

КАРТИНА ДЕСЯТАЯ

Воскресный майский день в Праге. Время — перед заходом солнца. Постепенно темнеет, и тогда вдалеке становятся видны вечерние огни Праги.

Небольшой уютный ресторан, размещенный амфитеатром на холме у загородного шоссе. Почти все столики свободны. Внизу под холмом дорога для пешеходов. Время от времени по ней проходит  м о л о д е ж ь, у многих в руках букеты. Слышна песня: «Яничек милый, ты мой любимый…» Появляются  З д е н е к  В е н ч у р а  и  А н н а  К л е м е н т с. У обоих в руках теннисные ракетки. Анна в белом спортивном костюме.

А н н а. Почему именно здесь, Зденек? Удобнее было бы закончить наш разговор там же, на аллее…

З д е н е к. Немножко терпенья, Анночка, и вы все поймете. Сядем здесь.

А н н а. На самом видном месте?

З д е н е к. Да. Так всегда менее подозрительно.

Садится за столик на авансцене, берет в руки ракетку Анны.

Вам точно передали мой совет…

А н н а (улыбнувшись). А вы признайтесь, до сегодняшнего дня и не держали в руках ракетку?

З д е н е к. Признаться, нет.

А н н а. А я… Теннис, спорт… Это составляло когда-то чуть не половину моей жизни… Боже, как это все далеко теперь! И неправдоподобно. (Задумчиво). Странно… Настоящая жизнь началась для меня с тех пор, как ее у меня попытались отнять.

З д е н е к. Это случилось у нас со многими, Анночка. И такие люди нашли свою дорогу — пришли, как и вы, к нам.

А н н а. Зденек, позвольте сегодня мне заказывать. Хорошо? Я попрошу принести вина. У меня сегодня есть большой повод для такого пира!

З д е н е к. Какой же это повод, Анночка?

А н н а. Вчера на заводе меня приняли в партию.

З д е н е к. И вы целых полчаса молчали об этом. (Пожимает Анне руку). Рад, очень рад за вас, А н н а. Теперь вы совсем с нами!

А н н а. Да, Зденек, совсем и навсегда… Вы мне часто рассказывали, Зденек, о своем замечательном друге журналисте, который сейчас там, у них в руках. И больше всего я запомнила вот эти его слова: если каждого павшего не может заменить один такой же, пусть на его месте станут двое, трое, четверо. Я хочу, стараюсь быть одним из них.

З д е н е к. А он и там, в Панкраце, знает, что есть на «Юнкерсе» такая Анна, которая нашла свое настоящее место в жизни.

А н н а (вся вспыхнув). Правда?

К ним подходит  к е л ь н е р ш а.

К е л ь н е р ш а. Добрый вечер, господа. Что разрешите заказать для вас?

А н н а. Если можно, бутылку сухого вина.

К е л ь н е р ш а. Слушаю. Больше ничего? (Зденеку). Вы как раз вовремя. (Уходит).

А н н а. Что это значит, Зденек?

З д е н е к. Мы с вами, Анна, здесь ради встречи с этой девушкой. Запомните эту кельнершу. Время от времени вы будете через нее получать задания для вашей группы. И если увидите ее в компании немецких летчиков, не удивляйтесь.

А н н а (понимающе). Завидую таким храбрым женщинам. Почему вы смеетесь, Зденек?

З д е н е к. Знаете, Анночка, я рассказал ей кое-что о вас, конечно, без имен и подробностей. И знаете, что она сказала? «Если бы я могла стать такой!..»

Мимо ресторана проходит  м о л о д е ж ь  с букетами в руках, беззаботно смеясь, напевая. Анна провожает ее долгим взглядом.

Анночка, почему вы с такой грустью смотрите на эти парочки?

А н н а. Больно, Зденек, больно смотреть на это… Когда лучшие наши люди рискуют каждый день головой или гибнут в гестапо, эти вот — молодые, здоровые, сильные — устраивают воскресные пикники в лесу, собирают какие-то нелепые букеты!

З д е н е к (улыбнувшись). Что ж, одни с ракетками, другие с букетами.

А н н а. Что? Не понимаю. (Пристально взглянула на Зденека). Вот вы о чем!.. Но почему вы так думаете?

З д е н е к. Я не думаю, я знаю. То, что нам и другим кажется невинным воскресным пикником, было на самом деле, Анночка, сходкой делегатов от молодежи нашего района. И пока один из них — для чужих ушей — напевал румбу и бренчал на гавайской гитаре, другие слушали первомайское обращение ЦК нашей партии. И здесь же дали клятву. (Тихо напевает). «Никогда, никогда, никогда не склонится пред Гитлером Прага…» А в каждом букете сирени, Анночка, несколько листовок с этим обращением и этой песней.

А н н а. Кто проводил сходку, Зденек?

З д е н е к. Один вновь обращенный любитель тенниса. И на свидание с вами он явился прямо оттуда.

А н н а (тихо). «Никогда, никогда, никогда не склонится пред Гитлером Прага…» Да, это клятва.

К е л ь н е р ш а (подходит к столику). Разрешите открыть?

З д е н е к. Прошу. Передайте, кстати, вашему шефу, что пикник в лесу удался на славу. Ваши блюда очень понравились. (Кивнув на Анну). Будьте знакомы, рекомендую вам клиентку.

К е л ь н е р ш а (разливает вино). Обратите внимание, господа, на чудесный аромат. Остатки старых запасов. (Наклонившись к Зденеку). Первые сведения об аэродроме «Юнкерса» подтвердились. Летчики поселились в гостинице «Алькрон». Уже познакомилась с некоторыми из них. Со станции сообщают: прибыл состав с авиационным бензином.

А н н а (открывая сумочку). Сколько?

К е л ь н е р ш а (шепотом). Тридцать цистерн. (Вслух). Прошу двадцать крон. (Получив деньги). Благодарю вас, господа. (Уходит).

З д е н е к. Теперь вы поняли, зачем мы здесь, Ан-ночка?

А н н а. Да. Это очень важное сообщение, Зденек. Но что мы можем сделать?

З д е н е к. Мы с вами — очень мало, а наши парни с аэродрома — многое. Например, им полезно вспомнить, что бензобаки взлетают на воздух и от одной недокуренной папиросы… если, конечно, суметь ее подбросить и не попасть в объятия часовых.

А н н а. Зденек, поручите мне связаться с аэродромом. Пропуск туда получить невозможно, но люди с аэродрома бывают у нас на заводе.

З д е н е к. Я как раз это и хотел сделать, Анночка.

Оглядываясь по сторонам, проходит  К а р л.

А теперь пойдемте, Анна. Здесь становится неуютно. Продолжим там, в аллее.

А н н а (останавливаясь у парапета ресторана). Прага, Прага… Когда уже и в самом деле она станет златой, счастливой, свободной?

З д е н е к. Уже недолго осталось ждать, Анночка, недолго! (Тихо напевает сначала один, потом вместе с Анной). «Никогда, никогда, никогда…»

Уходят.

Идет  К а р л. Навстречу ему — с о л д а т  гестапо. Карл знаками показывает, где тому занять свое место возле выхода, солдат скрывается. Карл занимает столик, за которым сидели Зденек и Анна.

К ресторану с другой стороны подходят  Б э м  и  Ф у ч и к, на вид обычные посетители ресторана. Бэм выбирает столик и приглашает Фучика сесть.

Фучик стоит и, не отрываясь, восхищенно смотрит на Прагу.

Ф у ч и к (заметил Карла, взглянул через парапет). И внизу охрана? У нас, оказывается, солидное сопровождение. Не очень храбро, Бэм.

Б э м. Ну, надеюсь, обойдется без всяких авантюр и глупостей!

Фучик, не слушая его, любуется видом Праги.

Да ты садись. Проведем вечер в этом приятном месте. Ведь мы заслужили отдых, Фучик. Красиво?

Фучик невольно вздрогнул.

Да, Прага чудесна в этот майский вечер. И тебе горько смотреть на это?

Ф у ч и к. Поедем обратно в Панкрац.

Б э м. Почему? Разве ты не рад хотя бы такому случаю полюбоваться жизнью?

Подходит та же  к е л ь н е р ш а.

Выпьем вина?

Ф у ч и к. Нет.

Б э м. Бутылку шампанского! «Шабли». Немного фруктов. Сигареты. Ты что предпочитаешь из вин?

Ф у ч и к. Для меня бокала не нужно.

Б э м. Два бокала.

К е л ь н е р ш а. Слушаю, два бокала. (Уходит).

Б э м. Все-таки выпьем. У тебя не часто теперь бывает такой шанс. Садись.

Фучик садится вполоборота к нему. Взгляд его прикован к панораме Праги.

Ты не помнишь меня, Фучик, в черном костюме кельнера в кафе «Флора» на Виноградах? Нет? Жаль!.. (Насмешливо). Я ведь был не просто кельнером, — старшим! Товарищи ловили на ходу мои распоряжения: «Третий стол — одно кофе с молоком», «Пятый стол — закуску и «Лидове новины».

Ф у ч и к. Я должен выслушивать и ваши шутовские воспоминания?

Б э м. Ну, это уже просто невоспитанность! Почему шутовские? Там бывали ваши министры и депутаты, и там можно было услышать много полезного для фюрера. И даже то, чего не докладывал ему будущий премьер протектората депутат Беран, доносил фюреру я, кельнер из кафе «Флора». Фюрер уже тогда знал и ценил Бэма. А ты говоришь: «Шутовские воспоминания» и отказываешь мне в одном приятном вечере.

К е л ь н е р ш а  приносит вино, бокалы, вазу с фруктами и уходит.

Ф у ч и к. Послушайте, Бэм, зачем вы привезли меня сюда? Или вы начали терять веру в то, что ударами резиновой палки можно уничтожить чужие убеждения?! Пейте-ка лучше свое вино, а меня оставьте в покое!

Б э м. Нет, Фучик, поговорим сегодня начистоту, по душам. (Наливает бокалы). Целые дни мы врем друг другу. Врем до тошноты. И оба это отлично знаем. Надоело и… Ты не слушаешь меня?

Ф у ч и к. Нет. Я слушаю Прагу.

Б э м. Глупости. Поговорим хоть раз о будущем. О твоем будущем. Теперь ты знаешь, с какими людьми я близок. Я мог бы кое-что сделать для тебя. Мог бы, если бы ты захотел этого… Пойми же наконец, Фучик: вашей партии все равно конец. Второй подпольный центр пошел за первым, туда же. Твоя большая игра не удалась, вы проиграли ее. Сохрани хотя бы себя.

Ф у ч и к. Ошибаетесь. Я проиграл только свою жизнь.

Б э м. Наивный человек! На что ты рассчитываешь? Пойми, что бы ни случилось, чем бы война ни кончилась, с Западом мы всегда договоримся. А вас, коммунистов, не потерпит в Праге и почтенный мистер Черчилль!

Ф у ч и к. Что такое? Новые песни? Чем бы война ни кончилась? Вот как! А вчера один ваш костоправ (взгляд на Карла) угостил меня сигаретами. Это тоже верный признак. Где же вас, Бэм, на этот раз побили в России? Молчите?

Б э м. А что изменится от этого для тебя, Фучик? Разве твою единственную жизнь спасет гибель еще нескольких сот солдат фюрера в России? Пойми, все вокруг нас имеет смысл, пока живешь сам. Что ждет тебя, мы знаем оба.

Мимо ресторана проходит несколько  м о л о д ы х  п а р, слышна песня, доносятся обрывки разговоров.

(Показывает на шоссе). А вокруг, смотри, смотри, все по-прежнему. Мир идет своей дорогой, ему нет дела до тебя. Вот молодежь возвращается с воскресного пикника в лесу. Они не хотят знать никакой политики! Влюбленные парочки. Цветы в волосах девушек… Наверно, тут есть и читатели твоих книжек.

Ф у ч и к. Есть, я узнаю их.

Б э м (не поняв). Что? А им наплевать, живешь ты на свете или нет. Послушаешь ли ты меня или нет… Верен ты им или нет. Они возбуждены летом, вечером, лесом, они хотят одного: жизни, жизни любой ценой!

Фучик отрицательно качает головой.

Да-да! У них после твоей смерти и лишней морщинки не появится. Вот ты и подумай сам: ты умрешь, а они, как и сегодня, будут петь, кувыркаться, шептать на ухо милым нежные слова…

Ф у ч и к. И презирать, ненавидеть вас всей душой.

Б э м. Брось. Это слова для таких вот зеленых юношей. А тебе, Фучик, уже сорок. Сорок! Я знаю, ты любишь Прагу, я читал твои книги и статьи. И ты, Юлиус Фучик, не захочешь больше сюда вернуться? Не верю. Не верю! Смотри, как она прекрасна, наша Прага. Прекрасна и будет прекрасной, когда тебя уже не станет.

Ф у ч и к. Да, Бэм, прекрасна. И все это вокруг — жизнь. Жизнь, торжествующая, всесильная, не умирающая даже под вашим гнетом. Тут, на улицах, и там, в тюрьме. Но этого вам, видно, никогда не понять, Бэм. Вы душите жизнь в одном месте, а она пробивается сотней побегов в другом, в третьем, четвертом. Вот как. И это для меня вовсе не горько, нет! Меня вы можете убить, это правда, но убить эту жизнь вам не под силу. Я часть этой жизни. Понимаете, я — это они, а они — это я. И ничего вы тут не поделаете. Они поют и сегодня? Да, это правда. Но, представьте себе, как они будут петь, когда от вас тут и следа не останется?! Вам нравится наша Прага… Она прекрасна. И это правда. Но насколько прекраснее она станет, когда вас выметут отсюда… Что вам сказать, Бэм? Вы сделали еще одну глупость, привезя меня сюда. Большую глупость!

Б э м. Ну что ж, хорошо. Пошли! (После паузы). И если ты к утру не поумнеешь… (Встает, дает знак Карлу).

Ф у ч и к. Я безнадежно глуп, господин комиссар, безнадежно… И знайте, Бэм, что сегодняшние ваши неприятности ничто в сравнении с тем, что ждет вас впереди! Откровенность за откровенность.

Б э м (на ходу). Понимаю. Ты надеешься на новое наступление русских? Так знай: его не будет. Не будет! Зимой нас подвел генерал мороз, летом снова покажут себя генералы фюрера!

Ф у ч и к. Генералы фюрера! Вас и всех вроде вас разобьет вдребезги генерал Коммунизм. Слышали такого? Пошли.

Появляется  с о л д а т. Между ним и Карлом — Бэм и Фучик идут к шоссе.

КАРТИНА ОДИННАДЦАТАЯ

Камера № 267. Ф у ч и к, сидя на койке, пишет на небольших листочках бумаги. Он весь поглощен работой. И р ж и  стоит возле дверей, поглядывая в глазок.

Ф у ч и к. Ну, на сегодня хватит. Семь страничек. Когда дежурит Колин, я успеваю за целую неделю… Какая это радость, товарищи, и тут не расставаться с карандашом! Хотите послушать немного? Вот это место… Или нет, отсюда. (Читает). «…Семь шагов от дверей до окна, семь шагов от окна до дверей. Как мне это знакомо! Может быть, именно в этой камере я уже сидел когда-то за то, что слишком ясно видел результаты губительной политики чешских буржуа. Теперь с их помощью мой народ распинают на кресте, а где-то за стенами моей тюрьмы неисправимые продажные политиканы снова ткут нити новой подлой измены. Сколько столетий нужно человечеству, чтобы прозреть? Сколько? Через сколько тысяч камер приходится человечеству прокладывать свой путь в будущее? И все же мир больше не спит, не спит!» Нет, не спит.

И р ж и. Дальше, Юльча, дальше!

Ф у ч и к. «Тысячи людей еще упадут, пока другие смогут сказать: «Я пережил фашистов, я пережил фашизм». Но не стоит грустить. Быть солдатом последней битвы — это прекрасно. Кто-то должен получить последнюю пулю в последнем бою». (Отложив бумагу). Хочется только знать, что ты действительно последний, что после тебя конец всем гитлерам на всей земле! А вместе с ними и тем, кто торговал родиной. Когда бы знать, что Гитлера не заменят другие, с другими именами и другими масками… Что ж, кто унаследует его безумие, тот унаследует и его конец. Ведь так, друзья?

П е ш е к. Верно, Юльча, верно! (Иржи). Это будет, Иржи, тысяча выстрелов нашего Юльчи по врагу.

И р ж и. И столько же предупреждений своим, отец.

Ф у ч и к (подходит к окну). Сегодня больше солнца, чем всегда. Или просто хочется, чтобы так было?..

Слышно, как в коридоре пронзительный голос выкрикивает фамилию за фамилией.

П е ш е к. Снова «на отстрел», как они говорят. Дорого же обошлась Праге пуля в наместника фюрера. Год уже льется кровь. Теперь вместо Гейдриха свирепствует дугой пес — Карл Франк…

И р ж и. Пусть хоть сам Гиммлер! Никого им уже не запугать, отец! Наши люди разобрались, чего стоят все, кто ползал на брюхе перед Гитлером. Спроси хоть меня, хоть любого шахтера — лучше профессора объясним, почему Москва стоит, как скала! Да, после победы у нас все пойдет по-другому: за примером далеко не ходить — Москва рядом!

П е ш е к. Верно, Иржи. Дай нам только взять власть, — мы теперь будем знать, что с ней делать!

И р ж и. И зубами у нас ее не вырвешь!

Ф у ч и к. А охотники найдутся, Иржи, найдутся. Не забудь тогда об этом…

П е ш е к. Три смертника устраивают будущее мира!

И р ж и. А что, отец, не такое уж плохое занятие. (Прислушивается). Кто-то к нам.

Входят  С к о р ж е п а  и  В и л л и. У Скоржепы ведро с супом. Заключенные не смотрят на еду. Они прислушиваются к тому же голосу в коридоре, который продолжает выкрикивать фамилии смертников.

С к о р ж е п а. А есть все-таки нужно, господа! Где ваши миски?

В и л л и. Эге, Скоржепа, ты что-то разучился сегодня острить!

С к о р ж е п а (кивнув в сторону коридора). На похоронах не острят, господин стражник.

В и л л и. Портят вам аппетит?

П е ш е к. А вы радуетесь?

В и л л и (свистнув). Радуюсь? Праздник небольшой. (С отчаянием). Эх, дерьмо! Все равно все летит в сортир!

П е ш е к. Ого, господин стражник!.. А еще недавно вы были другого мнения. До сих пор ноет спина от ваших доказательств.

В и л л и. А что я выиграл от этого? По всему видно, русские вытолкают нас в три шеи. Сегодня вешают вас, завтра меня. Дерьмо! Весь балаган идет на дно!

П е ш е к. Ай-яй-яй! А что же будет теперь, господин стражник, с самим обер-балаганщиком? (Имитирует беснования Гитлера и визгливо выкрикивает). …Зольдатен унд официрен! Форвертс!.. Дранг нах остен!..

В и л л и (испуганно). Молчать! Молчать! С вами допрыгаешься тут. (Скоржепе). Пошли.

С к о р ж е п а. Ешьте все-таки, господа. Здесь горе у одних, а где-то, может быть, у других.

В и л л и. Ну, марш! Разболтался!

Вилли и Скоржепа уходят.

Ф у ч и к. Поняли? Где-то наши удружили фюреру!

Пешек протягивает записку, переданную ему Скоржепой.

Записка? (Быстро прочитывает ее). Да, происшествие мало приятное для нового наместника Гитлера.

И р ж и. Что там такое, Юльча?

Ф у ч и к. Читайте! (Передает записку).

И р ж и (читает вслух). «Дядюшка Герман снова болеет… В последнее время его сильно мучит жажда». Мучит жажда? Жажда… Сожгли бензин на аэродроме? Или я неправильно понял?

Ф у ч и к. Наверно, правильно, Иржи.

И р ж и. Постойте! Так тут как будто и наша доля есть? Выходит…

Ф у ч и к. Выходит, что стоит крепко захотеть — и все выходит. Ну, так как, Иржи, что скажешь после года заключения: толстые стены в Панкраце?

И р ж и. Я не мастер на слова, Юльча… Да что там много говорить. Сам знаешь, кого мне благодарить за то, что душа на место стала. Теперь в стену замуруют, в могилу зароют — и оттуда не дам им покоя! Никогда в Чехии им не будет покоя. Сами уже чуют это. Слышали: «Все летит в сортир…»

П е ш е к. Д-да! Еще несколько добрых ударов на русском фронте — и сам Карл Франк начнет думать. Представьте себе: Гитлер вызывает Карла Франка к себе: «Ну, как там идут дела в моей Чехии — Моравии, господин новый наместник?» — «Э, дерьмо, мой дорогой фюрер», — отвечает этот недоносок «То есть как дерьмо?» — ревет Гитлер. «А так, — отвечает недоносок, — очень просто, все летит в сортир». — «А как же наш новый порядок в Чехии?» — «А так, мой фюрер, и новый порядок летит туда же!»

Фучик и Иржи смеются. Раскрывается дверь, входит  К о л и н с к и й.

Ф у ч и к. А, Колин! Какие новости?

К о л и н с к и й (опустив голову. После паузы). Неважные новости, товарищи. (Пересилив себя). У вас, Фучик, не более двадцати минут. В Берлин, на суд… Лучше вам узнать об этом от меня.

Общее молчание.

Ф у ч и к. Кто со мной? Густа?

К о л и н с к и й. Нет, о ней не слыхал. С вами Лида и еще кто-то.

Ф у ч и к. Знаете, куда сейчас?

К о л и н с к и й. Всех на вокзал. А вас сначала к Бэму.

Ф у ч и к. Что ему еще нужно от меня?

Пауза.

Ну, спасибо, товарищ Колин. И за мои записки (отдает ему листки и карандаш) …и за то, что сделали для народа, и за то, что сделаете еще.

К о л и н с к и й. Не будем об этом.

Ф у ч и к. Если увидите жену, скажите ей… Скажите ей только одно: я буду до конца самим собой. Это, пожалуй, все. Остальное, — работа с ними. (Показывает на товарищей). Держитесь крепче друг за друга, самое тяжелое уже позади.

К о л и н с к и й. Могу я пожать вам руку, Фучик?

Ф у ч и к (обняв Колинского). Никогда не забывайте этих лет, Колин. Ну, идите.

К о л и н с к и й. Это на всю жизнь, Фучик. (Круто повернувшись, уходит).

Ф у ч и к. Что ж, за каждым когда-нибудь закрывается дверь.

П е ш е к. Что ты мелешь, Юльча! У тебя еще тысячи шансов. Считай сам: пока повезут в Берлин… ожидание суда, потом… А суд этот ты превратишь в суд над ними!

И р ж и. Ты выступишь еще и на другом суде, — когда Колинский приведет в наручниках самого фюрера!

П е ш е к. Ого, что еще может случиться за эти недели или месяцы. Ты, Юльча, еще обнимешь и расцелуешь Густинку, ты увидишь свою книгу напечатанной! Это говорю тебе я, старый Пешек.

Ф у ч и к. Ничего, отец: ничего. Вы допишете к ней счастливый конец. Я так и хотел: когда уйду от вас, чтобы у нашей камеры были полные руки дел. Ну, а теперь надо собираться.

Пешек и Иржи пытаются положить в мешок Фучику кое-что из своих вещей.

Оставьте, друзья. На мой век хватит и этого. (Обнимает товарищей за плечи). Слышали вы когда-нибудь в детстве народную сказку о яблоне и урагане? Слышали, да? Так вот, так и мы сейчас все, как корни у той яблони. Переплелись крепко, навсегда, на жизнь и на смерть. А какая буря вывернет дерево с сильными, здоровыми корнями? Ну, отрубят еще один корень… Что ж из этого? Та же земля будет питать остальные, и на верхушке яблони созреют прекрасные плоды, красивые, сочные, спелые…

Входит  В и л л и. Он удивленно смотрит на трех обнявшихся товарищей.

В и л л и (Фучику). Ты! С вещами! Вниз!

Все стоят не шевелясь.

Эй! Комиссар Бэм не любит ждать!

Ф у ч и к. Ну, простимся.

Объятия.

Эх, отец, хотел бы я еще раз увидеть восход солнца.

В и л л и. Эй, живее.

П е ш е к. Юльча! Тут, в нашей камере, вас, коммунистов, было двое. Двое коммунистов и один старый учитель, ставший на старости лет учеником. Ты уходишь от нас, но знай (с силой), в камере двести шестьдесят семь снова двое коммунистов!

Ф у ч и к (снимает с рукава красную повязку, которую носили коммунисты в Панкраце, и без слов надевает ее на руку Пешеку). Прощай, отец! Прощай, Иржи!

И р ж и. Мы еще встретимся, Юльча!

Ф у ч и к. В счастливой Праге! (Подняв над головой кулак, выходит в сопровождении Вилли из камеры).

Пешек и Иржи стоят, подняв кулаки.

КАРТИНА ДВЕНАДЦАТАЯ

Второй занавес опущен. Перед ним друг против друга стоят  Б э м  и  Г у с т а  Ф у ч и к о в а.

Б э м. Надеюсь, вы поняли меня?

Г у с т а. Я поняла, что вы… что вам становится страшно в нашей стране.

Б э м. Оставим на сегодня политику, мадам. Ваш муж еще может смягчить свою судьбу. Я даю вам свидание. С глазу на глаз. Уговорите его, повлияйте, пусть наконец образумится. Но если и это напрасно, — вы знаете, что ждет и его, и вас.

Г у с т а. О, это не угроза для меня. Об одном прошу вас: убьете его, убейте и меня.

Б э м. Фанатизм не к лицу таким хрупким дамам. Итак, пятнадцать минут. (Уходит).

Густа одна. Она в огромном волнении ждет. Появляется  Ю л и у с  Ф у ч и к. Они бросаются друг другу в объятия.

Ф у ч и к. Густинка, девочка моя! (Целует лицо, глаза, руки жены).

Г у с т а. Живой, живой… мой Юльча… родной…

Долгая пауза.

Ф у ч и к. А твои детские глаза стали еще больше, еще прекраснее. Они увидят еще много счастья.

Г у с т а. Только рядом с тобой.

Ф у ч и к. Это свиданье, Густинка, еще одна попытка сломить нас.

Г у с т а. Что они понимают в нашей любви, что? Вся наша жизнь — это постоянные разлуки и встречи. Если бы от нас зависело все начать сначала, разве мы бы избрали другую жизнь?

Ф у ч и к. Нет, мы бы никогда не искали покоя. Ты всегда была моим судьей в работе, судьей всей моей жизни. Я чувствовал твой ласковый взгляд, Густинка, и тут, сквозь стены. Он будет со мной до конца.

Г у с т а. Юльча, мой Юльча…

Ф у ч и к. Каждый вечер я пел в камере твою любимую. Помнишь, ту, что я привез из Ленинграда, про казачку-партизанку? (Вытирает глаза Густе). Не нужно, девочка, не плачь. Все еще будет хорошо.

Г у с т а (овладев собой). Все, все, Юльча. Мы прожили такую хорошую и красивую жизнь. Но ты так нужен всем, всем, не только мне. Когда этих бэмов прогонят, снова так нужен будет мой Юльча!

Ф у ч и к. Густинка, родная… когда их не станет здесь и ты выйдешь на волю, тебе, возможно, передадут несколько моих страничек. Мне хотелось бы жить и потом, быть рядом с вами. И я прошу: соберите и напечатайте кое-что из того, что я успел написать за свою жизнь, и тут, в Панкраце…

Г у с т а. Нет, нет, ты все это сделаешь сам!

Ф у ч и к. Но это не все, что я хотел бы через тебя передать людям. Я хочу, чтобы те, кто вместе с тобой переживет эти дни, всегда умели отличать друзей настоящих от друзей фальшивых. Чтобы наши люди чисто вымели свой дом, чтоб, как и в эти годы, всегда верили в Москву и всегда шли за ней. Ты знаешь обо мне все. Сестрам, маме и отцу передай: я прошу, чтобы никогда не вспоминали меня с грустью, и что я…

Входит  Б э м.

Б э м. И это взрослые люди?

Г у с т а (презрительно). Вы подслушивали?

Б э м. Я напрасно дал вам это свидание. (Густе). Идите.

Появляется  К а р л. Густа хочет обнять мужа, но Карл не дает ей это сделать. Она отступает, не отрывая взгляда от Фучика, и в их прощальных взглядах правда, понятная обоим.

Г у с т а. До свидания, любимый!

Ф у ч и к. До свидания, Густинка!

Б э м. Прочти вот это. (Протягивает бумагу).

Ф у ч и к (стряхивает с себя оцепенение). А, выводы следователя. Наконец-то. Государственная измена… Заговор против рейха… Подготовка вооруженного восстания… Семь параграфов. Хватит и одного, чтобы отправить на виселицу.

Б э м (резко). Довольно дурака валять, Фучик. В кабинете я встречался с тобой раз или два в неделю. Но там, в Праге, я натыкался на тебя, на твои следы каждый день, каждый час. Мы вошли к вам без единого выстрела, но с тех пор я помню очень мало спокойных дней и ночей. (Все более ожесточаясь). Я прожил среди вас много лет. И я думал, что вы, чехи, народ, способный на благоразумие, что у вас есть здравый смысл. Думал, но уже так не думаю. Но сила, сила по-прежнему у нас. Десятки ваших людей виновны в саботаже на «Юнкерсе», на других заводах, на аэродроме? Прекрасно. Я отправлю во рвы смерти сто, двести, триста! Один стрелочник пустил под откос поезд. Превосходно. Я схвачу и повешу десятерых. Кто-то один украл динамит на шахте? Чудесно. Я сотру с лица земли весь шахтерский поселок. Это мы можем сделать?

Ф у ч и к. Можете… пока.

Б э м. За одну ночь мы расчистим Панкрац для новых партий заключенных. И это положит конец всем вашим фокусам.

Ф у ч и к. Ошибаетесь. Каждый раз вам придется все начинать сначала.

Б э м. Нет, не все такие фанатики, как ты, Фучик. Страх, страх миллионов, — понимаешь, миллионов, — вот что сломит ваше сопротивление.

Ф у ч и к (обрывает). Хватит, Бэм. Выкладывайте, что вам еще нужно от меня?

Б э м. Ты любишь свой народ, Фучик? Свою Чехию?

Ф у ч и к. Прочтите ваше обвинительное заключение.

Б э м. Хочешь ли ты видеть свою страну залитой кровью?

Ф у ч и к. Начинаю кое-что понимать.

Б э м. Наше командование на Востоке не может больше терпеть, чтобы в его тылу, в одном из его важнейших арсеналов, творилось черт знает что. И если для ускорения победы нужно будет уничтожить одну половину чехов, чтобы заставить другую слушаться, мы сделаем это. Погибнут десятки тысяч людей, Фучик.

Ф у ч и к (гневно). И чтобы спасти их, мы должны помогать вам против Красной Армии, против тех, кто несет нам свободу?

Б э м. Но у тебя есть свой народ, Фучик! Свой! Прага, а не Москва, Чехословакия, а не Россия! Чехословакия прежде всего! Послушай! Еще не поздно, вы еще можете остановить нашу руку. Это можешь сделать ты и твои товарищи на воле. Еще можете. Но если вы не сдержите своих людей, не прекратите саботажа, убийств и диверсий, все, что я обещал, будет выполнено. В несколько дней. Ты понял меня?

Ф у ч и к. Еще бы. Но знаете, Бэм, наши люди не любят, когда их руководители становятся предателями и провокаторами.

Б э м. Какое же это предательство? Это спасение своего народа. Пойми, своего народа.

Ф у ч и к. Вы беспокоитесь о моем народе? Вы! Дешевая игра. Кто вам сказал, что чехи и словаки поручили мне торговать их жизнью и честью и продавать вам свою родину? Запомните, Бэм: если бы я имел не одну жизнь, а десять, я отдал бы их за нее, за Чехословакию, и за Советский Союз. Свою жизнь я прожил недаром и не собираюсь портить ее до конца. Со мной или без меня, наша победа придет. Еще одна смерть ничего не изменит. Еще никогда так ясно, как сегодня, я не видел того, что впереди.

Б э м (отбрасывая игру, в бешенстве). Сейчас ты это узнаешь совершенно точно! (Кричит). Приготовить к отправке! Через две недели, Фучик, ты будешь трупом!

Ф у ч и к. Через две недели? Наша партия будет жить, когда народы мира уже давно забудут вас. Когда в освобожденной Праге вас поведут на виселицу, Бэм, вспомните последние мои слова…

Медленно гаснет свет, на авансцене остается только Фучик в луче прожектора. Он обращается к залу, к нам всем, к будущему.

…Нет в мире такой силы, которая остановила бы наше движение вперед. Нет! И все, кто станет нам поперек дороги, будут разбиты, отброшены самой историей. Будущее принадлежит нам — коммунистам! И мы всегда готовы рисковать жизнью, чтобы пробить и расчистить путь для жизни настоящей, жизни, заслуживающей этого имени.

Я любил жизнь и вступил в бой за нее.

Я жил ради жизни радостной и без боли умираю за нее.

И я буду жить. Жить! Жить для тех, кому отдал свою жизнь.

Люди, я любил вас, будьте бдительны!

Поднимается второй занавес. Открывается солнечная, радостная панорама Праги; сцена вся в белом кипении цветущих деревьев. Это торжество победившей жизни. И Юлиус Фучик идет навстречу ему, обнимая взглядом и широко распростертыми руками счастливый завтрашний день своей родины и всего мира.

Мажорно, победно звучит музыка.

1949—1950 г.

ЖАЖДА

Драма в трех действиях

ДЕЙСТУЮЩИЕ ЛИЦА:

Ж е л е з н я к  Д м и т р и й  И в а н о в и ч — 45 лет, типичный степовик, прокаленный солнцем, в лице что-то казачье, горбонос, худощав, быстр в движениях. Одет чуть щеголевато. Смотрит прямо в глаза, с трудом сдерживает крутой, резкий нрав.

Ж е л е з н я к  А н т о н и н а  Н и к о л а е в н а (Тоня) — 43 лет, домашняя хозяйка, вся жизнь — в муже, но за плечами фронт, война, и это определяет ее поведение.

К а л и н а  Я к о в  П е т р о в и ч — 60 лет, в парусиновом костюме и соломенной шляпе, у него одышка, все время вытирает пот с лица. Крепко скроен, но видно, что былая сила уже ушла.

И в а ш и н а  С е р г е й  М а к с и м о в и ч — 35 лет, человек, которому весело и интересно жить. У него все получается легко. В поведении и манерах сохранилось что то мальчишеское, озорное.

С т о я н  М а р т а  Ф и л и п п о в н а — 27 лет, высокая, гибкая, со звонким голосом. Она просто излучает счастье. Это не мешает ей быть насмешливой, колючей, твердо отстаивать свою правоту.

Д у б к о  Н и к о л а й  К о н с т а н т и н о в и ч — 35 лет, медлителен, осторожен в словах, руки всегда в движении, все трогают, ощупывают.

Г у б е н к о  В а с я - В а с и л е к — 20 лет, во всем облике какая-то незавершенность характера, неуверенность в себе. Синие глаза, поэтому и зовут его все Васильком.

О л е к — 19 лет, старается казаться старше. Ломкий бас и полудетское лицо. Говорит веско и внушительно.

И р и ш а — 19 лет, вместе с Олеком училась в ремесленном. Свою влюбленность в него всячески скрывает.

К о л о м и е ц  А р т у р — 25 лет, сержант милиции.

С а м б у р  М и х а и л  С е м е н о в и ч — 65 лет, седой ежик, властное, умное лицо. На нем тенниска, брюки, заправленные в носки, тапочки. На плечи наброшена куртка-спецовка.

С а м б у р  А н н а  М а р к о в н а — 68 лет, благообразная старушка, ханжа и святоша.

С а м б у р  В а р в а р а  М и х а й л о в н а — 30 лет, их дочь, очень хороша собой, статна, внешне похожа на отца.

П о ж и л о й  д о к т о р.

Б р и г а д и р ы, д е в у ш к и - р а б о т н и ц ы  н а  с т р о й к е.

Действие происходит в промышленном городке на степном побережье южного моря. Назовем этот городок условно Азовском.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Приазовская ковыльная степь. Низкий берег мелкой, пересыхающей речушки Синюхи. Выгоревшая трава, вытоптанные тропки. Противоположный берег крутой, лобастые выходы камня розовеют под палящим солнцем августа. Небо до рези в глазах бело-голубое.

Слева — опорный бычок еще не законченной плотины, правее — легкий мостик на обнажившихся сваях. Столб со стрелками: «Котлован», «Площадка жилпоселка». На переднем плане дощатая времянка — прорабская одного из участков стройки. Здесь все временное и скоро вместе с каменной скифской бабой и дикими серебристыми маслинами, изнывающими от духоты, станет дном искусственного водохранилища. Об этом напоминает щит:

«СЕМЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ ЖИТЕЛЕЙ АЗОВСКА ЖДУТ ВОДЫ. СТРОИТЕЛЬ, ТОРОПИСЬ, В ТВОИХ РУКАХ БУДУЩЕЕ ГОРОДА!»

У времянки — доска почета, витрина «Комсомольского прожектора» и несколько скамеек. Обеденный перерыв. Радио негромко передает песню «Когда бы не было меня…».

На скамейке над рекой сидит  С е р г е й, в руках спиннинг. Появляются девушки-бетонщицы в комбинезонах и шароварах. Одна из них останавливается, красит губы.

1 - я  д е в у ш к а. Ой, Нюрка! На работе?

Н ю р а. Гигиена. Трескаются.

2 - я  д е в у ш к а. Знаем твою гигиену. (Показывает на доску почета). В тельняшке ходит!

Н ю р а. Я вчера, девочки, в клубе «Южкабеля» поэтессу из Киева слушала. «Страдай, томись, а первой в чувствах не признайся!»

3 - я  д е в у ш к а. Хоть усохни в перестарках?

1 - я  д е в у ш к а. А помада тут, Нюрок, причем?

Н ю р а. Увидит морячок мой, может, догадается. Совсем на бетоне своем свихнулся.

2 - я  д е в у ш к а. Ты машину такую придумай, чтобы сама бетон месила-укладывала. Он тебя за это сразу в загс — бегом!

С е р г е й. А со мной кто, красавицы, в загс?

Девушки, смеясь, спускаются в котлован. Из прорабской выходит  И р и ш а.

И р и ш а (прыснула). Здесь рыбу ловите? Сейчас?!

Оглушительный взрыв.

Вот — скалы рвут. Себя не слышно.

С е р г е й. А на кой ляд мне рыбка? Штукенция эта понравилась, купил. (Крутит катушку спиннинга).

И р и ш а. Морем будущим интересуетесь?

Сергей пожимает плечами.

Паренька тут не видели? С косынкой на шее.

С е р г е й. Мелькал. Девчонку с челкой спрашивал.

И р и ш а (садится). Что смотрите? Не модно уже?

С е р г е й. Я в Алжире недавно был. Все девицы стильные — с челками.

И р и ш а. Были там, правда? А вы кто?

С е р г е й. Не узнала? Космонавт.

И р и ш а (отмахнулась). А! Жара — пропасть можно.

С е р г е й. У вас — с тропиками сравнить — Арктика!

И р и ш а. Сочиняете все, да?

С е р г е й. Ты кто? Разнорабочая?

И р и ш а. Каменщик я. Третьего разряда.

С е р г е й. О! Слышал я, наряды здесь красиво закрывают?

И р и ш а. Нормально. С прогрессивкой сто сорок выходит. А вы что — наниматься?

С е р г е й. Ну река — Синюха! Едва ползет к морю на карачках.

Появляется  О л е к  с рулоном бумаги.

Какое уж тут водохранилище? И что бы напился из него целый город? Слезы! (Увидел Олека). А, косыночка?

И р и ш а. Слышал, Олек? Считают, мы монетки сюда загребать пришли! И Синюха не нравится, и водохранилище не получится, и город, как был, так и останется без воды!

О л е к. А вы, собственно, кто будете, гражданин?

С е р г е й. Турист. По автостопу. Загораю.

О л е к (показал на щит). Здесь не пляж. Видели в городе — грязевой курорт строим? Всесоюзного значения! А пединститут новый?! Как полагаете, верят люди в большую воду?

С е р г е й. Петушок ты, парень. Хочешь, спиннинг подарю?

О л е к. Кнопки взяла, Ириша?

Олек с Иришей прикрепляют плакат: «Облицовка дамбы — под угрозой срыва! Тов. Воробей, сколько можно тянуть с заготовкой камня?!»

С е р г е й. На то и воробей. Зачем обижать воробья?

О л е к (вспыхнул). Что вы понимаете? У нас бывает воды в колонках меньше, чем водки в магазинах! На «Стеклоткани» и «Южкабеле» вторые смены отменили, в совхозах виноград сохнет, на голодном пайке город! Пошли, Ириша, перерыв кончается.

И р и ш а. Космонавт!

Уходят.

С е р г е й. Да, серьезные тут ребятки выросли без меня. С характером!

Идет  В а с и л е к, заглядывает в конторку.

Нет начальника участка! Хочешь, спиннинг подарю?

В а с и л е к. Ты кто, миллионер?

С е р г е й. А ты кто? Тоже… фанат?

В а с и л е к. Шофер я с МАЗа. Спит где-то начальник в обед?

С е р г е й. Спит? Ну, гигант-стройка! Пойду его поищу.

Появляется  Ж е л е з н я к, заглядывает в конторку.

Нет начальника. (Уходит).

В а с и л е к. Что рано так, Дмитрий Иванович? До смены вам четыре часа еще.

Ж е л е з н я к. А, Василек! Тоже к начальнику?

В а с и л е к. Три дня насчет отпуска…

Ж е л е з н я к. Отказывает Калина?

В а с и л е к. В колбе его вывели. Безвоздушный человек!

Ж е л е з н я к. Письма показывал?

В а с и л е к. Вот и новое прихватил. Ему дождь в глаза, а он свое — ветер!

Ж е л е з н я к. Правда, Василек, большой бетон пошел. Сколько ждали! Нам и за месяц арматуры не перекидать.

В а с и л е к. А! Когда работе конец бывает?!

Ж е л е з н я к. Давай письмо. (Берет, читает). Совсем плоха мать… Должен начальник отпустить.

В а с и л е к. Кто мне должен тут? Вы депутат, Дмитрий Иванович, помогли бы своему сменщику…

Ж е л е з н я к. Депутат — значит, могу и в месяц-пик отпуск выбить?

В а с и л е к. Уважает вас начальник.

Ж е л е з н я к. Вот схлестнемся сейчас с ним… Ты сам жми — давай!

В а с и л е к. Два года подряд слышу: давай — жми! Одного всем надо — над работягой возвыситься. На том жизнь стоит. (Идет).

Ж е л е з н я к. Василек! Эй! (Махнул рукой). Не хорошо получилось… (Подергал дверь кладовки). Петрович! Петрович! Нет его здесь, или притворяется? (Уходит).

Входят  Д у б к о  и  М а р т а. У нее авоська с продуктами.

М а р т а. А дальше, Николай, дальше?

Д у б к о. А дальше, Марточка, я ей и говорю обратно тому, что в известном романсе: не жди, не вернусь я к тебе, Лилечка. Надежды твои, Лилечка, антерну[1], беспочвенные!

М а р т а. Ан… терну?

Д у б к о. Начистоту, значит. И чтоб ради тряпок твоих, говорю, опять воровать… Нет уж, хватит, сыт! Новая цель жизни у меня и человек любимый другой, эцетера!

М а р т а. Пришла бы хоть раз на жилпоселок, посмотрела, как заправляешь бригадой! Каменщик ты природный!

Д у б к о. Талант открылся вдруг?

М а р т а. Талант!

Д у б к о. А я, Марточка, как вспомню себя в рыбкоопе за прилавком, — смешно и противоестественно. Номсен!

М а р т а. Слышать больше об этом не хочу!

Д у б к о. Да, спасибо тебе, наставила на путь.

М а р т а. Хватит, нет больше на тебе пятна, нет!

Д у б к о (огляделся, обнял). Эх, скорее б нам, Марта, крышу свою! Сколько ж так можно…

М а р т а. Я ли не хочу, Коленька? Ночью подушку грызу. Мой ты, вновь рожденный мой!

Д у б к о (ласково). Ну вот. А тянешь!

М а р т а. Будет в достатке кирпич, сама попрошу. Что мне сейчас начальник скажет? Кладовщица, знаешь положение.

Д у б к о. А сколько нам еще того кирпича? Тысяч пять. Одну наружную стенку подвести под крышу да две внутренние.

М а р т а. Не мучай душу, родной.

Д у б к о. И вхидчины и свадьбу отгуляли бы вместе, а?

М а р т а. Не могу я через совесть. Придешь вечером в степь?

Д у б к о. Извини, занят. У дружка одного день рождения.

Дубко уходит. Марта недоверчиво смотрит ему вслед.

Возвращаются  Ж е л е з н я к  и  С е р г е й.

Ж е л е з н я к. На пару вот Петровича искали. У себя прячешь?

Марта хмуро молчит.

Что хмаришься? Прискучила вдовья жизнь?

М а р т а. Никто и с доплатой не берет.

Ж е л е з н я к. Брось! Этакую жену и в лотерею не выиграешь. Вот жених тебе. Из Сибири прикатил.

С е р г е й. Ивашина. Сергей.

М а р т а. Стоян Марта. (Железняку). Боятся таких мужики. От профессии характер вредный.

Ж е л е з н я к (осторожно). Слышал я, будто дом строишь?

М а р т а. Сколько ж по двадцатке выкладывать за угол? Из моих-то восьмидесяти?

Ж е л е з н я к. А как вытянешь?

М а р т а. Кредит взяла. Начальник разрешил из экономии немного кирпича продать.

Ж е л е з н я к. Ой, дальний прицел у тебя, Марта! (Смотрит на часы). Обед кончился. Отпирай. А ты, Сергей, схоронись.

Сергей прячется за стену. Марта бьет в рельс, отпирает кладовку. Оттуда выходит  К а л и н а.

К а л и н а (трет глаза). Гм… Кончился обед?

Ж е л е з н я к. А у вас, Петрович, и не начинался? Опять всухомятку? Опять третью смену прихватывал?

К а л и н а. Чего опять? Один раз только сегодня.

Ж е л е з н я к. Шестьдесят лет вам, Петрович!

К а л и н а. Хоть у Марты спроси. В буфете обедаю. Высыпаюсь дома.

Ж е л е з н я к. Ваш секрет весь участок знает.

К а л и н а. Не буду больше, Дима, слово! Только ты начальнику «Водстроя»… Ни-ни! Кто днюет и ночует на работе — плохой руководитель. Такое теперь понятие.

Марта выносит из кладовки кувшин.

Ж е л е з н я к. Родничок секретный проведать?

М а р т а. У каждого — своя радость. (Уходит).

К а л и н а. Не люблю я, Дмитрий, когда не в свою смену приходишь.

Ж е л е з н я к. И Тоня моя не любит. Ругается.

С е р г е й (выходит из укрытия). А я так завалил бы начальника. За трое суток только раз и видел его дома.

К а л и н а. Сережка, тут?! Что ж не предупредил?

С е р г е й. Сам все облазил. С нижними чинами покалякал.

К а л и н а (Железняку). Моего комбата Максима Ивашины сын. На отцовскую могилку в отпуск приехал. У меня и остановился.

С е р г е й. Знает он уже все, Петрович. Вручил грамоты.

К а л и н а. А то, что первый на всем Енисее подрывник и выдающийся мастер взрывных работ, тоже знает?

Ж е л е з н я к. Промолчал из скромности.

К а л и н а (повел рукой). После Сибири, конечно, мизерия?

С е р г е й (в тон). Мизерия.

К а л и н а. Тихое местечко? Не тот масштаб?

С е р г е й. Не тот.

К а л и н а. А знаешь, за что я сегодня выговор схватил? (Подводит к плакату). За камень этот, будь он проклят!

С е р г е й. Вы тут при чем?

К а л и н а. Выговор получать — я всегда при чем. Шестой!

С е р г е й. А воду городу дадите — орден!

Ж е л е з н я к (смеется). Не улавливает он намеков. Нехватка людей в этом чертовом «Взрывпромбуме». И мастер там…

С е р г е й. Воробей? Общался. Воробей и есть.

К а л и н а. Ну так как же, Сережа?

Сергей смотрит с деланным удивлением.

Бум-трах-взрыв! Недельку-другую, а?

С е р г е й. Э, нет! Я приехал на теплое море косточки свои прогреть. Право на отдых!.. Сбегу я, Петрович. Через неделю у нас первую турбину пускают.

Ж е л е з н я к. Вторая будет. Третья.

С е р г е й. Никогда в жизни второй не видел.

Входит  М а р т а  с кувшином, наливает всем в кружки.

М а р т а. Ключевая вода всякую печаль разгоняет.

С е р г е й (чокнулся с Калиной). За орден ваш, Петрович!

Идут  д в а  б р и г а д и р а. Первый в тельняшке.

М а р т а. Бригадиры с бетонки. По мою душу.

1 - й  б р и г а д и р. Скобы для опалубки приготовила?

Марта кивает.

Вот рапорт от бригады, Яков Петрович. Мы первый куб закладывали, нам чтоб и последний был!

К а л и н а. Это уж, товарищи, кто раньше поспеет.

2 - й  б р и г а д и р. Вот-вот. Как бы не пришлось тебе тельняшку снимать. Уговор был!

1 - й  б р и г а д и р (у доски почета). Мой портрет! Других личностей не вижу. Слабаки вы, салаги, нас пугать!

2 - й  б р и г а д и р. А бычок-то наш на ярус вперед вышел.

1 - й  б р и г а д и р. Врешь! Сегодня сам смотрел. Зачем врешь?!

2 - й  б р и г а д и р. Руки убери. Моряк, а юмора не понимаешь.

М а р т а. Ну, чисто дети. Идите к окошку, выпишу вам, чего надо.

Марта идет в кладовку, бригадиры — за угол, к окошку.

К а л и н а (Железняку). Ну, чего не сидится дома?

Ж е л е з н я к. Почему Васильку моему отпуск не даете?

К а л и н а. За тем и пришел? Совесть у него в отпуске. На мне арматуру повезешь?

Ж е л е з н я к. Знаете же, мать умирает.

К а л и н а. Рак у нее. Чем поможет?

Ж е л е з н я к. Слезы материнские, ночные… Человеку одному помирать… Молчите? А если бы это с вашим сыном так?

К а л и н а (стоит отвернувшись). Иринка моя, в тридцатом менингитом заболела, только ходить начала… А тут меня срочно в райпартком. Сказать? Постеснялся. Двинули с братвой в Степное — крушить кулачье! Ночью хожу, курю-смалю… Постучат на рассвете в окошко, наган за пазуху, щуп — в руки и айда ямы с зерном ворошить… Вернулся, жена на могилку не повела. Не заплакала даже. Чужой ты нам с Ирочкой человек! Бросила меня, уехала… (Пишет на клочке. Зло). В приказ! Мать ему — родная, Советская власть — мачеха?! Стройка — дядя чужой?!

Ж е л е з н я к. Двадцать лет парню… Поздравляли вчера.

К а л и н а. Меня в двадцать из обреза поздравили. Вот сюда, в руку, навылет!

Ж е л е з н я к (смущенно, но твердо). Ну, ты вот что… Советскую власть со своим хозяйством не путай. Она-то как раз и лелеет человечье в человеке. (Помолчал). Прости, друг, дело такое… (Разводит руками).

М а р т а (выходит из кладовки). С каменщиками что делать будем? Кирпича — на два дня.

К а л и н а. Ко мне идемте.

Все проходят в конторку. Калина протягивает Марте бумагу.

М а р т а (прочла, завертела Калину). Это же весь поселок хватит закончить!

К а л и н а. А! Неделю перед богом этим кирпичным шапку ломал. В ресторан водил. Пить — пьет, а на мой наряд и не глянет. Стройки заводов ему, видишь ли, важнее!

М а р т а. Слыхать, холостой он… этот бог ваш?

К а л и н а. Директор с кирпичного? Холост.

М а р т а. Ну а я — молодая да завлекательная!

Ж е л е з н я к. Бесов своих выпустить хочешь?

С е р г е й. Что за бесы такие?

М а р т а. Мужики уверяют — бесы у меня в глазах квартируют.

К а л и н а. Выгонит. Вместе с бесами.

М а р т а. Давайте наряд. Мне любовь, вам — кирпич.

К а л и н а (отдает бумажку). И что в тебе за мотор такой работает?

М а р т а (смеясь). Умру, нет мне замены.

Ж е л е з н я к. Вот что, Петрович… И ты, Марта… Побывал я вчера на Старых Мельницах…

К а л и н а. Опять за свое? В третий раз туда!

Ж е л е з н я к. Спать не дает.

М а р т а. Какой такой комар жалит?

Ж е л е з н я к. В этот раз на машине поехал. Номер на всякий случай замазал. На одном плану шестнадцать застройщиков насчитал. Шестнадцать! Кому глины пообещал с карьера подбросить, кому шифера из магазина. В общем, вошел в доверие. Сам, дескать, хотел бы хатенку воздвигнуть, да где возьмешь кирпич? Смеются в лицо: шофер называется. Мало тебе в городе строек?!

М а р т а. Думаешь, у нас нечисто?

К а л и н а. Ты скажи, Марта, возможно, чтобы у нас воровали?

М а р т а. Первым делом кладовщицу — в компанию.

Ж е л е з н я к. Ты что? И в мыслях такого не держал!

М а р т а. Николая Дубко завлечь. Старый грешник. Поручение это тебе, Дмитрий Иванович, ворюг всюду искать?

Ж е л е з н я к. Поручение.

М а р т а. От горсовета, что ли?

Ж е л е з н я к. От тебя, Марта.

К а л и н а. Угомонись ты, Дима. (Сергею). Показывал я ему акт. (Протягивает папку). Ревизор у нас на «Водстрое» — в спирту не размочишь. Вот читай. Чисто все. В пример ставят.

Ж е л е з н я к. Люди, застройщики, адрес дают!

С е р г е й. Ну, таких адресов в Азовске два десятка. Сомнение есть — в ОБХСС заяви. Пусть ищут.

К а л и н а. Прав Сергей. Зарплату за это получают.

Ж е л е з н я к. С себя начинать надо. Всюду. Каждому.

К а л и н а. Партизанщина все это. Слухи, байки… Факты, где они у тебя?

Ж е л е з н я к. Вот — справку взял в горсовете. (Показывает). Продано кирпича частным лицам… А ниже — домов построено… Считать умеете?

М а р т а. Втрое выходит. Сильно течет где-то!

К а л и н а. Да, развелось жулья в городе… Не думал…

Ж е л е з н я к. Без сердца говорите, зла не слышу!

С е р г е й. Человек с войны принес полсердца. Сейчас одна восьмушка осталась.

Ж е л е з н я к (показывает записку Калины). Смотри, Сергей, на чем свои приказы пишет. Синька старая, с оборота. Грош цена чистому листку бумаги, а жалеет? Труд жалеет человеческий! А тут? Все дни ломаю голову: чего Калина упирается? Должна быть у него причина?

К а л и н а. Говорил уже, в одном месте расходуем кирпич — на жилпоселке. Сколько коттеджей на сегодня планом намечено — построили. Лишняя проверка — только нервы людям трепать, обиды разводить. На что тебе это?

Ж е л е з н я к. Что ж, Петрович, сами толкаете. Как депутат имею право. (Идет). Порубщик у пня ловится.

М а р т а (с тревогой). На поселок идешь?

К а л и н а (шагнул за ним, тихо). Где же ты, Дима, такое видел — самому на себя огонь вызывать?

Ж е л е з н я к. Знал я одного такого дуролома.

К а л и н а. На войне это было…

Ж е л е з н я к (возвращается). А что, товарищ старшина, война для тебя кончилась в сорок пятом? Не видать что-то… И сегодня там (махнул рукой) нашего брата, коммуниста, пачками бросают в тюрьмы, за милую душу ставят к стенке. Газеты читаете? Радио слушаете? Генри Уинстона, что слепым из американской тюрьмы вышел, видели по телевизору? А с Анджелой Дэвис что творили?! Нас с вами пожалели бы, если бы не наша сила?

К а л и н а (смущенно). Куда хватил! Собрание открыли!

Ж е л е з н я к. Вы да я — собрание! А нас четверо. (Стукнул кулаком). Да, война, дорогие мои товарищи! И кто нахально в карман к нам лезет, кто добро наше хочет растащить себе на шмутки, тот — враг и мне, и тебе. А на войне как на войне! (Залпом выпил воды). Пошел я.

М а р т а. Я с тобой!

Ж е л е з н я к. Извини, разговор деликатный будет.

Марта, вздохнув, уходит в кладовую.

К а л и н а. Постой, Дмитрий! Когда электрику с Днепрогэса к нам тянули, сколько ты вкалывал на трассе?

Ж е л е з н я к. Полтора года.

К а л и н а. Язву нажил на бутербродах? А сколько ночей у жены под боком проспал? Гм, виноват… Шофер первого класса, механик… Какого же… потом утек с хлебозавода? Раскидал булки по магазинам, припухай, читай книжечки, а?

Ж е л е з н я к. Я сам месить люблю. Чтобы опара — моя. И потом — света и хлеба людям для жизни мало. Им еще и вода требуется.

К а л и н а. Ага, вода? Вода! А если тебя вдруг турнут отсюда? Допустим, проштрафишься крепко?

Ж е л е з н я к. Куда солдата дальше передовой?

Калина сидит, низко опустив голову. Железняк, пожав плечами, идет. Навстречу ему, погруженному в свои мысли, шагают  О л е к  и  И р и ш а.

Ж е л е з н я к (механически). На обед так поздно?

О л е к. К начальнику мы. Горим без кирпича.

И р и ш а. Хотим с «Прожектором» на кирпичном связаться…

Ж е л е з н я к. Дело! Марта как раз туда едет. А бригадир ваш, Дубко, на месте?

О л е к. Бригадир наш всегда на месте.

Ж е л е з н я к. Ну, удачи! Тороплюсь я. (Уходит).

Поворот круга. Уголок противоположного берега. Обрыв. Идет  С а м б у р, в руках удочки, ведро.

С а м б у р (присел, разглядывает улов). Недомерки одни. Совсем перевелась рыба в Синюхе… (Осматривается). Наворочали, однако. Сколько миллионов всадили! А спасибо все равно люди за воду не скажут! Что задаром, то не дорого.

Появляется  В а р я  в косынке, в шароварах, грубых туфлях.

Нашла бригадира, доченька?

В а р я (бесстрастно). Нашла.

С а м б у р. Где же он?

В а р я. Освободится, придет. (Неотрывно смотрит на панораму стройки). На что он вам, Дубко этот?

С а м б у р. Видела, южная стена у нас садиться начала. Авось подправит. Что за чудеса там разглядела?

В а р я. Люди. Работают.

С а м б у р. Пить-есть хотят — работают.

В а р я. Мы тоже едим-пьем.

С а м б у р. Я свое за троих оттрубил. Все хвори на свете нажил.

В а р я. И не поймешь сразу, что каждый в отдельности делает. Хаос будто… А смысл есть какой-то общий, один для всех… Труда сколько, чтоб воду людям дать!

С а м б у р. Люди вот что получат! (Показал кукиш). Заводы все вылакают, у них глотка здоровая. Что кривишься?

Варя все смотрит.

Невидаль какая — копаться в мусоре!

В а р я (поежилась). Поеду я. Вон автобус гудит.

С а м б у р. Другой будет. (Протянул деньги). Буфет там, за мостом, дрожжи водятся. Пятнадцать пачек проси, двадцать!

В а р я (отступает). За этим и взяли с собой?..

С а м б у р. Что хочешь, скажи: свадьба, поминки…

В а р я. Не дадут столько, а мало вам ни к чему.

С а м б у р (сует деньги). Возьмешь сколько сказал.

В а р я. Не пойду я. Противно.

С а м б у р. А хлеб родительский есть — это можно?

В а р я. Отец, стыдно!

С а м б у р. Стыдно в тридцать лет дела никакого не знать. И кто ты есть теперь? Ни жена, ни вдова, ни девица. Прискакала от мужа, больному старику на шею села!

В а р я (берет деньги). Спасибо за все. (Уходит).

С а м б у р. Не круто ли взял? Надо.

Входит  Д у б к о, он заметно встревожен.

Д у б к о. Сами же остерегали, дядя Миша, нельзя нам на людях!

С а м б у р. Э, куда червяк рыбака не заведет. Неделю кирпича не везешь, Николай! И дома никак не застану.

Д у б к о. Нет подвоза. Последнее добираем.

С а м б у р. Беда! Мы ж с тобой с людей все наперед получили.

Д у б к о. К Марте подъезжал, отказывается.

С а м б у р. В белых ризах ходит? Ты осторожно с ней, аккуратненько.

Д у б к о. Должны полмиллиона кирпича получить. Наряд есть.

С а м б у р. Другой разговор совсем! Еще желающих имею. Люди денежные, не дорожатся. Когда же обещать?

Д у б к о (наконец решился). Боюсь, дядя Миша, и со старыми не разочтемся…

С а м б у р (угрожающе). Что такое? Марта в свою веру навернула?!

Дубко молчит.

Клиенты меня за чуб дерут, лютуют! Меня! В кусты задумал!

Д у б к о. Дмитрий Железняк, сынок ваш приемный, только вот ушел из бригады. Все перетряс: наряды на кирпич, акты на приемку работ… Измарал полблокнота, душу вывернул!

С а м б у р. Дмитрий?! Сы-нок? Де-пу-тат! Что же он, докопался?

Д у б к о. В бумагах ажур у меня.

С а м б у р. Бумаги! Кто им верит нынче? Слепой на ощупь? А вот фокус твой с погрузкой…

Д у б к о. Ревизор прошлым месяцем и тот мимо проехал.

С а м б у р. На службе он. А такие по своей охоте лезут. Один приходил сынок?

Д у б к о. Тет-на-тет. Наедине, значит.

С а м б у р (взволнованно ходит). Один и есть один. С одним и справиться можно… Знать бы доподлинно, что только от себя он. Наезжие люди сильно строиться начали, может, и кинулось власти в глаза? Ко мне, Микола, пока ни ногой. И знакомства у нас — никакого. Срочная надобность, в крайности — через Василька. Дальше как жить думаешь?

Д у б к о. В ямку залезть, листочком прикрыться.

С а м б у р. Надеешься, утихнет Дмитрий? Настырный товарищ, земля на нем держится. Охоту нужно отбить в твои дела лезть!

Д у б к о. Э, нет, с кодексом мы и так…

С а м б у р. Простота! Ничего сейчас ножиком не увоюешь. Не то время! У Марты к тебе полное доверие?

Д у б к о. Одна песня: «Вновь рожденный ты мой…»

С а м б у р. Это хорошо! Мода у них сейчас на доверчивость к человеку. А сосунки твои, комсомол-перемол, — в дружбе живете?

Д у б к о. Раствор, будто масло, кладут. Хозяева! На премию каждый месяц двигаю. На что они с Мартой вам?

С а м б у р. Знаешь, чей нож больнее всего хозяина режет? Свой, домашний! Вот и смекай…

Входит, оглядываясь, В а р я.

В а р я. Человек один привязался. Идет за мной.

С а м б у р. Цыган? Украдет тебя? Взяла? Неприметно?

Варя хмуро кивает.

Умница. Человека тут приворожи, а мы там поговорим.

Самбур и Дубко поспешно уходят.

В а р я. Как она смотрела на меня, эта продавщица…

С развязной улыбкой входит  С е р г е й.

С е р г е й. Что ж стали, не бежите больше, прелестная гёрл? Там, в баре, и не взглянули.

В а р я (зло). Передумала. Такого кавалера упускать…

С е р г е й. А что, я парень видный. Многие признают.

В а р я. А вам, дарлинг, все мало?

С е р г е й. О! Спик инглиш? (Кивнул на сумку). Большой файф-о-клок планируем? Позвали бы, а?

В а р я. Ни одной не даете проходу?

С е р г е й. Знаете вы, как негры охотятся в джунглях? Бежит без копья и лука за ланью, пока та не свалится без сил.

В а р я (оглядев себя). Лань…

С е р г е й. У меня фантазия богатая. Встретимся после работы?

В а р я. Извините, сэр, вечерами занимаюсь.

С е р г е й. О! Смею спросить — где?

В а р я. Кембридж. Слыхали о таком?

С е р г е й. Миледи! За кого вы меня принимаете?

В а р я. Сказать?

Сергей делает жест, достойный лорда.

Пошляк ты трехкопеечный. Фат с тротуара. Избаловали тебя дешевые бабенки и карманное зеркальце. А кончишь последней стервой, и будет она из тебя морские узлы вязать.

С е р г е й (свистит). Весело! (Ему вовсе не весело). Как вас зовут?

В а р я (словно ничего не произошло). Варвара.

С е р г е й. Ивашина. Сергей.

В а р я (не сразу). Я семь лет была замужем. У этого человека тоже богатая фантазия. И зеркальце в кармане.

С е р г е й (долго смотрит на нее). Я пойду. До свидания.

В а р я (вслед ему). Сергей… Вы кем тут работаете?

С е р г е й. Я? Тут?.. Мастер по взрывработам.

В а р я. Вот эти скалы рвете?

С е р г е й. Разлетаются, как орешки.

В а р я. Мастер… Мастер — должность такая или призвание?

С е р г е й. Ну, наверно, и то и другое.

В а р я. Это именно ваше дело — камень рвать для плотин?

С е р г е й. Не знаю… Наверно. Да.

В а р я. Как человек узнает свое призвание? Чтоб не пожалеть никогда. Чтобы — свое, единственное. Вот вы…

С е р г е й. Я? Сапером на действительной был. Это всегда прокладывать дорогу. Впереди никого, первым идешь… Ну и сейчас похоже. На воздухе люблю работать… когда вокруг все меняется быстро. Не то?

В а р я. Идите, Сергей.

С е р г е й (шагнул к ней). Варя!

В а р я. Не надо. До свидания.

С е р г е й. Никогда не встречал таких.

В а р я (горько). Каких?

С е р г е й. Независимых. Гордых. И чтоб понимать все.

В а р я. Идите, идите, Сергей!

Сергей идет.

Умеете держать слово? Все горит, кричит в тебе, а ты ни шагу?

С е р г е й. Знаете же: сапер ошибается один раз.

В а р я (испытующе смотрит на Сергея). Никогда и ни за что не станете искать меня? Да? Бывает… когда светятся водоросли в море, я иногда брожу возле маяка…

С е р г е й (порывисто). Сегодня! Завтра?

Появляется  Ж е л е з н я к.

Ж е л е з н я к. Ты, Варя? Здесь?! На работу определилась?

В а р я. А ты звал меня сюда? За год хоть раз поговорил толком? (Резко повернулась, ушла).

С е р г е й. Кто она тебе, Дмитрий?

Ж е л е з н я к. Сестра названная. Давно знаком?

С е р г е й. Десять минут. Всю жизнь.

Ж е л е з н я к. Влюбился сходу? Красивая.

С е р г е й. Слушай, почему она несчастная?

Ж е л е з н я к. Несчастная? С чего ты взял?

С е р г е й. Не заметил? Ты же брат.

Ж е л е з н я к. В одном городе живем, а будто море между нами… Сама во всем виновата! Своего отца дочка.

С е р г е й. А кто же отец?

Ж е л е з н я к. Бывший человек один. Советую, Сергей, подальше держись от них. Бывшие — они заразные.

С е р г е й. Ты о Фрейде таком слышал? Нет? Ученый был один на Западе. Все из наследственности выводит и подсознания. Где она живет, Варя?

Ж е л е з н я к. А вот этого тебе знать не стоит.

Входит  М а р т а.

М а р т а (тревожно смотрит на Железняка). В город собралась я. К богу кирпичному.

С е р г е й. Не знаете, где Калина сейчас?

М а р т а. В котловане ищите. На бетон подался.

С е р г е й. Без тебя, Дмитрий, найду ее! (Уходит).

Ж е л е з н я к. Побывал я уже, Марта, на жилпоселке…

М а р т а. Быстро действуешь.

Ж е л е з н я к. Быстро, да пока без толку. Порядочек у Дубка полный, учет, хранение — хоть сегодня на выставку. Да, тут голыми руками…

М а р т а. Радоваться надо, хорошо ведь! Что это ты к людям так?

Ж е л е з н я к. Одного плохого из тысячи за километр чую.

Нетвердой походкой приближается  В а с и л е к. Правая рука перевязана носовым платком.

В а с и л е к. Вас ищу, Дмитрий Иванович!

Ж е л е з н я к. А я полагал — возишь арматуру.

М а р т а. С рукой у тебя что?

В а с и л е к. Номер машины, должно, записали.

Ж е л е з н я к. Один дурень другого разуму учил? (Подошел вплотную). На пробку наступил? За баранкой! (Замахнулся).

М а р т а (перехватила руку). Со страху его шатает!

В а с и л е к. Надежду имел — заглушу все…

Ж е л е з н я к. Совесть задабриваешь, сопляк?

Марта вопросительно смотрит на них.

Мать умирает в деревне. Меня искал? Старик Хоттабыч я? Шапкой-невидимкой накрою?

В а с и л е к. В беде всегда один. На том жизнь стоит.

Ж е л е з н я к. Что ты нюхал в ней? Пыль от чужих колес?

М а р т а (смотрит вдаль). Милиция! Мотоцикл?

В а с и л е к (страстно). Маме не отписывайте ничего!

Ж е л е з н я к. Машина наша где?

В а с и л е к. Под навес загнал. Обе фары и крыло…

Ж е л е з н я к. Авария?! (Смотрит в упор). Правду выкладывай!

В а с и л е к (лихорадочно). Самосвал прижимал к бровке… Я — в обгон. Из-за левого поворота, где знак запретный, наперерез «Волга»… Метнулся, а тут старушка выскочила, туда-сюда, прямо под колеса. Крутанул от нее… и радиатором в этот самый киоск, откуда он взялся? Развернулся… Со страху. Свистки слышу, а сам жму на газ. Все.

Ж е л е з н я к. Не врешь? А теперь с глаз!

В а с и л е к. Все равно найдут.

Ж е л е з н я к. Завтра к маме поедешь. Договорился я.

В а с и л е к. Завтра? Дмитрий Иванович… Никогда не забуду!

Ж е л е з н я к. Ходу отсюда!

Василек уходит в полном смятении.

М а р т а. Что это удумал, Дмитрий?

Ж е л е з н я к. Иди и ты, Марта.

М а р т а. Ты — и в лапу?! Не допущу.

Ж е л е з н я к. Щенок. Горе большое, не в уме сегодня. Жизнь навсегда может сломаться.

Слышен рокот мотоцикла, берущего гору.

М а р т а. Людей позову!

Ж е л е з н я к. Один я за все в ответе.

М а р т а. Душу изгадить? Как будешь жить с этим?

Ж е л е з н я к. Утрусь. Иди, Марта! Ну!

Опустив голову, Марта уходит.

Мне, может, и поверят, а ему, да еще под бахусом…

Появляется  м и л и ц и о н е р.

К о л о м и е ц. Сержант Коломиец. Начальство где тут у вас?

Ж е л е з н я к. Я вам, сержант, нужен. Машина ГАЗ-2114.

К о л о м и е ц. Так… Характер, значит, показываем!

Ж е л е з н я к (смиренно). Рассудка там совсем решился.

К о л о м и е ц. Какие можете дать объяснения?

Ж е л е з н я к. Объяснение одно — старушка. Советская старушка. В сто раз она дороже этой лавочки.

К о л о м и е ц. А если бы продавец там?

Ж е л е з н я к (облегченно). А я сразу разглядел замок. Вы в газете прославьте — головой рисковал ради старушки.

К о л о м и е ц. Похоже, тверезый. Подтвердится — ваше счастье.

Ж е л е з н я к (провел рукой по животу). Водочке — красный свет. Язва! А «Волгу», что перекрыла мне разворот, взяли?

К о л о м и е ц (смущенно). Упустили. Ладно, там уж разберутся, кто вы есть: хулиган за рулем или герой. Права ваши!

Железняк протягивает удостоверение.

Железняк? Это да… Как же нам быть, Дмитрий Иванович?

Ж е л е з н я к. Привилегий не прошу, товарищ сержант.

К о л о м и е ц. Сам голосовал за вас. А с другого конца…

Ж е л е з н я к. Это — без внимания. Если можете, другое возьмите в расчет… Звать-то вас как?

К о л о м и е ц. Отец в загранку ходил. Артуром нарек.

Ж е л е з н я к. Артур — имя рыцарское. И у предков наших похожее было — казак Тур. Ну так вот, козаче, завелись у нас жучки-паучки, воруют кирпич и гонят налево…

К о л о м и е ц. Верный след имеете?

Ж е л е з н я к. Как сказать… На хвост наступить пока не сумел. Дашь ты, друг, ход этой истории — слопают меня ворюги живцом. Им такая пасха и не снилась.

К о л о м и е ц. А в милицию почему же не заявите?

Ж е л е з н я к. Рано. Спугну только. И потом… Хочу чтоб мы сами, рабочий класс, изловили этих кусочников Ну, вроде бы милиции уже и нет вовсе.

К о л о м и е ц. Дожить думаете?

Ж е л е з н я к (усмехнувшись). Вряд ли.

К о л о м и е ц (не сразу). Ну так, Дмитрий Иванович. Может, и не по закону поступаю, а делу этому — от меня пока похорон. А уж если люди, свидетели события, зашумуют…

Ж е л е з н я к. Развязал ты мне руки, друг. Спасибо.

К о л о м и е ц. Счастливо без нас обойтись. (Козырнув, уходит).

Незаметно подошла Марта, обняла Железняка.

М а р т а. Счастье Тони твоей, что сердце у меня жалкое.

Ж е л е з н я к (целует ее). А я и с двумя справлюсь. Подслушивала, бесстыжая душа?

М а р т а. Если бы ты взаправду — деньги ему…

Ж е л е з н я к. Чтоб мне, Марта, сейчас были фары и крыло. О Васильке — ни одной душе!

М а р т а. Навек теперь приклонится к тебе парень. Один ты ему сейчас нужен.

Ж е л е з н я к. К себе иди, а я машину еще сам посмотрю.

Марта и Железняк расходятся.

Снова у прорабской. Из котлована поднимаются  К а л и н а  и  С е р г е й.

К а л и н а. А не шутишь ты, Сережа?

С е р г е й. Сказал — значит взорву вам эти горки! От лежания на пляже интеллект притупляется.

К а л и н а. Ну, спасибо, ну, выручил. Ты уж покажи всем сибирский замах, метод свой знаменитый!

С е р г е й. Мастер по взрывработам — должность это, думаете? Призвание! Вроде космонавта.

К а л и н а. Пошли, заявление в тресте при мне напишешь. А то до утра еще и передумаешь…

Калина и Сергей входят в конторку. С другой стороны идут  М а р т а  и  Д у б к о.

Д у б к о. Увольняюсь! В Сибирь, к черту на рога!

М а р т а. Сгоряча ты, брось и думать. Не пущу!

Д у б к о. Нет мне доверия, нет и места тут.

М а р т а. Без меня поедешь, понял?

Вбегают  О л е к  и  И р и ш а, взъерошенные, взвинченные.

О л е к. У себя Яков Петрович?

И р и ш а. Ты до ста считай, Олек, до ста!

О л е к. Нечего тут, не дети мы.

Из конторки выходят  К а л и н а  и  С е р г е й.

К а л и н а. Что еще за парламент тут?

Идут Железняк и Василек.

Ж е л е з н я к. Крыло менять, Вася, не будем, вырихтуем и закрасим… (Огляделся). О, быстро! Сверхзвука.

О л е к. Да, быстро! В квартиру не полезете с обыском?

М а р т а. Споткнулся человек однажды — на всю жизнь меченый?! Где что — первая веревка? По нашим это законам?

К а л и н а. Самоуправство! (Железняку). Ни с чем ушел?

Ж е л е з н я к. Сами знаете, не каждый поиск — сразу «язык».

Василек, — он все время в напряжении, — облегченно вздохнул.

К а л и н а. Говорил я тебе — порядок у нас.

М а р т а. Себе одному он верит!

Ж е л е з н я к. Свахи вы тут все — божиться за чужую душу?

С е р г е й. Кого же и за что судят здесь?

Д у б к о. Нормально все, товарищ, имени не знаю… Провинился я когда-то в рыбкоопе, отбывал, за старание споловинили срок. Не знал я тогда — раз пятно на тебе, и купоросом не вытравишь. Хоть сто раз перервись! А человеку вот отличиться надо, депутат, как же!

К а л и н а. Это ты брось, Дубко. Через год бригадиром поставили, ценности доверили. За старое — кто́ хоть словом?

Ж е л е з н я к (Дубко). Ловко вывернул, умница! Прощения просите, Яков Петрович?

О л е к. Можно бы и попросить. Вам, например.

Железняк потерянно смотрит на него.

И р и ш а. Всей, всей бригаде в лицо плюнул!

С е р г е й. Тебя, получается, здесь судят, Дмитрий?

Ж е л е з н я к (потрясен). Объясню вам все сейчас…

Д у б к о (опережая). Увольняюсь. Расчет!

М а р т а. Верят вам все, Николай. Слышите же!

Д у б к о. Расчет.

О л е к. А мы видели бы все и молчали? Или, считаете, и сами способны? Бригадир уйдет, и мы с ним!

К а л и н а. С ума все съехали! (Стараясь всех примирить). Кражи в городе открылись… ну, изболелась душа у человека. Мир, мир! Ты скажи, Дмитрий, ты.

Ж е л е з н я к. Скажу. (Ребятам). Мог бы детей таких иметь, как вы, гордился бы… Вижу, не соврут ваши глаза, не способны. Случись что плохое, сами всех поднимете на ноги. (Протягивает Олеку руку).

Василек в смятении отходит в сторону.

О л е к. Первому ему, бригадиру нашему, товарищу Дубко!

С е р г е й. Да, тихое тут у вас местечко.

Ж е л е з н я к (не сразу). Твое слово, Олек, порука. (Направляется к Дубко).

В а с и л е к (громко). Дмитрий Иванович, минутку!

Ж е л е з н я к. Чего тебе, Василек?

В а с и л е к (умолкает под угрожающим взглядом Дубко). Совсем забыл, касса в городе закроется… за билетом мне…

Ж е л е з н я к. Ладно, иди.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Берег Азовского моря, мачта с сигнальными знаками, причаленные лодки. К самой кромке берега выходит улица. Это рабочая слобода. Дом под черепицей, состоящий из двух половин. К зрителям обращена та, которая принадлежит Железнякам.

Две телеантенны. Железняковская — самоделка, выше и с усилителем.

Во дворе Железняков — беседка, ряды винограда, водопроводный кран над врытой в землю бочкой. Сушатся вязки тарани. В стороне — летняя кухонька. Перед домом скамья.

От торцовой стены в сторону берега — невысокий забор с калиткой, кусты и несколько акаций, они делают невидимой жизнь соседей. Седьмой час вечера, но тени четкие, резкие. Еще жарко.

Появляется патруль народной дружины — О л е к  и  И р и ш а.

И р и ш а. Значит, через месяц, Олек, прости-прощай?

О л е к. Послужить мне даже полезно. В армии из ребят людей делают. Одно обидно…

И р и ш а. Что воду без тебя пустим? Да… В связисты проситься будешь? Передатчик свой ты мне оставь. Я в радиоклуб записалась.

О л е к. Ты, к нам?! (Со значением, взволнованно). Два года меня, Ириша, дома не будет…

И р и ш а (стараясь переменить тему). Ты просил показать. Вот этот дом. Его половина, Железняка. (Останавливается).

О л е к. Руку он тогда мне протянул… Верю, надеюсь… Или вызов нам бросил?

И р и ш а. А мы зайдем и спросим. Прямо, открыто.

О л е к. Думаешь, если в летах он, так все в самом себе понятно? И на все готовый ответ есть?

И р и ш а. Должен быть. Человек он — Железняк.

О л е к. Настоящий человек больше всех задает вопросов. Себе, другим. Что, почему, куда, зачем? Вот ведь — хотел как лучше, а все против него повернулось. Теперь, похоже, в свою обиду ушел, от людей отгородился. Замечаешь?

И р и ш а (шагнула к дому). Идем?

О л е к (не сразу). А что? Не выгонит же.

Со двора выходит  Ж е л е з н я к  с сумкой в руке.

Ж е л е з н я к. Ко мне, дружиннички? Чем проштрафился?

О л е к (уязвленно). Участок наш здесь сегодня…

Ж е л е з н я к. А я в рыбкооп. Гостей ждем. (Идет).

О л е к. Дмитрий Иванович!

Железняк выжидательно останавливается.

Мы и сегодня не знаем, с чем на сердце ушли вы тогда.

Ж е л е з н я к. Нет, Олек, не покривил я с вами душой. (Помолчав). А что Дубко — ворюга каленый, уверен на все сто.

О л е к. Уверены?! Это доказать еще требуется!

Ж е л е з н я к. Придет время, докажу. Скоро.

О л е к. Нет, сейчас! Мы ждать не можем.

Ж е л е з н я к. Один раз уже… Наверняка нужно.

И р и ш а. Помните, встретили вы нас, когда в бригаду шли…

Ж е л е з н я к (растерянно). Спешили вы очень.

И р и ш а. Слышишь, Олек, это мы спешили!

О л е к. Дмитрий Иванович, ждали мы вас всю неделю. Уверены были — придете. Все эти дни с ребятами считаем-проверяем, куда каждый кирпич идет. И еще… Если бы я, к примеру, стал бригадиром и тайком от всех…

Ж е л е з н я к (подался к нему). Нашли?

О л е к. Все дыры-лазейки закрыты.

Ж е л е з н я к. Нет, не все… Ждали, значит, меня, и…

И р и ш а. Сами же велели нам искать.

Железняк удивленно смотрит на нее.

О л е к (тихо). Если правда воруют у нас под носом, пусть тогда — вон из комсомола!

Ж е л е з н я к (пристыженно). Ко мне вы сейчас шли? Ну вот что… Приходите через два часа. Что-то важное услышите.

О л е к. Сверили время. Восемнадцать двенадцать.

Ж е л е з н я к. Это зачем же?

О л е к. Учусь жить по правилу: «ноль-ноль».

Ж е л е з н я к. Восемнадцать двадцать одна. Ждать буду.

Олек и Ириша направляются дальше. Навстречу им  В а с и л е к  с гитарой.

В а с и л е к (лихо поет). «Когда бы не было меня…»

О л е к. По вытрезвиловке плачешь?

В а с и л е к (притворяется выпившим). Ну, попал разик. На то мужчина. Сегодня норма! (Показал два пальца).

И р и ш а. Мужчина… Ветродуй!

Ириша и Олек уходят.

В а с и л е к. А, бригадир? Салют!

Ж е л е з н я к. В третий раз спрашиваю: почему к матери не поехал?

В а с и л е к (под гитару). График, камень, арматура и кирпич… (Ломается). Сыбражать должон! Благородные люди от кутузки спасли, свою грудь подставили. Давай и ты — проявляй сознание! (Поет). Недостойный я такой песни, да?

Ж е л е з н я к. Что ни вечер — «Налей, подружка». Какой тебя бес за руку водит, Василек?

В а с и л е к. За баранкой как стеклышко? Сколько ходок положено — за мной? Машину соблюдаю?!

Ж е л е з н я к. Что тебе душу печет, Вася?

В а с и л е к. Вос-пи-туе-те? Не нуждаемся, спасибочки! (Уходит).

Ж е л е з н я к. Куда это ты с гитарой?

В а с и л е к. Есть люди — зовут в гости, не брезгуют.

Ж е л е з н я к (догнал, поколебавшись). Завернул бы через час-другой и ко мне, а?

В а с и л е к. О, дожил. Почет Василию Антоновичу! Занят.

Ж е л е з н я к. Дома что?

В а с и л е к (помолчав, впервые просто, искренне). Вчера схоронили мать. Телеграмма вот.

Ж е л е з н я к (прочел). Так, отмучилась… Может, хоть теперь скажешь, почему не поехал?

Снова молчание.

В а с и л е к. Эх, был час, знаете, шумели все на вас… Позвал я, окликнул…

Ж е л е з н я к (начиная понимать). Это когда — за билетом?

В а с и л е к (с тоской). Тогда бы и поговорить. Теперь уж что… (Быстро идет берегом).

Ж е л е з н я к. Стой! Стой, тебе говорят, стой!

Железняк догоняет Василька, тот вырывается и уходит. Гитара остается у Дмитрия.

(Кричит вдогонку). Непременно чтоб пришел, слышишь?! (В смятении). Открыть тогда все хотел? Может, первая такая минута в жизни? (Яростно). Благодетель чертов, грудь подставил! (Замахивается гитарой).

Со стороны моря идет  К а л и н а  с веслами. Насмешливо смотрит на Железняка.

Ж е л е з н я к (отшвырнул гитару). Погано на душе, Петрович.

К а л и н а. Над тобой же солнышко незакатное!

Ж е л е з н я к. За полчаса — два строгача.

К а л и н а. Это от кого же?

Ж е л е з н я к. Все от нее — от жизни.

К а л и н а. Ты же у нас с жизнью всегда в полнейшем согласии.

Ж е л е з н я к. Всегда — только в яслях да на кладбище оно бывает. (Показывает на скамью). Посидим?

К а л и н а (сел). Все загадками, Дима, говоришь.

Ж е л е з н я к. Ну вот что, Петрович… Сам я в душе хотел, чтоб ваша правда, чтоб тень на всех не упала. Радовались бы вместе: все у нас честные да чистенькие. А вот вчера поймал наших жуликов. Непреложный факт.

К а л и н а (потрясенно). Дубко?! Дубко все-таки?

Ж е л е з н я к. Застройщики продали… Глину я им привез, выпили на радостях, ну, и подсобили советом, где кирпич мне добыть. Еще сомневаетесь?

К а л и н а. Оговор! Штрафник Дубко, все знают. Нет, ты мне недостачу, кражи выяви!

Ж е л е з н я к. Час назад прислал он братана. Просит непременно дома быть. В восемь. Перетолковать нужно. Наедине.

К а л и н а. Наедине?!

Ж е л е з н я к. Сегодня, в воскресенье. Пока ни с кем не повидался я. Опомнились покупатели, остерегли, успели.

К а л и н а (весь сник). Значит, конец.

Ж е л е з н я к. Что с вами, Петрович? Сердце?!

К а л и н а (ему нелегко начать). Помнишь, Дима, спрашивал я: «А что, если турнут тебя с «Водстроя»? Отшутился ты, не понял вопроса… С молодых лет прислонился я к одной линии: воду давал людям. Случалось, и двести метров глины да камня пройдешь, пять раз обманет морская вода, пока достучишься до пресной, сладкой… Сколько скважин в Азовске есть, все мои! (Весло в его руках как бы превратилось в колонку буровой). Расшумелся наш городок после войны, заводы громадные поставили, флот рыбацкий завели с машинами, виноградников сколько сплановали… Все требуют пресную воду, все, что растет, пить хочет. Богом воды меня величали. «Боевое знамя» имел, теперь дали и за труд. Бросил я все, Дима, в пятьдесят восемь лет бросил. Осадой секретаря горкома брал: «Пошлите на водное хранилище, хоть бригаду дайте!» Не мог он сказать мне прямо в глаза: «Старый ты коммунист, Калина, а вот образование у тебя… Вдруг забаллотируешь важное дело! Ты свое знай — скважины». А я одно гну: нет больше воды под Азовском, все обшарили. Всю жизнь, мол, добывал ее по глотку, дайте в конце пути рекой ее пустить в Азовск. Добился! Заработок вполовину. Выговоров… Инфаркт на ногах перенес. А дело, Дмитрий, как-никак, идет у нас? Плотину кончаем? Поселок — кончаем? (После паузы). Стыдно, не подобает, а скажу, не таясь больше. Подтвердится, допустим, с кражами этими, что я должен сделать? Сам! Заявление в горком: «Обманул доверие, ротозяв Калина, вон его, вон!» И не в том только горе, что запоганю жизнь в самом конце. Другое страшно, Дима. От большой воды отставят меня, напрочь отставят. Не закончу задачи всей жизни. И тогда, считай, умер Калина, совсем умер…

Долгое мучительное молчание.

Ж е л е з н я к. Впервые свела нас жизнь, Петрович, два года только, а я всегда ступал вам в след. В сторону вдруг поведет, а у меня компас есть — дядя Яша, старый партийный закал, высшая проба!

К а л и н а (встает). Ясно. Свое продолжать будешь.

Ж е л е з н я к (поддержал сгорбившегося, постаревшего Калину). Сами подумайте, — что тут сделать можно!

К а л и н а (с презрением к себе). Хочешь, уволю этого гада? Завтра! Детям-внукам закажет.

Ж е л е з н я к (не сразу). Приходите и вы ко мне. В это самое время. Как решите тогда, так и будет.

К а л и н а. Я?! Чтобы я, значит, сам? (Помолчав). Добро. Согласен. (Идет).

Ж е л е з н я к. А может, переждете у меня? Отлежитесь.

К а л и н а. Домой нужно. Вспомнил, срочное дело есть.

Ж е л е з н я к. Что ж, пойдемте, провожу. (Уходят).

С пустыми ведрами к дому идут  В а р я  и  Т о н я.

Т о н я. Чертова земля! Сколько мы колонок обошли, Варя?

В а р я. Восемь… десять…

Т о н я. Раз не запасла воды, теперь кайся. (Со злостью стукнула ведрами). Солончак проклятый!

В а р я. А если, Тоня, еще на Таранью косу сбегать?

Т о н я (насмешливо). А из бассейна своего — дождевую, «божью», — людям за рублики. На что отцу столько денег?

В а р я. Не знаю и знать не хочу.

Т о н я. С открытыми глазами спишь?

В а р я. Крики, скандалы? Нет, устала я еще у мужа от них.

Т о н я. От мужа-бабника сбежала? А тут кем стала? Батрачкой бесплатной? (В сердцах идет, но сразу возвращается). Товарищей Диминых в гости ждем. И ты бы пришла, а?

В а р я. Бывали вы там на плотине, Топя?

Т о н я. А то! Мой ведь всюду с первых колышков. И меня привозит сразу. Степь, ковыль да полынь, суслики свистят… Или как здесь, речушка слабосильная, название одно. «Смотри, Антонина, во все глаза, запоминай. Придет время, берегов не увидишь!» А кончают работу, опять вместе едем…

В а р я. Пойду я. Работы много.

Т о н я. Парень один будет. Холостяк. Скалы рвет на Синюхе.

В а р я (вздрогнула). Скалы рвет?

Т о н я. Из Сибири. Громкий там человек. Считается в отпуске.

В а р я. В отпуске?!. Не приду я, не могу!

Т о н я. Матери скажи, к портнихе надо, в клуб на картину.

В а р я. Сама я не хочу! (Порывисто уходит).

Т о н я. Ты руку человеку, а он глубже под воду, будто ему вынырнуть еще страшнее… (Входит во двор, открывает кран). Торчишь тут, дурень немой. Когда гости у нас. (Идет с ведрами к внутреннему заборчику). Рискнуть, раз один? (Колеблется). Нет, узнает Димочка, уши оборвет…

Поворот круга. Другая часть двора. За столом  С а м б у р  и  Д у б к о. На столе водка, закуска. В стороне безучастно сидит  В а с и л е к.

С а м б у р. Так… все страхи свои вылил, Николай?

Д у б к о. Вас-то застройщики не указали. (Залпом выпил). А мы с Васильком с жабрами у Железняка на крючке!

С а м б у р. На что уж сынка знаю, и то думал — уймется после тогдашнего. Нет, снова за свое! Велел ты вахлакам этим, если в милицию потянут, от всего отречься?

Д у б к о. Жизнью обещались. С пьяных глаз, мол, наплели.

В а с и л е к. Дураков ищите, чтоб теперь им поверили.

С а м б у р. Выручил я тебя, Вася, в одной беде и в этой не брошу.

В а с и л е к (вскочил). Деньги ваши? До копеечки отсылал маме. Помогли ей бумажки эти проклятые?

Д у б к о (толкнул Василька на стул). Ты! Шерстку поднимать?!

С а м б у р (оттесняет Дубко). Зато совесть чистая.

В а с и л е к. Сын единственный — урка. Спасибо, не дожила.

Д у б к о. Все мы под богом ходим.

В а с и л е к (вскочил). Под вами ходил я! Глаза хоть закрыл бы маме… Обрадовались — опять кирпич есть, выручи, Вася, задержись, рассчитаться с людьми надо. Рассчитались! А дядя Миша и на глыбу сухим выкурнет. (Надвинулся на Самбура). Поимейте в виду: загребут меня, вас за собой потяну!

С а м б у р (наливает ему). В кирпиче, думаешь, все дело?

В а с и л е к (отставляет стакан). А то в чем же?

С а м б у р. Три копейки ему цена! Под самый корень копает Дмитрий. Все под их скрипку должны танцевать (взял под козырек), одну, их песню греметь в строю. Ты сегодня хочешь жить, полную радость иметь от жизни, так?

В а с и л е к. Ну так…

С а м б у р. А тебе попы советские со всех амвонов: «Завтра, послезавтра, через двадцать лет!» Может, человек притомился ждать этой самой коммуны? Вот и берет он свое на грешной земле, сам берет своего тяжелого труда последствия. А его сразу по башке: «Жулик! Растащитель! В тюрягу — марш!»

В а с и л е к. Это же как?.. Если каждый по отдельности…

С а м б у р. А ты вот что осмысли, чистая душа. Что прислоняет одну личность к другой? Собственность! Личное владение! Отсюда и слово — личность. Человек тогда корнем своим со всеми другими — намертво. В одном грунте. «Все мое, все обчее!» — пустой звук для души… Общее — все равно что ничье. Как его потрогаешь? Оно сроду не имело истинного хозяина. Какой же ты, Вася, после этого урка? Ты у власти своего еще не взял и пятой доли. Вот так-то… Жить, а не красть тебя научал дядя Миша. Для себя жить… И друзей моих верных схарчевать никому я не позволю, нет!

В а с и л е к (устало, безразлично). Может, и ваша правда… У каждого, видно, своя. Ладно, за себя будьте покойны.

С а м б у р (Дубко). Значит, план твой… Сколько же думаешь предложить?

Д у б к о. От себя — пять сотен. А вы уж до двух тысяч закруглите.

С а м б у р. Расписал! Считаешь, не устоит?

Д у б к о. Всякий человек свою цену имеет.

С а м б у р. Набьет тебе Дмитрий морду, и — за ворота. Нет, одним таких одолеть можно — страхом. Страхом!

Д у б к о. По кодексу живет…

С а м б у р. И в партийной душе своя скважина есть. Не найдем ее — последнюю ночь спать нам дома.

В а с и л е к. А! Никакого дьявола не боится Железняк.

С а м б у р. Воевал красиво? Видали таких. Уря, уря, а сегодня… Вместе работаете, должны со всей изнанки знать его.

Пауза.

Д у б к о. Эврика! На его машине возили кирпич. На его! (Сжал кулак). Здесь у нас товарищ! Со всем потрохом!

С а м б у р. Это Дима и сам в расчет берет. Переступит!

В а с и л е к. Плевал Железняк на всякие передрязги. Вот — мою вину на себя принял, рассказывал я. Другому б — суд, или права хоть забрали бы… А уж если себя оборонить!

С а м б у р (подавляя ликование). Это ты верно, Василек. С аварией чужой — верно…

Входит  В а р я, оглядывает всех и угощение на столе.

Тебе чего? Сказал — не входить, не мешать.

В а р я. С самогонки на водочку перешли? Убыток.

С а м б у р. Дело срочное есть — говори.

В а р я. Щепа кончилась. Растопить котел нечем.

С а м б у р. Не велика барыня, управишься сама.

В а р я. Трое мужиков здоровых…

С а м б у р. Цыть! А ну, Василек, рыцарство свое покажи.

Василек встает и уходит с Варей.

Совестливый он, не верю ему… (Убедился, что их не слышат). Авария чужая… А чужая ли? Вот она, Николай, скважина та самая. Вот она, долгожданная. Ну, сынок, дорогой!..

Поворот круга. С ведрами идет  Т о н я.

Т о н я. Была — не была… (Кричит). Марковна! А, Марковна! (Себе). Откуда Дима узнает?

По ту сторону заборчика появляется  М а р к о в н а.

М а р к о в н а. Тонечка, рыбонька? В кои века голосок подала!

Т о н я (сухо). Воды мне. Разживусь?

М а р к о в н а. Открою сейчас. Заходи, заходи, радость-то какая!

Т о н я. Держите. (Передает ведра через заборчик).

М а р к о в н а. Все, любонька, старую обиду растравляешь?

Тоня враждебно молчит.

На войне, с врагом, и то замирение бывает, скажи?

Т о н я. На колени мы вражину поставили. И зубы у него выдрали.

М а р к о в н а. На то враг, а промеж нас что было? Недоразумения была! Городская, солдатик в юбке, фронтовая симпатия… Думали, безрукая, недодельная, поросенка не досмотрит. А?

Т о н я. К поросенку подбирали и пару?

М а р к о в н а. Диму-то за родного мы считали. Гаркулесу такому и жену бы в масть… А ты и на пятьдесят кил не тянула.

Т о н я. Вас бы на паек ленинградский, блокадный! Будет вода-то?

М а р к о в н а. Руки в подагре у меня, короткие стали. (Кричит). Варенька, доченька, накачай воды с бассейна!

Голос Вари: «Сами качайте, если нужно».

Ох, вредно это — одной в цветении-то…

К заборчику подходит  С а м б у р, сдержанно кивает.

С а м б у р. Давай, мать, ведра, принесу.

М а р к о в н а. Отец, с Тонечкой вот в дружество входим!

Т о н я. Не беспокойтесь, я заплачу.

С а м б у р. Эх, Антонина, двадцать лет сердце калишь. Кто же мог наперед разглядеть, что такая получится хозяюшка да копилочка? Оба вы трудитесь — глядеть удовольствие.

Т о н я. Врете все! Спать не дает, что Дима копейке вашей возлюбленной молиться не захотел? Гордость это моя, что каждому его рублю поклониться могу, гордость! И давно мы поняли — с собаками ляжешь, с блохами встанешь. Так-то.

С а м б у р. Иди, мать. Хворому сердцу и радость во вред.

Марковна нехотя уходит.

Т о н я. Нет меж нами войны, и на том скажите спасибо.

С а м б у р. А на меня, Антонина, донос поступил.

Т о н я. В чем же обвиняетесь?

С а м б у р. Виноградной варехой будто промышляет Самбур. А для крепости домешивает всякой вредности.

Т о н я. Хотела бы сказать, что Дима это, что это мы с ним…

С а м б у р. Правда — не он?!

Т о н я. Радость это для вас?

С а м б у р. Да, радость, что не сын навеял. И что ты за столько-то лет воды взять пришла — радость… Старший мой погиб по-дурному. Варя отряхнется, опять улетит из гнезда… Один Дмитрий остается. Не родной, а все же сын, на ноги ставил, вырастил, не вырвешь из души…

Т о н я. Что это он такой необходимый вам стал?

С а м б у р. Не тот я уже… Старый, жизнью поношенный, опора мне нужна, родная душа. Ты зло простишь, и Дима забудет. Уговори его, Тонечка, верни мне сына. Молиться буду на тебя!

Т о н я. Воды несите.

С а м б у р. Не дай тебе бог, доченька, одинокой старости. (Уходит, сокрушенно качая головой).

Т о н я (взволнованно ходит). Молила ж Диму, когда с войны вернулись: плюнь ты на эту половину дома, пусть подавятся! На землянку согласна, лишь бы от этих кусочников подальше. На что мне дом, хозяйство? В медтехникум пошла бы снова, с детишками в детсадике возилась… Нет, ему — свое доказать, что и он тут хозяин, что и его трудом дом держался. На принцип стал, добился! Не верю я этому волку серому, слез его больше боюсь, чем зубов… Чего ему от нас нужно?

Возвращается  С а м б у р.

С а м б у р. С насосом что-то. Налажу — позову.

Тоня уходит в дом, Самбур к себе. Входят  Ж е л е з н я к  с сумкой и  С е р г е й  с коробкой конфет. Через плечо у Сергея транзистор. По знаку Железняка садятся в лодку.

Ж е л е з н я к. Жена… Не знает еще, что вчера опять я там, на Старых мельницах, побывал.

С е р г е й. Значит, докопался… Думал, поостынешь.

Ж е л е з н я к. На это у Дубка и весь расчет был. В свои ворота гол я забил тогда.

С е р г е й. Дошло?.. Один действовал, один и…

Ж е л е з н я к (вскочил). Сговорились вы сегодня? Один, один… От всех я действовал!

С е р г е й. А может, за всех?

Ж е л е з н я к. Я, когда танк свой первым бросал в огонь, не ждал, чтоб комбат просил. И на других не оглядывался. Закон жизни и победы: вперед, по сторонам не смотри!

С е р г е й. Все бы на твой манер, еще три года воевать бы.

Ж е л е з н я к. Сопли ты тогда утирал, Сергей.

С е р г е й. Слезы утирал. Над похоронкой.

Ж е л е з н я к. Прости дурака…

Сергей машет рукой.

Солдат я, армиями не командовал… С большой стройки ты приехал, Сережа. И масштаб у тебя другой. Никогда не думал я, что в жизни одно в другое вот так входит — как паз в паз. С чего все начиналось? С простого же дела. Мучило меня: левый кирпич потек… Жуликов стал искать. Одна эта цель была. А сколько жизней человеческих вдруг зацепило, с места стронуло… Вот хоть и я сам. Нашел ворюгу. Что дальше?

С е р г е й. Дальше — милиция.

Ж е л е з н я к. Я ведь теперь и то знаю, на чьей машине…

С е р г е й. Совсем порядок!

Ж е л е з н я к. Моя это машина. С моим сменщиком. Одну баранку два года крутим.

С е р г е й. Василек? (Свистит). Весело! Затягают тебя.

Ж е л е з н я к. Не спал я, Сергей, эту ночь, здесь вот вышагивал. Что же это случилось? Два раза горел в танке, товарищей броней прикрывал. Трех бюрократов после войны высадил из кресел. А вот теперь… Человек тонул возле, в омуте тонул, мальчишка лопоухий… А я гулял бережком, посвистывал. Знаю, скажешь: на то комсомол есть, профсоюз, да?

С е р г е й. Скажу: нет в человеке стержня, не вылепишь из него лялечку.

Ж е л е з н я к. А если у нас еще пять таких Васильков? Чистая вода… А какими ее руками добывать — безразлично?

С е р г е й. Что же, всем душу вставишь свою?

Ж е л е з н я к. Может, главное я еще не сказал. У всей этой компании настоящий хозяин имеется. Босс! Другой кто-то с застройщиков получает, с ним и сговариваются…

С е р г е й. Маклер, по-старому, что ли?

Ж е л е з н я к. Не то. Видел я сам: была у немцев особо секретная команда: отравители колодцев! Последними драпали… Думаешь, теперь таких нет, — своих, домашних? Есть. Тоже последние бои ведут.

С е р г е й. Над этим думал ночью?

Ж е л е з н я к. Но чтобы они сильнее нас? Хоть на час?!

С е р г е й. Босса этого хочешь поймать?

Ж е л е з н я к. Хочу, чтоб люди ему скрутили рога.

С е р г е й. Какие еще люди?

Ж е л е з н я к. Те, кому он отравил, замутил душу. Это мне теперь нужно. Это. Чтоб сами! Вот ты и скажи: веришь, выйдет?

Сергей молчит.

Не надеешься, значит?

С е р г е й. Человеку, чтоб стать другим, годы требуются.

Ж е л е з н я к. И у нас так? В наше-то время?

С е р г е й. Знаешь, какие ребята на Енисее? Надо — дыру в перемычке собой закроет, через тайгу в буран пойдет, кровь чужому отдаст. А вот если споткнулся крепко, самому совладеть со слабинкой в душе своей…

Ж е л е з н я к. Отвага на каждый день?.. Да, ее, брат, с метрикой не выдают. (Неожиданно). Ко мне сейчас и Дубко придет.

С е р г е й (поражен). И его пригласил?

Ж е л е з н я к. Сам набился. «Тет-на-тет!» (Помолчав). Тридцать пять тебе, Сергей, да? А был такой день, чтобы вся жизнь, понимаешь, — вся! — под вопросом?

С е р г е й. Нет. Я легко живу.

Ж е л е з н я к. Пошли. А тебе спасибо.

С е р г е й. За что?

Ж е л е з н я к. Решение помог принять. Сюда.

Железняк и Сергей направляются к дому. У заборчика появляется  С а м б у р  с полными ведрами.

С а м б у р (не видя их). Антонина, можно!

С е р г е й (изумленно). Тут живешь?

Из дома выходит  Т о н я, принимает ведра.

Ж е л е з н я к (смущенно). Извини, Сергей, семейный разговор.

С е р г е й. Бывает. Погуляю пока. (Уходит).

Ж е л е з н я к (во дворе). Наотруб запретил, Тоня! Забыла?

Т о н я. Не шуми, Димочка, нигде сегодня воды и грамма. Первый — последний.

Ж е л е з н я к (отдает сумку). Иди, собирай к столу.

Тоня уходит.

Сколько с меня? (Протягивает Самбуру деньги. Тот отстраняется). Нет уж, держите!

С а м б у р. Давай обижай старика. Годами не тревожил, Митя. Поговорить бы нам. Когда еще навернется случай…

Ж е л е з н я к. Было время, наговорились. Изменилось что? Вот — и вода, и вареха подлая. Сколько раз обещались?

С а м б у р. Бросил, Дима! Для дома только и держу. Ни себя, ни Андрея покойного не хочу марать.

Ж е л е з н я к. Андрея не трогайте! Он мне друг был. Как человек умер.

С а м б у р (с трудом, со скрежетом открывает калитку). И ты мне сын, Дима, и я тебе отец. Какая б свара не была… Двенадцать лет поднимал, семью дал, ласку. Что хотела душа, все имел, в школу ходил десять классов. Сколько зорек на рыбалке встретили… На помойку все это?

Ж е л е з н я к. Кого звали сыном, не вернулся с войны.

С а м б у р. Врешь! Сын отцу всю жизнь должник. А мне на старости одну только дань подай — любовь да уважение.

Ж е л е з н я к. Я за все заплатил. (С размаху выплескивает воду).

С а м б у р. Хлеб и воду губить — тяжкий грех.

Ж е л е з н я к. Грязная у вас вода. Скоро и этому конец. Весь город водой зальем! (Направляется к дому).

С а м б у р. Заплатил… Чем? Трудом домашним? Копейками в получку? От скарлатины ты умирал, нес я тебя на руках ночью через всю слободу в больницу. А когда здесь вот на коньках провалился под лед…

Ж е л е з н я к (прерывает). Калитку закройте. Сегодня замок повешу.

С а м б у р. Не было, значит, ничего? Чужие? А если на старости лет отца вдруг затянет под лед? Стоять будешь, смотреть? Пусть тонет?!

Железняк молчит.

Каждую ночь, сынок, один сон вижу. С двух сторон этот забор рушим, ты да я, опять у нас один дом, одна семья. И ты во всем доме хозяин. И один в семье закон — твой!

Железняк молчит. Самбур, не дождавшись ответа, уходит.

Ж е л е з н я к (в глубоком раздумье). Если под лед затянет?.. Болен, одинок, смерти боится. Может, хоть на самой старости понял что-то?

Поворот круга. Берегом к  С е р г е ю  приближается  В а р я.

В а р я. На минутку я… Увидала со двора.

С е р г е й. Не ждал такого подарка, Варюша!

В а р я. Еще раз проникнуть в дом хотели? Уходите, сейчас же уходите!

С е р г е й (берет ее за руки). Варюша, не будем ссориться.

В а р я (освобождаясь). Нет у вас слова. Уходите.

С е р г е й (шутливо). На колени стану, хотите? Три вечера вышагивал возле маяка… На четвертый потерял голову, стал на улице Варю спрашивать. Один рыбак и довел. Простили?

В а р я (с вызовом). Варю? Это ведь здесь пароль у всех выпивох: «Варя есть, Варя дома?» И вы так спросили.

С е р г е й. Ничего же я не знал…

В а р я. Понравилась вареха? Больше не скажете обо мне — не встречал таких?! Ничего я не умею, Сергей. Всюду опоздала.

С е р г е й. Продавщицей! Подсобницей на стройку!

В а р я (уязвленно). За отпуск вы и так много сделали. Во всем городе слышно. (Идет). И не смейте преследовать меня!

С е р г е й. Варя, я в милиции был…

В а р я (остолбенела). Вы… вы решились на такое?

С е р г е й. Кто-то же должен был.

В а р я. Ищете встреч. Хотите, чтоб верила? И — на отца…

С е р г е й. Сами не можете, другим приходится ломать вашу жизнь.

В а р я (растерянно). Из-за меня, значит?

С е р г е й. Не только.

В а р я (зло). Дайте мне жить, как я хочу!

С е р г е й. Не хочешь ты жить так. Просто слабой себя считаешь.

В а р я. Вам-то какое дело? И кто вы мне? На всех баб счастья на земле все равно не хватит. (Стараясь оскорбить). Развлеченьице в отпуске? Не клюнуло, не вышел романчик?

С е р г е й (властно и нежно). Ты уедешь со мной, как моя жена.

Варя горько усмехается.

Улетим в Красноярск. И там ты станешь, кем захочешь.

Варя отрицательно качает головой.

Да, улетим. Я тебя хорошо знаю.

В а р я. Лучше, чем я сама?

С е р г е й. Послушай! Дима — ведь он названный брат тебе?

В а р я. У мамы долго своих не было. Взяли в детдоме сироту. Кормильца будущего.

С е р г е й. Всюду в драке человек, а тут, рядом, ты…

В а р я. Считает, не стою лучшего.

С е р г е й. Дмитрий идет! Когда же увидимся? Последние дни мои, Варюша.

В а р я. Уезжайте скорее! (Поспешно убегает).

Поворот круга. С е р г е й  направляется к дому.

Ж е л е з н я к. Отбой, Серега, входи. Эксплуатну я тебя немного?

Сергей и Железняк вместе выносят столик из беседки, открывают бутылки, консервы.

С е р г е й. Кого бог в соседи послал?

Ж е л е з н я к. Всякий погон носил. Бригадиром в рыбколхозе, бухгалтером в сельпо, завхозом. Держи штопор.

С е р г е й. А ныне каким кормится клевом?

Ж е л е з н я к. Пенсия за сына, в шторм Андрей утонул, сейнер геройски спасал. Траву еще собирает морскую.

С е р г е й. Других не водится доходов?

Ж е л е з н я к (пожал плечами). Особняком живем.

С е р г е й. Это как же?

Ж е л е з н я к. Спиной друг к другу.

С е р г е й. Мой дом — моя крепость?

Выходит  Т о н я, нарядная, на каблучках, с прической.

Ж е л е з н я к. Смирно! Мединструктор танкового батальона, кавалер ордена Славы, гвардии сержант Антон Железняк. Ныне под командой: муж — один, уток — полтора десятка. Медсестра всей слободы на общественных началах. А это и есть Сергей, гроза и покоритель сибирских рек. Учит тут всех есть манную кашу с чайной ложечки. Вольно!

Т о н я. Порченый он малость, Сергей, после ранений. Думала, старше вы, солиднее.

Сергей протягивает конфеты.

Ну, спасибо, хоть вспомнишь, что женщина.

С е р г е й. Очень даже заметно. Так это вы с войны вместе?

Т о н я. Все горе, Сергей, от войны. (Осмотрела стол). Пойду остальное принесу. (Уходит в дом).

С е р г е й. Где ты, Дмитрий, такое сокровище нашел?

Ж е л е з н я к. Горел я в танке на Ладоге. Без сознания был, руки-ноги отнялись. Вытащила меня, полностью все семьдесят килограммов. Сама пичужка, из медшколы в Ленинграде. Пока волокла, и ее приветили два осколка. В одном госпитале и латали нас…

Входит  Т о н я  с полным подносом.

Она и говорит: «Ты мой трофей военный, жизнью мне, гвардии лейтенант, обязанный!..»

Т о н я. Брехун несчастный!

Ж е л е з н я к. Страшно под каблук, а все же лучше, чем испечься в танке. Расписались в рейхстаге на стене, а уж потом в Азовске, в загсе. С тех пор и стою во фрунт.

Т о н я. Женим мы вас, Сергей. Есть тут одна — королева!

Ж е л е з н я к. Кого сватаешь, Антон?

Т о н я. А Варю. (Сергею). Соседка наша.

Ж е л е з н я к. Варюшу — такому орлу? Бесхарактерная личность.

Входит  М а р т а.

Вот это — да! Вдова, а двух невест дороже.

М а р т а. Опоздали. Сегодня предложение приняла.

Т о н я (обняла). Ах, скрытная душа. За кого ж идешь?

М а р т а. Э, секрет пока.

Ж е л е з н я к. С прицелом начинала дом. (Поражен, внезапной догадкой). Дубко?!

М а р т а. А хоть и он? Чем не пара мы?

Т о н я. Марта плохого человека не выберет. Любишь?

М а р т а. Вроде ребенка он мне единственного. Слабый был человек, бесприкольный… Какая налетит волна, та и закрутит. А вернулся, познакомились… Пускай даже для меня одной старается, чтоб я в него поверила. И через это может человек обернуться к новой жизни!.. Не так что повернись с Николаем, мне хоть с головой в море.

Ж е л е з н я к (поражен). Ох, Марта, другую бы тебе долю.

М а р т а. А я свою долю сама всегда выбираю.

Железняк молчит, не принял вызова.

С е р г е й (стараясь смягчить неловкость). Как же это вы директора кирпичного на полмиллиона штук окрутили?

М а р т а. А он мальчик холостой. Для вас, говорит, Марта, всякий день — Восьмое марта. В кино приглашал. (Тоне). Закроила я, Тонечка, твой капрон.

Т о н я. Вот спасибо, пойдем прикинем. (Уходят в дом).

Ж е л е з н я к (тихо). Слышал все? Страшный удар будет…

С е р г е й. Правда, что Марта первой швеей тут считалась?

Ж е л е з н я к. Золотой ручеек сам в руки бежал.

М а р т а (в окне). К свекру он дорогому бежал.

С е р г е й. Свекор? Кто ж такой?

М а р т а. Есть тут один, соседушка… В тапочках ходит. Отобрал шторм моего Андрея, сразу и ушла я из их дома.

С е р г е й (уже догадываясь). А шитье чего же бросила?

М а р т а. На стройке мужиков много. Вот и не прогадала. (Выходит из дома). Сбегаю, окунусь пока. Жарко.

Ж е л е з н я к. Эх, не вовремя она. Не знаю, что и делать.

Во двор, держась за сердце, входит  К а л и н а.

К а л и н а. Дмитрий! Всю я его механику расколол, Дубка этого. (Показывает бумаги). Тут он весь у меня — на ладони!

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Двор Железняков. Еще светло. За сдвинутыми столами  х о з я е в а  и  г о с т и.

Т о н я. Все налили себе?

Ж е л е з н я к. Ну, по первой за основу всех основ — за рабочий класс! Старым чтоб не скисать, зеленым — не желтеть!

Все шумно чокаются, закусывают.

О л е к. Мы с Иришей символически.

В окне показывается голова  К а л и н ы.

К а л и н а. Давно такого тоста не слышал. Согрел душу, Дима!

Ж е л е з н я к. Вы лежите, Петрович. Нельзя вам.

К а л и н а. Еще успею належаться. (Скрывается).

Т о н я. Знаете, что мой отец с собой на фронт взял? Одно-единственное: пропуск свой на Путиловский завод.

О л е к. При царях звание было — потомственный дворянин. Почему свое не учредить нам — потомственный рабочий? Тем, кто за отцами идет.

М а р т а. А что — напишем в правительство! Голосую!

Все поднимают руки.

С е р г е й. По второй предлагаю — за большую воду в Азовске! Жаль, не увижу. Каждый кран своей рукой открывал бы.

К а л и н а (в окне). Горе одно от человека этого. Весь берег завалил камнем. (Скрывается под взглядом Тони).

С е р г е й. А кто меня, Петрович, спасителем назвал?

Ж е л е з н я к. По твоей милости всю неделю по полторы смены с машины не слезаю.

С е р г е й. Вот — стоило портить отпуск?!

Т о н я. Столько дома не были, Сергей. Что вдруг потянуло?

С е р г е й. Сын велел ехать.

М а р т а. Какой такой сын у вас?

С е р г е й. Будущий. В Сибири теперь все возможно.

И р и ш а. Будущий? Чудеса!

О л е к. И что же вам сказал сын, которого еще нет?

С е р г е й. Приходит однажды из школы Максим Сергеевич и сразу ко мне: «Волга твоя, батя?» — «Моя». — «Ангара — твоя?» — «Само собой». — «Енисей — твой?» — «А то как же, на нем живем!» «Что за допрос? — думаю, — у него же на карте все мои стройки обозначены: сын родился, в детский садик пошел, в школу…» Тут он и всадил свой заряд: «Ну, а Синюха — твоя?» — «А что такое?» — «Ты же родился там? А что построил на ней?» Молчу. А Максимка свое: «Сегодня в газете про Синюху твою читал. Водохранилище создают люди, воду в город пустить хотят, чистую, вкусную, будто ключевую. Как же это без тебя, батя? Ты ведь говорил — дедушка Максим там десант морской высаживал!» Вот что, Олек, сказал мне мой сын.

Ж е л е з н я к. Когда-то люди духов вызывали, спириты. У Сергея связь с будущим. Напрямую.

О л е к. А что? Кибернетика с электроникой и этого достигнут.

К а л и н а (в окне). Я тебя, парень, в тридцатые годы безо всяких приборов наперед видел. Каким ты сейчас есть.

Т о н я (грозно). Опять хотите приступ вызвать?!

По улице неторопливо проходит  Д у б к о. Увидел гостей у Железняков, нерешительно остановился — это спутало все его планы. Марта машет ему.

Д у б к о. Честной компании!

Ж е л е з н я к (подходит). Заходи, Николай, гостем будешь.

Д у б к о (шепотом). Просил же… чтоб наедине. Проводи!

Ж е л е з н я к (Марте). Что это женишок убегает от тебя?

Дубко растерян, не ожидал такого хода.

М а р т а (приближается). Баба я, Николай, расхвасталась. Друзья тут все наши, добрая примета… (Тянет за собой).

Д у б к о (уже у стола). Напросился я вроде бы, хозяюшка?

Т о н я. Особый гость вы сегодня. (Наливает). Жизнь они с Мартой соединить решили. Мир да любовь!

М а р т а. Спасибо, дорогие, за веру вашу, за дружбу.

Ж е л е з н я к (чокаясь с ней). Чтоб и дальше наша Марта не гнулась, не ломалась. (Дубко). Верно говорю?

Т о н я. Ой, темнеет, Димочка. Не разбрелись там наши ути берегом? (Включает свет во дворе).

Ж е л е з н я к (посмеиваясь). Гордость ее, — генеральская порода! (У забора). Траву щиплют. Пусть погуляют.

На улице показался  В а с и л е к. Подходит к забору, с удивлением увидел среди гостей Дубко.

В а с и л е к. Майна-вира?!

Ж е л е з н я к. Гитара твоя здесь, Василек.

В а с и л е к (неохотно приблизился). Давайте инструмент.

Ж е л е з н я к. По одной с нами, а?

В а с и л е к. Не пью. Вчера дал слово маме.

Ж е л е з н я к. Маме? Вчера?.. Пирожки хоть попробуй. Фирменное блюдо.

Д у б к о. Компания ему не подходит. Стародежь! Чего тянуть силком?

Ж е л е з н я к. Ах, пирожки! Уйдешь, Василек, всю жизнь жалеть будешь.

В а с и л е к (входит, садится). Чтой-то я вам вдруг такой нужный стал?

На улице появляется  В а р я, она приоделась, в ушах клипсы, белокурые волосы стянуты лентой.

Т о н я (идет ей навстречу). Вот и умница, Варюша, вот и молодец. Входи.

Варя стоит, смотрит на Сергея.

С е р г е й. Идемте, Варенька. (Ведет ее за руку).

Варя с удивлением смотрит на Дубко и Василька.

Т о н я. Знакомы вы?

Ж е л е з н я к (Варе). Не видел я тебя такой еще…

С е р г е й. Варя — невеста моя. Прошу любить-уважать!

Т о н я. Невеста?!

В а р я (не отнимая руки). Шутит Сергей Максимович.

М а р т а. Это я понимаю — мужчина!

С е р г е й. Все другим голову морочил, боялся — окрутят. Тут сам прошусь в полон.

В а р я. Грозится вот в Сибирь увезти. Скажи, брат, можно ему доверить жизнь?

Ж е л е з н я к. Никому ее доверять нельзя.

В а р я. Одна выпить хочу! За то, что загадала сейчас. (С удалью выпила). Детям только и верю. (Ирише). Сбудется?

И р и ш а (смеясь). Сбудется! Пионерское. Под салютом.

С е р г е й (протягивает Ирише транзистор). Бери. На память.

О л е к (шепотом). Будешь ждать меня, Ириша?

Д у б к о (встает). Невесте — красный угол. Пойдем, Дмитрий Иванович, перекурим в сторонке.

Ж е л е з н я к. Бросил. А знаешь, Дубко, я тогда, в понедельник… Совесть заела потом. Может, зря налетел?

Д у б к о. За твоим столом сижу. Чего мне еще?

Ж е л е з н я к. Да… А чтоб совсем убедиться, вчера снова поехал в район застройки.

Т о н я. А мне сказал — собрание!

Ж е л е з н я к. Убедился. Выдали тебя, Дубко, твои дружки-покупатели. Сам знаешь, выдали с головой. (Всем). Он им продавал кирпич! Сейчас, Дубко, все как на духу скажешь. Здесь, перед народом.

Т о н я. Ох, что же это, Димочка…

Д у б к о (вскочил). Что сказать? Что я сам знаю? Опять казнь египетская?! Идем, Марта. Ловушка это, самосуд!

М а р т а (выбежала из-за стола). Спасибо, поздравили!

Василек тоже инстинктивно встает.

О л е к. Нет уж, подождите. До конца разберемся.

И р и ш а. Всей бригадой за вас ручались.

М а р т а. Все вы врете на него, все каменные!

В а р я. И тут — шум-крик?

Ж е л е з н я к. Будешь говорить, Дубко?

Из дома выходит  К а л и н а.

Т о н я (заметалась). Яков Петрович, против вы были, знаю… Разбороните хоть вы петухов этих!

К а л и н а. Нет, не разойтись нам сегодня миром.

Д у б к о. И вы туда же? Что же я сказать должен?

Ж е л е з н я к. Все скажешь, Дубко. Каким таким чудесным способом воровал, что ревизоры пролетели мимо. И как всех сторожей обводил. И еще хотим знать, кто тебя в мокрые дела впутал? Кто снова на гнилую дорожку свел?

М а р т а. Молчишь, Николай, слушаешь?!

Д у б к о (спокойно). Остынь, Марта, ерунда все это, балаканина. (Железняку). Наплели на меня застройщики, а ты и рад? Тебе удобно, и им с руки. На кого-то свалить надо? А Дубко тут наиподходящий товар. С вечным клеймом!

Ж е л е з н я к. Отработанное масло.

Д у б к о. Кто же поверит всяким байкам, если я за каждую штуку могу сложить отчет?

К а л и н а. А вдруг не сложишь?

Д у б к о. Радости вам тогда будет мало.

К а л и н а. Мои радости позади все.

В а с и л е к. Я одну пропущу! (Залпом выпивает).

Железняк выразительно взглянул на Сергея.

Д у б к о. Язвенный у тебя характер, Железняк. Ну, чего и другим и себе портишь нервы?

Т о н я. Правда, Дима, — разным байкам верить? Всем налью — и мировую!

С е р г е й. Брось ты все это, Дмитрий. Очная ставка с покупателями, — и останется, в чем мать родила.

Ж е л е з н я к (лукаво). Прав Сергей, ни к чему этот разговор. Что ж, завтра прямым рейсом — в ОБХСС.

Т о н я. Куда? Не пущу я, слышишь?

Д у б к о. Раз на байки-сплетни пошли, так и я, хозяюшка, кое-чего слышал. Один шофер наш будто натворил разных дел, а все почему-то шито-крыто… Может, и болтают зря…

М а р т а. Ты куда это целишь, Николай?

К а л и н а. Вот о чем он с тобой, Дима, наедине хотел!

М а р т а (Дубко). Ты? Наедине?

Д у б к о. Дошел до тебя, товарищ Железняк, слушок этот?

В а с и л е к (срываясь на крик). Не к тому я рассказывал ему. Могилы маминой мне не видать!

Д у б к о (невозмутимо). Под бахусом он был, шофер этот. Скорость недозволенная, старушку одну зашиб даже изрядно, лавочку мелочную — в дым. Машину, само собой, на ремонт. А последствий никаких.

М а р т а. Что же ты молчишь, Дмитрий?

Ж е л е з н я к (не давая ей сказать). Я это был, товарищи, я.

Общее замешательство. Растерянные возгласы.

Кроме бахуса и старушки — все правда. (Дубко). Думал, деньги совать будешь. Поумнее нашлась голова? Хозяин?

Т о н я. Ох, Димочка, как же теперь?

К а л и н а. Како́й это хозяин, Дмитрий?

Ж е л е з н я к. Авось кто-нибудь и подскажет сегодня.

С е р г е й (подходит к Дубко). Вытряхну я его отсюда, а?

Ж е л е з н я к. Стоп, Сергей. (Тихо). Погубишь все.

Д у б к о. Вот уж не думал. Депутат, ударник комтруда… На весь город сенсация — аварийщик, хулиган за рулем! Отовсюду вон, а? Где уж тут другим бирки навешивать?

М а р т а (потрясенно, Дубко). Значит, правда… Значит — ты?

Ж е л е з н я к (подошел к жене). Все пугала Антонина: саданут дробью из-за угла. А они вот смело, при всех. Некогда, спешить приходится. Что теперь скажешь, товарищ сержант?

Пауза.

Т о н я (взяла мужа под руку). Да, было, боялась, молила Дмитрия, чтобы бросил все. Сейчас еще замирить пыталась. (Дубко). Спасибо, просветлили ум!.. Гнали меня когда-то из дому Димины родичи, вторая блокада мне была. Не предал Дима нашей любви, нашей крови, пролитой вместе. Что же это? Для того я его на себе вынесла с поля боя, чтоб он сейчас перед кусочниками — лицом в грязь? Его — на коленях мне видеть?

В а р я. Есть, значит, счастье на свете?..

Т о н я. Завтра пойдешь, Дима, и все сам — про вину свою.

Железняк молча обнял жену за плечи.

Д у б к о (идет). Ночка длинная, подумать есть еще у вас время.

М а р т а (стала на дороге). Вор, вор… Судить тебя будут. А на каком суде за другое ответишь? (Сдерживая слезы). Обобрал душу, веру убил… Дура последняя, надеялась — любовь всякого очистить может… Что пел мне? Учиться вместе будем, дом уговорил строить, чтоб детишек завести…

Ж е л е з н я к. Прости, Марта, не мог я иначе.

М а р т а. Шкуру спасал сейчас… Вот зачем сегодня предложение мне сделал! Теперь сам со мной распрощался. (Отступает в сторону). Иди.

В а с и л е к. Нет, рано еще! Не работал Дмитрий Иванович в ту смену. Со мной случилось это все, я за рулем сидел, я выпивши был! На себя он взял вину. И теперь вот молчит.

Железняк протягивает Васильку руку. Тот отступает.

В а р я (тихо). Кто же ты такой, парень?

С е р г е й (Дубко). Дурачок он, этот Вася, а?

Д у б к о. Умники все вы тут, а меня утопить — черта лысого! Нет на стройке хищений, не докажете ничего. (Идет).

К а л и н а (встает). Подожди, Дубко. Еще ко мне не сходил.

Д у б к о. Эх, Петрович, за отца вас считал… Кто меня взял на такое место, доверие оказал? Вы моих родителей знали, загребущие были люди, в первую войну скупали у немцев-колонистов виноградники за гроши. И я стыдился грязнить руки, считал — для тех это, кто на другое не способен. Потому и подался в рыбкооп. Вот такой пустой человек был. А кто мне душу перевернул доверием своим, кто…

К а л и н а (обрывает). Отвечай, Дубко: когда мы кирпич стали получать в контейнерах?

Д у б к о (онемел на миг). Это к чему же?.. Не припомню что-то.

О л е к. С июня, Петрович. Третий месяц.

И р и ш а. С нас во всем городе начинали.

К а л и н а. Собрался я писать месячный отчет, забрал всю канцелярию на воскресенье домой. Поднял и его бумажки — ажур, как всегда! А тут я вдруг вспомнил про контейнеры — это когда мы с тобой, Дима, сегодня разбирались… Бегом домой. Справочник в руки: норма боя тут какая? Ошпарило мне душу: при контейнерах — в пять раз меньше! А Дубко давно сообразил. Он по-старому процент боя показывал. Что навалом, когда прямо в машинах возили кирпич, что теперь, в контейнерах. У меня склероз, башка старая, а вы где, умники, были?

Ж е л е з н я к. Ловко ты нас всех, Дубко.

М а р т а. Я за эти контейнеры сама билась всюду…

Д у б к о. Из жалости терпели вас, Калина. Теперь враз выгонят.

К а л и н а. Знаю. Сам уйду.

Тоня поспешно подает ему воду, лекарство.

Ж е л е з н я к. Не надо нам, Петрович, никого другого.

Д у б к о. Кладовщицу Марту Стоян — под суд. Халатность или соучастие. Передовичков этих — из комсомолии.

О л е к (хватает табурет). Хоть будет за что!

С е р г е й (вырывает табурет). Легко наказать себя, парень, хочешь.

М а р т а (Дубко). Один против всех бьешься? Чем? Грязью?

Д у б к о. Отпустили бы с миром? Уеду завтра, и снова тихо у вас… Чего взбесились? В карман я залез к вам? Отбил хлеба кусок? Кирпича вам жалко? Глины с водой? Чей он? (Железняку). Твой? Его? Из-за дерьма такого пускать жизнь свою под откос?

В а с и л е к (встает). Общее сроду хозяина не имело? Общее — все равно что ничье? Слыхал я уже эту песню! Никого запугать не смог? Меня одного, считаешь, на всю жизнь купил? Трус Василек, последнее барахло? Я с ним все лето воровал на пару…

М а р т а. Ох, Василек… Жизнь с такого начинать?

В а с и л е к. Что Дубко утаивал, вместе — на Старые Мельницы. С завода прямо, в контейнерах этих…

Д у б к о. Ду-рак. За два дела десятку сразу получишь.

В а с и л е к. Опоздали пугать.

Ж е л е з н я к. Слышал, Дубко? Теперь вон отсюда.

О л е к (встает). Мы проводим.

Ириша становится рядом с Олеком.

Д у б к о. Куда я сбегу? Куда сбежишь от вас? (Железняку). Аварию чужую покрыл. На твоей машине возили кирпич краденый. Не выйдешь ты, мил человек, в герои! (Уходит).

О л е к. Простите нас, дядя Дима… И пойдем, Ириша. Дежурство все же.

Ж е л е з н я к. Идите, ребята. У вас улица длинная.

Олек и Ириша уходят.

В а с и л е к. Он ведь как промышлял вначале? Выпишут Марте тысячи три кирпича, а Дубко под шумок — в машину!..

Тоня делает знаки Васильку, он не понимает.

Говорил, заберу потом Марту отсюда, иголка у нее золотая…

М а р т а. Я, я… в компании… Ширма для жулика! (Срывается с места, бежит к морю).

Ж е л е з н я к. Держите ее. Не в себе она сейчас! (Догоняет, останавливает силой). Одна у тебя компания, Марта.

М а р т а. Ох, Дима… (С наигранной бодростью, сквозь слезы). Правда, что это я? Мне кукушка сто лет посулила! Голова — руки есть? В бригаду к Олешке пойду.

К а л и н а. Одно я раньше понимал: дает план — человек, фигура, нет плана — нуль.

В а с и л е к. Пойду я, прощайте. У моря посидеть напоследок.

Ж е л е з н я к (качает головой). Никуда ты не пойдешь.

Пауза.

Скажи мне, Василек… что с Дубко свело тебя?

В а с и л е к. Деньги… (Глухо). Пить, гулять.

В а р я (невольно). Да маме больной он все отсылал! До копейки!

К а л и н а. Правда это, Василек?

Василек молчит.

Ж е л е з н я к (Варе). Ты-то откуда знаешь?

В а р я. Случайно… На почте видела…

С е р г е й. Встречал я, парень, ребят, которые там (сложил пальцы решеткой) людьми стали. Ты сам шагнул… Одно сейчас переступил. Амеба этот Дубко. Труха. А вот кто твою жизнь старался под откос пустить? Кто тебя с душой твоей поссорил?

В а с и л е к. Не знаю я больше никого! Сам во всем виноват.

Ж е л е з н я к. Полправды, Василек, хуже всякой брехни.

В а с и л е к. А может человек всю правду вынести?

Ж е л е з н я к. Человек — может.

Пауза.

В а с и л е к. Всю правду хотите знать? Ищете, кто Василька от людей отколол? Матери глаза не дал закрыть? Скажу! Только не пожалеть бы вам, Дмитрий Иванович.

Ж е л е з н я к. Мне?

На берегу раздается выстрел, и тотчас же крики раненых уток, хлопанье крыльев. Все настороженно переглядываются, подбегают ближе, но ничего в темноте разглядеть не могут.

Т о н я. Ох, ути наши. Гад какой-то пьяный! Сбегаю, прирежу, пока не поздно.

Ж е л е з н я к. Я сам, Тоня.

К а л и н а (схватил за руку). Пережди! Всякое бывает.

Ж е л е з н я к. С пьяным дураком не совладею?

К а л и н а. В меня трезвые палили из обреза.

Ж е л е з н я к. Когда это было? Пусти.

Т о н я (удерживает его). Никуда не пойдешь, Димочка!

С е р г е й. Боюсь, предупреждение это тебе.

Василек бегом бросается со двора к морю.

Ж е л е з н я к (вырывается). Все с дороги!

С е р г е й (устремляется за ним). Дмитрий, осторожно.

Т о н я (бежит, сбрасывая на ходу туфли). Страшно мне…

С берега доносятся свистки, возбужденные голоса.

М а р т а (удерживает Тоню). Не пущу!

Раздается еще один выстрел.

Т о н я (кричит). Диму убили!

Все бросаются к берегу. В темноте вспыхивает луч карманного фонарика. Навстречу тяжело шагает  Ж е л е з н я к , несет кого-то на руках.

Ж е л е з н я к. Дорогу!

Т о н я. Жив, живой! (В ужасе). Кто это у тебя?

Ж е л е з н я к. Василек… без сознания. Первым добежал, прикрыл меня. Неотложку вызывайте. Тоня, скорее шприц!

Железняк скрывается со своей ношей в доме. Тоня и остальные идут за ним.

Т о н я (в дверях). Нет, нет, только мешать будете.

К а л и н а. Ко мне бегите звонить. До чего докатилось! (Достает ключи).

К о л о м и е ц, С е р г е й, О л е к  и  И р и ш а  ведут во двор  Д у б к о  и  С а м б у р а. Все оцепенело смотрят на них.

С е р г е й. Жив Василек?

К а л и н а. Был живой. Дмитрий, выйди-ка!

Железняк выходит. Молча смотрит. В окне появляется  Т о н я.

Т о н я. Чуяло мое сердце! (Скрывается в комнате).

Ж е л е з н я к. Вот мы и узнали всю правду.

В а р я. Не может быть, не может быть, не может быть…

К о л о м и е ц (показывает на Дубко). Он стрелял. С лодки.

М а р т а. Нет! Нет у него ружья, никогда и не было!

К а л и н а (сует ключи Ирише). Лети ко мне, врача вызывай!

Ириша, схватив ключи, убегает.

С е р г е й. Уйти в море не успел.

О л е к (кивает на Сергея). Наперехват они бросились с сержантом.

К а л и н а. Старый трюк кулацкий. Ружье — в море?

К о л о м и е ц. Машину поймать надо. (Уходит).

С е р г е й. Прятаться побежал к твоему соседу, Дмитрий. У него и взяли.

В а р я. К нам?!

Ж е л е з н я к. К моему соседу…

В дверях появляется  Т о н я.

Т о н я. Нет врача еще? Укол сделала, дыхание есть пока. (С ненавистью смотрит на Дубко и Самбура). И не провалится земля? (Возвращается в дом).

Д у б к о. Говорил вам всем — отпустите с миром…

М а р т а. Ты! Ты! Все — ты…

С а м б у р. Ко мне забежал? Со страху, в первый двор! Десять лет я в глаза его не видел!

Д у б к о (ошеломлен таким вероломством). А кто мне ружье это сейчас дал?!

С а м б у р. Какое ружье? Продал я свое давно. Знать ничего не знаю.

В а р я (выступает вперед). Знать не знаете? Десять лет не видели? Спокойны — Василек ничего не скажет… А кто в понедельник там, на Синюхе, целый час наедине сговаривался с Дубко? У кого подлец этот сегодня за столом сидел? С кем планы строили, как сына своего страхом взять?

С а м б у р (отшатнулся). Варя, кровь моя… Такое — на родного отца? Дочь, опомнись!

В а р я. Опомнилась.

Ж е л е з н я к. Понимаешь ты, Варя, что сказала сейчас?

В а р я. Больше некому. (Подходит к окну). Жив он еще, Тоня? (Всем). Дышит.

С е р г е й. Да… Один день в жизни, один вечер…

Ж е л е з н я к. И умирает человек в двадцать лет. И лежать там должен был я…

Вбегает запыхавшаяся  И р и ш а.

И р и ш а. Василек — как? Выехал доктор. Я ждать буду на углу. (Уходит).

С а м б у р. Жизнью клянусь, Дмитрий! Постращать только хотел, уток пострелять… Такого и в мыслях не имел… Не стерпел дурак этот, пальнул еще раз. Сын, последний раз поверь!

Ж е л е з н я к. Долго вы людей путали-пугали, долго. Все испробовали, все ключики и отмычки… А к чему вернулись? К тому же обрезу кулацкому? И с кем остались? Дочь родная отреклась! (Дубко). Убил бы меня. А они все? Молчали бы со страху, да? (Самбуру). Что, страшно, наконец, самим стало?

С а м б у р (прямо в глаза). Нет, теперь не страшно уже… бывший сын. Всю жизнь гнул меня страх, не давал дышать. Устал я сидеть на вашем крючке, играть втемную. Теперь — конец. Все ты спрашивал, зачем мне денег столько? Да, сейнера не купишь, магазин не откроешь… А все равно с деньгами человек — выше всех, свободная личность. Законы, порядки, правила ваши — видимость это одна, дым! (Долго смотрит на Варю). Вру я. Всю жизнь себе и другим врал. Вот — не нужны ей мои деньги…

Слышен шум подъехавшей машины. Входит  К о л о м и е ц.

К о л о м и е ц. Прошу, граждане. (Олеку). Ты, парень, со мной. (Железняку). Похоже, отыскали тот самый след, Дмитрий Иванович?

Д у б к о. Финита!

Самбура и Дубко уводят. Самбур хотел что-то сказать, но только обвел всех долгим взглядом.

В а р я. Вот я чья дочь, Сергей…

С е р г е й (подходит). Уедем, Варя, все зарастет.

В а р я. Нет, Сережа, здесь я должна остаться.

С е р г е й. Варя, любим мы друг друга!

В а р я. Мне еще человеком стать нужно… Самой.

С е р г е й. Ждать буду тебя. Год. Два. Десять.

Варя прикладывает его ладонь к своему лицу.

Т о н я (выходит). Не дождался Василек врача. Все.

Все стоят, низко опустив головы.

Ж е л е з н я к. Нет, не все… не все…

К а л и н а (словно эхо). Не все…

Вместе с  И р и ш е й  стремительно входит доктор.

Д о к т о р. Кто здесь ранен? Чем? Где он?

Ж е л е з н я к (протягивает ладонь, на ней дробинка). Такой маленькой штучкой. Дробинкой. Уже не нужны вы ему, доктор.

Д о к т о р. Посмотрим. Кто проводит?

Тоня ведет доктора в дом.

Ж е л е з н я к (рассматривает дробинку). А может, не одним этим свалило Василька? Деликатные люди, чуткие, — не спросите, не скажете: «Сменщик твой, самый близкий на работе человек — убит… сестра задыхалась в темной яме… хорошей женщине Марте чуть жизнь не сломало… Как же это случилось? Где-то далеко искал отравителя душ, а он рядом, под одной крышей?»

С е р г е й. Некому здесь судить тебя, Дмитрий! Во всяком бою за победу платить приходится.

Ж е л е з н я к (медленно, словно сам с собой). По-разному идут в бой. И разная плата бывает за победу… Не вчера началась эта история… Вернулся я с фронта, считал — каждый у нас сейчас должен быть вроде святого. И правда, на труд мы набросились, как в пустыне на воду. У всех — жажда! А тут рядом отец названный. Ночью калымит в море, днем торговлишка… Вода, вареха… Ругался, требовал, до кулаков доходило. Нажму — пообещает бросить и опять обманет. И тогда, правду скажу, плюнул я, махнул рукой… Дом разделили, жизнь разделили. Считал — трухлявое дерево, на поре само свалится, корни мертвые. Какая, мол, у него опора в нашей жизни? Марширует она полным ходом и плюет на всякую мелкую нечисть. Да, Сергей, гордился я даже тем, что особняком жил, не замарался, считал — не тут моя жизнь, честь и война… Говоришь: бой выигран… Выигран! (Кивнул на дом). А Василек — убит… Где фронт в нашей жизни сегодняшний, где ты?..

Из дома выходят  д о к т о р  и  Т о н я.

Д о к т о р (Тоне). Не казните вы себя, милая. Никто тут уже не помог бы. (Всем). Виновные, значит, задержаны?

Ж е л е з н я к. Не все, не все… (Снова раскрывает ладонь с дробинкой). Одна дробинка не убивает, правда, доктор? (Всем). Ну, а если даже одна, но слишком долго сидит в душе человеческой? Подлая… С ядом? А у нас других дел по горло, не видим ее в себе, не замечаем!.. Что же нам сделать, как жить, чтоб никогда, нигде больше не случилось такое? Что делать сегодня, завтра? Каждый день, каждый час?

1965 г.

НОЧЬ ПЕРЕД ЧУДОМ

Диалоги

В этой короткой истории, которая длится ровно столько же, сколько само сценическое действие,

С е р а ф и м а  Н и к о л а е в н а

встречается с тремя людьми.

Это —

П о э т,

Х и р у р г  и

Г е о л о г.

Все три воображаемые встречи происходят в новогоднюю ночь.

Единственное пожелание автора: играть их надо, как совершенно реальные, с той же достоверностью и яркостью, с какой они возникают в сознании героини пьесы.

Спектакль идет без антрактов.

В нашем городе, на западе Советского Союза, истекают последние часы старого года.

На разных широтах планеты Новый год входит в дома, где раньше, где позже. Тут уже подняли бокалы с заздравными тостами, там торопливо завершают последние приготовления, а где-то еще делают последние праздничные закупки. И всюду свои мечты, надежды, загады на будущее…

Разноязычная перекличка радиостанций мира.

Вразнобой бьют часы, колокола, куранты: семь, девять, а еще восточнее — одиннадцать.

И над всей землей на множестве наречий — голоса телефонисток, мелодичные, грассирующие, гортанные, напевные. Они вызывают столицы стран и маленькие деревушки, ищут и находят друг друга многомиллионные города и поселки, затерянные в сибирской тайге, американской саванне, азиатских джунглях, сплетаются, спорят, звучат в унисон отрывистые фразы — поздравительные, радостные, вопросительные…

Из хаоса голосов наконец выделяется и становится отчетливо слышным только один, резкий, требовательный: — Москва? Москва, старшая? Я — Днепровск. Почему так плохо даете Тюмень? Семь ярлыков у меня! Семь! (Смягчаясь). И я поздравляю. Чтобы все сбывалось! Смотри же — продвинь. (Уже отвечая кому-то). Да, слушаю, я — Днепровск…

Голос пропадает, и на открытой, затемненной до сих пор сцене зажигается свет.

Праздничная лирическая музыка. Потом она под сурдинку будет звучать в квартире Серафимы Николаевны.

Метель. Десятки, сотни светящихся праздничных окон. Одни уходят в бескрайнюю перспективу, другие обступают со всех сторон одно, крупно выделенное окно, в котором видна празднично убранная елка.

«Четвертая» стена комнаты с этим большим, ярко горящим окном быстро поднимается вверх.

ДИАЛОГ ПЕРВЫЙ

Выдвинутая вперед и слегка наклоненная к зрительному залу сценическая площадка. Высветленная часть комнаты с тем же большим окном. На его фоне елочка с гирляндой электрических разноцветных лампочек, — они зажгутся только в третьем диалоге. Низкий торшер, треугольный журнальный столик с цветочником, два приземистых кресла-«скорлупки». Телефон на длинном шнуре. Где-то угадывается звучащий радиоприемник.

На одной стене — гравюра (лесной пейзаж под ветром) и свисающий побег плюща в подвесном цветочнике. Две-три книжные полки. На другой стене — в рамке большой фотографический портрет человека средних лет в солдатской фронтовой гимнастерке с орденами и медалями на груди, явное увеличение с любительской карточки. И броская цветная фотография Женьки. Рослый, привлекательный смеющийся парень в ярком спортивном свитере с лыжными палками в руке.

В комнату порывисто входит красивая, стройная женщина. Ей сорок семь — сорок восемь лет, но выглядит она сейчас много моложе. Это  С е р а ф и м а  Н и к о л а е в н а. Она в своем самом нарядном костюме, в модных туфлях. Свежая парикмахерская укладка волос.

С е р а ф и м а (облегченно вздохнув). Уф, наконец-то Женька собрался и побежал. Бог мой, сколько можно драить штиблеты, вывязывать галстук и утюжить щеткой чуб?! (Немного смутившись). Какая же ты, однако, злюка, Серафима! И как тебе не терпелось скорее остаться одной… Мальчик впервые помчался встречать новый год в кафе «Клятва Гиппократа» со своей избранницей — прекрасной юной гиппократкой. Все у твоего сына впервые! Счастливый возраст. Теперь — звонить! (Стремительно направляется к телефону, несколько раз набирает номер).

Слышны гудки «занято».

Этот чертов аэродром! Когда только там бывает свободно? (Отыскивает в записной книжечке другой номер, набирает его).

Гудки «занято».

И в справочную междугородней не пробиться. Всем сегодня непременно нужно куда-то звонить! (Повторяет свои попытки).

Гудки «занято».

(Взволнованно ходит с телефоном по комнате, волоча за собой шнур). Нет, нет, ничего не могло случиться. Он прилетит, непременно прилетит. Зимой, в такую метель, это все естественно. Самолет сильно опаздывает, сидит себе где-нибудь в Свердловске или Куйбышеве, не дают погоды, и Петр бегает то к синоптикам, то к дежурному. Ни за что не признаюсь ему, что как ненормальная вскочила на рассвете, что шесть часов прождала на аэродроме… Но почему же не было обещанной телеграммы о вылете из Тюмени? Почему? (Приносит вазу с яблоками, два фужера, бутылку вина, ставит все на столик, не слишком умело раскупоривает бутылку). Точно знаю, как все это будет! Он войдет без нескольких минут двенадцать, плечистый, веселый, заснеженный и помолодевший. С протянутыми ко мне руками. А я мгновенно включу лампочки на елке и встречу его на пороге с двумя бокалами, полными вина. (Снова и снова набирает один номер, затем другой).

Гудки «занято».

Точно знаю, и что он скажет в первую же минуту: «Я прилетел за тобой, Симушка. Два дня на сборы! Сверх праздника начальство ничего не подарило». А я отвечу ему, как в своем последнем письме: «Хватит тебе бродяжить в тайге. Теперь это — твой дом. Здесь все ждало тебя столько лет, Петр!» Он будет просить, доказывать, настаивать…

Резкий и неожиданный — именно потому что такой долгожданный — звонок междугородней.

С е р а ф и м а (выключает радио и поспешно хватает трубку). Тюмень? Да-да, заказывали Сургут. Давайте, давайте же! Не класть трубку? (Ждет, нервничает). Тюмень, Тюмень! Сургут? Наконец-то! Как плохо слышно… Алло, алло, Сургут! Квартира Криворучко? У телефона сосед?! Скажите, будьте так добры, Петр Ефимович вылетел вчера в Тюмень? (Сдерживая раздражение). Спрашивает… знакомая. Опять все куда-то пропало… (Дует в микрофон, стучит по рычагу). Да-да, из Днепровска. Передаете трубку дочери? Ты, Оленька? Да, я, Серафима Николаевна… Не понимаю, Оленька, не понимаю. Что с папой? Нет, не понимаю. Несчастье?! Как, как? (Испуганно вскрикнула и на миг словно онемела).

Видимо, на том конце провода замолчали.

(Лихорадочно). Тюмень? Сургут, Сургут, отвечайте же! (Снова напряженно слушает, меняется в лице, опускается в кресло, кричит в трубку). Третий инфаркт?! О боже!.. (Слушает). Как и где это случилось? (Слушает). Прямо там, в тайге, в экспедиции? Сюда привезли на вертолете? (Шепчет). Не верю, не верю, не верю… (Бессильно уронив руку с зажатой в ней трубкой, вся сникает в кресле).

Далекий голос телефонистки: «Днепровск? Днепровск?! Я — Тюмень. Закончили разговор?..»

Серафима молча, безучастно кладет трубку на рычаг, берет из темноты шерстяной платок, судорожно кутается в него.

Телефон снова оглушительно трезвонит, и Серафима, неизвестно на что еще надеясь, рывком хватает трубку.

Голос местной телефонистки: «Квартира?.. Два — сорок шесть — двадцать один? Говорили пять минут».

С е р а ф и м а (механически, без всякого выражения). Пять минут, пять минут, пять минут… И вся моя жизнь… Вся моя жизнь…

Свет медленно гаснет, и только после томительной долгой паузы вспыхивает луч прожектора-«пистолета». Он выхватывает из темноты неподвижную  С е р а ф и м у  в той же позе, в кресле с платком на плечах.

Бутылки вина, фужеров и вазы с фруктами на столике уже нет. Загорается еще один световой луч. В нескольких шагах от Серафимы, опираясь на палку-трость, стоит человек лет пятидесяти, с нервным тонким лицом. Прямые русые волосы падают на высокий лоб.

Это — п о э т.

Серафима смотрит на него, не отрывая взгляда, и медленно встает навстречу.

Поэт с острым интересом рассматривает ее и нерешительно приближается. Он слегка прихрамывает.

П о э т. Вот ты, значит, какая теперь, Серафима Николаевна…

С е р а ф и м а (еще отрешенно). Моя жизнь… Моя жизнь… Что же было в ней?

П о э т. Прежде всего — война, фронт, товарищ старший сержант.

С е р а ф и м а (вглядываясь в ночного гостя). Да, война. И молодость. И первая любовь…

П о э т. И поэтому ты вспомнила сейчас обо мне, Сима?

С е р а ф и м а. Прошлое человека всегда с ним.

Поэт подходит к Серафиме, протягивает ей букет белых хризантем.

(Кивком головы благодарит). Хризантемы в декабре… (Берет букет, ставит его в цветочник). Когда-то ты дарил мне васильки и луговые ромашки.

П о э т. Здравствуй, Сима-Симочка! Наша бессонная, неугомонная сестричка из дивизионного медсанбата… Ты, которой я первой отважился читать свои корявые фронтовые вирши.

С е р а ф и м а. Худющий остриженный солдатик — отважный истребитель немецких танков… Неисправимый мечтатель на костылях, веселый фантазер в застиранной гимнастерке… (Протягивает ему руку). Ну, здравствуй! Поэт удерживает ее руку в своих руках.

Здравствуй еще раз. Вчера я была на твоем вечере.

П о э т (он поражен). Все-таки пришла? Не надеялся. И даже боялся этого.

С е р а ф и м а. Но почему же? Столько вызовов и цветов!

Поэт выпускает ее руку и молчит. Он что-то почувствовал в интонации Серафимы.

П о э т. Не следовало мне приезжать сюда, в этот город. Я знаю.

Серафима молчит.

Сима, поверь, двадцать лет я отказывался от всех приглашений.

С е р а ф и м а. Если из-за меня, то напрасно.

П о э т. Сам вычеркнул себя из твоей жизни. И не имею права вторгаться в нее… Но почему-то мне захотелось в эту ночь быть вдали от своего столичного дома, от всего привычного, наскучившего. Потянуло ближе к тем местам, где мы с тобой воевали. Почему-то верилось, — в эту ночь может, должно произойти что-то такое… Какое-то новогоднее чудо! Вот поверил и все, как бывало в молодости. И позвал ее в союзники.

С е р а ф и м а. Или в судьи?

П о э т. А за что нам краснеть? (Шутливо). Были — сержанты, на гражданке — полковники! Ты, Сима, ведь стала, как хотела, геологом?

Серафима кивает.

Открыла подземное нефтяное море? Кладовую редких металлов? Или алмазную трубку?

Серафима неопределенно усмехается.

Ну, а я…

С е р а ф и м а. О, вчера в зале Дворца культуры я видела очень счастливого человека. И вполне уверенного в себе. Все хорошо, да?

П о э т. Восемь книг стихов. (Посмеиваясь). И даже однотомник с роскошным портретом на суперобложке.

С е р а ф и м а. Жена, дети?

П о э т (так же). Образцово-показательная советская семья. А у тебя, Сима?

С е р а ф и м а (показала на фото на стене). Вот сын. Женька… И друзья. Много друзей.

П о э т (присвистнул). Друзья-приятели! Мои нынешние не очень-то дорого стоят.

С е р а ф и м а (неожиданно отходит к окну, зябко ежится). Какой лютый мороз… Где-нибудь в тюменских краях, наверно, градусов сорок. И земля продубела на три метра…

П о э т. В тюменских краях… Почему именно там?

Серафима пожала плечами, вернулась к поэту.

Сын, друзья… А ты-то сама, Сима? Как и чем живешь?

С е р а ф и м а (сухо). Живу. Работаю.

П о э т (ему не понравился ее тон). Тогда, в госпитале, ты замахивалась, Сима, сразу на весь мир. Вчера хотела стать врачом, сегодня — переводчиком, назавтра — геологом…

С е р а ф и м а. И тут-то ты и поймал меня и сказал: «У тебя характер первооткрывателя, ты — непоседа, бродяга, и тебе, как ни странно, очень идут кирзовые сапоги…» Это ты первым разглядел, открыл меня…

П о э т (принимая вызов). Да, а потом, после войны, забыл тебя. Не сразу, нет, но забыл… Первые стихи в больших газетах, первые книги, рецензии, дурман успеха и признания… Столица, друзья-почитатели, девушки-поклонницы… Мне казалось, — сейчас мы уже не поймем друг друга, жизнь в совсем разных измерениях… Так было, да. А потом… все последние годы просто мучило желание увидеть тебя, хоть заглянуть в глаза.

С е р а ф и м а. Зачем?

П о э т. Теперь мне это было необходимо. Огневая, чистая, неподкупная душа. Она-то, уж наверно, открыла свой секрет жизни!

С е р а ф и м а. Я? Секрет жизни?!

П о э т. О, я не забыл твой взгляд, который заставлял раненых подавлять стоны… И твое письмо в сорок восьмом. Письмо будущей хозяйки земли в ее сапогах-скороходах! (Достает письмо). Узнаешь?

С е р а ф и м а (вздрагивает). Единственное мое письмо…

П о э т (протягивает листки). Не терпится взглянуть на себя тогдашнюю?

Серафима потянулась за письмом, но тут же отпрянула.

(С крайним удивлением). Не хочешь?

С е р а ф и м а. Хранишь до сих пор… Зачем?

П о э т. Потому что не ответил на него.

С е р а ф и м а. Лепет. Романтический лепет девчонки.

П о э т. Нет, здесь само наше время. То незабываемое, святое наше время. (Ходит, прихрамывая по комнате, стараясь все реально представить себе). Невиданный на юге мороз… Странно, совсем как сегодня! Твои пальцы задубели от него… Здесь — печка-буржуйка, которую и топить-то нечем. На ногах валенки отца (смотрит на его портрет), на плечах солдатский ватник…

С е р а ф и м а. Твой. Твой подарок.

П о э т. Колено вытяжной трубы выходит сюда, в окно, ветер гонит дым обратно, страшно кашляет отец с его простреленными легкими. (Подсаживается к столику, вспоминает строки письма). Долгая-долгая ночь над учебниками и конспектами, все, чему учили в школе, перезабыла за войну. Ухожу на лекции и не знаю, застану ли потом отца в живых. На все — про все — его солдатская пенсия и скудная стипендия тех лет. Что делать, как дальше жить? Бросить все, устроиться на работу? Нет, я хочу стать и непременно стану геологом. Настоящим!

С е р а ф и м а (стараясь скрыть глубокое волнение). Древность. К чему вспоминать?

П о э т. Ты справилась со всем, Сима. (С неожиданной откровенностью, настойчиво). А я? Стал я поэтом?

С е р а ф и м а. Вчерашний вечер…

П о э т. Стал ли я поэтом, Сима?

С е р а ф и м а. Тогда был настоящим… Строчки пахли порохом. Окопные стихи. Это у их автора я искала совета, кем мне стать. Еще на костылях он рвался обратно на передовую.

П о э т (с отчаянием). А теперь? Теперь?

С е р а ф и м а. Я давно не читаю твоих стихов.

П о э т. Поэзия — спутник молодости?

С е р а ф и м а. Просто не нахожу в них ответов.

П о э т. Но… это ведь не приложение в конце задачника!

С е р а ф и м а. А часто даже вопросов.

Пауза.

П о э т. Добрая, сердечная девочка Сима… Ты когда-то умела понять человека даже в бреду.

С е р а ф и м а (впервые прорвались ее горе и боль). Всех понять, всех простить? Медсестра, вечная сестра милосердия?! А ее можно забыть, бросить, отмолчаться, когда зовет на помощь… Не хочу видеть, не хочу слышать сейчас никого: ни счастливых, ни несчастных, ни баловней судьбы, ни ее пасынков! Пусть все оставят меня в покое, пусть весь мир забудет меня! (Закрыла лицо руками). Прости, мне холодно, нечем дышать…

П о э т. У тебя горе? Большое горе?

С е р а ф и м а. Его завтра хоронят. В Сургуте, есть такой городок в Сибири. Только что узнала…

П о э т (потрясенно). Только что?

С е р а ф и м а. Еще позавчера пришло письмо. Обещал вырваться в Тюмень, а оттуда самолетом на Новый год ко мне.

П о э т. Опоздавшее письмо. Как на войне.

С е р а ф и м а. Это было последнее. Ты. Женькин отец. Теперь — он… Почему все уходят от меня?

П о э т. Обо мне-то жалеть не стоит, Сима. Перед тобой совсем не тот человек, которого ты любила.

С е р а ф и м а. Куда же девался тот?

П о э т. Он — болен. Никто еще, наверно, ничего не видит, не знает. Книги, деньги, письма от читателей, цветы… Ты помнишь, Сима, наш спор с тем летчиком с «боинга»? Когда американцы позвали нас из санбата на свой челночный аэродром в Полтаве?

С е р а ф и м а. Еще бы! Ведь я и переводила. «Русские — народ аскетов и фанатиков».

П о э т. Вот-вот, «ваш Александр Матросов — это же азиатчина, самурайство, доблесть дикарей!»

С е р а ф и м а. Ты здорово срезал его тогда. Одну такую минуту, сэр, готовит вся жизнь человека!

П о э т. После войны я написал об этом споре поэму. С ней, так сказать, и вошел в литературу. Перевели ее, наверно, на двадцать языков.

С е р а ф и м а. Когда мой Женька подрос, я читала ему твою поэму вслух.

П о э т. Уже давно, Сима, у меня не получаются такие вещи. Какие-то медяки, леденцы, имитация, самому читать тошно… Кого эти стишки поведут за Матросовым?

С е р а ф и м а. Что же вдруг случилось с тобой?

П о э т. Нет, не вдруг, нет… В стихах все должно быть, как в самой жизни поэта. Я пришел с войны с чистой совестью, и меня слушали, читали, мне верили. Нас много было таких, со своей жестокой, суровой, но честной песней. И другие остались голосом своего поколения. Мне же вскоре показалось, что люди устали от войны в наших стихах, от ее непримиримых мерок, от неуютной колючей правды, от вечной драки идей на баррикадах земли. Им, людям, хочется хоть немного покоя, душевного отдыха, они заработали его своими жертвами. Другие времена, другие песни… И случилось несчастье: я стал кумиром любителей запечной песни сверчка… Меня снова читают, но кто? Ты, Сима, теперь и не берешь моих стихов в руки.

С е р а ф и м а. Все же ты смелый человек…

П о э т. Только на встрече с юностью.

С е р а ф и м а (испытующе смотрит на поэта, колеблется, потом, решившись, медленно подходит к стене). Я обманула тебя. Вот они — твои книги.

П о э т (тоже подходит, проводит рукой по корешкам, изумленно). Все — от первой до последней?! (Он потрясен). Так ты следила? И… догадывалась обо всем?

С е р а ф и м а. Еще второй книжкой я гордилась. Там было только свое, неповторимое. И… мое. Да, и мое тоже! Все, о чем мы столько говорили, когда вечерами сбегали на берег Ворсклы.

П о э т (потерянно смотрит в сторону). Ворскла, наша Ворскла…

С е р а ф и м а. Наши надежды. Наша молодая вера. Наша солдатская готовность. Потом… (Умолкает).

П о э т. Потом?

С е р а ф и м а. Что-то случилось с тобой тогда. Теперь уже знаю что. Ты продолжал колесить по стране, греметь с эстрады, — я читала об этом, — а я… я уже сиднем засела в своей днепровской конторе за письменным столом…

П о э т. Ты — за столом, в конторе?!

С е р а ф и м а. И добросовестно штудировала (с иронией), обобщала чужие отчеты об экспедициях, разведках, геосъемках.

П о э т (заглядывает ей в глаза). Чужие? Почему чужие?

С е р а ф и м а (словно сама с собой). Мои однокашники выбрали, говоря высоким штилем, пыль трудных дорог, я — бумажную пыль. (Круто повернулась к поэту). Долгими, одинокими вечерами я в этом покойном кресле перечитывала твои стихи. Такие… благополучные, сытые. Дважды два непременно четыре. Все заведомо сходится с ответом. И они так хорошо убаюкивали мою душу.

П о э т (не находя себе места). Так вот, оказывается, как было дело…

С е р а ф и м а. Один все боится куда-то опоздать, от кого-то отстать, потерять популярность, другая просиживает дни «от и до» в осточертевшей ей конторе. А в сущности оба так схожи между собой.

П о э т (перебивает). Но что тут общего? Какая связь?

С е р а ф и м а. Исполнительные, добросовестные, честные, но — ничего сверх этого. Ему — положительные рецензии, ей — премии и благодарности. И так удобно тихо киснуть и вянуть в большой тени человека, с которым ты когда-то…

П о э т (пытаясь остановить ее). Нет, нет, неправда все это!

С е р а ф и м а. Правда. (Тряхнула головой). А может быть, всего лишь попытка найти красивое оправдание своему малодушию? Ничто ведь нам так хорошо не удается, как такие уловки. Ты согласен?

Поэт пожимает плечами.

Никогда раньше я не признавалась даже самой себе. У тебя, Сима, все хорошо, все хорошо. Кто-то ведь должен делать и эту полезную и нужную работу. А совесть? Что совесть? Для расчетов с ней где-то на самом донышке у меня неизменно был ты!

П о э т. Я?! Почему именно я?

С е р а ф и м а. Мы оба — трусы. Мы оба изменили. Я — своему студенческому письму. Ты — своей первой книжке. И оба — тем вечерам на Ворскле. И вот она, расплата…

П о э т (вышагивая с палкой по комнате). Все это пришло тебе в голову только сейчас. После моих признаний! Да-да, только что! В оправдание себе. Ох как удобно, ох как эффектно! (Яростно, но с отчаяньем). Нет, нет, этого не может быть, Сима. Не должно быть! Если стихи способны убаюкивать совесть… Помнишь это? (Срывающимся от волнения голосом читает строки погибшего на войне молодого поэта Павла Когана).

Самое страшное в мире —

это быть успокоенным!..

С е р а ф и м а (мягко, словно сожалея о сказанном). Ты прав. Все гораздо проще. Стихи — это всего лишь стихи.

П о э т. Как тебя понимать?

С е р а ф и м а. В мой последний институтский год появился Женька. С первого же дня мы были с ним вдвоем, только вдвоем. Мать умерла давно, а отец мой — перед самым рождением мальчика. Банальная бабья история, каких тысячи. Еще раньше выяснилось, что третьему из нас, тоже студенту, будущий человечек вовсе ни к чему. Больше того, его появление поставило бы под угрозу расцвет мировой медицинской науки…

П о э т. А ты не захотела расстаться с будущим человечком? Даже теряя третьего?

С е р а ф и м а. Какие уж тут командировки, экспедиции и нефтяные моря? Сначала пеленки-распашонки, бессонные ночи. Затем… затем все то же, что и у других в моем положении. Ясли и садик в другом конце города, скарлатины-дифтериты с вечными страхами за малыша, первый школьный экзамен, последний школьный экзамен, штурм института, где на одно место десятеро…

П о э т. И прости-прощайте, алые паруса?

С е р а ф и м а. Сын становился все больше, я — все меньше. (Будто продолжая давний спор с кем-то). Зато парень у меня в тех самых сапогах-скороходах! Краса факультета, первый в науках и в спорте. Честный, прямой! (Неожиданно отвернулась).

П о э т. Сима, взгляни на меня. Прошу тебя.

С е р а ф и м а. Зачем?

П о э т. Когда же ты сказала правду? (Поворачивает ее лицом к себе). Раньше или теперь? Я должен знать!

Серафима молчит.

(Садится). Что за человек, Сима, был твой друг из Сургута?

С е р а ф и м а (тоже садится). Пожилой инженер. Вдовец со взрослой дочерью.

П о э т. Тоже геолог?

Серафима кивает.

Давно вы знали друг друга?

С е р а ф и м а (ее взгляд устремлен куда-то далеко). Мы познакомились только этой осенью в отпуске, в Геленджике. Довольно смешно. У зубного врача. С опухшей щекой я ждала приема, а в кабинете стонал человек. Ему удаляли зуб. Он выскочил оттуда с перекошенным лицом и прорычал: «Если вам так уж надоела жизнь, море рядом». Когда я потом вышла на улицу…

П о э т. Он ждал тебя!

С е р а ф и м а. На скамеечке. Словно мы договорились.

П о э т. Он засмеялся и сказал…

С е р а ф и м а. «Давайте вместе отпразднуем наши сегодняшние потери!» И это прозвучало, как…

П о э т. Как обещание счастья!

Серафима кивает.

Со стороны все выглядело совершенно обычно… Ежедневные встречи от курортной скуки… Вы стеснялись своих взрослых ребят и раньше, чем они, возвращались вечерами домой…

С е р а ф и м а. Особенно — Петр. Пятьдесят девять — не самый подходящий возраст для курортных романов.

П о э т. А тебе он казался моложе всех других!

С е р а ф и м а. Нет. Уже через неделю Петр сказал, что прожил добрых три жизни. Первый инфаркт свалил его еще в Баку, второй в Башкирии. Пора кончать!

П о э т. Он боялся тебя. И хотел отпугнуть.

С е р а ф и м а. Врачи не пускали его на север Сибири. Петр сумел перехитрить их. «Я — начальник партии, буду сидеть в теплой конторе и давать команды». Знаешь, в каких условиях там нужно было вести разведку нефти?

П о э т. Сибирь.

С е р а ф и м а. Нет, не знаешь. (Восторженно, как о некоей, недоступной ей «райской жизни»). На сотни километров — гиблые болота, глухие таежные урманы, куда ты пришел первым. Летом и осенью тучи свирепого гнуса. Зимой лопается термометр. Тропу, там где нет даже проселка-зимника, прокладываешь себе топором. Спишь на деревянных нарах в балка́х-вагончиках… А они открыли море, нет, не море, — настоящий подземный океан тюменской нефти, равного которому нет во всем мире. Почти никто не верил, годами не верили, даже высмеивали их. Теперь они идут широким фронтом все вперед и вперед, а за ними шагают десятки промысловых вышек, ложатся в окаменевшую землю магистральные трубопроводы, горят огни новых городов и портов на сибирских реках!

П о э т. Всю жизнь только давать другим… (В глубоком раздумье). Может ли человек всю жизнь давать, давать, давать?

С е р а ф и м а. А откуда же без этого брать? Из чего?

Пауза.

П о э т. Ты не рассердишься, Сима? Что он знал о тебе?

С е р а ф и м а (с горькой усмешкой). За годы я изучила столько отчетов своих товарищей изыскателей.

П о э т. И ты?..

С е р а ф и м а. О, я храбро врала. И у меня хорошо получалось. Я искала и находила уголь и руду, нефть и газ. Я снова была прежней Симой-Симочкой, умела мерзнуть в горах, часами шагать с тяжеленным рюкзаком за спиной и не спать сутками…

П о э т (тяжело вздохнув). Да, ничто не выглядит так реально, как не сбывшиеся мечты. Это нужно было тебе, чтобы…

С е р а ф и м а. Чтобы имела право любить. Неплохой способ? (Помолчав). Когда я уже стояла на подножке вагона, Петр сжал мою руку: «Теперь в моей жизни было все. Немного грустно, но все же я счастлив». Поезд должен был вот-вот тронуться, и я поспешно сказала: «Петр, я согласна стать вашей женой. Нет, не согласна, — хочу!» Он печально усмехнулся: «Это невозможно, Симушка. Я слишком люблю вас…»

П о э т. Больше вы не виделись?

С е р а ф и м а. Он часто писал, старался забыть свой возраст и хвори.

П о э т. И звал тебя к себе?

С е р а ф и м а. Кто знает, рядом с ним, я, может быть, еще и…

Пауза.

П о э т. Сима, дорогая…

С е р а ф и м а. Не надо, ничего больше не надо.

П о э т. Я спрошу прямо. Как мы умели когда-то. Ты считаешь, жизнь твоя не состоялась? Прошла впустую?

С е р а ф и м а (откинулась в кресле, прикрыла глаза). Не знаю, ничего сейчас не знаю. Его больше нет — нет и меня…

П о э т. Ты не одна на свете, Сима. У тебя есть сын. Твое создание.

С е р а ф и м а (выпрямилась, открыла глаза). Для него я уже сделала все, что могла.

П о э т. Все ли? Ты уверена?

С е р а ф и м а (запальчиво). Конечно! Почему бы мне не быть в этом уверенной?

П о э т (снова подходит к фотографии Жени). Похоже, в самом деле отличный парень. Сегодня он в сапогах-скороходах. Се-год-ня! Это сделала ты. А завтра? А дальше? Знает он, видел он когда-нибудь ту Симушку в кирзовках? Симу из медсанбата?

С е р а ф и м а. Вот ты о чем?! (Резко встает). Нет, той Симы он не знает, не видел, пожалуй, никогда. И уже не увидит. Увы, чудес на свете не бывает.

П о э т. Бывают. Когда-то ты свято верила в них.

С е р а ф и м а. Мне уже сорок семь.

П о э т. Каким придет от тебя твой сын к людям? Каким? Понесет им только свое дарование, свои знания? Или и твое, Серафима, большое сердце, твое сострадание к людям, боль за других? Твои, пусть даже не сбывшиеся мечты, свершение которых решится взять на свои плечи? На этом вечном экзамене ты тоже будешь с ним. Всегда. После всех аттестатов и дипломов. Всегда и рядом. Жизнь бесконечна. Она продолжается в наших детях.

Серафима стоит не шевелясь. В ее душе буря чувств.

С е р а ф и м а. Сын понесет людям мое сердце? И одно это может стать смыслом человеческой жизни? Целой жизни! Одно это?

Пауза.

П о э т. Сима, друг дорогой мой… Большая просьба. Ты сегодня же уберешь с той полки все мои книги.

С е р а ф и м а. Убрать их? Почему? Зачем?

П о э т. Обещаешь?

С е р а ф и м а. И те, первые?

Поэт кивает.

Но почему, Сергей?

П о э т. Уберешь подальше. Пока я не напишу свою новую поэму. Уже слышу первые строчки… Может быть, я назову ее «Ночь перед чудом».

С е р а ф и м а. Ночь перед чудом? Сын должен пройти мою дорогу до самого конца? Дальше, гораздо дальше, чем я. И тогда… Много это или мало? Много это или мало? Кто мне ответит? (Подходит к поэту). Как ты сказал, солдатик, — жизнь бесконечна?

Поэт кивает.

Серафима медленно протягивает ему руку.

Свет гаснет мгновенно.

ДИАЛОГ ВТОРОЙ

В свете двух прожекторных лучей (в начале действия) С е р а ф и м а  и коренастый человек с энергичным, ироническим лицом и твердым волевым ртом стоят друг против друга возле самого порога комнаты, остальная часть которой сейчас погружена в полную темноту. Это — х и р у р г. Цветов на столике уже нет.

Х и р у р г. Отлично выглядишь, Сима. Просто отлично! Само время отступило перед тобой.

С е р а ф и м а (спокойно, скрестив руки на груди). Я, кажется, уже сказала: меня нет дома.

Х и р у р г (с напускной веселостью). Слышал, слышал. А может быть, все же впустишь? (Показал на праздничную елку). В такой-то вечер…

С е р а ф и м а. Ты твердо обещал. Сто лет назад.

Х и р у р г. За давностью приговор мог бы ведь и утратить силу?

С е р а ф и м а. Ты обещал навсегда забыть сюда дорогу. Что бы ни случилось.

Х и р у р г. Все мои попытки когда-то решительно отвергались, и с тех пор годами честно держал слово. Могу я один-единственный раз проведать друга своей юности?

С е р а ф и м а. Здесь нет твоих друзей.

Х и р у р г (взял ее за руку). Даже бывших?

С е р а ф и м а (освобождаясь). Мы никогда не были просто друзьями.

На сцене становится светлее.

Х и р у р г. Я давно потерял право иначе называть те наши дорогие отношения…

С е р а ф и м а. Отношения? Оказывается, это так называлось?

Х и р у р г. Ну ладно, оставим. Измученный, уставший человек просто проходил мимо, возвращался из клиники — внезапный вызов к тяжелому больному — и увидел твое окно. Окно светилось ярко, но — почему-то мне показалось в этот раз — как-то очень одиноко. И еще показалось: сегодня меня ждут здесь, даже зовут к себе…

С е р а ф и м а (жестко). Нет. Это самое веселое окно во всем городе.

Х и р у р г. Так ли, Серафима?

С е р а ф и м а. Здесь живут двое дружных и счастливых людей. И больше никто им не нужен.

Х и р у р г. Хотел бы верить в это! (С большой искренностью). Мне стало бы легче жить, Сима.

С е р а ф и м а (с вызовом). И оба не имеют понятия о том, что такое одиночество.

Х и р у р г. Не слишком ли стараешься, Сима? Все-таки я немного знаю тебя.

С е р а ф и м а. Уже имел когда-то возможность убедиться в обратном.

Х и р у р г. Ты все та же?

С е р а ф и м а. Не меняюсь. Мое несчастье.

Пауза.

Сцену заливает полный свет.

Х и р у р г. Дело прошлое, Сима, у каждого из нас своя жизнь… Ты… никогда не жалела?

С е р а ф и м а. Нет, никогда.

Х и р у р г. А ведь мы могли быть счастливы вдвоем. Счастливы, как никто. Я знаю.

С е р а ф и м а (круто повернулась к нему, словно ударила по лицу). Вдвоем за счет третьего?

Х и р у р г (убежденно, с горячностью). Мы были слишком молоды, бедные послевоенные студенты, и все-все успели бы еще!

С е р а ф и м а (не слушая и продолжая свое). Потом — счастье за счет пятого, десятого, сотого? Чужие, чем они лучше своих?!

Х и р у р г (он потрясен). Вот как ты видишь все на расстоянии? Весьма смелые обобщения!.. (Помолчав). Где сейчас Евгений?

С е р а ф и м а (у нее перехватило дыхание). Зачем это кому-то знать?

Х и р у р г. Женя собирался встречать Новый год с друзьями в нашем кафе. Он там сейчас? Он звонил тебе?

С е р а ф и м а. Там. В кафе. (Немного торжественно). Позвонит без четверти двенадцать. (Язвительным тоном). Патрон вникает в личную жизнь студентов?

Х и р у р г (упавшим голосом). Серафима…

С е р а ф и м а. Да, Женя гордится особым вниманием своего патрона. Если бы он только знал…

Х и р у р г. Сима, послушай, Женя — очень стоящий, настоящий парень!

С е р а ф и м а. Для этого, только для этого, я и жила все годы. (У нее неожиданно вырывается). А он и в самом деле настоящий?

Х и р у р г. На пятом курсе отлично ассистирует мне. Уверен, что смогу без малейших поблажек оставить его при клинике. У Женьки голова и руки хирурга! Моя голова. Мои руки.

С е р а ф и м а. А сердце?..

Х и р у р г. И ты могла бы наконец признать, Сима: пусть с большим опозданием, но все ж я дал ему в институте ничуть не меньше, чем ты дома.

С е р а ф и м а. Ну вот что… (Борется с собой, сжимает ладонями горло). За все эти годы, за двадцать с лишним лет, я просила тебя о чем-нибудь?

Х и р у р г (с горечью). О поступлении сына в мой институт я узнал из списка, вывешенного в коридоре для всеобщего обозрения. Знаменитая твоя гордыня!

С е р а ф и м а. Теперь я прошу… Нет, требую.

Х и р у р г (обрадованно). Зачем же требовать, Сима? Твоя просьба… Значит, ты и в самом деле звала меня сегодня, хотела видеть?

С е р а ф и м а. Отныне Женя должен стать для тебя только одним из многих студентов. Одним из сотен.

Х и р у р г. Но…

С е р а ф и м а. Не смей выделять его и приближать к своей персоне больше других. (Не давая себя перебить). Никакого особого микроклимата. Никаких авансов по поводу клиники. Никаких восторгов и комплиментов.

Х и р у р г (с неподдельным возмущением). До сих пор, целых пять лет, я, выходит, все это делал только для себя? Замаливал старые грехи? Так сказать, блудный отец на коленях перед сыном?

С е р а ф и м а. Да, еще одно. Последнее. Запрещаю тебе когда-нибудь снова приглашать моего сына к себе домой.

Х и р у р г. Но позволь… Мой дом… Он открыт всегда и для всех.

С е р а ф и м а. Для всех — пусть.

Х и р у р г. Я зову по воскресеньям и других интересных своих студентов и аспирантов. Им нравится запросто бывать у нас дома, рыться в альбомах и в редкостных книгах, слушать записи старинной музыки, спорить со мной на равных. А Женьке нравится даже больше, чем всем другим!

С е р а ф и м а. Его ты больше не позовешь.

Х и р у р г (помолчав, через силу). Хорошо. Обещаю, хоть ничего не возьму в толк. И Женька этого никогда не поймет. Но знай, в клинике он и дальше будет работать со мной, операции на сердце — его будущее. И тут даже ты бессильна что-либо запретить!

С е р а ф и м а. Да, эти операции… К сожалению, у нас в городе больше не с кем.

Х и р у р г. Ты раньше молчала, долго молчала, хотя знала о нашем сближении. Почему же вот так вдруг?

Серафима молчит.

(С болью). Если мое участие в судьбе Жени, в его будущем, тебе так неприятно, могла бы давно найти меня на работе, написать, наконец, просто позвонить. Что-нибудь случилось?

Серафима молчит.

С тобой? С ним?

Серафима молчит.

В конце концов — Женя мой… (осекся) мой самый одаренный студент-дипломант. И я пока еще директор института! Что произошло, имею я право узнать?

С е р а ф и м а (отрывисто, сквозь зубы). Для вас, товарищ директор, ничего.

Х и р у р г. Я вижу, чувствую: ты чего-то боишься? За него боишься?

С е р а ф и м а (устало). Я сказала все, что хотела… раз мы уже встретились. Прощай. (Идет в глубину комнаты).

Хирург решительно направляется за ней и садится в кресло, всем своим видом показывая, что он здесь надолго.

Что это значит?

Х и р у р г. Меня сегодня привело сюда твое окно. И хочешь ты или нет, а выслушать меня, Сима, придется. Это слишком важно.

С е р а ф и м а. У тебя есть свой дом.

Х и р у р г. Там меня… могут не понять.

С е р а ф и м а (удивленно). А здесь — должны?

Х и р у р г. Здесь — да.

С е р а ф и м а (с еще большим недоумением). Я — должна? Я?

Х и р у р г. Да, именно ты. (Опускает голову в ладони).

С е р а ф и м а. О, какая поза! На нас что-то совсем не похоже.

Х и р у р г (сдавленным голосом, в той же позе). Запрещенный прием, Серафима.

С е р а ф и м а. Какой же это скверный, злой дядя посмел обидеть звезду местной медицины? Обошли с очередным награждением? Не дают персональной «Волги»?

Х и р у р г (вскинул голову). Два часа назад у меня на столе под наркозом умерла девочка девяти лет.

С е р а ф и м а (вздрагивает, подходит к нему). Прости. Прости меня, бога ради.

Х и р у р г. Операция на сердце. Врожденный порок.

С е р а ф и м а. Дура! Ох, какая дура. Старая дура и ведьма! (Хватает сигареты, закуривает, протягивает пачку хирургу). Ты виноват? Что-нибудь не так сделал? Ошибся?

Х и р у р г. Нет. На этот раз никаких упреков. Ни себе, ни другим.

С е р а ф и м а. Что же произошло?

Х и р у р г. С самого начала был только один-единственный шанс…

С е р а ф и м а. И все же ты?..

Х и р у р г (вскакивает, все время переходит с места на место). Слишком запущенный случай… слишком поздно привезли. Но этот один-единственный шанс был! Один на сто, но был, был! Я верил, и не мог, не имел права не испытать его, понимаешь?

С е р а ф и м а. А если бы отказался?

Х и р у р г (недоуменно). Отказаться?

С е р а ф и м а. Ведь все решал, наверно, ты сам?

Х и р у р г (вминает в пепельницу незажженную сигарету). В том-то и дело, что сам. В том-то и все дело!

С е р а ф и м а. А откажись — тот же исход?

Х и р у р г. Протянула бы неделю-другую… Девочка училась дома, в постели, ходили педагоги. Одна у родителей, живут где-то в глубинке.

С е р а ф и м а. Они уже знают?

Х и р у р г. Мать… Со слезами молила, чтобы непременно я. Только я! Другим не доверяет. Какие тут другие? Сейчас подкараулила в вестибюле, бросилась с кулаками. (Содрогаясь). «Говорили, ты бог… Убийца, мясник! Проклятый мясник!..»

С е р а ф и м а. Но ведь это все не так. (Кладет руку на его плечо). Успокойся, прошу тебя.

Х и р у р г. Для нее — все так.

С е р а ф и м а. За что же казнить себя? Ты и в самом деле не бог.

Х и р у р г. Девочка эта у меня не первая. Слишком часто, Серафима, убеждаюсь, что я действительно только слабый, беспомощный человек.

С е р а ф и м а (долго и проницательно смотрит на хирурга, думает о чем-то своем). И так — после каждой неудачи?

Х и р у р г. Неудача… Каждая из них — это чья-то единственная жизнь. Сердце, остановившееся в твоих руках. Видеть это самому, слышать его последний удар!

С е р а ф и м а. Замолчи.

Х и р у р г. И чувствовать себя самонадеянным негодяем…

С е р а ф и м а. Сейчас же замолчи.

Х и р у р г. Самозванцем, знахарем!

С е р а ф и м а. Но тех, кого ты спас, кому вернул весь мир на самом его краю… и ведь гораздо больше?!

Х и р у р г. Больше, меньше! У человека только одна жизнь. Одна.

С е р а ф и м а. Если бы ты отстоял только одного — это уже оправдание собственной жизни.

Х и р у р г (встал, засунул руки в карман, нарочито грубо). Выпить у тебя есть?

С е р а ф и м а. Выпить?!

Х и р у р г. Водка. Коньяк. Вино.

С е р а ф и м а. Ничего у меня нет.

Х и р у р г. Скорее!

Серафима отрицательно качает головой.

Значит, не дашь?

Серафима идет за вином.

Отставить. Все равно бесполезно. Ничто в таком состоянии не берет. (Ходит, обхватив голову руками). Проклятый мотор! Работает, гудит, гудит, сколько ни глуши. И спать совсем не могу.

С е р а ф и м а (не зная что сказать). Надо немедленно взять отпуск, уехать.

Х и р у р г (бросается в кресло). Удрать от самого себя? Куда? Может быть, знаешь такое счастливое местечко?

Пауза.

С е р а ф и м а. И все же, почему ты не пошел домой? Там ждут, волнуются.

Х и р у р г. Действительно — почему? Ведь жена давно согласна со мной.

С е р а ф и м а. Согласна? В чем?

Х и р у р г. Жена у меня умница. Ясная, светлая головушка. Все и всегда разложено по своим местам. Считает — надо это дело бросать ко всем чертям.

С е р а ф и м а. Что-то вроде табака. Захотел и, раз-два, бросил?

Х и р у р г. В нашем городе с десяток отличных, превосходных хирургов. Есть просто виртуозы.

С е р а ф и м а. Не хуже тебя, верно?

Х и р у р г. Да, ничуть не хуже. Почему же именно я? Почему не кто-нибудь другой?!

С е р а ф и м а. Ты прав.

Х и р у р г. Вот видишь…

С е р а ф и м а. В самом деле, почему ты? С какой такой стати?

Хирург растерянно смотрит на нее.

Что из того, что у человека редкостный талант? Это его личная собственность, и он вправе даже запереть ее на амбарный замок. Хочу — делаю операции, хочу — нет.

Х и р у р г. Сима!

С е р а ф и м а. Он не желает больше мучиться, глушить коньяком свои сомнения, казниться и не спать ночами.

Х и р у р г. Черт побери, это надо испытать, чтобы…

С е р а ф и м а. Да-да, он просто издерганный, смертельно уставший в борьбе с самим собой человек. И его большой талант — его большое несчастье. Понимаете, бывает, оказывается, и так: талант — несчастье.

Х и р у р г (он поражен этой мыслью). Никогда не приходило в голову… Может быть, и так, может быть…

С е р а ф и м а. А вы, те, кто безоглядно верили в него, как даже в господа бога не верят… Я вам что-то скажу под большим секретом. Человек этот когда-то ради собственного спокойствия готов был пожертвовать будущим сыном. И легко отказался от личного счастья. Почему же вы хотите быть ему ближе, дороже? По какому такому особому праву?

Х и р у р г (потрясенно смотрит на нее). Какая жестокость! Ты не в своем уме, Серафима…

С е р а ф и м а. Нет, ты просто помог мне сейчас понять нечто очень важное… Зачем тебе вдруг понадобился Женя?

Пауза.

Х и р у р г. Он не попал сразу из дому в наше кафе. Не дошел туда.

С е р а ф и м а (испуганно). Как — не дошел?.. Где же он сейчас?

Х и р у р г. Не волнуйся, Сима. Ничего такого не случилось.

С е р а ф и м а. Где Женя? (Трясет его). Ты что-то знаешь, сейчас же отвечай!

Х и р у р г. Женя позвонил мне из автомата, когда я уже собрался бежать в клинику. Хотел заранее поздравить с Новым годом. Я сказал, что девочке той очень плохо, что велел приготовить ее к операции, вызвал еще одного хирурга и сейчас же еду…

С е р а ф и м а (торжествующе). И Женя побежал туда!

Х и р у р г. Мы работали целый час. Мы благополучно проникли туда, куда проникнуть удается не так уж часто. Сначала получалось все, отлично получалось… Потом — катастрофа. Я… (Махнул рукой). Женя плакал навзрыд…

С е р а ф и м а. Плакал?!

Х и р у р г. Мы вместе вышли на улицу, и я заставил Женю надеть шапку и шарф. Он был в каком-то трансе, почти невменяем, и, знаешь, что сказал мне: «Все, это конец, профессор!» — «Конец — чему, Женя?» — «Вы, как хотите, а я закончу институт и буду удалять аппендиксы и вправлять грыжи. Это ведь тоже нужно людям… Зачем мне больше, чем всем? Зачем лезть вперед? Я тоже хочу, как другие, спокойно спать и не смотреть с презрением на свои бездарные руки!..»

С е р а ф и м а. Зачем мне больше, чем всем? Эти жалкие слова он посмел сказать и тебе?!

Х и р у р г (пораженно). Ты тоже слышала их?

С е р а ф и м а (очень тихо). Твоя наука… Этого-то я и боялась. А только что окончательно поняла: ты, ты незаметно, постепенно влил в него этот страшный яд сомнений!

Х и р у р г. Ах, Сима, Сима! Он и сегодня слышал от меня только одно: «Мы с тобой, Женя, самые счастливые на свете. В своей операционной мы умираем в каждый такой день, но зато в остальные… Поражения? Да, они дорого обходятся нам, но вчера в нашем деле были только пионеры, колумбы, теперь рядом — мы с тобой, десятки других, а завтра…»

С е р а ф и м а. Ты это говорил ему сейчас? В таком состоянии?

Х и р у р г. Я умею владеть собой. И все мои беды касаются только меня самого.

С е р а ф и м а (с трудом переведя дух). Ну так вот… Мальчик вовсе не так прост, как это кому-то кажется. Он долго щадил, жалел тебя. Женя знает все.

Х и р у р г. Знает?!

С е р а ф и м а. И говорил со мной.

Х и р у р г. Знает?! Но откуда? Я оберегал Женю от всего такого. Нет-нет, быть не может!

С е р а ф и м а. Скрыть это невозможно. Малодушие, — оно как проказа. И еще… твой дом.

Х и р у р г. Дома я тот же. (Его внезапно осенило). Жена? Но зачем ей было бы смущать, сбивать парня? Создать вокруг меня пустоту? Лишний козырь? «Смотри, даже молодые, горячие головы трезвеют. Ученики бегут от тебя!» Это, да?

С е р а ф и м а. Ты оставил Женю одного?

Х и р у р г. Нет, его нельзя было оставлять. Мы двинулись вместе. Пешком. Сквозь метель. И всю дорогу говорили. Обо всем. И… о тебе тоже.

С е р а ф и м а (невольно перейдя на шепот). Обо мне?.. Ты с Женей — обо мне?!

Х и р у р г (путаясь в словах). В том, как сложилась твоя жизнь, Сима… В общем… не мне тут быть судьей, не мне бросить камень…

С е р а ф и м а. К дьяволу сейчас мою жизнь! Что ты сказал Жене?

Х и р у р г. Мы ведь даже не знакомы с тобой…

С е р а ф и м а (с глубокой тревогой). Значит, он?

Х и р у р г (осторожно, исподволь). Сначала это был разговор на древнейшую и вечно юную тему: человек, его счастье и несчастье. У каждого смертного — своя звезда, которую ему уготовано открыть, — говорил я. — Именно ему! Первой или сотой величины, но — твоя, единственная… Тот, кто заблудился в жизни на кривых, случайных тропках, несчастен, — жаль его, беднягу, — но тот, кто твердо знает, зачем рожден на белый свет и сам отрекся от своей звезды, струсил перед своим призванием — несчастен вдвойне…

Серафима слушает его со все возрастающим вниманием и волнением.

Предать себя — предать всех! И наш с тобой случай, Женя, именно из таких. Больше, чем любой другой.

С е р а ф и м а. Кому ты говорил все это? Себе или ему?

Х и р у р г. Ты никогда, Женя, не простишь себе, если разменяешь алмаз на медяки. И поверь моему опыту: человек, не сделавший того, что должен был сделать, стареет и умирает гораздо быстрее…

С е р а ф и м а (медленно, выделяя каждое слово). Алмаз и медяки… Алмаз и медяки… А вот моя мать преотлично выглядит, и сердце у нее, как у самого Пеле! Так сказал тебе мой сын?

Х и р у р г (уклоняясь от ответа). Женя любит тебя. Очень любит.

С е р а ф и м а. И гордится?

Х и р у р г. Ты хочешь знать, что мне сказал Женя?.. — Моя мать удивительная, редкостная женщина. Жаль, что не довелось познакомить вас. Такие в наш трезвый век попадаются далеко не на каждом шагу. Знаете, на что она пошла, чем пожертвовала? Мы ведь всю жизнь с ней только вдвоем. Так вот, чтобы из меня выработался человек с кое-какими извилинами…

С е р а ф и м а (перебивает). И прекрасно живет — не тужит безо всякой персональной звезды?

Х и р у р г (стараясь смягчить удар). Ее работа тоже очень нужна людям. Мою маму уважают, хвалят на работе, отмечают, и ей хорошо.

С е р а ф и м а. Вот оно значит как… Я, жизнь моя оказались главным аргументом Жени? Его ответом на всю твою горячую проповедь?!

Хирург опускает голову.

(С беспощадностью к самой себе). Так вот какими сапогами-скороходами снабдила я в дальнюю дорогу своего единственного сына…

Х и р у р г. Сима… ты думаешь… мне лучше было сейчас промолчать?

С е р а ф и м а. Нет, я должна была узнать всю правду. Ты не имел права ничего скрывать.

Х и р у р г. Это — от всей души?

С е р а ф и м а (очень мягко). Ты его учитель. (Помедлив). Ты — его отец. И ведь именно поэтому ты сегодня здесь, у меня.

Х и р у р г (берет ее руки в свои, нежно целует). Спасибо, Сима. Никогда не забуду этих твоих слов.

Пауза.

С е р а ф и м а. Что же мы будем делать теперь с тобой, Серафима? Что? Не знаешь пока?.. Подумаем еще, хорошенько подумаем обо всем, да? (Хирургу, требовательно, с силой). А ты… Ты не посмеешь бросить самого дорогого своего дела? Ты понял меня, Михаил, — не посмеешь?!

Хирург молчит.

Да, ничего не отвечай сейчас, ничего.

Х и р у р г. Я, наверно, до сих пор люблю тебя, Сима. Вот такую… Тебя одну.

С е р а ф и м а. И ты не посмеешь вторично предать нашего сына?

Х и р у р г. Нашего сына? Ты сказала — нашего сына?!

С е р а ф и м а (глядя в одну точку). Предать себя — предать всех? Предать всех — предать себя?..

Свет гаснет мгновенно.

ДИАЛОГ ТРЕТИЙ

Вихрится, клубится, захлестывает все вокруг последняя декабрьская метель.

В сопровождающем его луче размашисто, не по годам молодо, шагает сильный и плечистый пожилой человек в свитере и куртке, с блестками снега на непокрытой голове и плечах. Счастливый, веселый, он идет, протянув руки к Серафиме.

Это — г е о л о г.

Он пересекает незримую границу комнаты — площадки.

Серафима включает гирлянду лампочек, и елка вспыхивает разноцветными огнями.

Г е о л о г. А вот и я, Серафима!

С е р а ф и м а (идет навстречу). Здравствуй, Петр. Я так долго ждала тебя.

Г е о л о г. Здравствуй, Симушка!

С е р а ф и м а. Здесь все ждало тебя столько лет. Это теперь твой дом.

Г е о л о г. Нет, Сима, я за тобой. Два дня на сборы. Только два. Сверх праздника начальство ничего не подарило. Украду, увезу, хоть в попоне поперек седла!

С е р а ф и м а. Может быть, хватит бродяжить в тайге?

Г е о л о г (оглядываясь, посмеивается). А что? Мысль! Уют. Прочный берег. Домашнее тепло. Хрупкая мечта начинающего пенсионера!

С е р а ф и м а. Ты все-таки уже не мальчик, Петр.

Г е о л о г. Что поделаешь, Симушка? Этот микроб бездомности отпущен человеку навсегда. Как врожденная глупость. Как длинный нос!

С е р а ф и м а (неуверенно, с опаской, повторяя слова поэта). А может ли человек всю свою жизнь только давать?..

Г е о л о г. Эх, Симушка, видела бы ты мою новую столицу на том лесном косогоре над Обью! Был мертвый поселок, пятнадцать домишек, давно брошенных лесорубами. А теперь — красный флаг на шесте, высоченная радиомачта. Издали нечто вроде полярной зимовки. И целый день по всей округе гремят взрывы. Это мои неутомимые мальчики-«сейсмики» выстукивают, выспрашивают тайгу, где она там еще прячет свои сказочные сокровища.

С е р а ф и м а. И ты во весь опор мчишься по бездорожью за рулем своего вездехода…

Г е о л о г. Вместе с тобой! В наш домик под радиомачтой и флагом. С очередной победной сейсмограммой. Сейчас мы передадим ее по радио в Сургут, в Управление.

С е р а ф и м а (протягивает ему фужер). Выпьем, дорогой бродяга. Для начала за встречу.

Г е о л о г (высоко поднимает фужер обеими руками). За тебя — за мое главное открытие. За мою самую большую находку, Серафима свет Николавна!

Медленно, глядя неотрывно друг другу в глаза, не чокаясь, выпили, поставили на столик фужеры.

С е р а ф и м а. За счастье!

Г е о л о г (восхищенно). Ты сегодня совсем, как девушка. Просто старшая сестра моей Ольки.

Серафима заливается счастливым смехом.

Нет, как молодая, юная мать. А это самое прекрасное зрелище в мире.

С е р а ф и м а. Подхалим, льстец. И ты хорошо выглядишь, Петр. Куда лучше, чем тогда, в Геленджике. Я так рада.

Г е о л о г. Что делать — положение обязывает! (Картинно расправил плечи). Я ведь объявил себя женихом. Есть какие-нибудь возражения?

С е р а ф и м а (со смехом). Невеста свою кандидатуру предложила уже давно. А жених вот сначала упирался.

Г е о л о г (словно удивляясь этому). Оказалось, что я не могу без тебя, Серафима. Ну, понимаешь, совсем не могу. А старик я упрямый и вредный. Это уже возрастное.

С е р а ф и м а. Я люблю тебя, Петр.

Вступает тихая музыка. Мелодия, которая звучала в первом диалоге, когда Серафима вспоминала о своих встречах с геологом.

Люблю!

Г е о л о г. Ты скажешь это сейчас еще раз.

С е р а ф и м а. Я люблю тебя, Петр.

Г е о л о г. Еще раз!

С е р а ф и м а. Мальчишка, совсем мальчишка. (Ласково треплет его волосы). Седой, лохматый мальчишка.

Г е о л о г (грозно). А кто это здесь недавно призывал меня стать на якорь?

С е р а ф и м а. Люблю тебя.

Г е о л о г. Я заставлю тебя, Симушка, повторять это тысячу раз в день. Твой словарь будет состоять только из этих четырех слов. Простых и самых необходимых, как хлеб и вода. Ты забудешь все остальные. И мне придется за полную тупость выгнать тебя с работы.

С е р а ф и м а. Наконец-то это пришло и ко мне…

Г е о л о г. Знаешь старую-старую притчу? Господь бог в свою хорошую минуту швырнул на землю человеческое сердце, заключенное в скорлупку, но она разбилась при падении, и обе половинки сердца долго, очень долго искали друг друга. И вот, наконец-то…

С е р а ф и м а (ходит, заложив руки за голову). Самая богатая, самая счастливая в мире.

Г е о л о г. Самая щедрая.

С е р а ф и м а. Самая бестолковая, самая глупая. От радости, от любви.

Г е о л о г. Самая мудрая! Все Аристотели, Платоны и Фейербахи — последние двоечники рядом с тобой.

С е р а ф и м а. Петр, от этого можно умереть…

Г е о л о г. Смерть? Что это такое? Не знаю такого слова. И не хочу знать. У нас с тобой еще вся жизнь впереди!

Серафима вздрагивает, останавливается, низко опускает голову.

(Словно не замечая ее состояния). У меня ведь завелась, Симушка, одна идея. Нахальная идея. Идея-фикс.

С е р а ф и м а (стряхнув с себя оцепенение). Что еще за такая идея?

Г е о л о г (тоном лектора). Еще с детских лет, из школьной географии вам известно, дорогие мои слушатели, что наша бескрайняя сибирская тайга переходит в тундру, которая простирается до самого Ледовитого океана. Есть все основания предполагать, что вышеупомянутая, сегодня еще совсем мертвая тундра таит в своих недрах не меньшие запасы нефти и газа, чем ее лесная соседка и сестра, и ждет, чтобы человек наконец пришел и разбудил ее… (Засмеялся). Ну, в общем, крайне заманчиво, Симушка, принять, так сказать, посильное участие… А в финале — заложить на самом берегу океана в соседстве с белыми медведями и тюленями этакий симпатичный город нефтяников, где моя Олька вчитывала бы юным гражданам свой инглиш. Ну, как идейка? Что-то есть?

С е р а ф и м а. Я, наверно, немного отвыкла от тебя… (Протягивает геологу обе руки). Здравствуй, Петр!

Г е о л о г. Здравствуй, Сима!

Наконец-то их руки соединились, наконец-то они прильнули друг к другу.

С е р а ф и м а. Послушай, дорогой человек. Где это ты пропадал всю мою жизнь?

Г е о л о г. Сам не пойму. Зато я принес тебе кое-что на елку. (Протягивает Серафиме большую кедровую шишку). Хороша? Чем пахнет?

С е р а ф и м а (старательно обнюхивает ее). Тайгой. Жизнью. Кочевьем. Верно это, что сибирский кедр плодоносит чуть ли не целых сто лет?

Г е о л о г. Двести! Двести лет! Иначе он бы засох от тоски.

С е р а ф и м а. Славный подарочек! Ты сам повесишь его на елку, Петр.

Геолог прикрепляет шишку к елке. Затем, как фокусник, будто из воздуха извлекает и с комической торжественностью демонстрирует пробирку с какой-то темной жидкостью.

Г е о л о г. А это что, Симушка? Угадаешь?

С е р а ф и м а. Первая нефть из района твоей столицы на Оби!

Г е о л о г. Отлично! Может быть, вы тогда, премудрая сударыня, знаете и как мы окрестили свою первую промысловую вышку?

С е р а ф и м а. Конечно, знаю. «Серафимой!» (Выхватывает у геолога пробирку). А мы и ее сюда. (Вешает на ветку, отступает, любуется). Нигде, ни у кого нет и не будет на елке таких сказочных украшений!

Г е о л о г (тоже оглядывая елку). А что?! Совсем, как у нас дома, в Сибири. Что же мы станцуем, Симушка, под новогодней елкой? Наш первый в жизни танец, а?

С е р а ф и м а (торжественно подняла руку). Ты не должен спрашивать у меня. Никогда! Твой долг только приказывать.

Г е о л о г. Приказывать? Зачем?

С е р а ф и м а. Да, просто подавлять меня своей железной мужской логикой и волей.

Г е о л о г. Подавлять — скучно.

С е р а ф и м а (шутливо). Я устала всю свою жизнь ходить в мужиках. Устала быть раскрепощенной женщиной. (Стучит по столику). Хочу в девятнадцатый век. Немедленно. Подать мне его сюда!

Г е о л о г. Рыцарские времена, пожалуй, в этом смысле еще лучше.

С е р а ф и м а. В моей жизни было двое мужчин, и оба оказались слабее женщин. (Вскидывая голову). У нас ты будешь решать все. За себя. За меня. За нас обоих. Итак, я жду.

Г е о л о г. Что ж, первый опыт. Шейк! (Самоотверженно, но довольно неуклюже, выполняет несколько па). Олька моя научила.

С е р а ф и м а. Ладно, так и быть, в первый и последний раз командую я. Добрый старомодный вальс. Иоганн Штраус.

Словно по ее велению, возникает музыка.

(Приседает в реверансе, потом хлопает в ладоши). Дамы выбирают кавалеров!

Они танцуют. Очень нежно, очень легко, едва касаясь друг друга.

Мне кажется, все это уже было когда-то, в какой-то другой жизни…

Г е о л о г. И мне кажется.

С е р а ф и м а. Или только еще будет?

Г е о л о г. Или только еще будет…

С е р а ф и м а. И не с нами одними.

Г е о л о г. Еще с какими-то людьми. Они даже не знают, что мы где-то есть на земле…

С е р а ф и м а. Что мы теперь навсегда вместе, что нашего счастья хватит теперь на всех, на всех, на всех!

Г е о л о г. Половинки сердец всюду ищут и наконец-то находят друг друга.

С е р а ф и м а (остановилась, мягко освободилась из его объятий). Извечный и глупый бабский вопрос. Почему мы не встретились раньше, давно? Десять, двадцать лет назад?

Г е о л о г. Вечная драма параллельных линий.

С е р а ф и м а. Могли бы однажды и пересечься! В виде особого исключения.

Г е о л о г. Увы, награда за все к человеку обычно приходит с большим опозданием. Скажем и так спасибо судьбе.

С е р а ф и м а. Веришь в судьбу, Петр?

Г е о л о г. Я старый, яростный фаталист. Кто-то там, на небеси, неуклонно заведует судьбой каждого из нас.

С е р а ф и м а. Этакий диспетчер с лучезарными крылышками?

Г е о л о г. Ангел, Симушка, — самая убогая и жалкая выдумка человека за всю его долгую историю. Тот диспетчер на верхотуре — с копытцами и рожками. Он поместил нефтяной институт в родном моем городе, на моей улице, и я стал геологом. Не надо было мучиться, выбирать… На экзаменах в аспирантуру он подкинул мне такие вопросики, что я с треском провалился, а затем с горя укатил в экспедицию. И навсегда возненавидел все ученые степени и звания…

Серафима смеется.

В Башкирии этот тип с рожками и хвостом подарил мне в начальники изрядного тупицу, и я сбежал от него в забытую богом приобскую Сибирь. Там, в Сургуте, на профсоюзной конференции, я растолковал докладчику, что мир не создал другого такого мастера показухи, как он, — после этого две обещанных мне роскошные путевки в Сочи отдали другому, я оказался «дикарем» в Геленджике и… кого-то встретил там на свою беду.

Серафима смеется.

Итак, уважаемые граждане, все наши удачи и счастливые случайности в жизни есть прямые или косвенные следствия наших же промахов, неприятностей, сумасбродных поступков, и, соответственно, наоборот…

С е р а ф и м а (вдруг посерьезнев). Петр, только правду. Слышишь, только правду! (Кусает от волнения губы). Тогда, в Геленджике, ты уже все понимал?

Г е о л о г. Что — понимал?

С е р а ф и м а. Ну, догадывался…

Г е о л о г. О чем я мог догадываться, Симушка?

С е р а ф и м а. Что я насочиняла себя… И что все у меня совсем не так.

Г е о л о г. Что не так?

С е р а ф и м а. Что я… что я заурядная конторская мышь. Мышка-норушка.

Г е о л о г. Бог мой, какая ерунда! Твою подпись я видел потом на многих листах проекта трубопровода, присланных нам из Днепровска.

С е р а ф и м а. Подпись исполнителя. На чужом проекте. Там есть и закорючка копировщицы.

Г е о л о г. А что значит вообще, так или не так? Где этот камертон — один для всех?

С е р а ф и м а. Значит, знал…

Г е о л о г. Разве это помешало мне полюбить тебя?

С е р а ф и м а. Можно просто полюбить женщину. Неизвестно за что. Даже пустую, суетную, вздорную. Разве так не бывает?

Г е о л о г (подходит к ней вплотную). Выдумала себя, сочинила?.. Но ведь это как раз и есть ты, настоящая. Это жизнь души! Она более жизнь, чем жизнь! Это — ты! Такой ты задумала, видела себя, такой хотела и хочешь быть… Остальное — бытие с его житейскими невзгодами, каверзами и подвохами…

С е р а ф и м а (отступила на шаг). И это говоришь ты? Ты?!

Г е о л о г. Да, что бы там ни твердили всякие умники, жизнь иногда бывает сильнее нас.

С е р а ф и м а. Великодушный, добрый человек… Ты придумал мне в утешение этого диспетчера с рожками и хвостом? Жизнь… Со школьной скамьи нам внушают: у тебя одна жизнь, одна, одна. Распорядись же ею так, чтобы потом не пришлось краснеть! Почему же лишь в конце жизни столько людей узнают, с чего им следовало ее начать?

Г е о л о г. Какой же это конец, Симушка?

С е р а ф и м а (голос ее пронизан болью). Ну, пусть зенит, все равно.

Г е о л о г. Что ты мучаешь себя, глупая девочка? Это ж я, отъявленный эгоист, просто хитрю и сманиваю тебя! С милым, дескать, рай и в шалаше, и прочие старые байки… Где это сказано, что непременный удел женщины с дипломом геолога проваливаться в болотах, поджариваться в пустыне, срываться с горных троп и (шутливо) только раз в году, в отпуск… видеть портниху и маникюршу?

С е р а ф и м а. А каков же, милый мой, ее удел?

Г е о л о г. Боже, если бы моя железная Олька услышала, что за ересь я сейчас изреку!

С е р а ф и м а. Она-то всегда кочует с тобой.

Г е о л о г. Ее дурацкий девиз: лучше заочный институт, чем заочный отец. Знаешь, Симушка, какими станут люди будущего?

С е р а ф и м а. Очень хотела бы знать, Петр.

Г е о л о г. Такими, как наши женщины сегодня.

С е р а ф и м а. Женщины? Именно — женщины?

Г е о л о г. Да. Вернее, матери. Кем бы они ни были: министром, продавщицей, геологом.

С е р а ф и м а (взволнованно). Почему — матери? Почему именно они?

Г е о л о г. Мать с ее самоотвержением… С таких вот лет (отмерил рукой над полом) мы видим больше всего ее, свою маму, больше всего слышим ее, свою маму, ей, своей маме, больше всего верим, чутко, ревниво следим за каждым ее шагом, словом, поступком. Я прав?

С е р а ф и м а. Больше даже, чем думаешь.

Г е о л о г. И если ей, матери, приходится сделать выбор, — пусть самый трудный, пусть в ущерб самой себе, — она знает одно решение: ради сына, ради дочки. Для нее это значит — ради будущего. Вот главный урок, который она дает нам, мужикам. Ради будущего!

С е р а ф и м а. Жизнь всегда выбор. Твердое «да» и «нет». (Напряженно вытянулась, смотрит геологу в глаза). Ну, а если мать все же совершила ошибку? В чем-то самом важном?

Г е о л о г. А тут они, эти Ольки и Женьки, судят без промаха. (Потянулся к бутылке). Итак, выпьем за матерей, у которых все мы в неоплатном вечном долгу. За их жертвы. За героинь, невидимых миру. И за их невидимые миру слезы!

С е р а ф и м а (останавливает его). Погоди. Может быть, ты еще не захочешь пить за меня.

Г е о л о г. Хоть три такие симпатичные бутылки!

С е р а ф и м а (берет его под руку, подводит к фотографии). Женьку ты знаешь. А это отец. И между ними, как мост, — моя жизнь…

Г е о л о г (у портрета солдата). Твой взгляд, Симушка. Твоя скрытая улыбка. Почему увеличила именно эту?

С е р а ф и м а. Потому что — последняя.

Г е о л о г. Отец не вернулся?

С е р а ф и м а. Вернулся. Но только в сорок шестом. После целого года в госпитале. А еще через год умер.

Г е о л о г. Случилось с ним в самом конце войны?

С е р а ф и м а. Да, уже в Берлине. Всю войну — без единой царапины. Снайпером был. Вот — осталась от него книжечка. (Показывает ее, раскрывает). Смотри, его записи. 1 ф., 2 ф., 3 ф… А в конце каждого месяца подбивал итог. Семь фрицев, девять, одиннадцать…

Г е о л о г. Бухгалтером раньше работал?

С е р а ф и м а. Сварщиком-верхолазом. Три довоенные домны и шесть мартенов в Днепровске — все его.

Г е о л о г. А мать, какой она была?

С е р а ф и м а. О, из комсомолок в красных косынках! В такой вот косынке и завещала себя похоронить… Когда мне исполнилось двенадцать, пошла на стройку к отцу. Хорошо помню: он где-то на самом верху, весь в огненных брызгах сварки, а мама внизу, цепляет стальные листы к стреле крана.

Г е о л о г. Что, не хватало одного заработка в семье?

С е р а ф и м а. Вечная ее тема! Но теперь-то я понимаю: была у мамы совсем другая причина, чтобы пойти на такую работу.

Г е о л о г. Какая же?

С е р а ф и м а. Подрастала я. И смотрела на нее во все глаза.

Геолог бросает на Серафиму быстрый, проницательный взгляд. Хотел что-то сказать, но сдержался.

(Неожиданно). А знаешь, Петр, отец, пожалуй, мог вернуться невредимым.

Г е о л о г. Это что же, зависело от него?

С е р а ф и м а. Оставались дни, считанные дни. После четырех лет такого ада… Только однажды я осмелилась прямо спросить: «Отец, что тогда заставило тебя сделать это?» Он сказал: «Кто-то должен был, девочка, а в роте — одни мальчишки, кутята со школьной скамьи…» Ну отец и вырвал у кого-то связку гранат и пополз к этому доту у самого рейхстага.

Пауза.

Г е о л о г. Симушка… Кажется, я понял теперь, что тебя мучает. Сын?

Серафима закуривает, напряженно следит за геологом.

Смог ли бы он, как дед? Сможет ли, если бы вдруг пришлось?

С е р а ф и м а. Ты знаешь, прошлым летом Женя с ребятами из стройбригады своего института был на целине, в Кустанае. И вот там, в совхозе, в засуху внезапно начался пожар. Огонь с каких-то построек мгновенно перебросился на детские ясли. Первым бросился туда мой Женя. За ним уже все остальные… Ты видел его руки, Петр. Руки хирурга — в таких ожогах.

Г е о л о г. А мне сказал — взрыв в лаборатории. Ты счастливейшая мать, Симушка. И мост действует вполне исправно!

С е р а ф и м а (тихо, словно про себя). Нет, боюсь, что мост этот треснул…

Г е о л о г. В чем ты можешь упрекнуть себя?

С е р а ф и м а (с мукой, пугаясь того, что хочет сказать). Похоже, мой сын — герой на час.

Г е о л о г. Твой Женька?! Дед гордился бы таким внуком.

С е р а ф и м а. Там были дети, обреченные на гибель. Там можно было отдать жизнь мгновенно. Там не было позади четырех лет ада. И там хватило вспышки на миг.

Г е о л о г. Что с тобой, Сима? За что ты хулишь парня? (Долго, в упор смотрит на Серафиму). Что-то с ним произошло потом?

С е р а ф и м а. Он испугался. Испугался себя. Испугался своего таланта. Своего призвания. Своего назначения. Скажи, есть на свете большая трусость?

Г е о л о г (подходит к Серафиме, обнимает ее). Симушка… ты знаешь не хуже меня. В молодости это случается со многими.

С е р а ф и м а. И с его мамой в том числе. Мост треснул, и Женя потерял опору под ногами.

Г е о л о г. Но в чем же парень провинился?

С е р а ф и м а. Он может чуть ли не каждый день спасать человеческие жизни, но не хочет платить за это своим покоем. Это не пожар на целине, и в обычное время он предпочитает быть, как все. Понимаешь — «как все»?! Как его преданная, самоотверженная мать, которая в остальном живет «от и до». Спокойно спать ночами, как она, не знать мук, неудач, терзаний. Во всем, как она. Зачем ему больше, чем другим?

Г е о л о г. Ах, Симушка!.. Пока мы дышим, мы еще можем все. И ты, и Женя. Вы оба. Вместе. Важно только твердо верить в это. Ты отдала сыну жизнь…

С е р а ф и м а. Дать жизнь, отдать жизнь. Это еще не самое большое, Петр. Люди будущего станут такими, как их матери сегодня. И как их отцы. Кто это сказал, мой вечный бродяга?

Г е о л о г (упрямо). Пока ты дышишь, ты можешь еще все. Надо только всегда помнить об этом.

С е р а ф и м а (прижалась к нему). Я поцелую тебя, Петр… (Обнимает, целует в губы). Скажи, как это все случилось с тобой… там?

Г е о л о г. Как случилось? Не знаю. (Удивленно). Это было как удар молнии в ночи. Как внезапное падение с обрыва… Я сделал еще шаг вперед и позвал тебя, Симушка. Громко позвал…

Крутая, лютая метель налетает, захлестывает всю сцену и комнату.

Геолог, с трудом оторвавшись от Серафимы, идет, уходит в метель, высоко подняв руку. Идет медленно, словно преодолевая не только ураганный ветер и снег, а и нашу способность забывать и постепенно примиряться со всем неизбежным.

С е р а ф и м а. Ты позвал меня… Я иду к тебе, Петр! Еду к тебе. Хотя тебя уже нет. В таежную твою столицу с красным флагом на шесте…

Геолог удаляется, прощаясь с нами едва заметным движением руки.

Мы дойдем, непременно дойдем и построим, как ты мечтал, солнечный город в тундре. У самого Ледовитого океана. И в нем будут жить мой Женя и твоя Ольга.

В бешеном кружении метели исчезает, растворяется могучая фигура геолога.

Ты дал мне счастье, Петр. Трудное, единственное. А счастье — это всегда новое великое испытание.

Метель резко прекратилась. В комнате полный свет.

Серафима сидит в кресле в той же позе, что и после телефонного разговора с Сургутом. На плечах ее платок. Она плачет, впервые плачет, дав себе полную волю.

Раздается телефонный звонок.

С е р а ф и м а (поспешно утирает слезы, словно кто-то может ее сейчас увидеть, рывком снимает трубку. Хрипло). Слушаю.

Громко звучит ликующий голос  Ж е н и, усиленный театральными динамиками.

Женя. Мама Сима? Я первый, да? Я обнимаю и поздравляю тебя!

С е р а ф и м а. И я тебя, сынка дорогая! Где ты, откуда говоришь?

Ж е н я. Откуда же еще? Из нашего «Гиппократа». Тут целая очередь к телефону. Мама Сима, самая хорошая на свете мама, я желаю тебе большого, настоящего счастья. Ты понимаешь о чем я?

С е р а ф и м а. И тебе самого большого счастья. Как я его понимаю. И чтобы быть достойным его.

Ж е н я. Он прилетел? И вы встретились?

С е р а ф и м а. Да, мы встретились… (С трудом сдерживая слезы). А у меня новости, Жень. Большие, важные новости.

Ж е н я. Наконец-то новости и у тебя! Я очень рад. Тут торопят, мамочка. Да здравствует эта ночь, да здравствуют новогодние чудеса! Увидимся утром, ма!

С е р а ф и м а. Увидимся утром, сын…

Громкие гудки в трубке.

Серафима молча стоит с трубкой, зажатой в руке, осторожно кладет ее на место.

На измученном осунувшемся лице женщины возникает слабая, еще совсем робкая улыбка.

Свет постепенно гаснет, на сцене темнеет совсем, и сразу же начинаются один за другим характерные телефонные звонки междугородней, а с ними и голоса, мужские и женские:

— Сима, родненькая? Это я, Ольга, со второго шебелинского промысла…

— Сима-Симочка, мы тут все, в Карпатах, дружно пьем за твое здоровье!

— С самым счастливым новым годом тебя, Серафима!..

И, вытесняя эти далекие и родные голоса, снова, как в самом начале, перекличка голосов на разных языках мира, и над всей страной и планетой — перезвон часов и колоколов.

Кремлевские куранты гулко, величаво и торжественно отбивают двенадцать. Новый год.

Новые испытания для всех нас в горе и счастье.

1968—1973 г.

ЕЕ ПЕРВЫЙ ШАГ

Драма в десяти новеллах и трех письмах

«Человеку нужен идеал, но человеческий, соответствующий природе, а не сверхъестественный».

В. И. Ленин

Сюжетная основа этой пьесы почерпнута из подлинных событий конца 1941 — начала 1942 годов в Киеве, почти за каждым из образов ее героев стоит несколько реальных людей. Однако не следует искать биографического тождества персонажей произведения с их прототипами, а также строгой документальности всех конкретных ситуаций драмы.

Автор

ДЕЙСТУЮЩИЕ ЛИЦА:

Л е н а — она же Лина Горбач.

С о н я — она же Оля Горбач.

М а р а т — он же Михаил Савицкий.

К о с т я — он же Володя Самчук.

Р и м м а — она же Поля.

П е т р  Г о р б а ч.

В е р а.

К л и н ч е н к о — он же немецкий офицер.

Х л е б н и к о в.

Ш т а н ь к о.

К у р а к о в.

К и л и н а  К а р п о в н а.

М а ш и н и с т.

П о м о щ н и к  м а ш и н и с т а.

Ж е н щ и н а  с  к о ш е л к о й.

Б о г о м о л к а.

В р а ч.

Е г о  ж е н а.

А л е к с е й  К у х л я.

П ь я н ы й  п р о х о ж и й.

П о л и ц а й.

Н е м е ц к и й  с о л д а т.

Действие происходит в Киеве в наши дни и в 1941—1942 годах.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДИСПУТ БЕЗ ПОДГОТОВКИ

Народный «Музей трудовой и боевой славы» в одном из районов Киева. Уголок военного зала. Скульптура воина, бросающегося в атаку. Плакат времен Великой Отечественной войны — «РОДИНА-МАТЬ ЗОВЕТ!». Стенд «ГЕРОИ НЕВИДИМОГО ФРОНТА»: фото подпольщиков, предсмертные записки, выцветшие листовки, раскрытые партийные и комсомольские билеты, крупный снимок разрушенного Крещатика.

Студенческую экскурсию ведет  С о н я, модно одетая миловидная девушка. Говорит искренне и горячо, но более привычно и бойко, чем хотелось бы, с легкостью заученного. Экспонаты рассматривают  п а р н и  и  д е в у ш к и  с портфелями и спортивными сумками. Вся их экипировка — на уровне века.

С о н я. Проходите, проходите, товарищи.

М а р а т. А куда мы, собственно, так торопимся, девушка?

С о н я. Итак, мы заканчиваем осмотр третьего раздела в музее нашего района — Великая Отечественная война. На этом стенде вы сейчас видели своих земляков, киевских подпольщиков. В те страшные дни фашистской оккупации они прошли свой славный путь до конца, без малейших раздумий и колебаний…

М а р а т (в сторону). Это — открытие.

С о н я (недовольно). Вы что-то сказали?

М а р а т. Нет. Ничего.

С о н я. Большинство из них отдали за счастье и свободу Родины самое дорогое — жизнь. Это были люди особого склада, сделанные из редкого, первосортного металла, прирожденные борцы по своему характеру. Наш с вами долг хоть немного походить на них. Помните, в жизни каждого всегда есть место подвигу!.. (Короткая пауза). Вопросы?

Молчание.

Всем все ясно? Тогда переходим к разделу: «Промышленность и культура». (Заглянула в блокнотик). Правильно я записала? Университет, физмат, пятый курс?

К о с т я. Все верно. Члены комсомольского бюро. Теперь ждите к себе весь курс.

С о н я. Прекрасно! Пройдемте же дальше.

М а р а т (подняв руку). Простите, минутку!

С о н я (украдкой взглянув на часы). Слушаю вас.

К о с т я. Водитель, осторожно — листопад!

М а р а т. Вы — экскурсовод штатный или на общественных началах?

С о н я. А в чем, собственно, дело?

М а р а т. Все на память. Все прозрачно-ясно и железно. И куда-то страшно спешим. А у вас самой, в прелестной вашей головке, — текст этот не вызвал ни одного вопроса?

Л е н а. Марат! За такие комплименты я отлучаю от церкви.

С о н я. Студентка пединститута. Инструктировали нас в райкоме комсомола. Представьте, были тогда и вопросы. Имею от посетителей музея несколько благодарностей. (Идет).

М а р а т (преграждая дорогу). Зачем же обижаться, милая? Все мы в вечном, неоплатном долгу перед отцами и дедами. Всегда и всюду — шапки долой! Отец мой, шахтер, вернулся с войны без руки. Дядя похоронен в Трептов-парке. Срочную я отслужил в Берлине и стоял в карауле у его могилы…

С о н я. Не пойму, чего же вы хотите?

М а р а т. Не слишком я верю вот в это самое: одни из «особого металла», еще чуть ли не с яслей фатально предназначены в герои, а другие…

С о н я. Я же совсем не в этом смысле!

М а р а т. И еще вот: «Без малейших раздумий и колебаний…» Это же — люди! А по слухам — колебания возникают даже в электрических сетях.

С о н я (почти с ужасом). Ставите под сомнение?

Р и м м а. Здоровый скепсис — последнее дуновение моды!

М а р а т. Скепсис, Риммуля, — щит трусов. А вот одних слов мне… Иногда мне мало даже поступков.

К о с т я. Ого! У нас в сборочном говаривали: «Что еще прикажете подать, сэр?»

М а р а т (подходит к стенду). Наша ровесница, вчерашняя студентка Лина Горбач стала в подполье разведчицей. Потом связной. С листовками, картами, медикаментами пробиралась к партизанам. Переправляла туда бежавших из плена…

С о н я. Да, для виду шла менять вещи в деревню.

М а р а т. Комсомолка. Долг перед Родиной. Ненависть к захватчикам. Вроде бы все ясно, Костя?

К о с т я. А разве — нет?

М а р а т (Соне). Лина сама выбрала подполье? Сама?

С о н я (растерянно). Не скажу, как-то не задумывалась.

М а р а т. К чему эту девушку готовила вся ее прежняя жизнь? Не понимаете? Сознавала она заранее, на что идет? Или ее неумолимо толкнуло потом? Что?

Л е н а. Да, как такое случается? Жил себе человек, попал в невыносимые условия, терпел, мирился с чем-то, и вдруг — больше не могу, не хочу!

Р и м м а. Подумать только, — всякий раз просыпаться с мыслью: «А если это мой последний день?»

Л е н а. Для меня, ребята, каждый день… Не умею я выразить.

К о с т я. Подарок судьбы?

Л е н а. Праздник! Открыла утром глаза — весь мир ждет меня, радуется, приветствует… Может, и эта Лина так чувствовала? А тут — война, немцы, выбор!

К о с т я. Какой выбор, какие колебания, когда все ясно?

М а р а т. Ты ведь всегда, Костя, с кулаками за правое дело?

К о с т я. Ну, случилось… в первый раз. С кем не бывает?

М а р а т. Ссориться с самим деканом? Да еще на бюро? Пусть уж другие. Комсорг, например. А товарищ ничего, просидит один семестр и без стипендии!

К о с т я. Не знал же я, что он болел. Думал — «сачкует».

М а р а т. Самая скверная штука, наверно, — этот «первый раз».

К о с т я. Ну, выбрали комсорга на свою голову!

Р и м м а. У меня дед погиб. В Карпатах. В отряде Ковпака. Хочу спросить что-то, не знаю только…

К о с т я. Детка, ты рождена, чтобы задавать миру вопросы.

Р и м м а (показывает на фото). Самчук Володя. (Соне). Я так поняла: сам, один то есть, стрелял в немцев?

Соня кивает.

А разумно ли это? Деду тоже пришлось как-то вести бой одному. Но он прикрывал отходивших товарищей.

Л е н а. Тебя, Риммуля, не было рядом с Володей!

Р и м м а. Зачем?

Л е н а. Чтобы дать ценные руководящие указания.

Смех.

Р и м м а. Но ведь мы всегда осуждали индивидуальный террор?!

Л е н а. Нет, ребята, один на один всегда труднее. Мой пример будет не совсем удачным, но другого пока не имею. Перед выпуском я хорошенько дала сдачи хамке-директрисе. За всех молчальников в классе. Потом страшно стало, плакала в подушку, — завалит на экзаменах, медали не видать. Зачем связалась, дура? А наказали ее. И здорово наказали!

Р и м м а. Только с отчаянья можно так, в одиночку!

К о с т я. Биография — в пять строк, а берешься судить. Человек погиб за Родину, значит, уже прав!

М а р а т. А если, допустим, погиб глупо, зазря?

К о с т я. Смерть равняет всех.

М а р а т. Нет, черт побери! Для меня вся штука в том, как человек жил. Каждый, я убежден, умирает так, как живет! В пустыне, Костя, растет только саксаул. Согласен?

Костя молчит.

Л е н а. Вот вам и всем все ясно, вопросов нет… Наверно, я элементарный примитив, но меня всегда потрясает, когда человек добровольно, сознательно идет на верную смерть…

Р и м м а. ЧП, братцы, — у отличницы отступления от нормы!

Л е н а (игнорируя ее реплику). Не вообще готовность когда-нибудь умереть за прекрасную, великую идею, а — сегодня, сию минуту! Вот как было на острове Даманском. Или партизаны во Вьетнаме. Че Гевара. Буду говорить откровенно, думайте, что хотите. Жизнь для таких людей — пустяк, ерунда, случайный дар природы? А если тут действительно совсем другое, то кто же тогда я со своей жаждой жизни? Самовлюбленная курица, которой не взлететь выше забора? Я болтаю чепуху?

М а р а т (очень серьезно). Нет, Лена.

С о н я. Стыдно слушать. Стыдно!

Л е н а. Стыдно? Часто произносите тут разные слова… Высокие, святые. А вы, комсомолка, будущий педагог, могли бы вот так? Скажут: «Надо!», и сейчас же, вот как стою, — подставить свою грудь под пулю?

Все смотрят на Соню.

С о н я. Я?

Л е н а. Вы. Ты.

С о н я. Честно, совсем честно? (После паузы). Не знаю… Чтобы ответить, надо что-то большое испытать, узнать себя… А что я видела? Все как по маслу. Детсад, школа в родном селе, к стипендии родители досылают еще две…

М а р а т. А что бы ответили вы в райкоме?

Л е н а. Марат!

С о н я. Не знаю. Тоже не знаю…

М а р а т (Соне). А на тебе, кажется, еще рано ставить крест. Там, в начале зала, — письмо одного майора к своим дочерям. Майор Горбач. Просто совпадение, однофамильцы?

С о н я. Отец Лины. Она передала в музей три его письма.

М а р а т. Так Лина Горбач уцелела?

С о н я. Да. И живет в Киеве. Я думала, вы знаете.

К о с т я. Много мы обо всем этом знаем! Дикари с физмата.

Л е н а. Жива… И чем она занимается сейчас?

С о н я. Инженер. Мосты строит. У нас и за рубежом.

Р и м м а. И, наверно, была знакома с Володей Самчуком?

С о н я. Жили совсем рядом. На Тупиковой и Предмостной.

К о с т я (Марату). А мы, товарищ комсорг, ежедневно ходим по этим улицам из своего общежития в университет и…

М а р а т (оглядев всех, возбужденно). Кто-то из мудрецов сказал: великие идеи рождаются сразу во многих передовых умах. Что, если нам создать поисковый отряд «Один стенд музея»?!

К о с т я. Чужие мысли читаешь, товарищ комсорг.

Р и м м а. О, встретиться с такими людьми! С глазу на глаз, без трибуны…

Из соседней комнаты появляется  д е в у ш к а.

Д е в у ш к а (шепотом). Соня, что же ты? Опаздываем в театр!

С о н я (не слушая). Возьмете меня в свой отряд?

М а р а т. Ты — Соня? (Протянул руку). Марат. Берем ее, люди?

Студенты шутливо голосуют. Соня по-детски прижимает руки к груди.

Л е н а. Я тоже за отряд, за поиск. Но почему-то очень волнуюсь. Я всегда волнуюсь и даже теряюсь, когда встречаюсь с чем-то таким… с тем, что больше, выше меня. Опять я что-то не то говорю, да?

ПИСЬМО ПЕРВОЕ

Просцениум. Справа в луче прожектора  М а р а т  с тетрадью в руке.

М а р а т. В эту вот тетрадку я переписал все три письма майора Петра Горбача. Письмо первое. 1924 год. Июнь. Жена Горбача с двумя девочками были тогда в отпуске в деревне у своих стариков.

Правый прожектор гаснет, вспыхивает левый. Стол. Рулоны чертежей, книги. Горит, часто мигая, настольная лампа. Г о р б а ч  пишет и читает сам себе вслух. Ему под тридцать.

Г о р б а ч. Дорогие мои люди, милые мои девочки! Хорошо бы, Маша, чтобы цидулка эта не затерялась и Линка-бамбулинка и Олька-бараболька сами бы прочитали ее, когда подрастут. Сегодня в моей жизни самый большой день после того, как в памятном январе по ленинскому призыву приняли мужа вашего и отца в ряды РКП(б). В партию большевиков, единственно справедливую на всем свете! Только что я вернулся с берегов Днепра, с торжественного открытия Цепного моста. Первый мой мост! Да еще какой. И где, — в Киеве! Из чего собирали, тебе, мама Маша, известно. Маловеры, нытики из старых спецов смеялись, шельмовали инженерами в буденновках, ледоходом пугали. А сегодня вот покатились трамвайные вагончики по мосту имени революционерки Евгении Бош. Люди с заводов тысячами пришли. Кумачовые стяги, оркестры. Малые дети на руках… Нас, молодых инженеров, даже качали. А больше всего, конечно, Патона Евгения Оскаровича, беспощадного профессора моего, автора проекта и главного душевного энтузиаста великого этого начинания. Кто-то со временем, может, и скривится: «Подумаешь, достижение…» Неправда! Не просто, дети мои, трамвайчики побежали — соединили мы два берега Украины. Металл и хлеб. После такой разрухи, при такой еще лютой бедности… Знаете, за что я люблю свое дело? Всю жизнь — соединять мне один берег с другим. А значит, и людей делать друг другу ближе… Куклу, что умеет глаза закрывать, непременно куплю тебе, Линочек. А сейчас сам ложусь. Последние ночи все там, на берегу. Да и свет вот-вот выключат. Целую вас и стариков. Ваш папка Петя.

ТОТ ЖЕ ДВОР

Двор большого дома, кирпичная стена с пожарной лестницей.

Мощные ветви дуба. Черная от времени скамейка с недостающей планкой. Повторяются элементы оформления музея, но в укрупненном и трансформированном виде. Текучие, расплывчатые контуры взорванного, сгоревшего Крещатика. Боец, идущий в атаку, лишен бронзового величия, — он в тяжелом, неравном сражении, голова забинтована. Плакат «Родина-мать зовет!» наполовину оборван.

Это — двор, город, время, каким их увидят чуть позже наши  с т у д е н т ы, пришедшие сюда  с е г о д н я. А пока, в первые минуты, на сцене только скамья, дуб и узорчатая дрожащая тень невидимых деревьев.

М а р а т. Посидим в холодке. После семинара — совсем не худо.

Одни садятся на скамью, другие бродят по двору.

Л е н а (оглядываясь). Впервые мы были тут почти две недели назад. Вечером. Сколько тени теперь.

Р и м м а. А на улице пекло. В октябре!

К о с т я. Еще раз спрашиваю, Марат. Что нам нужно сейчас, в отсутствие Лины Петровны, в ее дворе?

М а р а т. Терпение и выдержка создают мужчину.

Л е н а. Знаете, ребята, я попрошу назначение на Тянь-Шань. На перевалах — снег, в долинах — сады цветут. Потом в Арктику переведусь. Полгода день, полгода ночь.

Р и м м а. А я не люблю контрастов. Мне нравится Прибалтика.

С о н я. Здесь хорошо сидеть с кем-нибудь под звездами…

К о с т я (подсаживается, шутливо обнимает). Я, Сонечка, нежный.

С о н я (освобождаясь). Когда уже в космос полетят в одном корабле мужчина и женщина?

К о с т я. Марат, у меня сегодня еще секция бокса!

М а р а т (невозмутимо). Эти орехи и каштаны посадили сами жильцы. Я спрашивал их. В сорок пятом. В День Победы. Поехали в питомник и привезли целую машину саженцев.

Р и м м а. Даже у нас в селе теперь уже никаких следов войны…

К о с т я. Через год Лина Петровна вернется с Кубы. Справишься у нее насчет следов!

Л е н а. Да, не повезло. К тому времени разлетимся кто куда.

Р и м м а. Вот только вдо́вы все помнят, плачут ночами.

С о н я (обняла дуб). Дуб этот уже тогда был стариком.

М а р а т. И скамейка стояла. Все чинят ее, красят.

Р и м м а. А я удивляюсь. Рухлядь же… Иногда так трудно бывает понять людей!

М а р а т. Лина в сорок первом на сколько старше тебя была?

Р и м м а. Тогда взрослели быстрее.

Л е н а. Две недели, почти каждый вечер, мы встречались с подпольщиками, старые отчеты читали, воспоминания Лины. Наши прежние представления… Как не похожи они на жизнь! Нет, теперь я не смогла бы задать Лине того вопроса!

С о н я. Какого это вопроса?

Л е н а. Спрашивать о цене жизни? Когда почти все ее товарищи, ее сестренка… когда она сама только чудом…

К о с т я. Вопросы, вопросы! Кажется, я знаю, в чем тут дело. (Вскочил на скамью).

Все смотрят на Костю.

Лене нужны сразу снег и цветущие сады. Римме — ровное постоянство. Меня интересует структура почвы на Луне. Соню — любовь в межпланетном корабле.

С о н я. Болтун…

К о с т я. И у каждого индивидуума — свои проклятые вопросы номер один. В сорок первом и семьдесят первом. Нет таковых — нет и человека! Летучая мышь! Где же она, заветная эта шкатулка с разгадками, пригодными для всех? Не имеется оной! И слава богу. Что же остается делать? Рыть, копать своей лопатой, как некогда говаривал мастер Фомич. Непременно своей. Благодарю за внимание, леди и джентльмены! (Соскочил со скамьи).

М а р а т. Теперь ты понял, Костя, зачем мы снова здесь?

Костя отрицательно качает головой.

В том же дворе, в тот же день и час, когда все началось…

К о с т я. Хочешь сказать… Все это могло бы случиться со мной? С тобой? С ней и с ней?

М а р а т. Да, родись мы на четверть века раньше. (Обходит сцену, обводит ее рукой). Деревьев этих еще нет. Один лишь старый дуб. Октябрь сорок первого. Мы с вами — парни и девчонки тех лет. Юрию Гагарину только седьмой год…

Перемена света. Возникает декорация «Сорок первый год». Вступает музыка «Идет война народная».

Костя исчезает. Как и все в дальнейшем, он появляется потом в другой одежде, внешность же остается неизменной.

М а р а т. Киев в плену. Немцы уже наводят бинокли на Москву.

Р и м м а. Этот плакат… Где я его видела?

Л е н а. Слышите? Запах гари, каменной и железной гари…

Несколько характерных взрывов.

М а р а т. О, из окон еще бросают гранаты в немецкие танки!

Качаются какие-то жуткие тени.

С о н я. Что это? Виселицы на улицах?

С чемоданчиком в руке входит  К о с т я  в старой, замызганной лыжной куртке, в широченных брюках.

Л е н а. Володя Самчук? Да мы же читали об этом! Чемоданчик, одет во все чужое. И сейчас встретится с Линой…

Лена отделяется от остальных, исчезает.

М а р а т. Опять не застал ее дома. Уже во второй раз.

Костя — В о л о д я  С а м ч у к  садится под дубом, читает газету «Українське слово».

С а м ч у к. Ого, уже голуби им мешают! Кто не перебил своих турманов и мохначей, будут считаться «совицким шпионом». Ясно, к стенке. Выбор небольшой, за все к стенке! Вот — «за укрытие теплых вещей, необходимых армии-освободительнице»… О, какие вдруг нежности! Студентов мединститута сердечно приглашают явиться для продолжения занятий… Хотел бы я знать, что за подвох тут?

Через арку-подворотню входит  Л и н а  Г о р б а ч. Мы без труда узнаем в ней Лену. Легкое пальто раструбом, как носили в те годы, стоптанные туфли. Старомодная вещевая сумка.

(Совсем тихо). Линка, Линка-бамбулинка…

Л и н а. Володя, Вовка?! Похудел, как похудел… Но жив, жив! Вечность прошла… (Подошла, на секунду прижалась).

С а м ч у к. Один месяц, Линок.

Л и н а. Почему не сказал Ольке, где искать тебя? Как ты опять оказался в Киеве? Нет, нет, ничего не отвечай, идем!

С а м ч у к. Здесь поговорим.

Л и н а. Но дома же только сестренка!

С а м ч у к (усаживает на скамью). Глаза одни остались. Самые большие и красивые глаза во всей сорок третьей школе.

Л и н а. А тебе не опасно тут… слишком долго?

С а м ч у к (встряхнул чемоданчик). Слесарь-водопроводчик коммунального отдела городской управы.

Л и н а. Слесарь управы… Ты!

До вступления в действие в новом обличье остальные студенты как бы исполняют задачу хора.

М а р а т. Научный доклад аспиранта Владимира Самчука директор института физики огласил в Париже на международном конгрессе.

Р и м м а. Ты уже и в институте этом побывал?

С о н я. А как Самчук оказался здесь?

М а р а т. До последнего дня рыл окопы в Голосеевском лесу. В составе студенческого батальона.

Л и н а. Я совсем одна сейчас, Вова. Как в дремучем лесу.

С а м ч у к. И сегодня с тряпками — на толчке?

Л и н а. Меняю на хлеб. На молоко для Ольки. Ты же видел ее…

С а м ч у к. Из-за сестренки и осталась?

Л и н а. Полиомиелит, костыли… Отец с июля на фронте. Ты уходил с последними? Потом — окружение?

С а м ч у к. И дарницкий лагерь.

Л и н а. Бежал, пробивался к нашим?

С а м ч у к. Колючка, пулеметы на вышках, овчарки… Не вышло. Потом… В первые дни солдаткам разрешали забирать из лагеря мужей. (С иронией). «Солдат Иван — ни в чем не виноват…»

Л и н а (напряженно). Разве у тебя?..

С а м ч у к. Почти не знал ее. Соседка по дому. Добрая душа. Искала своего, не нашла, ну и…

Л и н а (отстраняясь). Поэтому и не оставил адреса?

Молчание.

С о н я. Клянусь, она любит его!

М а р а т. У тебя в голове только одно.

С о н я. Любит.

Р и м м а. Или презирает?

Л и н а. Так… (Разглядывает Самчука). Подлецом, предателем ты стать не мог, нет. Значит, просто… Почему бы еще и самому не побывать с научным докладом в Париже?

С а м ч у к. Там, в коммунальном отделе, я на самом лучшем счету. Ты знаешь — все умею своими руками. Мог бы кое-куда устроить и тебя.

Л и н а. Любовницей к гауляйтеру Коху?

С а м ч у к (встает). Рангом ниже. Как раз подбирают в его особняк горничных и официанток. Знающих немецкий.

Л и н а (потрясенно). Еще кое-где работаешь? Совмещаешь?

С а м ч у к. Уже с неделю мы с одним парнем орудуем в этом самом особняке в Липках, меняем трубы парового отопления. Нужен там на будущее свой человек. С постоянным доступом в самые заветные апартаменты.

Лина непонимающе смотрит на него.

Взрывное устройство с часиками уже на месте. Пронесли по частям. Господин Кох пока проживает в Ровно. Когда пожалует в Киев, неизвестно. Через день-два меня там уже не будет. И тогда кому-то другому придется… Тик-так, тик-так!

Л и н а. Ты сошел с ума, Володя!

С а м ч у к. Если нормален весь этот мир.

Л и н а. Для таких вот затей ты и рвался из лагеря?

Самчук усмехается. Пауза.

С о н я. Марат, она молчит, а человек прямо предложил…

Р и м м а. Я бы так же прямо ответила.

С о н я. Что ответила бы?

Р и м м а. Еще совсем не жила… Страшно!

М а р а т. А ему что — сто лет?

Л и н а. У кого есть такое право — посылать другого почти на верную смерть? Кто послал тебя туда?

С а м ч у к. Я, Линок, волонтер-одиночка. Кошка, которая всюду ходит сама по себе… Искал других. Подпольщиков. Знаю, где-то они должны быть. Но пока — никаких концов.

Л и н а (опустив голову). Нет, Володя. Не смогу я.

С а м ч у к. Кто-то же должен… Я, ты… Пусть прозвучит первый громкий сигнал! Эти палачи возомнили себя здесь господами! Мы нагоним им такого страху… Из берлоги самого хозяина!

Л и н а (садится). Нет…

С а м ч у к (тоже). Не спеши, Линок. Подумай. Хорошо подумай. Встретимся завтра.

Л и н а. И завтра я не стану другой…

Р и м м а. Жестокий человек. Куда и на что он ее зовет!

М а р а т. Может быть, и он любит ее?

С о н я. Любит и?..

М а р а т. Ты еще совсем-совсем маленькая, Соня.

Р и м м а. Или старуха?

М а р а т. Она нравилась еще одному человеку.

Марат исчезает со сцены.

Л и н а. Сестра, Олька… Она пропадет, погибнет без меня!

С а м ч у к. Не подумал об этом… Совсем не подумал. Эх!

Л и н а (кусая губы). Но не только это, Володечка…

Самчук предостерегающе кладет ладонь на ее руку.

Нет, скажу. Я умру от страха, от ужаса. Еще ничего не сделав. И все погублю. Вот…

С а м ч у к (встает). Я не должен был. Прости.

Л и н а. Что же дальше, Володя? Что же будет со всеми нами?

С а м ч у к. Это зависит и от нас самих.

Л и н а. Я больше не увижу тебя?

С а м ч у к. Может быть, мне придется уйти из города. (Сжал ее повисшую руку, ушел).

Лина смотрит ему вслед, беззвучно плачет. Двором проходит  С а в и ц к и й  с ведрами в руках. Это — Марат.

С а в и ц к и й. С пустыми ведрами я. Не боишься, Лина?

Л и н а. Что еще может случиться?

С а в и ц к и й. О, слезы?!

Л и н а. В самом деле, господин Савицкий. Слезы — сейчас?

С а в и ц к и й. Когда-то ты называла меня Мишей.

Л и н а. Кто мог когда-то представить вас, господин управдом, в одной автомашине с немцами?

С а в и ц к и й. А все остальное… можно было себе представить?

Пауза.

С о н я. Помнишь, Риммуля, письмо инженера Горбача? Вместе с ним Цепной мост строил и отец этого человека. Вместе воевали в гражданскую, вместе учились и вступали в партию.

Р и м м а. А теперь вот как скрестились дорожки детей…

Л и н а. Что помешало вам уйти на фронт? Наконец, просто выехать из города?

Савицкий иронически усмехается.

Не простили старой обиды?

С а в и ц к и й. С начальников отдела моего отца сняли, из партии — вон. Так он и умер. А если бы не твой отец, не его высокое заступничество…

Л и н а. Где сейчас мой отец, а где — вы?

С а в и ц к и й. Ты плакала? Почему?

Л и н а. Обокрали на базаре.

С а в и ц к и й (не поверил). Только что тут был Володя Самчук. Зачем приходил?

Л и н а. Приглашал в компанию. Бросить парочку бомб в гауляйтера Украины — Коха.

С а в и ц к и й. О, ты еще способна шутить?! Живет Володя там же?

Л и н а. Нет, нет! Женился и куда-то переехал.

С а в и ц к и й. Самчук — и в Киеве сейчас?..

Л и н а. Застрял на окопах в Голосееве.

С а в и ц к и й. И где же он теперь работает?

Л и н а. Отличиться хотите? Выслужиться?

С а в и ц к и й. Лина, послушай. Мне удалось достать для вас продуктовые карточки. Вечером занесу.

Лина с презрением смотрит на него.

Ольку хоть немного подкормишь.

Л и н а. Только посмейте зайти! (Уходит).

С а в и ц к и й. Володя в Киеве! И Лина все знает о нем.

Во дворе появляется  Х л е б н и к о в, в черной шинели железнодорожника, с канцелярской книгой под мышкой. Слуховой аппаратик с проводком к батарейке.

А, Хлебников! С чем сегодня пожаловали?

Х л е б н и к о в. Циркулярчики вам из управы, господин управдом. А для жильцов — повесточки разные.

С а в и ц к и й. Расписаться в кондуите?

Х л е б н и к о в. Уже и печать требуется. Строгости пошли.

С а в и ц к и й. Что ж, пройдемте в кабинет. (Идет).

Х л е б н и к о в (тихо). Ведра подбери, Миша. Нервы.

Савицкий неторопливо возвращается за ведрами.

(Громко). Хорошая у вас служба. Кабинетик свой. А мне вот целый день тротуары шлифовать. (Натужно кашляет).

С а в и ц к и й (вполголоса). Иван Федорович, тут еще один стоящий человек неожиданно появился в городе…

ТИХАЯ ОБИТЕЛЬ

Вечер, опущены маскировочные шторы. За окном то шумит, то затихает дождь. Лампочка горит вполнакала и вдруг вспыхивает неестественно ярко. Этот вздрагивающий больной свет и перепады дождя создают ощущение призрачности всего существования.

«Боженковские» тахта и письменный столик. Патефон с поднятой крышкой. Возле него в кресле-качалке хрупкая, тоненькая девушка  О л я  Г о р б а ч, которую мы знали как Соню. К креслу прислонены костыли. На стене портрет отца с матерью в далекие молодые годы. Л и н а  крутит регулятор репродуктора-«тарелки». Хриплые, малоразборчивые звуки.

О л я. Не старайся, Линок. Брось.

Л и н а. В это время, Оленька, передают всякие приказы. Целый день кто-то сидит и придумывает, что бы еще, запретить.

О л я. Идиоты. Ждать и верить запретить нельзя.

За окном выстрелы. Лина, стремясь заглушить их, усиленно крутит регулятор.

(Сжавшись). Вот опять стреляют.

Л и н а (у окна). Показалось, Олюшка. Это хлопают ставни под ветром. На первом этаже. Октябрь. Ветер.

О л я. Раз-два, и нет человека…

Л и н а. Уверяю тебя, девочка, ставни!

О л я. Кого-то еще застрелили… Может быть, будущего Шостаковича или Чкалова? Вчера в парке была перестрелка. Говорят, выследили кого-то… Как раз когда ты отлучалась. Соседка снова видела тебя на Предмостной…

Л и н а. Глупости. Володи уже давно там нет.

Снова стрельба. Теперь уже автоматные очереди.

О л я. Я не сидела бы вечерами возле репродуктора.

Л и н а. Ах, Олюшка!

О л я. Конечно, на руках сестра-калека…

Л и н а (садится рядом). При чем здесь ты? Как все просто, — выбежала на улицу и закричала: «Ненавижу их, хочу мстить, возьмите меня к себе!» Да?

О л я (упрямо). Я нашла бы этих подпольщиков.

Л и н а. Утром — на базар. (Идет в другую комнату). Надо заранее посмотреть.

О л я (нервно). Шкаф уже совсем пустой, Лина! Совсем.

Л и н а. Знаю, малыш.

О л я. Тогда вернись. И поставь пластинку с Гилельсом.

Л и н а. А в буфете хоть шаром покати.

О л я (приподнимаясь). Ни одной папиной вещи тыне тронешь!

Л и н а (возвращается). Что ты! Просто хотела на тот же предмет еще раз обозреть… наши туалеты.

О л я. Я пересчитала все его сорочки, белье. Слышишь? А костюмов у папы только два. Еще покойная мама покупала.

Л и н а. Глупыш. Наживем потом всего втрое.

О л я. Нет, не смей трогать!

Л и н а. Когда папа уходил… он сам велел.

Оля тянется к костылям, Лина хочет помочь ей.

О л я. Я сама, сама. (Встает). Даже если велел… Пока его вещи на месте, я знаю, отец вернется. И с ним вернется все.

Л и н а. Ладно, не волнуйся. Пусть будет по-твоему. Сядь со мной.

О л я. Прости. Нервы. Этот свет, дождь… (С помощью сестры устраивается рядом с ней на тахте).

Л и н а. Я иду работать. Уже договорилась.

О л я. И я ничего не знаю об этом?!

Л и н а. Вот уже знаешь. В фотоателье. Ретушировать.

О л я (волнуясь). Ты поклялась: раньше дам руку себе отрубить, чем уложу для них хоть одну балку в мост!

Лина гладит ее по щеке.

Там немцы дают масло, настоящий хлеб, сахар. Если обманешь, если — ради меня… Все равно узнаю, и… (Показала на окно).

Л и н а. Сумасшедшая! Фотоателье. Ретушь, только ретушь. (Вскакивает). Поставить Гилельса?

О л я. Передумала. Там, на диске, «Катюша». Заведи.

Л и н а. Опять?

Оля кивает. Лина пустила патефон. Звучит песня, с которой у всех связано столько воспоминаний.

О л я. Тише. Еще тише.

Лина выполняет. Девушки, обнявшись, слушают.

(Шепотом). Когда-то эта песня казалась мне безвкусной… Почему ты, Линок, стала строителем мостов? Потому что — папа?

Л и н а. Мы во многом похожи с ним. И нравится большей частью нам одно и то же. Для пассажира мост — это просто некое сооружение. Что-то грохочет под колесами, ночью мешает спать. Для нас мост — это… Он преображает все вокруг, жизнь приходит в сибирскую дремучую тайгу, в монгольскую желтую степь, где мы вместе побывали. Мост соединяет людей, сокращает расстояния, уплотняет, что ли, спрессовывает время. Иногда мне кажется — с каждым моим мостом жизнь людей должна становиться не только удобнее, но — ты не смейся — и чуточку красивее, радостнее… И это делает меня счастливой. Почему ты вдруг спросила?

О л я. Просто так. Давно собиралась.

Л и н а (подходит к столику). Убрала свои учебники?!

О л я. Что теперь будет со мной, Линок?

Л и н а (помолчав). Кончится эта страшная война. Вернется с победой папа.

О л я. Да!

Л и н а. Люди придут с войны еще лучшими, чем были. Еще более честными, верными, добрыми.

О л я. Да!

Л и н а. Ты в пединститут хотела. Поступишь! Врачи придумают новые чудесные средства, ты выбросишь это (кивнула на костыли), и для тебя прозвучит…

О л я. Первый звонок в моем первом классе!

Л и н а. А мы обе выйдем замуж. За хороших, просто чудесных ребят. Они непременно уцелеют на войне, чтобы нам не остаться старыми девами. (Подходит к полке). Книги на стол?

О л я. Потом. Я сама. (Смущенно). Пожевать бы чего-нибудь?

Л и н а. Как же это я? С утра немного картошки осталось.

Звонок в парадную дверь.

О, кто-то к нам на гуся с яблоками! (Выходит).

О л я. Ушла бы с отцом в его понтонный полк. И ее узнала бы вся страна! Во всем-то я обуза для сестры… Вот и теперь… Или скрывает что-то?

Возвращается Лина с молодой красивой монашкой  П о л е й. Она снимает платок, и видно, что это — Римма.

Л и н а. Что за дурацкий камуфляж, Полинка?

О л я (восторженно). Не понимаешь?

Л и н а. Конспирация? В самом деле?

П о л я. В монастыре я, девочки, на Подоле. (С вымученной развязностью). Послушница! Обхохотаться можно, да?

О л я. Ты шутишь?

П о л я. Вот-вот, смейтесь до упаду!

Л и н а. Бред какой-то… Ты — и в бога уверовала?!

П о л я. В кого и во что же еще верить сейчас?

О л я. Христова невеста! А любимый на фронте.

П о л я. Не смейте, слышите?! (Брызнули слезы). Я пойду.

Л и н а. Пришла — садись. А мы-то все в доме нашем думали, — доверчивая дурочка, прямо из мединститута угодила в немецкий эшелон…

П о л я (садится). Мордочка моя… (Сквозь зубы). «Освобождаю вас, прелестное дитя, от благородного труда на благо фатерланда». Сволочь носатая, напомаженная! «Сегодня же отпразднуем это событие в моей маленькой уютной квартирке…» (Закрыла лицо руками).

Л и н а. И ты?..

Полина низко опускает голову.

(С внезапным сочувствием). А потом больше не смогла?

П о л я. Хотела в тот же вечер задушить, зарезать его, совсем пьяного…

О л я. И тоже не смогла?!

П о л я. Хозяйка квартирная… Отвела в монастырь. К подружкам.

О л я. А у тебя нет подруг? Не к кому было прибежать?

П о л я. Все равно он нашел бы меня. А чего им стесняться? (Истерично). Москву вот-вот возьмут, все рухнуло, одних вешают, других волокут в постель! Где наша армия? Убежали, бросили скотам этим на потраву?!

О л я (тихо, яростно). Вон отсюда, дрянь.

П о л я (вскакивает). Верно, дрянь, дерьмо! А вы — чистенькие, хорошие. Вас не посылают в каменоломни, не распинают в…

Л и н а. И как тебе там — в тихой обители?

П о л я. Хорошо. Учу идиотские молитвы. Игуменья, старая стерва, подносила фашистам хлеб-соль. Целую руку ей. Часами вместе с другими, — на коленях. Отмаливаю, что комсомолкой была, слугой антихриста…

О л я. На коленях?!

П о л я. Думала — не выдержу. Ничего, получается.

О л я. Я — дура.

П о л я. Нет, ты-то самая счастливая. Потому что…

Л и н а (перебивает). Зачем пришла?

П о л я. Проведать. Была у хозяйки. Белье свое взяла.

Л и н а. Что ж, проведала. Оправдалась. Своих помоями облила. Все?

П о л я (протягивает книжечку). Билет мой комсомольский. В белье прятала. Считайте, исключили вы меня.

Л и н а (отступая). Кто это — вы?

П о л я. Конечно, вы тут с ребятами с улицы… Ты, Лина, старше, умнее. Авторитет имела у всех. Кому же еще сейчас быть секретарем?

Лина молчит.

Такой, как я, — не признаешься?

Л и н а. Я — секретарь.

Оля изумленно и восторженно смотрит на нее.

(Берет билет, раскрывает). С шестнадцати лет? Спрячь надежно.

П о л я. Не место мне, нет.

Л и н а. Много там, в монастыре, таких, как ты?

П о л я. Половина, наверно.

Л и н а (возвращает билет). Приходить к вам можно?

Поля кивает.

Жди. А пока скажи всем своим дурехам: наши вернутся. И скоро. И Москву никогда не отдадут.

П о л я (идет к дверям). Значит, ждать? (Уходит).

О л я. Линок!

Л и н а (бросается в кресло). Секретарь! Что я могла сказать ей, такой вот — растоптанной, несчастной?!

О л я. Лина, я хочу знать правду.

Л и н а. Какую еще правду, девочка? Чем я лучше ее? Разница только в том, что верю и жду и что монастырь устроила себе на дому…

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ПИСЬМО ВТОРОЕ

Просцениум. Яркие вспышки электросварки на невидимом нам заводском дворе. Проплывает тень мостового крана, несущего мостовую конструкцию. На скамейке, подложив книгу, пишет  Г о р б а ч. Устойчивый загар человека, не привыкшего к кабинетной жизни. По тогдашней моде на нем рубашка-апаш, широкие брюки, сандалии.

Г о р б а ч. Дорогие мои девочки! Сегодня как раз два месяца, как торчу на заводе. Здесь, наверно, и отмечу очередную свою дату. Ровно сорок пять! Нарком прислал телеграмму — возвращайся скорее, принимай под начало новый трест. Но мы с Леней Савицким дали себе слово довести тут дело до конца, заставить заводчан основные элементы моста сварить, дедовскую клепку изгнать навсегда. Люто ругаемся с ними, а дело все же помаленьку идет. Сильно похудели, но это нам на пользу… Видела бы ты, Линка, что это за красотища — ферма с блестящими серебристыми швами, без единой заклепки! Помнишь, как через бурелом в тайге пробивались — и пробились! — когда ты была на практике у меня? Похожее чувство и сейчас. Такая уж судьба, дорогие: больше в разлуке, чем вместе. Зато живу, а не копчу небо! Отпишите, помогают ли Олюшке новые лекарства? Ходят ли и теперь к ней педагоги и ребята? В какой стадии твой диплом, Линочек? Дети пишут, Машенька, — перетруждаешься домашней возней, врачей не слушаешь. Опомнись, не то уже сердце, как в молодости, когда бетономешалку крутила! Вот состарюсь, стану на якорь, буду помогать тебе во всем и внуков нянчить. Только бы войны не было, что-то не нравятся мне газетные сообщения. Ладно, в случае чего — обломаем гитлерюге и рога и копыта. Целую крепко.

АТЕЛЬЕ «СЧАСТЛИВАЯ МИНУТКА»

Бывшее государственное фотоателье. Подсобка и павильон разделены консолем с ситцевой занавеской на кольцах. Деревянная камера на треноге, софиты, кресла. Во всем изрядное запустение. Зато на витрине (в обратном порядке) читается броская надпись: АТЕЛЬЕ «СЧАСТЛИВАЯ МИНУТКА». ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ПОРТРЕТЫ — АЛЕКС КУХЛЯ.

Ноябрь, холодно. В подсобке  Л и н а  в наброшенном на плечи ватнике сортирует, раскладывает в конверты видовые открытки. Стремительно входит К у х л я, суетливый человечек неопределенного возраста с профессиональной, словно приклеенной улыбкой. Все время перебегает с места на место. На груди «ФЭД».

К у х л я. Сколько же у нас открыточек для продажи на улицах готово?

Л и н а. Комплектов — без двух сто.

К у х л я. А в россыпи?

Л и н а. Шестьсот. Города, курорты, памятники.

К у х л я. Дело! Что же ты, золотце мое, хоть в перерыв погулять-подышать не выйдешь?

Л и н а. С работы — на работу, и то жутко смотреть.

К у х л я. Да, гранд-улицы были. Европа, люкс!

Л и н а. Спрошу что-то, Алексей Иванович. В газетах пишут — партизаны, диверсанты, их работа. У своих-то как могла рука подняться?

К у х л я. Дурочка ты, Лина Петровна? Или прикидываешься?

Л и н а. А правда, немцам какой смысл? Навечно же сюда пришли.

К у х л я. Давай сообразим. Взрывы на Крещатике когда начались?

Л и н а. Через три дня…

К у х л я. Успели господа коммунисты до этого хоть самую малую шкоду немцам в городе причинить? То-то! А у шефа жандармерии на столе — что лежит? «Особая розыскная книга СССР»! По одному Киеву, может, тыщи две фамилий. Нужен им предлог, чтобы расправиться с этими-то фамилиями?..

Л и н а. На такое решиться?

К у х л я. А пожар в рейхстаге? В своем-то Берлине?

Л и н а. Долго мне еще ума у вас занимать, Алексей Иванович.

К у х л я (подсел). Те открыточки, что отобрал я вчера, те самые — штрафные, особые, они — где?

Л и н а. Здесь, в столе. Отдельно их спрятала.

К у х л я (проверяет на выбор два-три конверта). Не спутай, золотце, ненароком! (Изобразил петлю на шее). У них галстуков пеньковых на всех хватит!

Л и н а. Обо всем-то вы вовремя подумаете. Другой бы вообще без внимания. Остались от Советов открыток горы, и ладно, — пусть валяются.

К у х л я (вскочил, пробежался). Пятнадцать процентов от сбыта обещал? Двадцать будешь получать! (Подсаживается, помогает Лине). Только ног и горла не жалей.

Л и н а. Вы для какой же газеты до войны работали?

К у х л я. А для всех. На своих хлебах. Король спортивного репортажа!

Л и н а. А не скучно? Все одно да одно?

К у х л я. Зато теперь перед освободителями чист и непорочен, яко дева Мария. Футбол-баскетбол… Ухватила?

Л и н а. Неужели предвидели?

К у х л я (рвет открытку). Здание правительства! Не то чтобы предвидел, а рук не замарывал. (Рвет еще одну).

Лина заглядывает.

Арсенальскому восстанию памятник. А вернутся вдруг «товарищи» — опять порядок. Я — что? «Улыбнитесь, агушеньки, сейчас птичка вылетит!»

Л и н а. Допускаете и такое?

К у х л я. Кто есть для себя истинный оптимист? Не знаешь? Человек, который всегда мирового потопа ждет! Ухватила мысль? В управу городскую я поскакал! (Вскочил, исчез).

Л и н а (ходит). Этот уж точно в розыскную книгу к немцам не попадет. При всех властях — один бог: собственная шкура и полная утроба. Пусть весь мир обрушится, меня бы камешком не задело! (Выдвигает ящик стола). Особые, штрафные… Что же делать теперь? Как уберечь их, куда девать?

В павильон входит  С а м ч у к, в плаще и шляпе. Очки и небольшие усы заметно изменили его внешность.

С а м ч у к. Кто тут производит… эти самые портретики?

Л и н а (выбежала на голос). Володя, ты?! (Осеклась, разглядев). Тебя преследуют? Скрываешься?

Самчук знаками спрашивает: «Мы одни?» Лина кивает, ведет его в подсобку.

С а м ч у к. Так… работаешь, значит, здесь? А я за фото. Для паспортной липы. (Козырнув). Геннадий Королев. Инспектор городских парков.

Л и н а. Инспектор? Там, в особняке… все сорвалось?

С а м ч у к. Понимаешь, Линок… В общем немцы случайно пронюхали, что за товарищ такой их любимый слесарь. Спасибо, человек один из полиции, свой, перехватил до работы, предупредил.

Л и н а. А кто же… кто должен был там часы пустить?

С а м ч у к. Та женщина. Что из лагеря вызволила.

Л и н а. Ты и теперь с ней?

С а м ч у к. Ни одного дня вместе не были.

Л и н а (подавляя радость). Почему же так упорно скрывал свой адрес?

С а м ч у к. Эх, Лина, я и чужие стараюсь забыть.

Л и н а. Инспектор… Инспектор парков… Я так и подумала: «Это, может быть, он, Вовка!»

С а м ч у к (невинным тоном). О чем речь?

Л и н а. Эти афишки на улицах… В парках над Днепром убиты два немецких офицера, гулявших вечером с девушками. За поимку «бандита» — пять тысяч марок!

С а м ч у к. Подозрение, конечно, лестное, но…

Л и н а. Почему же тогда ты не ушел из города?

С а м ч у к. Это мой город и сейчас.

Л и н а. Тебе, наверно, было бы… удобнее гулять вечерами… тоже… как немцы, вдвоем?

С а м ч у к. Я инспектирую парки только днем.

Л и н а. Еще совсем недавно… ты доверял… сам предлагал.

С а м ч у к. Дело прошлое, Линок.

Л и н а. Знаешь, зачем они взорвали весь центр? Предлог! Им нужен предлог. Для расправы с тысячами наших людей!

С а м ч у к. Я должен пока сидеть смирно, Лина.

Л и н а. Как мне смотреть в глаза Ольке? Куда спрятаться от них? Оля почти презирает меня!

Самчук молчит.

(Оскорбленно). Сейчас придет шеф и сделает снимок.

С а м ч у к. Что это за открытки на столе?

Л и н а. Печатали их тут когда-то. Буду продавать на улицах. (Открывает ящик). Эти посмотри, Володя.

С а м ч у к (взял одну). Ленин?! На броневике?

Л и н а. Здесь мы с отцом когда-то… Снимались на память.

С а м ч у к (перебирает открытки). Кремль. Мавзолей. Впервые увидел в двадцать седьмом… Мы с мамой в бесконечной очереди. На шее красный галстук. Стиснуло горло, сжал свои кулачки…

Л и н а. А это Ульяновск. Сидела за его партой в бывшей гимназии. (Как о чем-то фантастическом). Премировали путевкой на Волгу, в плавучий дом отдыха…

С а м ч у к. Скульптуры работы Андреева? (Рассматривает). Я возьму одну, эту, да?

Лина собирает открытки, прячет в стол.

А что же дальше?

Л и н а. Шеф отобрал. Хочет уничтожить.

Самчук в упор смотрит на нее.

Как я могу помешать? Два дня уже думаю, думаю…

С а м ч у к. Стоять, смотреть, как рвут, сжигают, топчут это?

Л и н а (нервно, возбужденно ходит). Помешать? Помешать… Как? (Смотрит в окно). Алекс мой возвращается.

Лина и Самчук быстро переходят в павильон. Вбегает  К у х л я, потирая руки.

(Заполняя квитанцию). Фото на паспорт, Алексей Иванович.

К у х л я. А у меня, золотце, порядок. Читай! (Дает бумажку). Может, заодно, молодой человек, и кабинетную открыточку?

С а м ч у к. Находятся сейчас такие… чудаки?

К у х л я. Жизнь, молодой человек, — она никогда не прекращается. Вот — усики у вас. Выращиваете?

С а м ч у к. Усики? Верно! (Двусмысленно). Вся жизнь в них.

Кухля усаживает Самчука, фотографирует.

Л и н а (читает вслух). «Городская управа разрешает господину Кухле и лицу им уполномоченному производить на улицах продажу видовых открыток в неограниченном количестве…»

К у х л я. Все. Благодарю. Получить послезавтра.

Л и н а. Надеемся еще видеть вас своим клиентом.

С а м ч у к (в тон). Да сбудутся все ваши замыслы! (Уходит).

К у х л я (покрутил пальцем у лба). Немного того, а?

Л и н а. Если признать, что весь мир нормален. (Идет к себе).

К у х л я (удивлен ее непривычным тоном). Как, как?

Входит  В е р а  со щеголеватым  н е м е ц к и м  о ф и ц е р о м. Она вызывающе хороша собой, одета с большим вкусом. Кухля спешит им навстречу.

О ф и ц е р. Вы — хозяин ателье с таким удачным названием?

К у х л я. К вашим услугам. Желаете сделать портреты?

В е р а. Нет, у нас дело несколько иного рода…

Лина прислушивается, чуть отодвинув занавеску.

К у х л я (заметался). Господа присядут?

В е р а. В храме искусства, господин Кухля, предпочтительнее стоять. Немецкий друг подарил мне отличную камеру.

К у х л я. О, «Цейс», наверное? Сказка, мечта!

В е р а. Столько интересных сюжетов сейчас! Очень много снимаю. Нельзя ли пополнить у вас запасы пленки и бумаги? К сожалению, в магазинах даже для герра гауптмана…

К у х л я. Видите ли, и я получаю все под отчет.

О ф и ц е р. За приличной компенсацией дело не станет.

К у х л я. В случае чего могу сослаться, герр гауптман?

О ф и ц е р. О, да! Управление СД, отдел II — А. Карл Гейнц.

К у х л я. Пять пленок и десять пачек бумаги — устроят?

В е р а. Желательно бы вдвое больше, господин Кухля.

О ф и ц е р. Гонорар — полностью в рейхсмарках.

К у х л я (просияв). Лина Петровна!

Голос Лины из подсобки: «Да, шеф. Я все слышала».

Приготовьте. (Идет в подсобку). Мой ретушер.

В е р а (громко). Пожалуйста, Карл, подумайте, что еще можно сделать для такого милого и лояльного человека.

О ф и ц е р. Желание дамы — закон, дорогая.

Возвращается Кухля, вручает покупку.

К у х л я (получая и пересчитывая деньги). О, герр гауптман!

О ф и ц е р. Надеюсь, еще встретимся, господин Алекс.

Кухля, кланяясь, провожает гостей. Входит  Л и н а.

Л и н а. Милая дамочка. Сюжетов много интересных! А щедрый этот господин — из гестапо. Ухватили?

К у х л я. Уф, потного страха набрался я вначале… Вдруг в подсобку заглянет, в стол, а?!

Л и н а. Избивает, расстреливает, наверно, тоже с улыбочкой.

К у х л я (метнулся). Сейчас же займемся, спалим те проклятые открытки! Чтобы и следу не осталось!

Л и н а. Вы — что? Тут, в помещении?!

К у х л я. И то. Окна заклеены. За три дня не выветришь.

Л и н а. Кто ни зайдет, — сразу же подозрение. Листовки, документики палили?

К у х л я. Как же нам быть-то?

Л и н а. Вынесу во двор. В клочки их — и на помойку.

К у х л я. Во двор?.. Умница. Действуй!

Лина идет к себе, торопливо заворачивает в бумагу пачки открыток.

(Бегая по сцене). А дамочка эта — люкс, дорогая штучка! Самый ходкий товар теперь. Дура ты последняя, Лина Петровна, извини уж меня. С таким-то профилем-анфасом!

Л и н а (входит с пакетом). То умница, то дура. (Выходит).

К у х л я. Аккуратно там действуй! (Один). Из гестапо, значит?! Сам намекал: еще увидимся, приходи, мол, если что…

ЧТО СТРАШНЕЕ ВСЕГО

Обстановка 3-й картины. Снова вечер. О л я  в кресле. Рядом  Л и н а. Она только что пришла. На коленях у Оли открытки.

О л я. Я хочу знать все-все. Мельчайшие подробности!

Л и н а. Все же сошло благополучно.

О л я. Линочек!

Л и н а. Ну, дождалась, пока мой прелестный Алекс испарился, и в сумерках — снова во двор… Осмотрелась, достала сверток из-под бревен, спрятала под ватник. И пошла себе. (Шутливо). Гордая и независимая!

О л я. А на улицах?

Л и н а. Что на улицах?

О л я. Даже не проверяли документов?

Л и н а (явно выдумывая). Словно заворожило. За всю дорогу — ни одного патруля.

О л я. Вечером?

Л и н а. Только возле оперы какие-то фазаны в фуражках с золотом. Шагаю навстречу: «Это и сейчас мой город!»

О л я. А у самой душа в пятках?

Л и н а (смеясь). Душа бессмертна, Оленыш. Что ей сделается? А через двор наш я уже почти бежала.

О л я (перебирая открытки). Только подумать. Сейчас ему было бы всего семьдесят. Столько лет еще жить бы да жить, работать! Что для тебя дороже всего в Ленине?

Л и н а. Дороже всего?

О л я. Ну, да, именно для тебя лично?

Л и н а. Любовь к людям. Любить все человечество довольно легко. А вот отдать сердце каждому — тебе, мне…

О л я. А справедливость?

Л и н а. Так это же одно и то же!

О л я (снова перебирая открытки). Что же мы сделаем с ними?

Л и н а. Да, как понадежнее их спрятать?

О л я. Если за обоями? Там, где отклеились.

Л и н а. А что? Мысль! Они — вроде памятника. Спрятали, сохранили от гибели. И вернули потом на место.

О л я (думая о чем-то своем). Да, памятник можно только спрятать… Что же еще? (Помолчав). Ты когда начинаешь?

Л и н а. Завтра. На Соломенке. Я — коммерсантка. Кино!

Звонок.

(Убирает открытки в стол). Кто бы это? (Выходит).

О л я. Нет, не имею я права такое советовать ей… Почему меня лично ничто не пугает? Потому что сама ничего не могу? Самое страшное — это бессилие…

Входит  Л и н а  с  М и х а и л о м  С а в и ц к и м.

С а в и ц к и й. Здравствуй, малыш.

О л я. И ты не спустила его с лестницы?

Л и н а. Сил не хватит.

С а в и ц к и й. Я сяду? Ведь приглашения все равно не будет? (Садится, механически раскрывает шахматную доску).

Л и н а. Зачем пожаловали?

С а в и ц к и й. Как твои дела, Оля?

О л я. Вас о чем-то спрашивают!

С а в и ц к и й (так же механически расставляет фигуры). От меня потребовали списки всех жильцов, которые имеют высшее специальное образование и уклоняются от работы.

О л я. Соберите фигуры, Савицкий.

С а в и ц к и й (протягивает бумагу). Распоряжение коменданта города — генерала Эбергарта. Придется указать твою профессию, Лина. А также служебный ранг и партийность Петра Максимовича. Умолчу я, донесет дворник. Он приставлен и ко мне. Понимаешь ты, чем все это пахнет?

Л и н а. Германия. За саботаж.

С а в и ц к и й. Допустим, я сошлюсь на болезнь Оли. На то, что она нуждается в уходе. Но господа из комендатуры не слишком чувствительны. Что будем делать?

Л и н а. Сыграем?

С а в и ц к и й. Что такое?

Л и н а. Партию в шахматы!

С а в и ц к и й (принимая вызов). Я силен в этом деле.

Л и н а. Я тоже. (Садится к столику). Первый ход мой. Все-таки дама. (Двигает пешку).

Каждая последующая реплика совпадает с ходом.

Вы учились в политехническом, Савицкий. На последнем курсе. В июле бросили. Почему?

С а в и ц к и й. Там не понравились мои «вольные разговорчики» о войне. Сразу же вспомнили отца и — по совокупности — попросили, так сказать, выйти вон.

Л и н а. А в управдомы приняли без всяких?

С а в и ц к и й. Кто же тогда соглашался на такую прозаическую работу? У меня, с клеймом «нечестивца», не было выбора. Лошадка в опасности!

Л и н а (парируя ход). Вижу. И в этой должности сразу поладили с новыми хозяевами?

С а в и ц к и й. Лучше уж я, чем кто-то другой. Тут можно творить не только зло…

Л и н а. Гарде! Надеетесь на их вечное царство?

С а в и ц к и й. А я закрылся. Лина, ты знаешь, что случилось с Володей Самчуком?

Л и н а (опрокинула фигуру). Что с ним могло случиться?

С а в и ц к и й. Он пытался взорвать особняк гауляйтера Коха.

Л и н а (пошла явно наобум). Чепуха. Самчука нет в Киеве.

С а в и ц к и й. Грубая ошибка. (Бьет). Гестапо обнаружило взрывное устройство. Володя с товарищем попали в засаду… Отстреливались…

Лина вздрагивает, но двигает фигуру.

Через три хода — верный мат.

Л и н а (смешала фигуры). Что-то плохо соображаю. Устала.

С а в и ц к и й. Второй был убит. Володю ранило в руку. Осадили его квартиру. Где он теперь…

Л и н а. Это знаю я? И скажу вам? Чтобы избежать Германии?

С а в и ц к и й. Говорить ничего не нужно.

Л и н а. Ах, вот что?! Что-то передать ему? Готовите заручку на будущее?

С а в и ц к и й. Вчера взяли ту женщину, которая вызволила Самчука из лагеря. В гестапо иногда не выдерживают и здоровые мужчины. Если она знает, где скрывается Володя…

О л я. Откуда вам все это известно?

С а в и ц к и й. Все поняла, Лина? А ты завтра отправишься в немецкую строительную фирму «Гамбек». Предъявишь диплом, и уже через день будешь работать инженером.

О л я. Она не пойдет туда.

С а в и ц к и й. Да, придется восстанавливать мосты, но они останутся и потом. А в Германии попадешь на военный завод. И своими руками — снаряды, мины, бомбы…

О л я. Там, в «Гамбеке», тоже можно творить не только зло?

Л и н а (раскрывает двери). На службе кадим дьяволу, а дома, втихомолку, — свечку боженьке? Я не знаю, где искать Володю. К сожалению, не знаю. И я не буду, Савицкий, строить и чинить мосты. Те, по которым идут к фронту немецкие поезда. Я презираю и ненавижу оборотней. И стыжусь того, что вовремя не разглядела вашу трусливую заячью душу. Мы ведь… друзья детства!

С а в и ц к и й (складывает фигуры). Я рискну, Лина. Тебя не будет в списках. А если ты… если ты случайно встретишь Володю, скажи ему об аресте той женщины. (Быстро выходит).

Л и н а (вполголоса). Так вот почему он так вел себя со мной…

О л я. Кто?

Л и н а. Я думала вслух? (После паузы). Володя.

О л я. Значит, все-таки видишься с ним?! И скрывала это?

Л и н а. Оля, что ты теперь думаешь о Савицком?

О л я. Мне кажется — вначале он… проверял, испытывал тебя.

Л и н а. Савицкий — меня?

О л я. Пойдешь ли к немцам. Чтобы спастись от Германии.

Л и н а. Подпольщик? Савицкий?! Нет. Ничего он не забыл и не простил. Эти люди чертовски злопамятны. Сегодня они с нашими врагами. Если встречу Володю, скажу ему: «Вот кого ты должен опасаться больше всех!» (Достает из стола пакет с открытками). Теперь я знаю, как мне поступить!

О л я (восхищенно). Ты возьмешь и эти открытки завтра с собой? Тебе не страшно?

Л и н а. Самое страшное, Оленыш, ничего не делать, когда со всеми случилось самое страшное.

В ПЕРВЫЙ РАЗ

Ветреный промозглый день. Скверик на рабочей окраине. Стена дома с вывеской над витриной: «ФИЛИПП САВКО. СЛУЧАЙНЫЕ ХОЗЯЙСТВЕННЫЕ ТОВАРЫ». Тут же наклеены распоряжения властей. Редкие спешащие прохожие. У скамейки странная фигура. Это  Л и н а  в длиннополом ватнике, в платке, в мужских ботинках. Ежится, постукивает ногами. На груди лоток со стеклянной крышкой. С непривычки, от неловкости, голос ее срывается.

Л и н а. Открытки с видами городов и красивых местностей! Памятники старины, виды городов, природные заповедники! В комплектах и на выбор! Только один день, распродажа остатков!

Появляется пьяный  п р о х о ж и й, пытается прочесть бумажку на лотке.

П р о х о ж и й. Мо-ло-дец Кух-ля, ум-ней-шая го-лова… Давай!

Л и н а (протягивает открытку). Деньги есть?

П р о х о ж и й. Мильон! (Едва удерживает открытку). Хо, Одесса-мама! Папа Дюк… Дери-бабуш-ка… Ты и во сне столько сотен не видела… сколько я в Одессе про-с-садил! Девоч-ки-ку-рочки… (Выворачивает карманы, свистит). Нет монет, миль пардон-пирамидон… Подари одну за красоту!

Подходит пожилая  ж е н щ и н а  с кошелкой.

Ж е н щ и н а. Дурак неумытый. (Вырывает открытку).

П р о х о ж и й. Ты, полегче! Мы и шепнуть кое-кому можем.

Л и н а (опасливо). Выпил человек, бог с ним.

Ж е н щ и н а. Я тебе шепну! Язык навсегда отсохнет.

П р о х о ж и й. Тихо, тихо!

Л и н а. Оставьте его, а то уйду сейчас…

Ж е н щ и н а (теснит). Думаешь — баба, так и не скручу рога?

Прохожий ретируется, отступая под ее напором.

Мой в Одессе голову сложил!.. (Отдышавшись). Показывай, дочка.

Л и н а (выбирает, подает открытки). Эти вот посмотрите.

Ж е н щ и н а. Одесса, оперный театр… Владивосток, бухта Золотой Рог. Красотища какая, простор! Рига, старый город… Эх! Пьянчуги этого чего так испугалась?

Л и н а. Ни к чему скандал. Разрешение могут отобрать.

Ж е н щ и н а. А Москва имеется у тебя?

Л и н а. Что вы, враг я себе?

Ж е н щ и н а. Какое число нынче?

Л и н а (уклончиво). Четверг сегодня.

Ж е н щ и н а. Седьмое ноября у нас сегодня!

Л и н а (не выдержала). Помните?!

Ж е н щ и н а. Мне бы — с Красной площадью, а?

Лина колеблется.

Поди, в первый раз за все-то годы без парада…

Л и н а (оглядываясь, достает из-за пазухи). Возьмите!

Насвистывая марш, приближается  н е м е ц к и й  с о л д а т  в пилотке со спущенными наушниками.

(Предупреждая). Дома посмотрите, дома!

Ж е н щ и н а (расплачивается). Ты место меняй, девушка. Каждый день меняй! (Уходит).

Немец разглядывает содержимое лотка.

Л и н а. Битте шен, герр зольдат. Посткартен. Прима!

Н е м е ц. О, посткартен? Гут! Москва давай, Кремль давай!

Л и н а. Нет с Кремлем. Нихтс.

Н е м е ц (замахивается). Москва давай, девошка, Кремль!

Л и н а (вручая открытку). Храм Василия Блаженного. Кирха.

Поодаль на скамейку садится давно небритый, исхудавший одноногий человек в обожженной шинели, с костылем. Это — Ш т а н ь к о.

Н е м е ц. О, красивый московский кирха! (Напыжившись). Большевик фертрибен, вон! Унзер фюрер Адольф Гитлер, — Москва, овацион, гох, гох!

Л и н а (ослепительно улыбается). Москва? Черта лысого, недоносок.

Н е м е ц (треплет ее по плечу). Москва — к черту? Ду бист кароший русский медхен! (Протягивает бумажку). Рейхсмарка, настоящий! Конфект купит себе. Цуфоль! (Вертит открытку). Москва, капрал Генрих (тычет себя в грудь) — марширен!

Л и н а (та же игра). Раньше околеешь, чем увидишь!

С о л д а т. Яволь, уви-дишь! (Снова одаривает ее маркой). Дранг нах Москау! (Козырнув, шествует дальше).

Л и н а (перевела дыхание). Умница я, что эту сунула, с храмом. Все мог перетрусить…

Штанько, опираясь на костыль, ковыляет к Лине.

Ш т а н ь к о (яростным шепотом). Улыбаешься фрицам, стерва?

Л и н а. Жрать нечего, браток.

Ш т а н ь к о. Ну погоди, падло, погоди… Запомню я тебя!

Л и н а (голос ее дрогнул). Запомни.

Ш т а н ь к о. Плакать потом будешь. Когда наши вернутся!

Л и н а (протягивает конверт). Бери. Денег не нужно.

Ш т а н ь к о. В рожу тебе плюнуть?

Л и н а. Дурак. Солдат, а дурак.

Ш т а н ь к о (задохнулся, рванул ворот). Ты что?! (Встречается взглядом с ее непонятно почему счастливыми, глазами, растерянно берет пакетик, хочет вскрыть).

Л и н а (увидела кого-то). Двигай, друг, отсюда. Быстрее!

Штанько, оглядываясь, ковыляет. Появляется  В е р а, — белая ворона среди сегодняшних прохожих. Столь быстрая новая встреча озадачивает Лину.

В е р а. О, прелестная идея! Левитан? Серов? Ренуар?

Л и н а. Всего лить видовые открытки, мадам.

В е р а. Еще со времен Советов?

Л и н а. Природа не меняется, мадам.

В е р а. А двадцать пять лет нам упорно внушали: если солнышко восходит, то лишь милостью большевиков. Смешно?

Лина враждебно молчит.

Вы, кажется, другого мнения?

Л и н а. У меня сейчас нет своего мнения.

В е р а. Плоды воспитания… Можно посмотреть?

Лина почти швыряет ей открытки.

Очень любезно. Странный, однако, подбор.

Л и н а. Города как города.

В е р а. Киев, Севастополь, Одесса, Ленинград…

Л и н а. Не нравится, не берите.

В е р а. Тон мне ваш не нравится.

Л и н а. Простите. Устала.

В е р а (расплачивается). Если понадобятся еще открытки?

Л и н а. Последние.

В е р а. А голос ваш мне почему-то знаком…

Вера уходит, внимательно оглядев Лину.

Л и н а. Поневоле суеверной станешь — два дня подряд… Ничего она не докажет! Обыкновенные открытки. А если вернется с первым же фрицем или полицаем? Сейчас же уходить! Здесь… нет, здесь проходной двор. Все-таки вышло, трусишка, все здорово у тебя вышло. А люди какие! (Торопливо идет).

Навстречу ей  Х л е б н и к о в  с канцелярской книгой.

Х л е б н и к о в. Чем торгуешь, симпатичная барышня? Петушки-леденцы верхом на палочке?

Л и н а. Все, все, домой ухожу.

Х л е б н и к о в (подошел ближе). А, открыточки! Любитель я.

Л и н а. В другой раз. Замерзла, голодная.

Х л е б н и к о в (строго). Разрешение имеете?

Л и н а. Вам-то какое дело?

Х л е б н и к о в. Служащий городской управы. Документы!

Л и н а. Вот справка, читайте. И пропустите меня.

Х л е б н и к о в. Порядок. Показывай богатство свое.

Л и н а. Завтра приходите. (Пытается обойти его).

Хлебников удерживает Лину за лоток.

В чем дело? Пустите! (Вырывается, убегает. Из-за ватника выпадает конверт).

Х л е б н и к о в (поднимает рассыпавшиеся открытки). Сочи, Кисловодск… Места! Озеро Севан. И здесь мечталось побывать. (Изумленно). Ого, Ленин на броневике! Это как же сюда попало? София Киевская… Мавзолей! Памятник Ленину на Днепрогэсе? Сумасшедшая девчонка! Кто ж это посылает ее на отчаянное такое дело? Кого-то испугалась сейчас. И я хорош. Другого способа удержать не придумал.

Стук костыля. Возвращается  Ш т а н ь к о.

Ш т а н ь к о. Девушку тут не видели? В ватнике. С коробкой такой на шее?

Х л е б н и к о в. Была, ушла только. Что, очень нужна?

Ш т а н ь к о (провел рукой по горлу). Вот так нужна.

Х л е б н и к о в. Захочешь, найдешь еще ее.

Ш т а н ь к о. Когда, где? Сейчас нужно. Сейчас!

Х л е б н и к о в (раскрывает портсигар). Кури. Помогает от нервов.

Ш т а н ь к о. В какую сторону подалась?

Х л е б н и к о в. Не приметил я. Ты давай, солдат, смоли.

Ш т а н ь к о. Эх, упустил. (Жадно курит). Самоделка, набивные? А вы что же?

Х л е б н и к о в. Нельзя мне. Горло больное. (Кивнул на пустую штанину). Такие, значит, дела? Это где же тебя, друг?

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ПИСЬМО ТРЕТЬЕ

Просцениум. Ночь. Уголок землянки под тремя накатами. Полевой телефон. Самодельный светильник — сплющенная орудийная гильза. П е т р  Г о р б а ч  пишет на патронном ящике. Измучен нечеловеческой усталостью, многодневной бессонницей. В петлицах две «шпалы». Левая рука на перевязи. Огонек светильника резко вздрагивает от снарядных разрывов.

Г о р б а ч. Дорогие мои девочки! Наконец за целую неделю выбрал свободную и тихую минутку, чтобы черкнуть вам пару слов. Я здоров, бодр, ни одной царапинки. Чувствую себя превосходно. Весь конец августа ведем тяжелые оборонительные бои на водном рубеже, но за реку не отходим. Немцы разбомбили шоссейный мост, по которому идет все снабжение. Навожу со своими саперами новый, низководный. Днем его почти не видно будет… Работаем только ночью, и то под огнем. Самолеты — прямо над головой. Вчера семь свай разбили, целый «куст», а мы к рассвету поставили другие, хотя течение сильное. Люди, даже получив ранения, не уходят на берег. Сейчас ярко светит солнышко, и все мои отсыпаются. Я тоже немного подремал и вот пишу вам…

Все вокруг заливает мертвенный свет немецких «люстр» на парашютах.

Что у вас, родные? Пишите часто и много. Тут говорят, — Киев ни за что не будет сдан. А если случится самое худшее, быстро отобьем его, вызволим вас. Твердо знаю, дочери мои в любой обстановке будут вести себя достойно и помнить о будущем…

Воющий звук пикирующего самолета.

Линка-бамбулинка, ты старшая, береги Ольку! Ваш отец Петр…

Последние слова перекрывает надрывный свист бомбы.

ГДЕ БЫ ВЫ НИ РОДИЛИСЬ…

Метет. Город завален сугробами, никто сейчас не убирает. Угадываются контуры Лавры. Одна из колоколен обрушена взрывом. Люди появляются и исчезают в снежной круговерти.

Л и н а хлопает руками, пытаясь согреться. Рядом — б о г о м о л к а.

Б о г о м о л к а. Мне бы со святыми местами, доченька.

Л и н а. Какие еще святые места?

Б о г о м о л к а. Лавра Печерская… Монастырь Загорский… Афон. Всюду я, милая, при Советах ходила, всюду.

Л и н а. Другие сейчас места святые, бабка.

Б о г о м о л к а. Ай, другие?!

Л и н а. Не понять вам.

Б о г о м о л к а. Думаешь, ветхая, отжившая, так уж и дура совсем? (Деловито). На рубль что дашь?

Л и н а (с улыбкой). Вот одна — с Лаврой осталась. Успенский собор еще на месте стоит.

Богомолка откуда-то извлекает заветный рубль.

(Отстраняя деньги). Не надо ничего.

Б о г о м о л к а. На свечу тогда пойдет, на свечу! За сынов, внуков. (Прячет открытку в узелок). Слезами кровавыми отольется за все ироду кривомордому! (Неистово крестится). Прости мне, боже, слово злое… Доживешь еще, доченька, до того счастливого дня.

Л и н а. И вам дай бог…

В снежном вихре возникает  п о л и ц а й.

П о л и ц а й. Что еще за хвигура?

Лина протирает стекло над удостоверением.

Ты мне бумажки эти не показывай! Листовочки зажигательные раздаешь? А ну, все вытряхивай!

Лина поспешно сует ему купюру.

Как такое действие по закону именуется?

Л и н а. Свой же вы, сочувствие к людям имеете?

П о л и ц а й. В участок пошли! Нет, постой, сначала обыщу.

Лина сует еще деньги.

Не из комсомолок ли бывших?

Л и н а (отдает последние). Для хорошего человека…

П о л и ц а й. Смотри мне, чтоб все чисто! Хфигура! (Уходит).

Л и н а (в изнеможении села на тумбу). Думала все, конец…

Затемнение.

Ранняя весна. Владимирская горка. Размах заднепровских далей, высокое небо. Л и н а  уже без платка, в туфлях.

Л и н а. Открытки! Почтовые видовые открытки! Города и архитектурные памятники! Дешево, красиво, в большом выборе! Где бы ни родились — память о вашей Родине!

Затемнение.

Трамвайная остановка на Подоле. Таблица «НИЖНИЙ ВАЛ».

Л и н а. Открытки! Почтовые видовые открытки. Города вашего детства, молодости, ваших лучших лет!

Затемнение.

Кладбищенская каменная ограда. Деревья в апрельском оперении. Слабая предвечерняя солнечная ласка.

Возле Лины — пожилая пара. У мужчины в руке цветы.

О н а. Давай еще эту открытку возьмем, Коля. И эту, да?

О н (соглашаясь). Почему не другие?

О н а. Тут же Витенька училище кончал…

О н. А здесь… думаешь, здесь свой первый бой принял?

О н а. Мальчик же писал. Над большим городом Л. На западе Украины — только Львов. (Утирает слезы).

Л и н а. Вы должны верить. Он вернется.

О н а (плачет). Простите, что вы сказали?

О н. Прошу тебя, не надо.

О н а. Это страшное извещение… Еще в июле.

Л и н а. Нужно верить. Он вернется.

О н. Вы добрая девушка.

Л и н а. У меня отец на фронте. С августа перестал писать.

О н а. Ему было только двадцать семь. Сокол, в самом деле сокол… (Словно только сейчас разглядев Лину). Почему вы занимаетесь вот этим?

Л и н а. Нужно как-то жить.

О н. Какая у вас специальность?

Л и н а (наобум). Медсестра.

О н. Я, как и прежде, работаю главврачом больницы. Хотите, возьму к себе?

Л и н а (отчужденно). Как и прежде. Как и прежде…

О н (помолчав). Знаете, для кого эти цветы?

О н а  (встревоженно). Коля!

О н. Трех раненых летчиков я укрыл в своей больнице. Под вымышленными именами, с фальшивым диагнозом…

О н а (нервозно, настойчиво). Коля!

О н. Двое быстро поправились, давно ушли. Может быть, летают. Третий лежит здесь. Сегодня его день рождения… (Вздохнул). Надеюсь потом разыскать родителей в Ленинграде.

О н а. Боже мой! Старый, неисправимый идеалист.

О н. Опять все сначала, Марийка?

Л и н а. Я хочу сделать вам небольшой подарок. (Выбирает и протягивает открытку).

Он и она изумленно рассматривают ее.

О н. Не боитесь? Не нас… вообще? Если узнают? Не боитесь?

Л и н а. А вы́, доктор?

РАЙОННЫЙ КОМИТЕТ ПАРТИИ

Домик на окраине вблизи того же сквера. «Зала» с непременным фикусом и ткаными дорожками. В раскрытом окне — апрельский сад. В е р а  что-то пишет, подсчитывает. С а в и ц к и й, сняв со стены гитару, тихо подбирает «Ой, Днипро, Днипро». Х л е б н и к о в, наставив ухо, критически слушает. К у р а к о в, плотный, сильный мужчина, просматривает газету.

Х л е б н и к о в. Фальшивишь, Михайло. Тут — октавой ниже.

С а в и ц к и й. Одному только всегда завидовал. Таланту.

В е р а (подняла голову). Талант — это счастье. Большего нет!

К у р а к о в (скомкал газету). Весенний бал состоится! С разрешения штадткомиссара. Весь сбор в пользу приютских детей. А отцы с матерями — за решеткой… Конкурс костюмов и масок!

С а в и ц к и й (продолжая подбирать). Правда, Иван Федорович, что в консерватории вы учились?

Х л е б н и к о в. Два года только. Была такая — рабочая, вечерняя.

К у р а к о в. Рояль? Скрипка?

Х л е б н и к о в. Нет, пел немного. (Взял гитару, и она сразу зазвучала). Не этот бы подлый сыпняк в молодые годы и операция горла… Чем плохая профессия — фрезеровщик?

Входит хозяйка квартиры  К и л и н а  К а р п о в н а, пожилая женщина с простым, добродушным лицом.

К и л и н а. Кушать, ребята? Или погодим, пока все сойдутся?

Х л е б н и к о в. Спасибо, Килина Карповна. Сыты пока.

К и л и н а. С просяных-то высевок на карточку? (Недоверчиво покрутив головой, выходит).

К у р а к о в. Не знал я тебя лично, Иван Федорович, до войны. А «фреза Хлебникова» и у нас в депо гремела. Все собирался к себе в цех пригласить.

Х л е б н и к о в. Еще и в цехе свидимся, товарищ инженер. (Взглянул на часы). А пока займемся именинником дорогим.

С а в и ц к и й. Вот — сообщение штадткомиссариата. «По случаю дня рождения фюрера население получит 20 апреля 500 граммов муки по талону 16». Кричите, хлопцы, ура!

Х л е б н и к о в. Все подсчитала, Вера?

В е р а. За январь благодетели наши выдали килограмм эрзац-хлеба на душу. В феврале и марте — по девятьсот граммов. Итого два кило восемьсот.

К у р а к о в. Тридцать граммов в день!

В е р а (словно сомневаясь). Тридцать?! (В сердцах хочет порвать листок с подсчетами).

Х л е б н и к о в (отнимает его). Нет, нет, ты давай мне в листовку всю эту арифметику!

В е р а. Всю? Зачем?

Х л е б н и к о в. Январь. Февраль. Март. В отдельности. Чтобы каждая голодная цифрочка прошибала.

К у р а к о в. И забудь, Вера, что в первый раз пишешь. Вроде бы ты с соседкой сидишь и о жизни с ней толкуешь.

Х л е б н и к о в. Листовку эту, «именинную», Миша, — две тысячи печатать. Праздновать — так с музыкой! И на весеннем балу чтобы побольше их раскидали.

Входят двое: Ш т а н ь к о  с костылем и  К л и н ч е н к о, которого мы видели в немецкой форме с Верой. Сейчас оба в штатском.

К л и н ч е н к о (выбросил руку, насмешливо). Хайль Гитлер!

В е р а (так же). Зиг-хайль!

Ш т а н ь к о. Здравия желаю, товарищи!

Все здороваются с ним за руку.

К у р а к о в. Все в сборе. Начнем? Протокол мне вести?

Х л е б н и к о в. Фиксируй, Алексей. Кроме членов райкома, присутствуют командиры боевых групп. Первое слово — разведке.

К л и н ч е н к о (сухо, деловито). Вчера столкнулся на улице с Алексеем Кухлей. Давно жаждал общения со мной, — ему кажется подозрительным один из заказчиков. Получая свое фото, допытывался, бывают ли в ателье немцы. Кухля показал снимок. Это заочно известный вам Владимир Самчук.

С а в и ц к и й. Зачем ему немцы?

К л и н ч е н к о. Возможно, в парках стреляет именно он.

Ш т а н ь к о. Кухлю — моим орлам поручите. Юбилейный будет, десятый!

Х л е б н и к о в. Кстати, давно хотел спросить. Знают боевики твои, что ты, Павел Касьянович, полковник?

Ш т а н ь к о. Бывший полковник, укороченный. Старшина я для них…

К у р а к о в. Почему сам себя разжаловал?

Ш т а н ь к о. Полковник, — и вдруг стрелочник?

Х л е б н и к о в. Тебя, друг мой, на это место партия поставила.

Ш т а н ь к о. Беда моя, горе мое поставили.

Х л е б н и к о в. Гордыня — штука скверная, полковник. Подвести может.

Ш т а н ь к о. Кухлю мне отдаете?

Х л е б н и к о в. Я бы не торопился кончать с ним…

Все вопросительно смотрят на него.

В городской управе дружков имеет. Многое можно через него выведать. На страх взять! Хотел, мол, подпольщика выдать, — искупи теперь свою вину. Пройдет?

К у р а к о в. У меня пройдет. Начальник цеха при немцах! Я да он — «двое в одной лодке». Утвердили?

Хлебников кивает. Входит  К и л и н а  с подносом.

В е р а (смеясь). Легендарные бутерброды тетки Килины со сливовым повидлом!

Все разбирают бутерброды, принимаются за еду.

Всем потом расскажу — они тоже помогали победить.

К и л и н а. Помянете слово мое: вернутся люди в Киев, не поверят, что немчуру тут в таком страхе держали. Опосля, мол, сочинили. Как в кино.

Ш т а н ь к о. Все-то ты знаешь, Карповна. Вот и скажи мне: как человеку точно определить, какая ему цена, чего он стоит?

К и л и н а. Прачка я малограмотная.

Ш т а н ь к о. Сыну своему что ответила бы?

К и л и н а. Сыну? Придет час, помру. Сколько людей по мне заплачут? Какое место пустое останется? Вот и весь сказ.

Забрав опустевший поднос, Килина выходит.

Ш т а н ь к о. Никогда уж не получу я дивизию, даже роту…

К л и н ч е н к о. Я продолжаю. Снова принято указание разведцентра проникнуть в немецкую фирму «Гамбек». Слишком легко ремонтируют, восстанавливают мосты после диверсий партизан и налетов нашей авиации.

Х л е б н и к о в. Порядок это, товарищи, а?

С а в и ц к и й. Есть человек! Инженер-мостостроитель. Комсомолка. Дочь старого коммуниста и фронтовика.

К у р а к о в. И не с нами до сих пор?

С а в и ц к и й. Уговаривал пойти работать в «Гамбек». Слушать не хотела. «Прихвостень! Предатель!»

Ш т а н ь к о. Значит — человек. Кто такая?

С а в и ц к и й. Лина Горбач. В одном доме живем. Прошу райком разрешить мне…

Х л е б н и к о в. Снова сочтет за провокацию.

С а в и ц к и й. В Германию ее упекут, а она — открытки продает.

Х л е б н и к о в. Открытки?! Вера, не та ли это девушка?

В е р а. Когда шли мы сюда Седьмое ноября отмечать?

Ш т а н ь к о. Смуглая такая, скуластенькая? С норовом?

Савицкий кивает.

Х л е б н и к о в. Да она же нас с тобой и свела, полковник!

В е р а. Что за открытки, знаете, Миша? С Лениным! Памятники. Портреты.

С а в и ц к и й. У Лины?! Да, это похоже на нее! Еще раз прошу…

Х л е б н и к о в. Нет. Ты — Верушка. На улице разыщешь ее, с открытками… И разговор — прямой, начистоту. Поняла?

В е р а. Никогда не забуду я тех слов ваших… когда вы меня тогда, в сентябре, из Днепра…

Х л е б н и к о в (обрывает). Найдем, разведка, тебе эту девушку. (Встает). Теперь — главное. Какие мнения есть, товарищи, о работе нашей в апреле? (Взглядом поочередно дает каждому слово).

В е р а. Семьдесят пять человек удалось спасти от Германии. Заслуга эта группы врачей. И товарищей с биржи труда. А вот среди женщин все еще работаем никудышно. Приходится им хуже всех, а доверия…

С а в и ц к и й. Комсомольцы наши проникли в лагерь военнопленных. Протащили своих людей в полицию, которая несет охрану. Устройство побега — дело вполне реальное. Листовок с записями московского радио расклеили втрое больше. Чего не хватает? Вот так (жест) нужен еще один стеклограф! И бумага на исходе.

К у р а к о в. Хвастать не буду, но лупцуем немцев крепко. Одно плохо: каждый особняком действует. Мы — на ремонте паровозов, Штанько со стрелочниками и сцепщиками — на линии. (Растопырил пальцы). Вот как часто получается. (Сжал кулак). А надо бы вот так!

Ш т а н ь к о. Натурой отчитываемся, Иван Федорович. Трупами фрицев и битыми вагонами.

Х л е б н и к о в. В общем, все довольны собой? Ходим в героях?

С а в и ц к и й. Откуда это следует?

Х л е б н и к о в. Своих агитируем. Полицию разлагаем. Немцев лупим. Что смотрите на меня? Можем сегодня сказать, что стали мы уже хозяевами в районе? Хотя бы на желдорузле?

В е р а. Хозяевами?..

Х л е б н и к о в. Весна. Немцы отогрелись, скоро снова полезут. Москву взять в лоб не смогли, впервые набили им морду. Значит, двинутся в обход. А мы что же? Тут десяток стрелок сорвали, там тридцать столбов телеграфных спилили, пять паровозов из строя вывели… Остановит это немецкую махину, когда к фронту она снова ринется?

К у р а к о в. Дружно живем с тобой, товарищ Хлебников. А прямо скажу: обидно, горько такое слушать.

Х л е б н и к о в. Горько одно́ для коммуниста. Если Родина в обиде. Сами мы, Алексей, просили, чтоб нас здесь оставили.

Ш т а н ь к о (встает). Новым ветром повеяло! Может, и придет время свое звание открыть…

Х л е б н и к о в. Звание у нас одно для всех. Мстители. Мы сильнее немца. Только поверить в это нужно! И доказать! Есть железные дороги от Киева к фронту — и нет дорог. Есть составы — и нет составов. Есть график-расписание — и нет расписания. А план действий предлагаю такой…

Входит  К и л и н а  с бутылем самогона, припасенным на такой случай.

К и л и н а (спокойно). Полиция в поселке. Паспорта щупают, ищут кого-то. Слух такой, будто в самом центре, в фотографии, немецкого полковника пристрелили.

Все переглядываются.

С а в и ц к и й. Володя Самчук!

К и л и н а. Сейчас закуску кой-какую принесу. Поминки по моему хозяину справляем. Полгода ровно. (Куракову). Бумаги давай, спрячу на чердаке.

Х л е б н и к о в. Всем проверить оружие!

ВЕРА

Все тот же скверик, только преображенный волшебством мая, бело-розовым кипением каштанов. Витрина магазинчика заколочена. А плакатов с извещениями-угрозами стало вдвое больше. Л и н а  сидит на скамейке, вытянув ноги и подставив лицо солнцу. Вскочила, сорвала, растерла листок.

Л и н а. Странный вкус у меня. Любимый запах — орех. Любимый узор — кленовый лист. Самое милое занятие — перемена мест. Во всем я малость ненормальная… Вот в такое-то время — смеюсь без причины. (Вернулась на скамью, барабанит по лотку: «Эй, вратарь, готовься к бою»). Весна виновата?

Появляются  м а ш и н и с т  с  п о м о щ н и к о м  в промасленных спецовках и фуражках, с баульчиками.

М а ш и н и с т. Что же делать будем? Как немцев упредить?

П о м о щ н и к. Смотрите, Степаныч. Похоже, она, та самая!

М а ш и н и с т. Она — в каком смысле?

П о м о щ н и к. С открытками. Помните, шумок такой был в поселке?

М а ш и н и с т. А! С самой зимы вроде не слыхать было ее.

П о м о щ н и к. А что, если… Чужая она здесь, удобно ей.

М а ш и н и с т. Думаешь, Павлуша, даст согласие?

П о м о щ н и к. Аккуратно нужно, с подходцем.

Оба направляются к скамье.

(Мечтательно и неуклюже). Весна! Каштаны-то, а?

Л и н а (посмеиваясь). Вы это серьезно?

М а ш и н и с т. Извините, гражданочка, присесть можно?

Л и н а (снимает лоток). Прошу. Отвыкла от таких нежностей.

Мужчины садятся, чинно держат баульчики.

М а ш и н и с т. От хорошего зачем же отвыкать? (Подчеркнуто). Что раньше хорошим было, то и останется. Согласны?

Л и н а. На всех бы стенах эти слова большими буквами написала.

П о м о щ н и к (кивнув на лоток). По домам не разносите?

Л и н а. Гм, знаете, это, пожалуй, идея.

П о м о щ н и к. Вот с нашего поселка и начали бы, а?

Л и н а (пытливо смотрит). Вы кто? Машинист?

М а ш и н и с т. Помощник мой. Не имейте сомнения — под наганами поезда водим.

П о м о щ н и к (напрямик). Тетку Марью, что зимой покупателя вашего пьяного шуганула, — помните?

Лина разглядывает его, молчит.

А солдата с костылем?

Л и н а. Что вам нужно от меня?

М а ш и н и с т. Из Фастова мы сейчас. Опять там сегодня «поцелуй смерти» произошел. Это когда один немецкий состав другому в хвост вмажет или сам — с копыт. Четвертый раз у нас за полмесяца. Случаем все, конечно…

П о м о щ н и к. А еще, бывает, вагоны адреса перепутают: лом металлический — на фронт, а снаряды — в Германию.

Л и н а (волнуясь, напряженно). Дальше.

М а ш и н и с т. Сегодня вечером начнут хватать в поселке. Без разбора. А самим нам все дома никак обойти нельзя…

П о м о щ н и к. На заметке мы оба в полиции. Банду целую в поселок нагнали. А людям сговориться надо, припрятать кой-чего.

Л и н а. Вы же совсем не знаете меня!

М а ш и н и с т. След за тобой, девушка, заметный, верный.

Л и н а (ей радостно и страшно). Вот так, из дома в дом — и предупреждать?!

М а ш и н и с т. К слову, вроде бы. Байка, мол, такая. Про случай в Фастове. Кому нужно, поймет.

Лина молчит, отвернулась.

Не сможете, значит?

Лина долго молчит, руки перебирают листок.

Надежда большая была. Извините.

Л и н а (резко повернула голову). Спасибо вам.

П о м о щ н и к. Пойдете?

Л и н а (встает, поднимает с земли лоток). Иду.

М а ш и н и с т (ставит его на место). Нельзя нам вместе. Подыши еще полчасика.

Л и н а. Здесь увидимся?

М а ш и н и с т. К Соломенскому мосту приходите. Завтра. В три часа.

Оба машиниста уходят.

Л и н а. Вот оно, начало… Сколько надеялась, ждала… Хорошо ты подумала, Лина? Обо всем подумала? (Садится, зажала руки коленями). Волонтер-одиночка, как Вовка говорил. Сама себе хозяйка. А завтра придут, отчет спросят. И опять куда-то пошлют. Если смогут прийти… (Смотрит на часы). Всего две минуты прошло. Ольке, конечно, пока ничего не скажу…

Приближается  В е р а. Одета непривычно скромно.

В е р а (мягко, сердечно). Открытки те, выходит, вовсе не последними были?

Л и н а (встает, оторопело). Вы? Снова?

В е р а. Здравствуйте, Лина Горбач. Я — Вера.

Л и н а. Знаете, как меня зовут?

В е р а. Не будем слишком привлекать внимания. Посидим. (Опускается на скамью, усаживает Лину). Дайте мне открытки. С той нашей встречи мы всюду искали вас, Лина. Часто доходили слухи о смелой, дерзкой девушке. Скольким людям вы прибавили надежды, помогли жить!

Л и н а (встает). Некогда мне. До свидания.

В е р а. Вы не пойдете туда.

Л и н а. Куда это я не пойду?

В е р а. Предупреждать.

Л и н а. Предупреждать? Кого и о чем?

В е р а. Эти двое машинистов шли ко мне в поселок, встретили по дороге. Я поспешила сюда.

Л и н а. Я видела вас с гестаповцем. Гауптман Карл Гейнц!

В е р а. Где?

Л и н а. Когда вы изволили посетить фотоателье.

В е р а. Меня часто можно встретить с ним.

Л и н а (иронично). И, конечно, это — «наш человек»?

В е р а. Мы добывали тогда пленку и бумагу для липовых документов, для пересъемки немецких карт. (Не сразу). Сейчас, Лина, я грубо нарушила все правила конспирации.

Лина молчит, в ней борются противоречивые чувства.

Знаю, о чем думаете. Вот, ищете глазами — кто схватит вас сейчас… Но ведь это можно было бы сделать и без меня или потом, в поселке. Я благодарна случаю, Лина, который свел нас сегодня.

Л и н а (решившись наконец). Это поручение машинистов — все, на что я способна. Когда-то не смогла спрыгнуть с парашютной вышки. Тонула, но так и не научилась плавать…

В е р а. Что же мне тогда сказать о себе?.. Жила-была некая особа, театральный гример. Легко и весело жила. По ее тогдашним понятиям, даже красиво. Вращалась в мире искусств и чаровала мужчин. Счастливое замужество. Супруг — художник, родство душ и интересов. И вдруг — война, Киев накануне падения. Больно, тяжело, горько… Но что сделают немцы нам? Нам, далеким от всякой политики? Пейзажист и гримерша… Правда, муж — Шехтман. Таким, говорят, приходится совсем плохо, но это, скорее всего, пропаганда… 29 сентября его повели вместе с другими. Я пошла рядом. Когда впереди, у самого Бабьего Яра, раздались пулеметные очереди, Яша силой вытолкал меня из толпы и стал кричать: «Ее фамилия Юшко, Юшко! Посмотрите паспорт, она украинка!» Обратно меня уже не пустили…

Л и н а. И та, прежняя Вера, умерла там?

В е р а. Пыталась утопиться. Меня спасли. И я поняла одну совсем простую вещь: человек только для себя — предает самого себя. А иногда и многих других. Это сказал тот, кто вытащил меня из воды. Да, приходит «час пик» твоей жизни. В жизни всего народа. И тогда становится видно, чего ты стоишь…

Л и н а. В поселок я должна пойти. Я обещала.

В е р а. Вы нужны для другого, Лина. В том месте, где вас сейчас не заменит никто.

Л и н а (встает). Там, в поселке, мне удобнее, легче. Я считаю…

В е р а (останавливая ее). Это будет самым трудным.

Л и н а. Самым трудным? Что?

В е р а (впервые жестоко, неумолимо). «Я, мое… хочу — не хочу, могу — не могу…» Твердо забыть. Выбросить из словаря! Мне далось это совсем нелегко.

Л и н а. Неужели это вот (показала на лоток) важнее, чем жизнь многих людей?

В е р а. В поселке сделаем без вас. И открытки вам придется оставить. Совсем оставить.

Л и н а. Оставить?! Совсем?

В е р а. В среду вечером к вам придет человек и передаст привет от меня. Ему — полное доверие. (Помолчав). Может быть, вам не понравится то, что он скажет, потребует, и вы захотите отказаться…

Л и н а. Отказаться? Почему?

В е р а. Придется многое побороть в себе. Если отказываться, то сразу. Сейчас.

Л и н а. Мой адрес: Тупиковая…

В е р а. Адрес ваш известен.

Л и н а. Этот человек, тот, что придет… Я знаю его?

В е р а. И да, и нет.

Л и н а. Странно. Я еще увижу вас, Вера. Где, когда?

В е р а (жмет ей руку). Здравствуй, Лина! (Уходит).

Л и н а. Вера… Это имя или кличка, пароль?

БУДЕМ РАБОТАТЬ

Вечер в квартире Горбачей. Сегодня должен явиться посланец Веры.

С е с т р ы  смотрят на дверь соседней комнаты. Оттуда выходит  П о л я. Она в блузке и юбке, неловко одергивает их.

П о л я. Хламиду эту монастырскую я там бросила. Ничего?

Л и н а. Красивая же ты, бесовка! Будь я мужчиной…

О л я. Повернись, Полечка. Покрутись. Теперь пройдись.

Поля смущенно выполняет ее команды.

Немножко узко всюду. Ладно, сойдет, не под венец же.

П о л я. Спасибо, Лина, что последним поделилась.

Л и н а. Дурочка. Кто там сейчас у тебя в селе? Мама?

П о л я. Мама. Старая, больная. Авось не загребут меня в Неметчину.

О л я. Представляю, вот уж спектакль будет, когда в монастыре хватятся!

Л и н а. Пора. Потом места, Полинка, в вагоне не найдешь. (Протягивает ей руки). Ты умница. Счастливо тебе. Еще встретимся, когда все кончится.

О л я. К нам приезжай! Квартира большая. Папа будет согласен.

П о л я. Если бы не вы, девочки… Билет комсомольский тут оставлю пока, да? (Вынимает книжечку из кармана юбки).

Лина прячет ее в стол.

Спросить хочу, Лина… С чего мне там, дома, начинать?

Л и н а. Не знаю… Девчат угоняют в Германию. С этого, наверно? Чтобы прятались, разбегались. Кто сможет, в леса пусть уходят, к партизанам.

П о л я (обнимает сестер). Мы еще увидим жизнь, девочки, да? (Поспешно, чтобы не раскиснуть, уходит).

Л и н а (со счастливой улыбкой). Ушла…

О л я. Первая наша крестница!

Л и н а. Кто кому больше помог? Не знаю. (Ходит). Скорей бы уж он пришел! (Хватает книжку, пытается читать).

Затемнение.

Просцениум. Возникает ствол старого дуба и скамейка. Зарево киевских огней. На скамейке  Р и м м а.

Р и м м а. На этом не закончилась история Поли Загоруйко, не пропал ее след. Стала она партизанским врачом в лесах своей Черниговщины, а потом пошла вперед и вперед с медсанбатом танковой дивизии. До самой Праги. Я хочу непременно побывать в районе, где Полина Сергеевна заведует сейчас детским отделением больницы, больше узнать ее. Мы определенно в чем-то похожи с ней; я и боюсь этого, и радуюсь этому. Надо мне, наверно, до конца, во всем понять себя. На что способна я сама? Что и как будет, если вдруг жизнь проверит меня?

Снова квартира Горбачей.

Л и н а  стоя читает.

О л я. И ты даже не догадываешься, кто это может быть?

Л и н а. И знаю, и не знаю его. Так мне сказали.

Звонок. Лина стремительно выходит.

О л я. Кажется, я впервые боюсь за нее. Очень боюсь.

Возвращается  Л и н а  с  В о л о д е й  С а м ч у к о м.

С а м ч у к. Олененок, здравствуй. Три-четыре, улыбнись мне!

О л я. Ты?! Так это, значит, ты? Я так и думала!

С а м ч у к. А кто же еще? Разве я похож на привидение?

Л и н а. Перед нами сумасшедший, Оля. Вчера весь город заклеили его фотографиями. И вот, пожалуйста, — разгуливает по улицам!

О л я. Боже мой…

С а м ч у к. Да уж Кухля тут не подкачал. Взяли его — сразу и преподнес мое фотишко. Я присяду, Линок? (Устало опускается на тахту).

Л и н а. Стрелять в ателье? В центре города? Безумие!

С а м ч у к. Понимаете, совсем распугал я в парках этих павианов с их мамзельками. И еще газета расхвасталась: «Раскрыта, обезврежена шайка террористов…» Как опровергнуть? Мелочь всякую я в ателье пропускал. А тут — полковник со знаками генштаба! (Приваливается спиной к стене).

Л и н а. Тебе нужно убежище, Вова?

О л я. Останешься у нас!

С а м ч у к (вскакивает). Нет, мои хорошие. Проститься пришел.

Л и н а. Уходишь из города?.. На тебя это не похоже.

С а м ч у к. В партизаны. Отпущу бороду, заведу трубку, и станут меня величать в сводках Совинформбюро — гроза оккупантов, товарищ С.

Л и н а (ее словно пронзило). На плакатах этих написано: взяли заложников в соседних с ателье домах… Что будет с ними?

С а м ч у к. Злодея не найдут, их подержат-подержат и выпустят.

О л я. Ты должен сегодня явиться с повинной?!

С а м ч у к. Так задумал мой старый друг, гауляйтер Кох.

О л я. Когда последний срок?

Самчук молчит.

Л и н а (она уже все поняла). В двадцать два часа.

О л я. Сейчас — восемь. То есть двадцать часов.

Л и н а (потрясенно). Идешь туда, Володя?

С а м ч у к. Господь с тобой, Линочек! Этой ночью меня переправят в лес. (Протягивает руку). Простимся?

Л и н а (не принимая руки). Ты не пойдешь туда, Володя.

С а м ч у к. На явку не пойду?

Л и н а (страстно, но без единого жеста). Ты не имеешь права. Не имеешь права! Еще в школе, я помню, ты открыл что-то такое… с тобой переписывался сам Ландау! Ты станешь большим человеком в науке, твоя жизнь… (Умолкает под его взглядом).

С а м ч у к. Ладно, доложу командиру отряда, что меня, неповторимого, надо беречь.

Л и н а. Ты же сказал, — их, заложников этих, отпустят!

С а м ч у к. Поцелуемся на прощание?

Лина стоит не шевелясь.

Послушай, Лина. Еще там, в дарницком лагере, я сказал себе: кой черт в твоей физике, во всех науках мира, если миллионам наших детей эти сверхчеловеки разрешат знать только грамматику и таблицу умножения?!

Л и н а. Я люблю тебя, Володя. Всегда любила.

С а м ч у к. И я люблю тебя. Всегда любил. Просто все некогда было сказать.

Нелегко преодолеть им расстояние в три шага. Самчук медленно приближается, нежно целует Лину, она не в силах ответить, стоит, безжизненно уронив руки. Самчук не оборачиваясь уходит.

О л я. Он пошел туда?!

Л и н а. Там двадцать пять человек, среди них дети. Им осталось жить меньше двух часов, если… (Горько плачет). Все-таки он пришел ко мне, пришел…

Затемнение. На скамье  Р и м м а  и  К о с т я.

К о с т я. Наверно, Самчук возглавлял бы теперь у нас кафедру. Или стал бы директором института в академии. А в истории мировой физики рядом с его именем появилась бы новая строка! Выбор — это, пожалуй, весь человек. Можно ли оставаться человеком, если не сделал для других того, что должен был?

Р и м м а. Даже если цена тут — собственная жизнь?

К о с т я. А на что она тогда — без готовности к этому? Ты знаешь?

Слышны два длинных звонка.

Перемена света. Теперь звонки слышны в квартире.

Л и н а  лежит на тахте.

Л и н а (приподняв голову). Боже, сейчас, именно сейчас…

О л я. Я открою. (Берет костыли). Я смогу!

Звонки повторяются.

Л и н а. Иду. (Опережая сестру, идет к дверям).

Оля встает. Ей хочется выглядеть сейчас здоровой, сильной, и она, отставив костыли, опирается спиной о стену. Входит  С а в и ц к и й.

(На пороге). Еще раз повторяю: убирайтесь отсюда.

О л я. И чем скорее!

С а в и ц к и й. Я уйду. Скажите только, что с вами?

Л и н а (с вызовом). Вы долго искали встречи с Самчуком. Он только что был здесь. И ушел отсюда в гестапо.

С а в и ц к и й (вздрогнув). Я знал, что Володя это сделает.

Л и н а. Замолчите! Сейчас же замолчите!

С а в и ц к и й. Тебе, Лина, просила передать привет Вера.

Л и н а (ошеломленно). Вы?! Ты? (После паузы). Прости…

С а в и ц к и й. И ты меня.

Л и н а. За что?

С а в и ц к и й. Слишком осторожным был. Слишком самолюбивым.

О л я. Сядь, Миша.

С а в и ц к и й. Я приду завтра. Нам всем теперь тяжело.

Л и н а. Хорошо. Завтра.

Савицкий направляется к двери.

Нет, вернись!

С а в и ц к и й (берет ее руки в свои). Лина, старайся не думать об этом, ничего не представлять себе…

Л и н а (запрокинув голову). Миша, ты давно?..

С а в и ц к и й. История с моим исключением, с поминанием отца… В общем, все было сделано с моего согласия. Чтобы остаться с подходящей репутацией. И в управдомы определили заранее.

Л и н а. Ты пошел даже на это?

С а в и ц к и й. Отец был честным коммунистом. Я-то в этом не сомневался ни часу. Доверие ко мне было теперь доверием и к нему. Знаете, кто рекомендовал меня в подполье?

О л я. Наш отец?!

Л и н а. Что я должна буду делать, Миша?

О л я. Мне выйти отсюда?

Л и н а. Если можно, пусть Оля останется.

С а в и ц к и й (кивнув). Тебе сразу доверяют очень многое, Лина. Ты пойдешь в ту самую немецкую фирму.

Л и н а (пораженно). Ты и раньше посылал меня туда.

С а в и ц к и й. Сейчас это задание разведцентра.

Л и н а. Москва?

С а в и ц к и й. Ты будешь работать в «Гамбеке» предельно добросовестно. И сразу заявишь знание немецкого языка. И постараешься заслужить полное доверие. Нет, больше — репутацию человека, который жаждет расстаться со своим прошлым.

Л и н а. Совсем не этого я ждала…

С а в и ц к и й. Знаю. Ты научишься улыбаться, когда хочется влепить пощечину. Всегда вместо лица — маска. Друзья будут разговаривать с тобой так… как еще недавно ты со мной. И пройдут многие дни, пока начнется твоя настоящая работа.

Л и н а. Ох, мне легче было бы как Володя!

С а в и ц к и й. Нас много таких. Не только управдомы — начальники цехов, врачи, служащие управы. И кто знает… сразу ли нас поймут, когда вернутся свои?

Л и н а. Вера сказала: если почувствую, что я не в силах…

О л я. Ты пойдешь туда, Лина.

Л и н а. Это говоришь ты?!

О л я. Мишу благословил наш отец.

Л и н а (помолчав, протягивает руку Савицкому). Я хотела бы иметь право честно смотреть ему в глаза.

С а в и ц к и й. Значит, завтра?

Л и н а. Завтра.

С а в и ц к и й. А сейчас отдай мне открытки. Те, с Лениным.

Л и н а. Зачем?

С а в и ц к и й. Наш человек уходит на связь к партизанам. Он возьмет открытки с собой.

Л и н а (отдает несколько конвертов). Одну я оставлю.

С а в и ц к и й. Нельзя. В твоем доме теперь ничего нельзя.

Л и н а. Одну. Они же привели меня к тебе, Миша. К твоим товарищам.

С а в и ц к и й. Я часто думаю, девочки, кто мы такие, сегодняшние молодые люди? Здесь. На фронте. По ту его сторону. Ленин на свете один. Но что бы он сделал один? В самом начале рядом с ним, в подполье, в тюрьмах, в ссылках, — лишь несколько сотен товарищей. Необыкновенные, удивительные люди, люди будущего, но все их корни в народе, в жизни… Перед Октябрем в партии уже десятки тысяч человек! Они повели за Лениным, за собой народ, перевернули всю жизнь! Потом их уже сотни тысяч, среди них и наши отцы… Перед самой войной подросли мы, получили такую страну, такую жизнь! Кто же такие мы? Наследники? Только наследники? Это было бы слишком мало. Можем сказать, что и мы последователи, товарищи Ильича? Нужно задавать себе такой вопрос, задавать каждый день, каждый час… Последователи… Как считаете вы: признают потом за нами право на это?

Л и н а. Будем работать, Миша. Будем работать для этого.

О л я. Будем жить! Будем работать!

Затемнение.

У скамьи под дубом  Р и м м а, К о с т я, М а р а т. Чуть позже появляются  С о н я  и  Л е н а.

М а р а т. Его застрелили, Мишу Савицкого, на улице в тот день, когда наши уже дрались на окраинах Киева. Выдал провокатор. Застрелили вместе с секретарем райкома партии Иваном Хлебниковым. Останься живы, — что бы они сказали о нас с вами? Признали бы нас своими наследниками, последователями, четвертым поколением революции? Хочется верить, что да. Но какими мы должны для этого быть сегодня?

С о н я. Эту девочку на костылях, Олю Горбач, схватило гестапо. Год спустя, когда Лина ушла с особо важным донесением подпольного горкома через линию фронта. Ольга молчала до последней своей минуты… Молчание — подвиг! В семнадцать лет… Завтра у меня в музее экскурсия. Десятиклассники… Такие же, как Олька. Как, как мне рассказать им о ней, обыкновенной девчонке?

Р и м м а. Давно я не писала маме. Все как будто не о чем было. Сегодня напишу. Пусть узнает, нет ли в нашей школе свободной ставки физика.

Л е н а. Знаете, ребята, я, кажется, перестала бояться того, что больше и выше меня… Ты, Марат, хочешь знать, что скажут когда-нибудь о нас? И я бы очень хотела. Или это не самое главное? Будем жить и работать. И верить в самих себя. Может быть, в этом — сила всех чистых сердцем?!

М а р а т. Смотрите, звезда падает. Скорее задумывайте желание! Самое большое!

Подняв головы, все провожают взглядами яркую падучую звезду.

1970 г.

Примечания

1

Искаженный французский.

Content

Пьесы

СЛОВО О ДРУГЕ

ПРАГА ОСТАЕТСЯ МОЕЙ Трагедия в 4 действиях, 12 картинах

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЖАЖДА Драма в трех действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

НОЧЬ ПЕРЕД ЧУДОМ Диалоги

ДИАЛОГ ПЕРВЫЙ

ДИАЛОГ ВТОРОЙ

ДИАЛОГ ТРЕТИЙ

ЕЕ ПЕРВЫЙ ШАГ Драма в десяти новеллах и трех письмах

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Примечания